авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 14 |

«Иван Ле Хмельницкий. Книга третья Серия «Хмельницкий», книга 3 HarryFan Советский писатель; Москва; 1974 ...»

-- [ Страница 2 ] --

Он почувствовал себя плохо, его лихорадило, но кре пился. Дело, ради которого он рисковал жизнью, пре одолевая такие трудности, заставляло его немедлен но отправляться в путь, чтобы разыскать Кизима и про сить его помочь правобережцам… В глубоких ярах под Корсунем гусары допрашивали казака. Допрашивали не как ратного супротивника, че ловека, а как скотину. Когда он падал, его били ногами, затем поднимали и снова стегали нагайками, добива ясь от него признания. Казак стонал, стиснув зубы, что бы не кричать, оглядывался вокруг, словно искал гла зами кого-то, и опять падал на землю, сбитый ударами.

В оврагах сосредоточились для нападения на ка заков гусары и немецкие рейтары на тяжелых, откор мленных конях. Толпились пешие, измученные долги ми переходами жолнеры. Тут же находились и воору женные чем попало посполитые. Все разговаривали вполголоса или перешептывались, как перед испове дью. А там, где появлялся Николай Потоцкий, раздава лась грубая гетманская брань. Его всегда сопровожда ли поручики, джуры, адъютанты, кузен Станислав По тоцкий и юный сын, которого гетман приучал к боевым делам, как молодого пса при гончих собаках на охоте.

Гетмана тоже пригласили на допрос казака, захва ченного поручиком Самойлом Лащом. Поэтому он и допрашивал его с особым пристрастием.

– Бундуете, лайдаки некрещеные? На короля подни маете свою грязную руку, гунцвоты… А что мог ответить пленный казак на такой вопрос?

Можно было согласиться, что казаки действительно бунтуют, добиваясь своего. Возможно, против Короны, а может, для защиты от нее поднимаются люди с ору жием в руках. Но он только пожал плечами. То ли со глашался, то ли удивлялся: как это пан польный гетман мог допустить, что казаки взяли в свои руки оружие для забавы, как ребенок игрушку, прячась от матери?

При допросе присутствовал и переяславский пол ковник Илляш Караимович. Верят ли ему шляхтичи, что он по своей воле ушел от переяславцев, и то лишь для того, чтобы при допросах казаков показать им свою лакейскую покорность? Вместо того чтобы спро сить казака, он ударил нагайкой. С ее помощью пол ковник хотел выведать у казака, сколько войск у Па влюка.

– А что я их, считал, – сами бы подумали! А ведь пан из рода умных караимов. Откуда мне знать, сколь ко там полков… Да и переяславцы, от которых вы вон как бежите… Кто его знает, сколько там, на Левобере жье, собралось нашего брата казака. Разве пан Кара имович, если бы его даже били нагайкой, сосчитал бы, сколько их, на свою голову?

– Знаешь и «ты, мерзавец! Да я помогу пану каза ку вспомнить! – И стал немилосердно стегать казака нагайкой со свинчаткой. Полковник переяславских ре естровых казаков старался усердно, боясь, как бы слу чаем и его самого не стали допрашивать с помощью плети, почему он так поспешно бежал из-за Днепра.

– Да чтоб вас холера взяла, изверги бешеные, за что страдаю?! Я из полка Беды. Мы шли из Чигирина, а не из Переяслава… Караимович оглянулся, ища глазами гетмана Потоц кого. Но его уже не было, вместо него остались его сын Стефан и Станислав Потоцкий. Полковнику и это го было достаточно, чтобы доказать свою верность Ко роне. И он с еще большей яростью стал избивать каза ка, приходя в бешенство. Караимович, казалось, даже пьянел от вида крови несчастного казака. В это время в перелесок в низине, где допрашивали казака, прие хал Адам Кисель. Он тоже решил принять участие в допросе. Кисель подошел к разъяренному Караимови чу, взял его за плечи и отвел в сторону. Затем, точно священник на исповеди, тихо произнес, обращаясь к казаку:

– Разве тебе, христианин сущий, так дороги эти взбунтовавшиеся полковники с их приспешниками?

