авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |

«Иван Ле Хмельницкий. Книга третья Серия «Хмельницкий», книга 3 HarryFan Советский писатель; Москва; 1974 ...»

-- [ Страница 12 ] --

– Вера отцов, мой милый пан Грегор, досталась те бе, как насморк от сквознячка. Ни понатужиться не пришлось, ни в неволе побыть, даже богатством не пожертвовать. А живешь, – Хмельницкий обвел рукой комнату, – в достатке и честь казацкую имеешь. Ну хо рошо, пусть будет так. Выплатите вашему «родствен нику» для первого раза две сотни левков… И… пусть уезжает подобру-поздорову, оставит в покое бедную сироту… А нарушит уговор, я вынужден буду сообщить Потоцкому, кто выдал мне государственную тайну! – произнес Хмельницкий и повернулся к выходу.

Твердой и уверенной поступью гетман вышел из комнаты.

Поднимаясь на крыльцо бывшего дома подстаро сты, Хмельницкий мысленно рассуждал: «Они хотят с помощью воеводы Киселя обмануть меня и усыпить мою бдительность! А в это время тайком обойти каза ков сына Кривоноса на Подолье, пройти мимо уманцев и неожиданно напасть на Поднепровье, разгромить ка зачьи полки, оплот освободительной войны. Они леле ют надежду тайком пробраться на Украину и оружием принудить „хлопское быдло“ покориться шляхте. Воз можно, что кое-что и привирает чертов „псарь“, но в его словах есть и доля правды. Роман Гейчура тоже сообщал об этом. Готовят, говорил, ляхи Украине та кой гостинец… Верещаку схватили, проклятые. Возле Бара сосредоточивают войска. Гетману Калиновскому шлют секретные приказы нового короля, а мне кроткие послания да проповеди депутатов сейма. Словно мла денца, хотят убаюкать!..»

– Пану гетману не мешало бы поспать, заботясь о своем здоровье, – вдруг услышал он.

На крыльце стоял Петр Дорошенко.

Гетман выпрямился, и хмель с него словно ветром сдуло. Приветливо посмотрел на Дорошенко, попра вил оселедец на голове.

– Петр! Добрый день, друг мой!.. Не спится, дорогой, когда тебя, словно воронье орла, со всех сторон клю ют. Позови-ка, Петр, ко мне Ивана Мартыновича, есть дело. Да чтобы об этом никто не знал, слышишь?

– Не слышал, пан гетман.

– Ну вот и отлично, так и должно быть. Позови Брю ховецкого.

И пошел по комнатам, все больше и больше воспла меняясь. Возле двери комнаты Гелены приостановил ся, покачал годовой. Поманил к себе пальцем двух де вушек-служанок.

– Как спала сегодня? – спросил, как отец.

Девушки переглянулись, восприняв его вопрос как упрек.

– До сих пор еще спит, бедняжка… Резко повернулся и пошел дальше. Дом Чаплинско го служил ему и гетманской резиденцией в Чигирине.

…Иван Мартынович Брюховецкий застал гетмана сидящим за большим дубовым столом. Он сидя спал.

В комнате было тепло и уютно. Сквозь узенькое ок но малиновой полосой падал сноп солнечных лучей.

Хмельницкий спал тревожным сном. Опрокинутая на зад голова касалась висевшего на стене ковра, гетман слегка стонал. Над головой, словно грозное напоми нание воину, висели на ковре две перекрещенные ту рецкие сабли, украшенные золотом на черной стали.

И крест, образованный саблями, и голова с седым осе ледцем составляли как бы одно целое – символ крова вой мести. Таков уж закон края, а не личная причуда Хмельницкого, и никакая земная сила не изменит это го закона.

За время службы у гетмана старшина привык к тако му его сну. Он знал, что Хмельницкий позвал его не по пустяковому делу, – для исполнения многочисленных прихотей гетмана в доме достаточно казачков и слуг.

– Подождите седлать коней! – умышленно громко крикнул он в дверь неизвестно кому. Хмельницкий за мигал глазами и тут же отогнал от себя сон.

– Кричишь, Иван Мартынович, как на отца, – слег ка потянувшись, отозвался Хмельницкий. – Закрой-ка дверь. Действительно, слишком торопятся хлопцы седлать коней. Кто там такой ранний?

– Конюхи, наверно, батько, если сын Дороша так срочно вызвал меня к вам. Зачем понадобился?

– Да понадобился. Одному шляхтичу, подброшенно му шляхтой нам в пазуху, мешает голова.

– Прикажешь помочь человеку избавиться от лиш ней головы?

– Прикажу… – Хмельницкий вышел из-за стола и крепко взял Брюховецкого за плечи. – У этого шляхти ча столько подлости, что ее хватило бы на все ляхское отродье. Он обманным путем пробрался к нам с мол давским посольством и с наслаждением продает свою родину за двести левков! А нас с тобой продаст за мед ный грош, за горсть табака. Пробрался сюда и не толь ко собирает шпионские сведения, но еще и подбивает на измену нестойких людей… – Таки пролез? Где этот выродок и от кого он полу чает сведения о нас?

– От кого получает?.. Погоди-ка, мне кажется, что кто-то ходит под дверью, нас и подслушать могут. Вели снять голову тому, кто рискует ею!

Брюховецкий мгновенно бросился к двери, открыл ее и отшатнулся: мимо двери проходила Гелена. Она оглянулась и остановилась.

– Так… прошу пана гетмана осудить?

– На смерть! – топнул ногой Хмельницкий, лицо ко торого побагровело от гнева.

К двери подошла Гелена. Брюховецкий взялся за саблю, но тут же вежливо отошел в сторону, пропус кая девушку. Она вошла в комнату, закрыла за собой дверь и остановилась. На густых, длинных ресницах блестели росинки то ли от воды после умывания, то ли от слез. Падавшие в окна солнечные лучи зажигали огоньки-самоцветы в этих росинках, и от этого девушка казалась чародейкой. Ее зрелая женская красота не вольно привлекала внимание. Она была одета по-до машнему в без украшений на светлых волосах. Только глаза у нее были беспокойные. Они бегали по светли це, словно искали еще кого-то.

– Это я, отец пан гетман… Ни днем ни ночью не вижу тебя… А сейчас чуть ли не в объятия сабли попала, точно враг какой-то… Будучи Чаплинской, страдала от нелюбимого мужа, а теперь от страшного одиночества.

Может быть, мне поехать в гости к сестре? Ведь мы с ней дружили. Теперь Стефа уже замужняя, сама себе госпожа.

Гетман стоял, словно заколдованный, постепенно светлело лицо, проходил гнев. Он пошел навстречу Ге лене, на миг закрыв глаза. Страшные догадки тумани ли его голову, бросая то в жар, то в холод.

– Не на тебя же я кричал, Гелена… – Понимаю, подвернулась я не вовремя. Ничего не поделаешь, такова уж жизнь при отце гетмане, да еще и в такое время. Позволь, отец, поехать к Степаниде… Брюховецкий все же приоткрыл дверь, все еще дер жа руку на рукоятке сабли.

– Пан гетман, я вам больше не нужен?

– Нет, нужен, пан Брюховецкий… Казнить, говорю, полковника Худолея, лазутчика шляхты. Вишь какой, глупым своим бунтарством позорит нашу честь, нару шая Зборовский договор. Казнить публично! Пусть Ко рона и король убедятся в этом. Мы уважаем договоры и свои слова, данные под Зборовом. Но не потерпим, чтобы у нас за пазухой сидел гад!

– Полковника Худолея? Но ведь пан гетман, кажется, не об этом говорил со мной.

– Об этом, Иван, опомнись, или ты не выспал ся? Приказываю казнить как шпиона, подосланного к нам! – снова гневно приказал Хмельницкий, шагнув к Брюховецкому.

– Иду выполнять! – твердо ответил старшина, почти тельно кланяясь.

– Погоди, Иван! Снарядите сани с двумя казаками.

Пусть отвезут Гелену в гости к Степаниде. Да… где там наш Карпо Полторалиха? Обленился, пакостный, оба бился возле жены и детей. Кликни, хоть пожурю этого лодыря… Через день состоялся короткий военный суд. Гене ральные судьи признали Худолея изменником. Он под бивал запорожцев не признавать Зборовского догово ра, сместить Хмельницкого и избрать гетманом сече вого полковника.

В один из ясных зимних дней за городом свершилась казнь Худолея и четырех его сообщников – старшин.

На казнь, как на зрелище, устремились жители Чиги рина. Кто пешком, а кто и на лошадях. Присутствова ли при казни сотники и полковники, которые не успели разъехаться по своим полкам после заседания военно го совета. Полковник Максим Нестеренко не произнес ни слова ни едучи на казнь, ни возвращаясь обратно в город. Полковник Сомко, не попрощавшись с бывшим своим зятем Богданом, прямо от места казни, опеча ленный, поехал с отрядом казаков по Черкасской доро ге на Переяслав. Пушкаренко с Матвеем Гладким оста вались на песчаном холме до тех пор, покуда тела каз ненных старшин не были зарыты в глубокой могиле.

Только Иван Богун не находил себе места, подъехал на коне к Брюховецкому и с упреком сказал:

– Был бы тут Данило Нечай, не занес бы палач се киру над головой полковника!

– Почему? Ведь гетман распоряжается головами из менников нашему делу, а не полковник Нечай, – отве тил Брюховецкий.

– Не понимаю, пан брат, – очевидно, стареть начи наю. Измена, говоришь? Какая измена, кто о ней слы шал? Не возрадуются ли друзья этой… кумушки Геле ны, узнав об этой казни? Сболтнул что-то человек, мо жет быть, спьяна, и за это головы лишился. Где это ви дано, эх-эх, Богдан! Жаль, что Данило неожиданно вы ехал к себе в полк, в Брацлав… Оба тяжело вздохнули, но продолжать разговор не стали. С места казни возвращались на конях из гет манской конюшни двое упитанных всадников. На неко тором расстоянии от них на ретивом татарском коне ехал, словно вросший в турецкое седло, пушечный пи сарь Петр Дорошенко. К нему и подъехал Богун.

– Давай закурим люльку, Петр. Куда торопишься? Не этих ли панков, очевидно коронных комиссаров, сопро вождаешь?

– Не до люльки мне, пан брат полковник, сам ви дишь, – грустно промолвил Дорошенко. – Иван Марты нович по приказу гетмана велел не спускать глаз с то го, кто с паном часовщиком выехал на эту голгофу, как на прогулку. Очевидно, полковник помнит Скшетуско го? Это его сынок, поручик. Еще под Зборовом сумел отбиться саблей от Нечая, проклятый! Не верит пан лях, что Богдан непослушных за нарушение Зборов ского договора карает. Говорит, казнили Худолея не за это, а из страха… Так и сказал – из страха. Выходит, мы трусы, на коленях собственной кровью подписыва ем этот Зборовский договор. За народ, говорит, или за булаву Хмельницкого… Словно мы стережем ее, что бы не перехватил какой-нибудь смельчак.