Зачем запираешься, казаче, почему не говоришь прав ды? Я Адам Кисель, тоже, как и ты… – А-а, пан Кисель… Заварили сейчас такой кисель, что тошно становится хлебопашцу. Слыхал я, пан Адам, что ичнянцы и в твоих дворцах все по ветру пу стили. Теперь будешь панствовать!

– Не об этом я спрашиваю, раб… – Коли ты не поп, Адам Кисель, то и рабом божиим нечего тебе называть меня. Ты сам, пан Адам, стал ра бом, лакеем у панов Потоцких… Ой, сумасш… И засвистела снова нагайка Караимовича, опуска ясь на голову казака. Он не договорил, захлебнувшись кровью, брызнувшей из рассеченной губы.

Палачи понимали, что во время такого допроса ка заку трудно было что-то скрыть, запутать. К тому же тут находился и казацкий старшина Иван Ганджа, которого предусмотрительно прихватил с собой полковник Ка раимович, когда бежал из Переяслава. Ганджу допра шивали иначе, без нагайки, рассчитывая прельстить его обещаниями, как лису приманками.

– Поставим командовать сотней, а то и полком, если пан молдаванин будет вести себя разумно. Ведь в Мол давии вы такую услугу оказали панам Потоцким и Виш невецкому.

– Разве не сделаешь, если видишь, что надо… – не внятно произнес Ганджа.

– Благоразумно поступает пан старшина, – поспе шил вмешаться в разговор Адам Кисель. Нечеловече ский крик истязуемого казака, которого полковник Ка раимович повел куда-то в кусты, мешал сосредото читься. – Если и на сотню назначат, благое дело слу жить королю!..

Только на рассвете утихли душераздирающие вопли пытаемого казака. И вдруг из лесистых буераков за Корсунем донеслось эхо войны. Небо посветлело от пожарищ, которые неожиданно вспыхнули на луговых просторах у Днепра.

– Кумейки горят! – с нескрываемым ужасом восклик нул Адам Кисель. – И как раз на Николин день филип повки! Не связывают ли казаки это с именем их про тивника Николая Потоцкого?..

Волнения прошедшей ночи теперь казались ничтож ными в сравнении с тем, что творилось в окружаю щих лесных дебрях. Пылающее украинское село еще больше разжигало ненависть и свирепость шляхтичей.

Польный гетман приказал разгромить казаков в Кумей ках. Он хотел бы в огне пылающих хат сжечь весь ка зацкий род. Зарево высоко поднялось вверх, осветив казачьи отряды и суетящихся поджигателей.

– Немецким пушкарям приказываю, – крикнул По тоцкий, – шквальным огнем уничтожить в Кумейках взбунтовавшихся казаков!

Так началось страшное Кумейковское сражение. За благовременно стянутые в близлежащие перелески хоругви разъяренных воинов, в том числе и хорошо вы школенные наемные немецкие солдаты, с ходу двину лись на казаков. Защитники Кумеек рассчитывали под прикрытием дыма создать надежную оборону в селе.

Они стягивали возы в прогалины между озерами, рыли защитные рвы на дорогах… Но ветер вдруг изменил направление, и тяжелый, удушливый дым повернул в сторону села. Женщины и дети теперь проклинали не королевских захватчиков, а своих же защитников.

– На бедного казака все шишки летят… – ругались защитники Кумеек. – Даже ветер служит проклятым ля хам, родные дети проклинают нас!

Потоцкий видел как на ладони и заграждения из во зов и рвы, освещенные заревом, пожара. Едкий дым отравлял самих же казаков, мешал им обороняться.

Старшины должны были перестраивать свои планы обороны, заниматься отправкой пострадавших от по жара людей, снимая для этого полки, предназначен ные для отражения нападения врага.

Наконец загремели и казацкие пушки. Стремительно ринувшиеся в наступление кавалерия и тяжелые мече носцы гетмана были встречены уничтожающим огнем.