– Проклятый лях… Мало еще мы их порубили, Пе тро. А что он делает в Чигирине, не выслеживает ли он тут кого-нибудь, не делит ли с кем-нибудь барыши?

– Не спрашивай, полковник. Хлопцы болтают, будто бы видели, как наша покрытка 29 кумушка угощала этого ляха в доме часовщика венгерским вином. Возможно, и врут из зависти, ведь она девка все-таки складная, будь она проклята. Очевидно, и у нашего батька есть какие-то свои кондиции, велел не трогать… Но сегодня уже уезжает этот лях, кажется, в Варшаву.

Дорошенко пришпорил коня и поскакал за двумя всадниками, которые ускорили бег при въезде в го род. Полковник Богун снова вернулся к ехавшим молча старшинам. Поравнялся с Брюховецким. Кони фыркну ли на морозе. Позади старшин раздавался гул громко разговаривавших чигиринцев, которые возвращались с этого зрелища.

Богун не мог скрыть стона своего казацкого сердца.

Ему не хотелось оставаться одному, его тянуло к лю обольщенная девушка, родившая ребенка (укр.) дям, чтобы говорить, спорить, а то и схватиться за са блю. Ведь сабля в руке – самый справедливый судья.

Но кто из знающих Богуна осмелится вступить в поеди нок с ним во время этого справедливого казацкого су да!

– Очевидно, гетман был в гневе, когда отдавал этот страшный приказ, Иван Мартынович?

– В гневе? – переспросил задумавшийся Брюховец кий и тут же ответил: – Нет, плакал, как дитя, а мы слезы вытирали… Да разве такой заплачет, пан пол ковник! Прощаясь с Худолеем, холодно произнес: «Со смертью неумного полковника, пусть даже и самого смелого, Украина еще не умрет!..» Ну, а потом поже лал, чтобы его оставили одного в комнате. Одного с тяжелыми думами и… все-таки со слезами. Но это не был плач дитяти, а ярость льва!

Какое-то время ехали молча. На холмах вихрился снег, смешиваясь с песком. Необжитой пустыней веяло от этого холмистого прибрежья. Богун нервно подни мался в стременах и печальным взглядом искал среди песчаных бугров отдыха для глаз, душевного успокое ния. Даже его, такого твердого и бывалого, поразили слова Брюховецкого о гетмане. Подумав, сказал будто между прочим:

– Слеза не кровь, слишком малая плата за челове ческую жизнь… – Пан полковник хочет что-то сказать мне? – спросил Брюховецкий.

Этот вопрос Брюховецкого показался Богуну допро сом. Не собирается ли придраться и к нему этот до машний судья гетмана?

Богун подтянул поводья, выпрямился в седле.

– Не пугай пуганых, Иван Мартынович. Говорю то, что слышишь! Худолей, говорю, не был изменником, вот что! Так и гетману передай.

– Что именно?

– Передай гетману, говорю, о том, что кальницкий полковник Иван Богун тоже считает, что надо распла чиваться кровью. Только не нашей, казацкой, а лях ской! Так и передай, прощай!

И с места, галопом, поскакал вперед. Комья снега летели во все стороны из-под копыт его коня. Фырка нье коня или же стон, а может, и плач казацкой души слились в единый протяжный звук. Услышав его, каза ки и старшины съезжали с дороги.

– Вишь, как разъярился Богун!.. – пронеслось сле дом за ним по дороге.

Словно между выстраивающимися шпалерами про несся Богун на своем донском коне. Уже у первых хат он догнал Дорошенко. Осадил разгоряченного жереб ца так, что тот даже на покрытой льдом дороге стал на дыбы.

– Пан полковник, уйми своего коня, – бросил Доро шенко Богуну.

– Не уйму и сам не уймусь, пан брат Петр. Как он сказал, проклятый ляхский пес?

Дорошенко не сразу понял, о чем идет речь. Но когда увидел, что Богун опередил его и догоняет шляхтича, крикнул:

– Пан полковник! Не тронь его, я головой отвечаю за этого пана… – Не ты, а я буду в ответе за этого мерзавца!

Но конь Дорошенко тем и славился, что в беге не бы ло ему равных. Он уже мчался, обгоняя ветер, напере рез полковнику, Богун уже схватился за саблю, часов щик и его гость услышали храп коня и тяжелое дыха ние седока. Они, очевидно, почувствовали страшную угрозу, потому что Скшетуский вдруг соскочил с коня и, отпустив его, подбежал к высокому тыну. Богун на всем скаку повернул к тыну, но карий конь Дорошенко преградил ему путь.

– Не взбесился ли твой конь, полковник?! – крикнул Дорошенко и ловко схватил коня Богуна за поводья, когда тот снова грозно поднялся на дыбы.

– Пусти, Петр! – закричал Богун.

– Не пущу, Иван, это безумие!

Вдруг в руке Богуна блеснула сабля и со свистом опустилась вниз. Ни Горуховский, ни Скшетуский в пер вый момент не поняли, что произошло. Даже Дорошен ко только оторопело поднял вверх руку – почти у самой кисти были обрублены поводья коня Богуна.

Но конь резко рванул вправо и поскользнулся задни ми ногами. Богун потерял равновесие. И конь, и сидев ший на нем всадник, словно подбитые на льду, пова лились на дорогу. Дорошенко быстро соскочил со сво его карего коня. Ему на помощь подбежали несколько казаков. Падая, Богун успел освободить ноги из стре мени, однако сильно ушибся, стараясь сохранить са блю, которая могла сломаться, ударившись о мерзлую дорогу.

– Вот напасть, – промолвил Дорошенко, отряхивая снег с жупана полковника Богуна.

– С этого момента ты, сын Дороша, не друг мне.

– По пойми же, Иван Карпович, я выполняю приказ гетмана… – Выполняешь приказ? Ляхов охраняешь?.. Допу стил, чтобы я из-за этой погани так опозорился!

Затем вытер об полу своего жупана мокрую от снега саблю, медленно вложил ее в ножны и молча пошел по улице. Могучий и гневный, как небо перед бурей.

Следом за ним повели его усмиренного коня.

На следующий день полковника Богуна вызвали к гетману. Еще после военного совета Богдан Хмельниц кий тепло распрощался с Богуном. Он направлял ему на помощь в Винницу Чигиринский полк во главе с Фе дором Вешняком. Казалось бы, все дела были решены с полковником.

Когда Богуна вызвали к гетману, он быстро собрал ся, прицепил сбоку саблю, за красный шелковый ку шак сунул два пистоля крест-накрест. Даже серую ка ракулевую опушку на полах жупана старательно отрях нул березовым веником. И отправился к гетману в со провождении сотника Почепы да десятка казаков. На крыльцо взбежал, как юноша, несмотря на свой уже далеко не юношеский возраст.

А в приемной гетмана в это время уже прохажива лись несколько старшин, за столом сидел и генераль ный писарь Иван Выговский. Сидел, словно чужой, от нечего делать перелистывая бумаги, едва сдерживая зевоту. Полковник Нестеренко ходил вдоль глухой сте ны, не вынимая изо рта давно потухшей люльки. Ка ждый раз, приблизившись к столу, он окидывал взгля дом, в котором было больше сочувствия, чем уваже ния, сонного Выговского. Несколько старшин, сгрудив шись возле окна, сдержанно смеялись, слушая весе лый рассказ Дорошенко. В стороне, на скамье, одино ко сидел Янчи-Грегор Горуховский. Вдруг раздались го лоса, послышались шаги.

– Гетман! – воскликнуло несколько человек.

Писарь Выговский вздрогнул и тотчас отогнал от се бя сон. Часовщик вскочил со скамьи. Старшины почти тельно выстроились вдоль стены.

Дежурный джура раскрыл обе половины дверей и сильным голосом, словно перед ним был не обыкно венный кабинет гетмана, а настоящий терехтемиров ский храм пречистой девы, произнес:

– Гетман славного украинского войска!

Вначале в двери показалась булава, покрытая зо лотом и драгоценными камнями. Богдан Хмельницкий нес ее в вытянутой руке, чтобы подчеркнуть, что имен но в ней, а не в человеке, несущем ее, воплощена не сокрушимая власть. Сбоку, на шаг отступив от гетмана, шел Иван Брюховецкий, а следом за Хмельницким с гордо поднятой головой шествовал его любимый зять – переяславский полковник Павло Тетеря. Всего за два года так изменился мир и появились новые имена… За Тетерей бесшумно закрылась дверь в приемную.

Хмельницкий, кивнув головой, произнес:

– Добрый день, панове старшины!

Подошел к столу, положил булаву на маленькую вы шитую скатерку и еще раз поклонился. Только тогда снял с головы шапку с орлиным пером. Осторожно по ложил ее на подоконник позади себя. Затем окинул взглядом присутствующих старшин и спросил Брюхо вецкого:

– А может быть, он уже уехал? От Ивана Карповича всего можно ждать… Но не успел Брюховецкий ответить гетману, как за дверью послышались торопливые шаги и неожиданно, как от порывистого ветра, открылась дверь. Полковник Богун наклонил голову, чтобы не удариться об укра шенный резьбой дубовый косяк двери. Затем выпря мился во весь рост, быстрым взглядом окинул присут ствующих, и широкая добродушная улыбка осветила мужественное лицо рыцаря Украины.

– Ты смотри! Уж все тут, только я один плетусь в хво сте, – промолвил словно про себя, улыбаясь. И присут ствующие, будто очарованные им, тоже улыбнулись. А он уже по-молодецки снял шапку, накрест промел ею пол перед собой, низко кланяясь:

– Челом гетману и старшинам! Кликал меня, батько, по неотложному делу?

– Кликал, полковник, – холодно, как чужому, ответил Хмельницкий.

Он не сводил глаз с Богуна. Следил, как тот еще раз окинул взглядом старшин, будто бы даже дерзко, по дошел к столу и остановился напротив гетмана. Богун был суров, как лев, и в то же время покорен, как голубь.

Встретился глазами с глазами гетмана, тихо спросил:

– Судить будешь?

– Благодари, что гетман будет тебя судить, а не на род. Сложи-ка, полковник Иван, оружие на стол!

Если бы гетман не назвал его по имени, Богун не вы полнил бы его приказ так спокойно. Именно обраще ние к нему словом «Иван» было призывом к примире нию или скорее признаком их крепкой дружбы и сочув ствия.

– Суди, гетман, коли провинился в чем-нибудь.