И трудно сказать, что здесь преобладало – сила, умение или ненависть, граничащая с безумием. С обе их сторон палили пушки, накрывая ядрами конников, и своих, и чужих. Несколько раз к Потоцкому прорыва лись конные гонцы.

– Там настоящий ад, вельможный пан гетман! Ждем вашего приказа: что делать дальше? – спрашивали с тревогой гонцы.

– Именно в аду и хочу испепелить взбунтовавшихся хлопов!.. Усилить обстрел, двинуть против них гусар!

Вперед, вперед, бейдх!.. – приказывал, как безумный.

Или из доносов многочисленных гонцов, или по соб ственному военному опыту и интуиции гетман знал, что хотя и пали в бою его наемные рейтары, гибнут драгуны и редеют отряды шляхетского кварцяного вой ска, но еще больший урон понесла казачья конница и их пешие полки.

На небе, затянутом свинцовыми тучами, занимал ся рассвет. Наступал день зимнего Николая, мирликий ского чудотворца. Воины обеих враждующих сторон могли рассчитывать только на какое-то чудо.

Контрудары казацкой конницы стали ослабевать.

Казакам трудно было пробиться через многорядные заграждения из возов и бревен, защищавших войска Потоцкого с наиболее удобного для удара казаков фланга. Боясь попасть в окружение, они решили от ступить… Все реже и реже стреляют казацкие пушки, все громче раздаются стоны умирающих на поле бра ни. Так горестно и бесславно погибали гордые казаки, отдавая жизнь за свободу! Польный гетман только это го и ждал, приближаясь со своими жестокими карате лями к Кумейкам.

– Вот теперь приказываю пану Лащу… Именно те перь, чтобы преградить путь для отступления бунтов щикам! Вперед, пан Лащ! – крикнул Потоцкий, когда заметил, что казаки начали поспешно стягивать возы, устраивая заграждение. С каким упорством, с какой храбростью защищаются они, прикрывая отступление своих полков!

И он облегченно вздохнул. Наконец осуществится его давнишняя мечта – разгромить, уничтожить все бунтарское племя на Днепре. Вспомнил при этом и на путствие Конецпольского:

– Народ уничтожить нельзя. Его можно только взять, как псов, на привязь… «Брать на привязь казака опасно… пан коронный гетман», – подумал польный гетман, следя за страш ным побоищем под Кумейками.

Поручик Самойло Лащ заранее готовился к пред стоящему бою. Оставаясь один, он упражнялся, по мальчишески размахивал саблей, рубил воображае мых хлопов, бунтарей. Но это были только забавы са моуверенного повесы. А теперь для поручика наконец наступало время показать воинское мастерство, заво евать настоящую славу, чтобы загладить свои много численные провинности перед Короной.

Он повел тысячное войско отдохнувших гусар на обескровленных, по не покоренных пеших казаков ата мана Дмитрия Гуни, стал гоняться за ними в прибреж ных буераках. Лащ устремлялся на стоны раненых, до бивая несчастных, даже и своих. И, увлекшись, толь ко на околице села Боровицы наконец опомнился, уви дел, что потерял половину своей конницы, а казаки все еще не сдавались. Они дрались с необыкновенным упорством: если ломалась сабля, шли в бой с рогати ной, бросались врукопашную, загрызали врага зубами!

В пылу боя Лащ наскочил на тяжело раненного, но еще живого безоружного казака. Вместо левой руки у него торчал окровавленный обрубок. Перекошенное от боли лицо, широко раскрытые, налитые кровью глаза, но он, наверное не понимая, что уже не воин, еще ока зывал сопротивление гусару. Поручик уже замахнулся саблей, чтобы снести голову раненому казаку. Но вдруг услышал:

– Рубите, проклятые… Вон из-за Днепра уже вышли левобережцы!

Эта угроза подействовала на поручика как удар. Ру ка его дрогнула. А казак одной здоровой рукой вне запно стащил с коня гусара, сопровождавшего Лаща, озверело впился зубами ему в горло.