– Провинился… Стыдился бы, полковник! Под нога ми земля горит, а он… – Хмельницкий вдруг вскипел и вышел из-за стола. На ходу снял с себя саблю и по ложил ее рядом с саблей Богуна. Оба пистоля отдал Брюховецкому, который положил их на стол, пропустив мимо себя гневного гетмана. – Под ним земля горит, – снова сурово воскликнул Хмельницкий, – а у него ветер в голове, в государственной политике разбирается, как малое дитя!..

И налетел на более рослого Богуна, ударив его по щеке.

– Постой, пан гетман! При людях буду защищаться! – Прижатые к груди руки Богуна дрожали.

Гетман отошел назад, крикнул присутствующим:

– А ну-ка, вон к чертовой матери отсюда! Остаться только писарю!

– И писаря к чертовой матери! – воскликнул Богун таким сильным голосом, что задрожали стекла в окнах.

– И писаря! – повторил гетман.

Всех словно ветром унесло из приемной гетмана.

Брюховецкий последним закрыл за собой дверь и каш лянул, будто подавая знак гетману.

Запыхавшийся Богдан отошел в сторону, полой жу пана вытер пот со лба.

– Тьфу ты, дубина стоеросовая! – воскликнул, при стально глядя на Богуна. – Прости, Иван. Я не отсту паю, но… прости, горяч бываю в гневе. С вами в такое время нелегко жить в мире! Это правда, что ты, полков ник Кальницкого казацкого полка, выражал недоволь ство казнью Худолея?

– Чистая правда, Богдан! Таи и говорил, что если бы тут был Данило Нечай… – Так что было бы?.. Взбунтовались бы против гет мана? Ты подумай перед тем, как сказать, Иван!

Богун сплюнул кровь, потом прополоскал рот водой из кувшина, стоявшего на столе. Беря саблю со стола, спросил:

– Кажется, пан гетман, можно вооружиться?

– Можно. Садись вон там… Тьфу! С такими полков никами и в самом деле обойдешь весь мир, да назад не воротишься!

– Поздно возвращаться, Богдан. Далеко зашли… – И не думаю возвращаться! Уж слишком долго Укра ина собиралась в этот путь. Не я иду, а православный люд идет. Если не я поведу этот грозный поход против шляхтичей, найдутся другие, поведешь ты! Ты разве не видишь, что творится на Украине? Нашлись атаманы, которые уже за Карпаты выгоняют зазнавшихся шлях тичей… – И я хочу быть воином, а не слугой возле булавы и державной печати. Во всяком ремесле нужен талант, Богдан. Говори, за что ударил, не люблю пустых разго воров.

– Хорошо, не торопись, Иван. «Слугой возле була вы и державной печати». Здорово сказано! Но умно ли, давай обсудим. Коль ты меня имеешь в виду… – Может, и ошибся, говорил, что в голову взбрело.

Ты таки умеешь гетманствовать.

– Только ли умею или люблю? – поторопился Хмель ницкий, словно боясь, как бы этого не сказал кто-ни будь другой.

– Всякое дело надо любить, ежели оно на пользу на рода. За это и уважают тебя на Украине. Но… все-таки за что ты ударил меня? Не гневи, Богдан, объясни. Я стыд стерпел перед старшинами, хочу знать за что.

– За великое дело победы над польской и украин ской шляхтой! Вот за что!

– Разве что за нее, за эту победу? Так ударь еще раз для уверенности!.. За победу своих не бьют.

– Снимай оружие, клади на стол!

Богун поднялся со скамьи, торопливо начал снимать саблю. Его лицо постепенно наливалось кровью, гла за исподлобья смотрели на Хмельницкого, как на осу жденного.

– Сядь! – Гетман крикнул так грозно, что даже Богун смутился. Руки так и замерли на поясе, где висела са бля, и через минуту опустились вниз. Гневно сжатые губы раскрылись, и на лице засняла улыбка.

– Черт знает что творится! – словно за гетмана про изнес полковник Богун.

– На весы истории положена судьба всей страны, – говорил Хмельницкий, словно перед ним стоял не один Богун, а вся Украина. – Речь идет о судьбе наших лю дей! Да разве только наших? Вон сколько их приста ет к нам. Забывая о вере, оставляя родных, бегут на берега Днепра. Бегут, потому что надеялись на нас, на тебя, Богуна, на Пушкаренко, на Карпа Полторали ха! – Хмельницкий подошел к Богуну. – Разве скроешь от людей, что душа воина жаждет боевой славы? Как назойливая искусительница, порой прельщает она и меня. Но ведь теперь я не субботовский сотник, а гет ман всей Украины. Иногда туманит голову, когда бы ваешь наедине с собой, не слышишь стона людей и не видишь врага. Но во время сражений под Желтыми водами, Корсунем и Пилявцами это чувство вытесня лось жаждой разорвать цепи несправедливости, сбро сить ярмо неволи с нашей страны! Может быть, дума ешь, что у меня притупилась сабля для кровной мести за жену, за детей, за разорение Субботовского хуто ра? Но эта сабля обрушивалась на головы палачей на ших, уже находясь в могущественных руках всего на шего народа! В запахе крови наших извечных врагов мы почувствовали, зачем в наше время нужны народу гетманы, почувствовали настоящую потребность борь бы. И учти, Богун, потребность борьбы не за Пилявцы или за Львов, где под саблями украинцев трещали ко сти панов ляхов… А потребность борьбы против Коро ны и католицизма, которые хотят держать нас в каба ле и неволе. Вижу, что эта обоюдная борьба будет еще долгая и упорная, полковник Иван. Речь идет о том, чья голова крепче удержится на плечах. Да, да, Богун, именно чья голова, а потом уже чья сабля ловчее слу жит народу, который эту голову так высоко возносит, даже до булавы! А поняв это, вынужден будешь каз нить и некоторых дураков, которые прежде всего дума ют о себе, а не о своей стране… Сиди, сиди, Иван, я только начал отвечать тебе, за что ударил. Польская Корона под нажимом шляхты снова усиленно готовит ся покорить Украину. Сенаторы стали умнее. А можем ли мы сейчас отразить многочисленного, превосходя щего нас по вооружению врага? Нет, не можем, Богун, это надо понять! Погибли Назрулла и Морозенко, пал и Кривонос. Холера тоже помогает не нам, скосила тако го рыцаря Украины… А мы и не помянули его как сле дует… Ну вот, сам видишь, левобережцы озабочены, Глух и Умани только собирается приводить в порядок полк Назруллы. Остаетесь Нечай да ты… – А Федор Вешняк, Золотаренко, Кричевский?

– Пускай, и Вешняк, и Золотаренко, Мартын Пушка ренко, найдутся еще два-три верных полковника. По ведь у шляхты сейчас под ружьем тридцать шесть ты сяч хорошо обученной армии! Фирлей снова нанял не мецких рейтаров, литовские князья Сапеги выставили против Кричевского восемнадцать тысяч воинов, кото рые упорно защищаются. Учти, если мы не будем во евать с умом, тогда придется распрощаться со всеми нашими завоеваниями. Сколько лучших рыцарей по легли, а как устали люди от тяжелой двухлетней вои ны! И нам неоткуда ждать надежной помощи. Правда, московский царь наконец обещал прислать послов с дарами. Но ты смотри никому не проговорись об этом.

Царь обещал объединиться с Украиной, чтобы вместе выступить против шляхты. А мы даже радоваться это му не можем, утаиваем от наших людей. Потому что расшевелим гадов всей Европы, которые пойдут за Ко роной, – как тогда отобьемся от них? Крымский хан, как на смех, снова подарил мне двух арабских коней, для торжественного поединка. А нам надо заполучить от него двадцатитысячное войско. На кого еще можно положиться? На Ракочия Венгерского, который взве шивает, что ему выгоднее: то ли вступить в союз с на ми, то ли выдать нас шляхтичам, сообщив им о наших переговорах о союзе с ним?.. Седеем, обремененные повседневными заботами, забывая обо всем, потому что трепыхаешься, как линь на сковородке, окружен ный коронными надсмотрщиками и шпионами.

– Ну и страшную картину нарисовал ты. Так что же, надо склонить голову перед ляхами? – сказал Богун, поднимаясь.

– Чепуху городишь, Иван. Да скорее смерть! Слиш ком поздно думать о примирении. Вот тебе мой ответ, брат Иван, и моя гетманская рука!

Хмельницкий протянул руку Богуну и снова, не скры вая волнения, заговорил:

– Приходится жертвовать некоторыми дураками.

Разве я боялся Худолея, несмотря даже на его гряз ный заговор? Нет. Но своими крутыми мерами хотя бы на неделю, на день должны усыпить шляхту, оттянуть ее нападение до весны. Потому что сейчас они гото вы к войне, а мы нет. Пускай они считают нас труса ми, лишь бы только верили в это и не спешили с на падением. Я стараюсь любой ценой усыпить бдитель ность нового короля, ждем их комиссаров и готовим ся к смертельной схватке. И пусть ликуют ляхи, я их все-таки обману, если вот такие Худолеи не сорвут мо их планов. Мы честно выполняем условия договора, к войне не готовимся, усмиряем взбунтовавшуюся чер нь. Знаешь, тут уже пожертвуешь пальцем, чтобы ото рвать панскую руку! Они ненадолго вернутся в украин ские имения. Я сам… – гетман вдруг снова вспыхнул гневом, – через три-четыре недели отправляюсь в Бе лую Церковь. Полковника Ждановича снова посылаю с подарками к крымскому хану. Очевидно, приведет ор ду. Приходится хитрить, покуда царь с боярами нако нец осмелятся… – А знает ли шляхта, что мы тут казним бунтовщиков, которые выступают против Короны, Богдан? Верят ли они твоим этим?..

– Наверное, знают, ведь шпионов сюда засылают… А верят ли? Шляхтичи хитрые, но мы тоже не лыком шиты!.. – Гетман понизил голос и посмотрел на дверь:

– Видел поручика Скшетуского, шпиона, которого они прислали сюда? Если помнишь… – Скшетуского? Как же, и сегодня этот пройдоха вы езжал на прогулку за город. Красавец поручик четырех наших казаков зарубил в поединке под Берестечком! У этого подлеца столько шляхетской спеси.

– Погоди, Иван! Спеси этой у него хватило всего на двести левков, за которые он спокойно продает свою отчизну, как шинкарь честь своей жены.

Гетман успокоился, медленно прошел на середину комнаты, поманив пальцем Богуна.

– А кто может поручиться, – приглушенно произ нес, – что Скшетуский один среди нас? Следят за на шими сношениями с Москвой, выспрашивают, возму щают… Поэтому мы должны обуздать наше сердце, нашу ненависть, проявляя покорность Короне. Поэто му же, полковник, прячь когти в рукав, потому что враг насторожился. Вот и шпионят. У нас на плечах тоже го лова, а не макитра!

– Злые языки болтают, будто бы Гелена путалась с этим поручиком… – Всякие разговоры пошли, даже «кумушкой Хмель ницкой» дразнят Гелену. Может быть, это и к лучшему, не будут мешать мне осуществлять намеченные пла ны… Я поручил уже Петру Дорошенко и моему Тимо ше разузнать о ее связях с поручиком, людей расспро сить. Понял?