Только тогда Лащ опустил занесенную саблю, зару бив вместе с казаком и гусара. Оба даже не шелохну лись. Но слова зарубленного казака встревожили Ла ща. Его отряд действительно таял с каждой минутой.

Лащ тоже в этом бою получил несколько царапин са блей. А со стороны Днепра в самом деле уже доно сился угрожающий топот свежей конницы. Из донесе ний разведки поручик знал, что река была уже скована льдом. Неужели запорожцы с донцами переправились по еще тонкому льду через Днепр?..

Из прибрежного кустарника уже доносился шум на ступающих донских казаков.

Только на четвертый день пути Богдан со своими казаками и старшиной Григорием Нечаем, усталые, перемерзшие и голодные, добрались до Ирклеева. В этом местечке, раскинувшемся по ложбинам и неболь шим оврагам вдоль пахнущей плесенью реки, очевид но поэтому и названной турками Арклием, издавна се лились казаки. Оно славилось целебной родниковой водой, которая даже зимой слезилась из расщелин круч. Вода вокруг источника намерзла в виде гриба, но продолжала течь.

Богдан с казаками вечером въехали по крутому при брежному взгорью в Ирклеев. Нечай успел перегово рить с кем-то из чигиринских казаков и пошел искать место для ночлега на околице села, подальше от про езжей дороги. Минуя забытый воинами Ирклеев, сот ник спрашивал лишь, где можно напоить лошадей. А сам внимательно присматривался к тому, что творится в селении, остерегаясь расспрашивать людей.

– Коль казаки ищут только место, где можно напоить копей, так пусть едут прямо вон к тому роднику, что под кручей за дорогой… – советовала казачка из крайней хаты. Если такая ватага ввалится в хату, то и печь раз несет, хоть сама со двора беги. А у нее уже есть… – Видишь ли, хозяюшка, лошадям после такой езды сначала остыть надо. Хотя бы в какой-нибудь плохонь кий сарайчик поставить их, – уговаривал Нечай.

Женщина плотнее запахнула кожух, поглядывала на свою хату, словно искала помощи.

– Такой сарай есть за оврагом на этой же улице… у кузнеца… А в нашем Ирклееве вот уже несколько дней стоят на постое казаки Кизимы. Коли у кузнеца нет по стояльцев, то там вы и сможете поставить своих лоша дей… А у нас… – смущенно говорила женщина, кута ясь в кожушок. – У нас остановился старшина, – нако нец призналась она.

– Не разрешает другим? – с сердцем спросил Бо гдан, загораясь гневом. Ведь на той стороне Днепра начался уже бой.

Женщина ничего не ответила, только пожала плеча ми и оглянулась на свою хату. Вдруг скрипнула дверь и на улицу вышел рослый казак, на ходу надевая шапку.

На плечи у него был наброшен жупан – ведь на дворе холодно. Он строго, как атаман, спросил:

– Эй, чьи воины? Почему не со своим полком?

– Свой полк слишком далеко, пан старшина. Чиги ринцы мы, с правого берега прорвались через реку за помощью к Кизиме, – признался Григорий, узнав стар шину. – А это вот… – указал он на Богдана. И запнулся, взмахнув рукой;

мод, пускай сам о себе скажет.

Богдан удивился, что Григорий неосмотрительно и открыто отвечает казакам. Он злился на этого казака, отсиживающегося в теплой хате. За Днепром земля го рит, идет бой не на жизнь, а на смерть, льется люд ская кровь, а он отсиживается в Ирклееве. Караулит кого-нибудь или… шпионит? Никого не пускает в ха ту… – Может, и чинш платишь за нее, казаче, что так усердно спроваживаешь других к своим полкам? Бо ишься, что стеснят, что ли?..

Властный голос говорившего показался старшине знакомым. Он подошел ближе, присмотрелся.

– Не генеральный ли писарь королевских реестро вых казаков пан Хмельницкий говорит со мной? – спро сил уже другим тоном оживившийся старшина, наде вая жупан и присматриваясь в сумерках к людям. На язвительный вопрос не ответил, словно и не слыхал его.