– Понял, гетман. А все же разреши мне этому кра савцу Скшетускому испортить его красивое личико своей саблей.

– Испортишь ли ему личико, а мне все дело испор тишь. Не смей трогать! Поручик тоже неплохо владеет саблей, да и… некогда тебе этим сейчас заниматься.

Тебе надо выехать в полк. Чует моя душа, что Кали новский вот-вот нападет из Бара, если не на тебя, так на Нечая. А о Гелене… – Понимаю, не ребенок.

И снова, как родные, трижды поцеловались. Гетман проводил полковника на крыльцо. Петр Дорошенко и Тимоша держали его коня, Брюховецкий попытался учтиво подставить ему стремя. Но Богун – казак! Он, как юноша, вскочил на коня и понесся, на ходу вста вляя ноги в серебряные стремена.

В воскресенье перед отъездом к Степаниде Гелена, по совету женщин, сходила в церковь. Ганна Золота ренко снова приехала в Чигирин, и, возможно, по ее наущению Гелена во всем угождала гетману. Ведь это он уговаривал ее принять православие.

Богдан слонялся из комнаты в комнату, посматривая на празднично накрытый стол. Он уже дважды подхо дил к столу и выпивал из серебряного кубка водку, на стоянную Мелашкой. Животворным напитком называ ла Мелашка эту водку. И Хмельницкий знал, что стару ха намекает на его пожилой возраст. Но он не сердил ся на старуху, пил «животворный» напиток, выпил бы и «сердечный» или «от судороги». Сейчас и это почув ствовала Мелашка. Она зашла в столовую, поздорова лась с гетманом, поставила на стол закуску.

– Долго держит батюшка в церкви. Тебе, Богдан, то же не следует чураться храма божьего, – с упреком сказала старуха. – Да, добрая Ганна Золотаренко сно ва приехала с хутора помолиться в нашей церкви Спа сителя;

может, и на масленицу останется у жены Веш няка.

Богдан испытующе посмотрел на старуху.

– Пригласили бы к нам на обед Ганну Золотаренко, хорошая женщина.

– Вот я и говорю – хорошая. К нам относится, как к родным.

– А в церковь мне нечего ходить. Ежели господь бог, тетушка Мелашка, уважает свой дом, так и мы, его слу ги, учимся поступать так же и должны уважать свой дом. Ведь так, тетушка?

– Где уж мне, старухе, знать это? Обвенчался бы ты уж с Ганной Золотаренко, что ли, вот и было бы с кем разделить печаль души. Вон и пан часовщик, вишь, то ропится вместе с Геленой пойти в церковь. Спраши вал, стоя у калитки, не собирается ли и пан гетман в церковь.

– Вон как? – насторожился Хмельницкий.

– То-то же. Турчанка, которая служит у пана часов щика, худо отзывалась о его госте шляхтиче. Не знаю, стоит ли рассказать тебе… Лучше уж на исповеди ба тюшке расскажу… – О чем, пани Мелашка? Ведь в святом письме я не хуже батюшки разбираюсь. Лучше уж мне откройте эти грехи, чем носить их в душе.

Мелашка как-то сочувственно посмотрела на Богда на. Она была уже совсем дряхлая, морщинистая, по трепанная жизнью. До шестидесяти лет еще считала свои года, а сколько еще прожила, забыла и счет. При села на скамейку. Когда на звоннице ударили колокола на «достойно», сидя перекрестилась широким взма хом руки и снова заговорила, понизив голос:

– Прости, господи, что же мне, старухе, в могилу уно сить эту тайну? Я всю жизнь ненавижу их, пакостных шляхтичей. Непоседливый этот гость, говорила тур чанка. Ночью где-то гоняет, пана Грегора обзывает вся кими словами и к такому подбивает… – К чему? – спросил Богдан почтительно, присажи ваясь возле старухи.

– Турчанка, может, и недослышала, да и говорит она плохо по-нашему, а уж панский язык и подавно с пятого на десятое понимает. Этот пан, говорит турчанка, уго варивает девку ехать, очевидно, вместе с, ним. Спра шиваю: «Только уговаривает уехать или советует и что то взять?» Разве втолкуешь ей, турчанке? Я и сама вижу, что зачастила наша девка к часовщику. Чего бы это? А потом подумала: ведь там гостит этот молодец.

Не с ним ли снюхалась она тогда, когда мы в монасты ре спасались? И забеременела-то она тогда, – прости меня, боже праведный… А со вчерашнего дня не стало этой турчанки у часовщика. Появились какие-то хлоп цы-джуры.

– Джуры?

– Да, джуры, Богдан. Файные хлопцы, услужливые.

Один из них предлагал мне серебряный крест како го-то Манявского скита. А я боюсь взять, – вроде хоро ший крест, да, может, джура этот колдун какой-нибудь.

Что ты скажешь, Богдан, можно заколдовать крест свя той, ты ведь святое письмо понимаешь?..

– Нельзя крест заколдовать, берите этот манявский крест.

Вдруг раскрылась дверь. Гелена остановилась на пороге, услышав последние слова отчима. Ее щечки с ямочками румянились от мороза, а голубые, как весен нее небо, глаза вдруг помутнели и будто позеленели.

Она, как видно, хотела что-то сказать – ее сжатые губы задрожали.

Гелена повернулась и вышла, не сказав ни слова.

Богдан все понял. Он подошел к столу, налил еще ку бок водки, выпил и закусил. Только тогда пошел сле дом за Геленой.

– …Не оскорбила ли я вас, отец, отругав старуху?

Надоела она уже со своим крестом, всем рассказыва ет. Очевидно, пошутил какой-то дурак, насмехаясь над бабой… Гелена говорила и следила за отчимом: убедит ли его? Она собирается уезжать, торопливо складыва ет свои вещи, беспокоится и о том, чтобы не забыть взять гостинцы, которые Богдан посылает дочери и зя тю Ивану, родному брату Данила Нечая.

– Передашь Степаниде, да и зятю, что ждем их в го сти, хотя бы после масленицы.

– Вы те собирались ехать в Белую Церковь, батюш ка. Или передумали?

– Разве только в Белую Церковь? Надо бы и к корон ному гетману поехать. Да это уже моя забота, дочень ка. Не задерживайся и ты, хлопцы подождут тебя там, с лошадьми, поскорее возвращайся.

– Приехала с хутора пани Ганна Золотаренко. Ее приглашает пани Вешняк на масленицу. Я обеих при глашала к нам на обед. Но они отказались, а пани Ган на будет обедать у Вешняка… Ну, я пойду, упрошу на шу старуху, чтобы простила мне мою горячность. Как по-вашему, простит?

– Не нужно. Стариков не просят, а уважают. Мелашка не поверит тебе, Гелена, не надо. Поезжай с богом, а я сам… – Хорошо. Не простит меня, татусь. Клянусь, я не пи таю зла к бабушке, но она надоела мне со всеми этими глупыми блендами30.

– А куда дел Горуховский турчанку? – вдруг спросил Богдан, словно и не слышал оправданий Гелены.

И она сразу переменилась, и точно ветром сдуло ее спокойствие.

– Турчанку? Не меня ли обвиняет эта старуха?

Гелена в тот же миг стремительно убежала от саней, в которые собиралась садиться. Богдан даже не успел понять, куда и зачем она побежала, как услышал в до ме ужасный крик и шум. Ему показалось, что закричала Мелашка. Хмельницкий быстро вошел в дом. В дверях здесь: разговорами (польск.) столкнулся с одной из служанок.

– Что у вас тут случилось? Выедет ли Гелена сегодня со двора или нет? С вами хлопот не оберешься.

– Ах, батюшка, пан Богдан! Наша бабуся упала на макитру с тестом. Голову разбила о черепки, вряд ли и живы уже.

Богдан мгновенно вбежал в кухню. Следом за ним вбежали Тимоша с казаком и несколько девушек-слу жанок. Посреди кухни в луже крови лежала мертвая Мелашка. Вокруг нее валялись черепки от большой макитры. А возле окна, опершись на подоконник, тихо плакала Гелена. Она смотрела в обледеневшее окно и не вытирала обильных слез, капавших из ее глаз.

В кухню все прибывали люди, проталкивались мимо хозяина, стоявшего в дверях, и ужасались. Женщины и девушки начали голосить, приговаривая. Постепен но поднялось такое рыдание, от которого у не привык шего к похоронным обычаям человека волосы дыбом становятся. Хмельницкий не выдержал.

– Замолчите, воронье! – закричал он таким голосом, что даже мужчины вздрогнули. – Завели тут волчью па нихиду. Пан Брюховецкий! Разберитесь, что тут случи лось, и сделайте все, что нужно, с покойницей, а ме ня прошу не тревожить. У жены полковника Вешняка, кажется, гостит Ганна Золотаренко, позовите ее с жен щинами, чтобы помогла. А ты, Тимоша, скачи с казака ми за Мартыном, пусть приезжает хоронить мать.

Богдан подошел к Гелене, которая теперь только всхлипывала. Она испуганно посмотрела на отчима и снова разрыдалась. То ли она оплакивала Мелашку, то ли свой давно забытый род. Кому она жаловалась так, горько рыдая, какого утешения ждала в этот момент?

Никто, кроме отчима, не разгадал бы, отчего так горько плачет девушка. Но Богдан в этот момент не задумы вался над этим, потому что у него были свои сообра жения. Он взял ее за руку, повернул к себе и тихо при казал:

– Иди, Гелена, тебе давно уже надо было выехать.

Дни зимой коротки, далеко ли уедешь до ночи.

Так трагически закончила свой жизненный путь Ме лашка. Всю жизнь она ненавидела шляхтичей, не ду мала о себе, а жила мечтой о свободе своего края.

Полсотни лет мужественно служила семье славно го казака, помогала, как могла, своему народу в его борьбе против шляхетского рабства. И так неожиданно ушла из мира сего.

Хмельницкий ни у кого не расспрашивал, как это произошло. Даже позже, когда кто-нибудь намекал о том, что во время ссоры с Геленой Мелашка оступи лась, оттолкнутая «кумушкой», гетман резко обрывал и запрещал говорить об этом.

Люди были удивлены тем, что Богдан не оставил Ге лену на похороны Мелашки, а отпустил ее в дальний путь.

А что творилось в его душе, словно тисками зажатой заботами? Порой он закрывал глаза, чтобы не закри чать, как раненый зверь, сдерживая переполнявшую его сердце ярость.

Когда Богдан прощался с Геленой возле саней, он напоследок сказал ей:

– Только тебе, Гелена, я поручаю передать один мой тайный приказ брацлавскому полковнику Нечаю… Не пугайся, приказ нестрашный.

– Какой же, отец?

Даже усмехнулся Хмельницкий, услышав ее вопрос.

– О, матка боска, даже страшно, не женское это де ло.

Богдан лишь на миг стал самим собой. Но этот страшный миг не заметила Гелена, отведя взгляд, что бы отчим не прочел в ее глазах чрезмерного любопыт ства. Однако он в своей азартной игре уже не мог оста новиться на полпути.

– Только наедине, Гелена, передашь это полковни ку Данилу Нечаю. Мартин Калиновский собирается на пасть с Бара. Возможно, это и ложь, но пускай он вы ставит надежный заслон и… Об этом особенно преду преждаю тебя: чтобы, он и пальцем не тронул ни еди ного шляхтича и ни на шаг не выходил за пределы по граничной полосы. Да и на масленицу тоже нечего за тевать большое гулянье. Сейчас все это не ко време ни, хотя можно было бы повеселиться немного для от вода глаз, чтобы шляхта и коронное войско были спо койны, не придрались бы к чему-нибудь, покуда я под пишу мирный договор с королевскими комиссарами.

Так и скажи: едут уже комиссары, закончатся наши раз доры с коронной шляхтой. – А потом, обращаясь к ку черам, приказал: – Только не задерживайтесь в пути!

Но когда Хмельницкий проводил Гелену, он вбежал к себе в комнату, словно разъяренный лев. Ночью при гласил к себе Петра Дорошенко и, схватив его за пле чи, так тряхнул, что у казака даже дух захватило.

– Знаешь ли ты, Петро, как я сейчас мучаюсь!.. Раз несу в прах, разобью, только помогите мне, люди! Бо же праведный, какую многострадальную отчизну дал еси мне, истерзанный народ вручил в мои руки! Но… я благодарю тебя, почитаю своих родителей за то, что не польским шляхтичем родили меня, что в сердце моем течет кровь русина!

И отошел от оторопевшего полковника, сел на ска мью, подавляя волнение.

– Последняя попытка, точно исповедь перед смер тью!.. – произнес он и встал. – Вот что, Петр: войну мы еще не закончили, но воевать уже хорошо научились.

Не только саблей или пушками надо уметь побеждать врага! Понял, полковник? Поручаю тебе немедленно отправить одного казака в Брацлав к моему зятю Ива ну Нечаю и к полковнику Данилу. Казак должен опере дить Гелену. А главное, опередить этого хитроумного родственничка нашего часовщика. И чтобы проследил, встречался ли он с Геленой в пути… Да об этом я ему еще сам скажу. И надо предупредить зятя, чтобы Сте панида гостеприимно встретила Гелену. Поэтому тебе, Петро, надо послать ко просто казака, а сметливого… – Не понимаю тебя, Богдан: разве они у нас лопо ухие? – удивленно спросил Дорошенко.

– Они все у нас как на подбор, ты прав. Но таких, как Карпо Полторалиха, у нас немного. Вот я и хочу взять одного из твоих пушкарей. Пошлешь Карпа Полтора лиха?

– Так бы и сказал. Таких, как Карпо, у нас действи тельно не так много. Он ни татарина, ни черта не бо ится, да и дорогу хоть и в ад знает, как в собственный двор.

– Теперь вижу, что ты все понял. Так и передай ему.

Богдан долго еще стоял молча, а потом, положив ру ку на плечо Дорошенко, промолвил:

– Поговорил бы ты, Петр, с Ганной Золотаренко. По тому что от моих разговоров только плачет женщина, – давняя это история. Хочу, чтобы она осталась уже со мной хоть на старости лет. Пусть останется да приве дет в порядок не только наше хозяйство, а и меня… Карпо по приказанию гетмана зашел к нему пе ред отъездом. Хмельницкий, ожидая его, нетерпеливо топтался возле окна, дуя на обледеневшее стекло. На бледном, чисто выбритом лице гетмана резко выделя лись черные усы. Под прижмуренными веками блесте ли карие глаза. В них отражались и сомнения и трево ги. Оттаявшее стекло снова затягивали причудливые узоры в виде чудовищ, показывающих длинные языки:

покойница в доме, а он… невесту приглашает, женить ся собирается… Карпо, словно крадучись, вошел в комнату. Он по нимал, как тяжело сейчас гетману. Какое-то время он был не при нем, люди уже начали забывать об их по братимстве.

– Пришел, Карпо? – чуть слышно промолвил Богдан Хмельницкий.

– А то как же, – раз зовут к гетману, надо идти.

– Это хорошо, Карпо, что Дорошенко не пожалел оторвать тебя от пушкарей. Давай-ка, брат, поцелуем ся. Эхма! Сколько пройдено дорог вместе!

– Да, хорошо, Богдан, что мы снова встретились. А то я и сам начал уже сиротские песни петь. Не стало тетушки, осиротели мы… Хмельницкий горько улыбнулся, подошел вместе с Карпом к скамье, сели рядом. Какое-то время смотре ли друг другу в глаза, словно вспоминали о тех исхо женных дорогах или думали о сиротстве.

– Говоришь, хорошо? А я собираюсь послать тебя… – Понимаю, не на свадьбу же или крестины. Да и на свадьбу я охотно пошел бы по твоему поручению или на масленице колодку31 кому-нибудь прицепить.

– Именно о колодке и речь идет, Карпо! – Богдан под нялся и подошел к столу. «Он словно мысли читает!»

– мелькнуло в голове.

– Разве я по знаю, что гетману виднее, в каком ал таре надо приложиться к плащанице. Тьфу ты, чертов язык! Давай говори, Богдан. Я так понимаю, уж коли хоронят нашу матушку Мелашку, то, очевидно, одной панихидой в Чигирине не обойдется. Где-то еще надо свечу зажечь. А кто ее зажжет… – Как не Карпо, это верно! – добавил Хмельницкий. И снова подошел к скамье, сел рядом. – Надо зажечь ее так, чтобы даже нечистый не пронюхал, кто ее зажег!

А ты, Карпо, такой же разговорчивый с людьми?..

– Люблю поговорить с умным человеком, не скрою.

Но не часто встречаются такие. Стареем, и приходится чаще всего молчать.

Обрубок дерева, привязываемый женщиной неженатому мужчине в понедельник сырной недели;

мужчина должен волочить колодку до тех пор, покуда не откупится.

– Это и нужно дам сейчас, Карпо. Давай договорим ся: считай меня Златоустом, а сам делай вид, что ни чего не слышишь. Понял?

Карпо засмеялся:

– Ты таки мудрый у нас, гетман. Ну а как же: слу шаю и буду молчать, а где надо, то найду о чем пока лякать, ведь не поверят, пакостные, что Карпо Полто ралиха даже говорить разучился в монастыре.

Хмельницкий снова тихо засмеялся. Какое-то время он был еще в плену своих мыслей, лицо его помрачне ло, а глаза туманились.

– Вот что, казаче мой и брат: будем считать, что на свете есть двое таких мудрых – Карпо Полторалиха и Богдан Хмельницкий.

– Так или иначе – гетман Украины и его верный казак Карпо!

– Хорошо, пускай будет по-твоему. Однако о том, о чем я тебе сейчас скажу, никому ни слова. Даже со мной больше не будешь говорить об этом… – Да говори уж. Разве я не найду, о чем языком поче сать? Вот только не знаю, удержишься ли ты со своим многоязычием – ведь и латынь изучал, да и с францу зами калякал. А я буду нем, как линь в тине.

– Вижу, что ты все понял. Считай, что я разговари ваю с тобой по-латински, легче будет забыть. Нашей несчастной Гелене вдруг захотелось в такую стужу по ехать в Брацлав. Она будет гостить на масленице у мо ей дочери Степаниды. У нас, видишь, такое горе, хоро ним нашу матушку Мелашку… А дочь гетмана, учти, – молодая и неродная дочь, – не разделяет наше семей ное горе. Зачем ей похоронный звон, когда приближа ется масленица?.. Да болтался тут у нас один пору чик или ротмистр, черт его поймет, а может, и полков ник, как его отец, пан Скшетуский. Очевидно, помнишь случай с ним под Зборовом? Так он уговаривал Гелену ехать в Краков… Не собирается ли она в Марианском костеле, перед алтарем знаменитого Стефана, отслу жить панихиду по мертворожденному ребенку?.. Пору чик по нашему согласию должен был выехать еще вче ра. Но путь у них, вижу, один. Очевидно, Скшетуский где-то встретится с Геленой.

– Что ты говоришь, Богдан?.. Неужели это правда?..

Дальше уже не объясняй, все понятно. Нет, Гелена в этот алтарь не попадет!

– Не попадет, Карпо? Но хотел бы… – Мне и расспросить ее?

– Да нет. Расспрашивать уже незачем, мне все из вестно. Просто нужно не выпускать ее из виду как со блазнительную приманку для этого карася. Ну, с богом, Карпо, позаботься о спокойствии гетмана и… убереги всю нашу державу! Прощай!

– Прощай, гетман! Кому что на роду написано… – завершил Карпо свой разговор загадкой.

– А то как же! – Хмельницкий обнял побратима, по целовался с ним. – Да скажи моим родственникам в Брацлаве, чтобы гостеприимно приняли Гелену и раз влекли ее.

Карпо открыл тыкву, задрал своему рябому коню го лову, разжал ему зубы и угостил водкой. Потом обтер горлышко тыквы полой и сам потянул из нее. Только тогда дернул коня за поводья, на ходу вскочил в седло.

– Ветром закусим! – крикнул он Дорошенко, прово дившему его, и растаял в предрассветной морозной мгле.

На следующий день люди видели его уже за Сме лой. Целые сутки проскакал без всяких приключений.

А скучно ему было одному в дороге. По пути заезжал в корчмы, расспрашивал у людей. В корчме за Белой Церковью заметил, что корчмарь уж слишком прислу шивается к его словам. И Карпо понял, что тот подку плен. По-видимому, тут проехала «кумушка» и преду предила корчмаря. Карпо знал, что следом за ней про мчался и поручик Скшетуский. И начал казак морочить голову корчмарю, требуя наполнить опустевшую тыкву водкой. А вместо платы вытащил гетманскую грамоту.

– Я не понимаю, что тут написано, плати, казак, деньги, – пытался шинкарь по-хорошему разойтись с Полторалиха.

– Не понимаешь? Люди, вы слышали? Не понимает, что написано в грамоте гетмана. Тогда бери коня, бери грамоту и поезжай!

– Куда?

– К черту в ад, туда, куда лях и быдла не посыла ет. А я буду вместо тебя водкой торговать. Ишь, он не понимает, нашел чем хвастаться. Разве ты забыл, что где-то тут полковник Богун на Винницу идет, – может быть, мне надо догонять полковника. Да черта с два догонишь, коль коня не подпоишь… Ну чего зеньки вы таращил, как тот Кузьма на собачью свадьбу? Забирай свою водку, – думаешь, я зарюсь на твою вонючую юш ку? Беру для коня, чтобы догнать Богуна. На том свете в аду этой водкой черти будут угощать тебя, как мать младенца, через грязную тряпку с пережеванным хле бом. Ага-а, испугался? А я, думаешь, нет? Почему же не берешь, – бери! Нагайкой своего рябого напою, а ты возьми себе, жене и дочерям твоим на слезы! Он не понимает грамоты гетмана Хмельницкого!


– При чем же тут дочь и проклятия? Раз берешь вод ку, то плати за нее, как и все честные пьяницы.

Теперь уже удивленно посмотрел на него Карпо. И под дружный хохот присутствующих стал спрашивать корчмаря:

– Какую водку, что ты мелешь? Свою отдаю тебе, пусть она сгорит у тебя. Черти угостят тебя ею на том свете.

– Да слышал уже, слышал… Поезжай-ка себе, каза че, со своими прибаутками и водкой. Угощу уж я тебя этой квартой, догоняй Богуна.

– Ха-ха! Угощает он. Угощал мужик ляха так, что он за девятым перелазом в себя пришел. Ну и корчмари повелись, только свяжись с ними.

А когда уж отъехал от корчмы далеко, свесил набок ноги с седла и, оглянувшись, глотнул из тыквенной ба клаги.

– Ну и вкусная, чертяка, точно роса из Парасковее вой пригоршни! В церкви бы такую вместо причастия давали, а не в грязной корчме. А я и не поблагода рил. Некому нас, неблагодарных лоботрясов, уму-ра зуму учить. Буду ехать обратно, обязательно поблаго дарю. Кажется, все-таки задурил им головы!

Снова по-казацки уселся в седло и погнал своего ря бого. Вокруг белели заснеженные поля с черными за платами дубрав, словно уснувшие звери. Снег, как на праздник Меланьи, как-то робко падал с серых обла ков. То порадует одинокими снежинками, то посыплет ся, как из ковша, то и совсем перестанет. Карпо залю бовался снежными просторами, придержав коня. Вы питая водка согрела Карпа, и ему захотелось петь.

Ой, та Хмэлю-Хмэлю, тонкая хмилына!

Трэба ж тоби, Хмэлю, из розумом жыты Та нэ з повнои чаркы, не з нижных ручэньок Горилочку пыты!

И снова погнал коня, словно убегая от разносивше гося по лесу эха. Ведь ему надо спешить, догонять.

– Где еще этот чертов Брацлав? Неужели вон там?.. – воскликнул он, выскочив на бугор. Внизу, пря мо на дороге, столпились какие-то люди. Вокруг саней стояло около двух десятков коней, спешенные всадни ки возились с чем-то.

– Не спеши, Мартын, не напорись на тын, – сам с со бой разговаривал Карпо. – Вот так напасть, не околела ли дьявольская кобыла у того пана?

Карпо увидел, как всадники тащили от саней, оче видно, загнанного коня. Поперек дороги подул холод ный ветер, пошел снег, запорошив коней, людей, сани.

– А где же этот горемычный пан возьмет теперь ко ня, кабы дьявол не поднес моего рябого? – рассуждал Карпо, озираясь, как бы объехать этих людей.

Но объехать было уже поздно. По глубокому снегу как-нибудь проехал бы, но его уже заметили. Карпо на двинул на лоб шапку, задумавшись, почесал затылок.

Да и стоять не годится – сразу поймут, что он колеблет ся!

Карпо перебросил ноги на одну сторону, сгорбился и не спеша двинулся вперед. До него уже доносились го лоса. Рябой шел, настороженно приподняв уши, а Кар по словно ничего не замечал. Он направлял коня так, чтобы проехать мимо этих людей на расстоянии, будто ничего не слышал и не видел, кутаясь от снега и ветра.

Но кто-то крикнул от саней:

– Эй, казаче, гляди, корчму проспишь!

– Слышь, соня, обернись… Карпо даже не пошевелился, делая вид, что не слы шит. Слегка подстегивал коня татарской плетью. Ему казалось, что он уже проехал их, голоса остались по зади. Но вдруг его окликнул сам поручик Скшетуский:

– Эй, пся крев, лайдак, давай коня! – И выстрел из немецкого пистоля прозвучал, казалось, над самым ухом Карпа.

Только мертвый его мог не услышать. Карпо куба рем свалился с коня, как спросонья, хватаясь за воздух руками. И сгоряча ударил нагайкой коня. Рябой, точ но ошпаренный, проскочил мимо саней на дорогу и по несся вскачь, только стремена развевались в воздухе да комки снега летели из-под копыт.

Карпо, изобразив испуг, медленно поднялся с земли, а лицо его выражало такую растерянность, что все за хохотали.

– Тьфу ты, господи, прости!.. Говорил же – не спи, дурень. Ты смотри, снова, как под Зборовом, пан пору чик Скшетуский!.. – неожиданно воскликнул он, усили вая впечатление испуга.

Поручик первым пришел в себя и злорадно произ нес:

– А-а, это тот лайдак, который бросился мае под но ги во время схватки… Чего же стоишь? Коня, гунцвот… Голову снесу, давай коня! Что же, поручику королев ской армии ночевать здесь из-за тебя?

– Из-за меня? Ах, я же быдло такое, гунцвот… пан поручик королевский гусар! Сейчас я мигом приволоку эту чертову скотину.

Возле саней стояли непривязанные оседланные ко ни. Карпо изо всей силы стеганул нагайкой крайнего из них, разогнался и на полном ходу вскочил в седло оша левшего от удара коня. Получив еще несколько ударов нагайкой, отдохнувший конь пулей понесся следом за рябым конем Карпа.

Позади стояли два десятка вооруженных воинов.

Никто из них ни на йоту не сомневался в искренности поведения Карпа. Даже Скшетуский какой-то момент был восхищен ловкостью казака. Не каждый так ловок, чтобы решиться на полном галопе лошади вскочить в седло.

А Карпо тем временем изо всех сил гнал коня, на стигая своего рябого. Испуганная скотина, почуяв по гоню, ускорила бег. Это была захватывающая картина, безумная скачка по заснеженной дороге. У саней никто даже не пошевельнулся, следя за скачкой двух осед ланных коней.

– Рябой таки сдает, уважаемые панове, – промолвил поручик, словно разбудив окружавших его воинов.

Они вопросительно посмотрели на поручика. А в это время Карпо на взгорке уже догонял своего рябого.

В мгновение ока он вдруг сделал безумный прыжок и оказался в седле своего коня.

– Что же он не выпускает из рук поводья чужого коня, проклятие! – выругался Скшетуский.

А Карпо поочередно постегивал нагайкой то одного, то другого коня и, бешено скача, скрылся за лесом.

Через Корсунь, где расходятся дороги на Белую Церковь и на Киев, проехал кальницкий полковник Иван Богун. В гетманской корчме, как ее называли в Корсуне, пил хмельной мед и беседовал с проезжими казаками. О приезде полковника узнали в окружающих селениях, и на следующий день в Корсунь потянулись казаки из Лисянки и Млиева, из Богуслава и даже из Кумеек.

Стояла еще настоящая зима. Люди ждали весну, а в воздухе запахло порохом. Кто, как не Богун, скажет им чистую правду: то ли рала готовить, то ли ярма к походу налаживать, сабли у отца или деда брать… Слушал их Богун, сидя за ковшом меда, усмехался и, словно от нечего делать, шутливо приговаривал, как поется в песне:

– «Гэй, гэй, и хлиб пэкты, и по тэлят йти», – как поют ваши матери да молодухи. Рало, люди добрые, ралом, а волы пусть стреноженные сено жуют возле ясел на шей казацкой жизни. Сегодня вон какой денек, будто даже искры скачут в воздухе. А завтра, гляди, и нена стье наступит.

– Конечно, верно говорит полковник. Ненастье го нишь со двора, а оно в овин к тебе лезет. Бывало, гова ривали покойные родители: не снимай кобеняк с плеч ей, покуда под ногами не потечет. Сабля нашему брату еще в детстве не игрушкой была.

– Верно, батько, верно! – согласился Богун. – Вот так и поступайте, люди добрые. Шума не поднимайте, бог решит за нас. А когда богу надоест, тогда… сами знаете, против какого врага воевать. Мы, полковники нашего казацкого войска, всегда рады принять вас в свои ряды!

Казалось бы, уже все сказано, но люди не расходи лись. Каждый старался заглянуть в глаза полковнику.

Из угла вышел одноглазый кобзарь. До сих пор он си дел молча, слушая разговор казаков с Богуном. Теперь сам подошел к людям. Одним своим глазом кобзарь пристально всматривался в лица каждого, словно про сил разрешить и ему слово молвить. Кто-то шумнул:

– Да дайте же и Тихону сказать!

– Ну да, казаки молодцы, дайте и мне брата нашего Ивана Карповича поприветствовать.

Богун посмотрел на кобзаря, и у него тревожно заби лось сердце. Напряженно вспоминал, мысленно про ходя через бездну лет. Лицо кобзаря и его голос пока зались ему знакомыми. Но вспомнить не мог. Правда, голос стал хриплым, лицо изуродовано, с одним гла зом, а голова белая как снег.

– Не батько ли Тихонов?.. Да, да, Тихон, никак, и са блю свою отдали мне под Переяславом, когда моя сло малась о панские головы?

– А то кто же, Тихон и есть! Да только когда это было, Иван Карпович!

– Добрая сабля… – медленно промолвил Богун, по тирая ладонью чело, словно отгоняя тревожные мы сли. Но вдруг он порывисто поднялся из-за стола, вы хватил саблю из ножен с такой силой, что искры посы пались.

Казаки отшатнулись. Только кобзарь Тихон понял со стояние Богуна.

– Возьми, брат казак, обратно ее. Служила мне, славно послужила, как и своему хозяину.

Кобзарь принял ее из рук Богуна, беря ее обеими руками. Все это произошло так неожиданно, что он не вольно подчинился слишком возбужденному Богуну. А тот схватил кобзаря под мышки, приподнял, прижал к себе, как ребенка, трижды облобызал по казацкому обычаю.

Кобзарь выпрямился, твердо стал на ноги и снова подал саблю Богуну:

– А теперь возьми ее еще раз, мой брат. Твоя она, а не моя. Славный казак Иван Сулима перед тем, как его должны были увезти в Варшаву на казнь, заехал ко мне на хутор и отдал ее. «Руби, говорит, проклятых врагов, покуда сил хватит! Когда же рука ослабеет, пе редай ее самому лучшему рубаке казаку, такому, как ты сам. Сам Максим Кривонос подарил мне эту саблю».

– Как? Так это сабля Максима Кривоноса?

– Да, Богун, когда-то она принадлежала ему! Помню, провожали мы с казаками Максима и наших людей.

Пришлось ему бежать в дальние края, к итальянцам, потому что был банитованным, осужденным на смерть ляхами… Возьми, говорит он Ивану Сулиме, вот эту саблю, пусть она повоюет тут на Днепре за свободу нашего родного края. Хорошо послужила она славно му казаку Сулиме, не обижался. Послужила и мне, от менная сабелька! Но в бою за Корсунем, изрубленный ляхами, потерял я силы… Я надеялся, что встречусь с Максимом Кривоносом и возверну ему саблю. Святой же Юрий помог встретиться с тобой, Иван. Не знал я тогда, что ты и есть Богун, но увидел человека льви ной породы, а сабля у тебя разлетелась на куски. Вижу, схватил казак дышло от воза и давай бить им ляхов.


Ну вот я тогда и крикнул тебе: «Возьми мою саблю!..»

– Нет, дядя Тихон, не так, – возразил Богун. – «Эй, ты, дурень божий! Не калечь-ка людей дышлом, саблю вот возьми, саблю!..» – вот так вы крикнули мне. О, то гда эта сабелька пригодилась! Если бы знал, что она Максима Кривоноса, да я бы тогда приговаривал: «Не я рублю, Максим рубит!» Что же, дядя Тихон, давай вы пьем этого божьего нектара. Эй, шинкарь, вели своей Двойре угостить нас с кобзарем.

Момент был настолько торжествен, что шинкарь не смел возражать. Да и дочь Двойру не стыдно было по казать людям. Царицей сердец прозвали ее казаки.

Двойра прошлась легкой походкой, словно в танце, вызвав улыбку на лицах старого и молодого казака.

Она и сама любила, когда казаки в минуты отдыха про сили угостить их из ее девичьих рук.

Наполнила два медных бокала хмельного меду и по дала их Богуну да кобзарю.

– На счастье, на долю казаку и кобзарю, – молвила при этом девушка, слегка поклонившись.

– Эх, боже мой, да почему же ты не Оксана, пакост ная дивчина? – вздохнул Богун. – Пригубь же, весна ты наша золотая.

– Ведь я же, прошу прощения у пана казака, жидов ка. Двойра, а не Оксана!

– А что ты понимаешь?.. Пригубь, прошу! Назвал вас какой-то дурак жидами, да и пристало это к вам, как проклятие. А я вижу в тебе прежде всего человека… Пригубь, прошу!

И закричали сидевшие вокруг казаки:

– Да пригубь же, царевна!

– Пригубь славному казаку Ивану Богуну!

– На горе врагам нашим, окажи такую любезность, красавица!

Двойра слышала о славном Богуне и понимала, что не устоять ей от девичьего искушения пригубить бо кал с медом, пожелать счастья храброму воину. Какая красавица устояла бы перед такими воинами и, сле дуя благородному обычаю, печатью девичьего целому дрия, нежными устами не подсластила бы питья, же лая рыцарю успехов в его будущих сражениях?

Двойра растерянно посмотрела на отца, словно Ева перед грехопадением.

– Пригубь, дочка, – промолвил шинкарь, понимая ее состояние. – У пана полковника чистая душа, пригубь.

Двойра окинула казаков игривым взглядом. Своими черными улыбающимися глазами посмотрела на пол ковника, поднося к губам бокал с хмельным медом.

Стыдливо пригубила, только смочив губы, потом отве ла руку с бокалом в сторону, а второй обняла полков ника Богуна за шею, подпрыгнула и звонко поцелова ла его в губы. Даже вина выхлестнулись живительные капли.

– Чтобы не щадил врагов, да и нас, девчат, не чурал ся! – промолвила Двойра, протягивая бокал полковни ку. Но не столько слова, сколько горевшие глаза выра жали те добрые пожелания воину.

Ошеломленный и счастливый Богун залпом выпил полуквартовый бокал меда и поднял его над головой.

– Слава-а! – загремело в корчме и вырвалось на ули цу.

Богун обнял кобзаря, трижды расцеловался, прислу шиваясь к шуму казаков, доносившемуся со двора и похожему на морской прибой возле Синопа.

Зимняя ночь длинная, – можно и в корчме погулять, и утешить добрым словом казаков. Богун даже устал от этих разговоров и заснул прямо в корчме на скамье.

Так спали и его казаки. А на рассвете он уже поднял своих казаков. Спешил в полк в Винницу.

Только выехав на широкие степные просторы и тор ную дорогу, он вздохнул полной грудью. А когда мы сленно возвращался в корсуньскую корчму, то словно снова слышал возгласы:

«Богу-ун!»

«Иван Карпови-ич!»

«Наш батько и брат!..»

Хотя такие возгласы ему приходилось слышать не впервые, но тут, на торной дороге, они звучали как все народный призыв о опасении. Люди настолько были устрашены шляхтой, что боялись оставаться одни в собственной хате. Не слышно было победных маршей Хмельницкого, коронная шляхта снова возвращалась в свои имения на Украине. И люди растерянны, не зна ют, на кого надеяться, кому верить… Присутствие Богуна успокаивало людей и вселяло в них уверенность… Мало ли их воевало под его нача лом. Во время баталий молча делали то, что и он, а после баталий приветствовали его. Думая об этом, он, казалось, чувствовал, как грудь наполняется теплом и свежими силами.

На следующий день утром перешли реку Рось воз ле Богуслава. Река, казалось, хохотала, протекая по камням под дырявыми шатрами льда. Хотелось и Бо гуну остановиться и тоже хохотать во всю силу, пере полнявшую грудь.

К ночи они должны были добраться до Белой Цер кви. Но почему так стремительно скачет джура с пере дового отряда? Он еще издали замахал рукой, остана вливая казаков.

– Что стряслось? – воскликнул полковник, поскакав навстречу джуре.

– Там такое творится, полковник!..

– Что именно? Турки или шляхта Потоцкого?

– Да разве я знаю!.. Вроде люди, но такого и отро дясь не видывал.

Из лесу, который чернел в лощине, на дорогу выхо дила огромная толпа людей. Богун чуть было и сам не упал от удивления и ужаса. На бугор поднимались не люди, а какие-то уроды. Они были похожи на людей, но вместо отрубленных носов, ушей, разрезанных ртов зияли раны. За безносыми и безухими шли безрукие, а дальше на санях лежали и сидели безногие. Они оста новились перед казаками, стали показывать обрубки своих ног и рук, перевязанные каким-то тряпьем.

– Что это, спрашиваю? Привидения или люди? Я ру бил врага так, чтобы он падал без души, а не без носа или уха.

– Нас собрал Нечай и послал сюда!

И снова поднялся шум. Перед ним стояли люди с пе рекошенными от горя и страданий лицами. Богун вы нужден был соскочить с коня, пойти навстречу толпе.

Люди успокоились. Безрукая молодуха смело вышла вперед, трижды поклонилась до земли… – Брат наш родимый, батько мудрый!.. – заголосила она.

Помрачневший Богун стоял и слушал ее, принес шую весть от Данила Нечая. Это он, Данила, собрал этих несчастных, бежавших из-под Бара, и направил к гетману.

– Наш гетман Хмель универсалы пишет, чтобы сно ва мы, бедные люди, подчинились шляхтичам. А па ны под Баром вот так заставляют нас повиноваться.

Шляхтичи калечат наш горемычный народ. На кого ука жет панский прихвостень, что будто бы бунтовали с Хмельницким, того делают калекой, отрубают руку, но гу. Многие покалеченные люди умирают от огневицы.

Некоторые из них бегут к Нечаю, ища защиты, потому что не стало у нас верного защитника, батька Криво носа. А Хмель пьет да, сказывают люди, снова жалует шляхтичей имениями.

Молодуха вдруг умолкла, словно испугавшись, не лишнее ли сказала. Богун с невыразимым ужасом смо трел на людей, приказывая казакам слезть с коней.

– Не о том говорите, люди! – обратился к изувечен ным. – Не жалует этих палачей и батько наш гетман.

– Почему же он засылает универсалы, принуждает людей покориться панам? – спросил седой старик. – Коронные шляхтичи, возвращаются в имения, секут челядь. Униаты не разрешают крестить детей, и умер ших без панихиды, как собак, хороним… Нашего пра вославного митрополита на сейм ляхи не допустили. И все им сходит с рук. Гетман в Чигирине казнил полков ника Худолея, а до нас дошли слухи, что Хмельницкий попирает правду святую, карая за непослушание.

Что мог ответить им Богун? Несколько дней тому на зад он то же самое говорил гетману. Богдан наедине смог убедить его в своей правоте. А как ему, полковни ку, убедить вот этих искалеченных людей?

Он молчал. Калеки же продолжали говорить. Весть о казни в Чигирине распространилась в самые отдален ные уголки края. Люди снова предрекали гибель стра ны.

Наконец он понял, что люди считают его, Ивана Бо гуна, своим человеком, знают и разделяют его думы и чаяния. Они не упрекают, а жалуются ему.

Калеки высказали все наболевшее и умолкли, ожи дая, что ответит им полковник. И от этого вздрогнул Бо гун, словно холодный ветер пронизал его.

– Люди, казаки, народ украинский! Люблю ваши про стые души и сердечную искренность. До тех пор, пока я жив, вот эта сабля Кривоноса будет служить только на роду. У меня сердце кровью обливается, глядя на вас, так жестоко обиженных шляхтой. Но плакать, как вы по своему слабодушию, не буду. Нет, не буду плакать, по ка способен держать хоть одной рукой вот эту саблю!..

Гетманство, панове казаки и вы, миряне, – это густой и колючий терн, сквозь который трудно пронести челове ческую честь незапятнанной! Не судите строго Богда на. Позорными уступками он хочет предотвратить на шу беду! Когда надо, наш гетман так рубит саблей, что не уши, а вражеские головы летят на край света. А пока кузнец откует пощербленную в боях саблю, приходится и универсалы посылать о послушании. Не от хорошей жизни Богдан Хмельницкий посылает их и карает свое вольных людей. Не нужно мешать гетману в этом деле, поверьте мне. Все это я тоже сказал ему прямо в гла за. И узнал о грамоте царя московского, в союзе с ним видит Богдан спасение для нашего народа! Мы долж ны объединиться с православным русским людом! Вот в чем наше спасение, братья и сестры. Но вы обяза тельно идите в Чигирин к Богдану, расскажите ему, как паны издеваются над вами. А тех, кто сможет еще вое вать, приглашаем к нам в полк. Давайте острить сабли, чтобы сменить павших Кривоносой и Морозенков!..

Когда Гелена садилась в роскошные сани с меховой попоной, она едва удержалась, чтобы не посмотреть в сторону дома Янчи-Грегора. Внимание к ней отчима успокоило ее, но в глубине души затаилась тревога: а что все-таки делает сейчас часовщик?..

Ночью после отъезда Гелены Горуховский тайком наблюдал, как собирался в дорогу Карпо Полторалиха, не похоронив своей тетки. Об этом должен знать пору чик Скшетуский!

Еще с вечера Горуховский настороженно ждал, сле дя за тем, что происходит во дворе подстаросты. И ни чего не вызывало в нем беспокойство. Там все были заняты похоронами Мелашки. Неожиданная и совсем неуместная смерть встревожила часовщика. Он сидел как на иголках, боясь встретиться с гетманом. Встре воженной душой Горуховский чувствовал, что в доме гетмана знают о причине смерти старухи.

Так в растерянности и застала его ночь. Неожидан ный отъезд Скшетуского следом за Геленой немного обрадовал его. То, что гетман боится войны с Коро ной, – не вызывало никаких сомнений. После казни полковника Худолея, после пощечины Ивану Богуну на приеме у гетмана стало ясно, что Хмельницкий стара ется угодить Короне, заискивает перед ней. По этим же соображениям, надо надеяться, он уймет свою ярость и не тронет часовщика. Надолго ли?..

Гетманский гофмейстер Горуховский слишком верил в свои способности – возможно, даже и переоценивал их. Но все же он с тревогой прислушивался к тому, что происходит в доме гетмана. Он просматривал денеж ные записи в гетманских кассовых книгах, проверял все, что могло вызвать хоть малейшее недовольство гетмана. Несколько раз ложился спать и подсознатель но снова вскакивал с постели. Он еще и еще раз вспо минал все, что делал в этот день от рассвета до но чи. Он находился еще в церкви, когда к нему прибега ла прислуга гетмана, Матрена. Надо было бы увидеть ся ему с этой девушкой. Перед вечером встретил ее и спросил, зачем она приходила.

– Гелена поехала гостить в Брацлав, пан Горухов ский. Она хотела напомнить пану о том, о чем догова ривались… – А зачем Карпа вызывали к гетману?

– Карпа? – смутилась девушка. – Думала, что это не интересует пана. Да наш Карпо куда угодно поедет, коль прикажет гетман, даже ночью… Горуховский мог только догадываться, но безоши бочно сообразил, что Карпа послали следом за Геле ной. Неужели гетман обо всем узнал? Доверенного ка зака послал, чтобы проследить за ней.

Горуховский подошел к свечам и погасил их. Он хо рошо изучил гетмана. Способен на всякие хитрости и дипломатические уловки. Сначала проводил Скше туского, а потом послал и казака!.. И окончательно убе жденный Горуховский пошел в другую комнату, где спа ли его джуры.

– Игноций! – негромко позвал Горуховский.

Храп утих, хотя Игноций не откликнулся. Еще ми нуту, которая казалась ему вечностью, подождал ча совщик. Убедившись, что действовал правильно, сно ва произнес:

– Игноций, зайди ко мне! Свет не зажигай… И ушел, уверенный, что Игноций все понял. Дей ствительно, через несколько минут услышал легкий, как шепот, звон шпор на сафьяновых сапогах Игноция.

Джура вошел одетый и вооруженный, словно пригото вясь к бою.

– Слухам пана Янчи-Грегора, – спокойно произнес он, пристегивая саблю к поясу.

Часовщик понимал, что от Игноция трудно скрыть тревогу и поспешность. Но же же старался не выда вать себя.

Потом молча вышли на крыльцо, прислушались и направились к конюшне. Снег звонко скрипел под но гами. Было тихое утро, люди еще спали сладким сном.

Даже усмехнулся Янчи-Грегор.

Они, минуя соседние дворы, задворками вышли к реке Тясьмин, ступили на лед. Гусар поручика Скше туского вел оседланного коня. Были минуты, когда са мому Горуховскому хотелось сесть в седло и помчать ся вдогонку поручику, Но он ограничился тем, что за ку стами молча помог Игноцию сесть на коня. Тогда при близился к нему, положил руку на шею лошади:

– Игноций, ты должен догнать пана поручика и со общить ему, что следом за паненкой гетман отправил своего верного и самого расторопного разведчика. Не известно, сделано ли это из предосторожности или по другой причине… Все ли понял, пан Игноций?

– Вшистко, все!

И они расстались. Теперь часовщик Горуховский легко вздохнул. Возвращаясь домой, несколько раз скользнул по льду, прислушиваясь, как постепенно за тихли звуки от ударов копыт коня Игноция. Но подой дя к своему дому, он вдруг весь похолодел от ужаса. В бледном рассвете Горуховский увидел на своем крыль це Дорошенко. Тот стоял, поджидая хозяина, и посасы вал люльку. Горуховскому казалось, что он то исчезал, как привидение, то снова появлялся в виде чудовища.

«Может, это и не Дорошенко? – мелькнула мысль в го лове. – То кто же, не сам ли гетман?!» И снова с сожа лением подумал о том, почему он не ускакал отсюда вместо жолнера Игноция.

– Пан часовщик решил в такую рань прогуляться по льду? – спросил Дорошенко спокойным тоном, подку павшим Горуховского.

– Да, уважаемый пан Петр. Не спится, ведь вокруг такое творится. В доме гетмана покойница лежит, к по хоронам готовятся… – Царство небесное бабушке Мелашке, – вздохнул старшина, пропуская мимо себя часовщика. – Не хло почете ли вы, пан Грегор, о похоронах, послав своего джуру к настоятелю женского монастыря?

Горуховский даже схватился руками за косяк, чтобы не упасть. А Дорошенко так же спокойно продолжал:

– Гетман видит в этом похвальную распорядитель ность пана Грегора и поручил мне поблагодарить вас.

Боюсь только, что мои хлопцы могут не поверить ва шему джуре. Мы с Брюховецким еще с вечера послали туда надежных хлопцев. Огонь, а не хлопцы!..

И ушел, не обратив внимания на то, как вздрогнул часовщик. Так вздрагивает кот перед хищным прыжком на мышь. Но Петр Дорошенко не мышь, и это вовремя понял часовщик. Такому не вцепишься в горло когтя ми, не помогут и зубы. Он не только сильнее и моложе часовщика, но бесстрашный казацкий старшина, гото вый каждую минуту вступить в смертный бой!

Дорошенко оглянулся только тогда, когда хлопнула сенная дверь дома Горуховского. Остановился и при слушался, как глухо закрывалась дверь в доме.

– За такие дела следует только вешать, а он нянчит ся с ним, – вслух возмущался казак действиями гетма на, скрываясь за калиткой.

Игноций недалеко отъехал от Чигирина. В лесу ему преградили путь пешие казаки. Кто они и зачем здесь, ему не надо было спрашивать, ибо каждую минуту ждал встречи с ними. Усмехнулся про себя, обрадовав шись, что Дорошенко выслал пеших казаков прегра дить ему путь. И пришпорил коня.

Казаки и не собирались гнаться за ним. Именно в этот момент раздался выстрел. Пуля словно огнем прожгла правую руку Игноция выше локтя, и рука пле тью опустилась вниз. Как же теперь защищаться? Не прикинуться ли мертвым? И тут же мешком свалился с коня на снег, забрызгав его кровью.

Подбежавшие казаки посмотрели на «убитого» и по мчались за конем. Вскоре они скрылись в лесу.

Игноций какое-то время лежал на снегу, прислуши ваясь к топоту на подмерзшей дороге. Когда вокруг стихло, он левой рукой зажал рану, поднялся и пошел искать не только спасения, а и какого-нибудь коня, что бы все-таки догнать Скшетуского… А Скшетуский возился до самого вечера, подби рая самого выносливого коня. Грамоты Хмельницкого вполне гарантировали ему встречу с Геленой, ехавшей впереди… Появление Игноция на загнанном коне удивило по ручика. А когда тот рассказал ему о Карпе Полторали ха, Скшетуский схватился за голову.

– Вполне естественно, что Хмельницкий теперь по шлет погоню за паном Игноцием. Поэтому я должен не медленно выбираться на свою дорогу!

– Там где-то сосредоточиваются и войска пана Ка линовского, – напомнил Игноций.

– И пан Калиновский… Я должен мчаться ему на встречу. Как было бы кстати привезти сейчас ему эту грамоту московского царя!

– Пан Горуховский уверяет, что грамота у Гелены.

– Знаю… Кто-то должен проследить за этим делом, пан Игноций. Вы сейчас ранены и вызовете у людей больше сочувствия, чем подозрения… Должны встре титься с Геленой и, если что, не нянчиться с ней. Гра мота должна быть доставлена коронному гетману, по нятно?

– Понять нетрудно, уважаемый пан поручик… Но это очень опасно, особенно теперь, когда рядом с ней, уве рен, уже находится Карпо!

– Карпо!.. Подумаешь, Карло!.. Мне уже об этом из вестно, уважаемый пан Игноций, а грамоту ты обязан доставить пану коронному гетману. Не так-то легко бы ло ее выкрасть из стола гетмана!

– Хорошо, пан поручик. Грамоту я добуду даже и у мертвой, не пощажу своей жизни за наше дело. Езус и матка пресвятая помогут мне!

– Именно в этом я и был уверен, мой добрый джура пан Игноций!

Расставаясь, они заверили друг друга в искренности своих обещаний. Поручик Скшетуский, почувствовав себя спокойнее, направился теперь в Броды. Улыбнул ся, вспомнив, как он удачно соврал об имении пана Ко рецкого и так легко выудил у Хмельницкого двести лев ков. «Хлоп! Урожденному шляхтичу нетрудно обвести такого вокруг пальца!..»

В эту пору года ночи, казалось, убаюкивали своей тишиной землю, утихли запоздавшие снегопады. Тя желые серые облака клочьями поднимались вверх, об ходя ярко блестевшую луну. Они мчались по небесно му простору туда, где должно всходить солнце.

Наступила полночь. На высоком кургане у Брацлав ской дороги до сих пор еще стоял казак, опершись на остов старого, истлевшего дубового креста. Внизу из вивалась дугой торная дорога, едва заметная под не давно выпавшим снегом.

Позади казака стоял его конь. Он отворачивался от ветра, несдержанно фыркал ноздрями, вздрагивал так, что дребезжали серебряные украшения сбруи и стре мена.

Казак стоял в расстегнутом жупане и любовался, как луна то пряталась в набегавших облаках, то снова вы глядывала из-за них. Ее яркий свет то освещал края облаков, рассыпаясь золотистыми брызгами, то исче зал, и тогда облака становились черныши, навевая на душу тоску. При лунном свете серебрились разбросан ные по необозримой степи холмы-курганы. Казалось, что степь – раскачивалась, как в колыбели, из стороны в сторону, то освещенная луной, то затемненная тенью от облаков. Тяжелые облака вдруг будто бы останавли вались, и тогда луна в ореоле холодного сияния отры валась от них и загорались звезды. Высокий курган с крестом и казаком, казалось, уносился куда-то вдаль.



Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.