Богдан посмотрел на чигиринских казаков и Григо рия.

– Счастливый человек и в темноте, как турок, видит.

А я вот до сих пор не могу узнать тебя.

На самом же деле Богдан сразу узнал этот голос, но не хотел признаваться. Наконец Богдан соскочил с ко ня, подошел к старшине.

– Тьфу ты, побей его божья сила! Не Сидор Пешта ли, когда-то сноровистый гонец полкового есаула? Так и есть – он… – Он, он, пан генеральный писарь. Когда-то гонец, а теперь… Застигла и нас эта военная буря.

– Застигла она не одного старшину. Куда же путь держим, пан казак? Может быть, вместе поедем, коли к пану гетману… – Богдан даже сам удивился такому повороту в разговоре с этим ненадежным старшиной.

– Стыдно даже признаться, но так случилось. Целый полк донских казаков с несколькими запорожскими сот нями нагнали только вчера. Вчера же и переправились они по свежему льду через Днепр на помощь Гуне. А мы с полком… – Заблудились, что ли? Кто же командует казацкими сотнями, не слышал случайно, пан Сидор?

– Да разве всех узнаешь, пан Хмельницкий… Боль ше сорвиголов, чем казаков, прости меня матерь бо жья. Погоди-ка, вспомнил: не джура ли пана Хмельниц кого или побратим, по имени Карпо, находится среди донских казаков! Да, да, слышал я, что и турка тоже видели вместе с ним.

– Назруллу?

– Леший их разберет. Турком висельником или баю ном называют его дончаки. Словно одурели, еще ка ких-то русских прихватили с собой и командуют дон скими казаками. Да, чуть было не забыл. Я хорошо по мню, как пан Хмельницкий нянчился с этим турком-ба юном в Чигирине. Такому, как говорится, одна дорога – к славе или смерти, как и каждому из нас… Слыхал я, пан писарь, что польный гетман разбил войско Скида на под Кумейками, за Днепром. Несколько полков по легло, остальные, спасаясь, отступают. Поэтому и мы вот… – А может, все это брехня? Откуда это известно, если Днепр еще вчера был незамерзшим? – с трудом сдер живая волнение, сказал Богдан. В тоне казацкого пи саря чувствовались независимость, достоинство. Хотя он весь кипел. Ведь то, что он услышал и увидел в по следние дни, вселяло тревогу. Для него стало ясно, что военные действия теперь переносятся в низовья Дне пра.

– Да нет, не брехня, пан Богдан, если Дмитрий Тихо нович Гуня своих гонцов топил в Днепре, посылая их за помощью к Кизиме и полтавцам. Четыре полка казаков погибло под Кумейками. Разбитые наголову, они отсту пили к Черкассам. Вот донские казаки и поскакали спа сать Гуню. Поэтому и мы оказались на левом берегу… – Если они уже разбиты, так кто же отступает?

– Ведь казацкие войска стояли вдоль Днепра, до са мых Черкасс. Те, что сражались под Кумейками, пере биты, а остальные ведут бои, отступая. Павлюк вместе со своими пушкарями направился на Сечь, а наш пол ковник Скидан погнался за ним, чтобы отобрать у него пушки. Ведь им-то защищаться нечем.

Богдан задумался. Куда двигаться, что предпринять, если так трагически складывается судьба украинско го казачества? О том, что старшина мог и солгать, не думал. За четыре дня странствований по побере жью Днепра он тоже не услышал ничего утешительно го. Однако какое-то скрываемое злорадство старшины придавало его сообщению окраску враждебности.

– А где же сейчас Дмитрий Гуня, успели ли прийти ему на помощь донские казаки? – спросил Богдан, ста раясь уяснить обстановку. – Мы должны во что бы то ни стало пробиться к пану польному гетману! – заявил он, точно приказывал. Говорить с подозрительным чи гиринским старшиной надо было как с чужим челове ком. Он, очевидно, кого-то прячет в хате.

Мысль о встрече с Николаем Потоцким, победите лем взбунтовавшихся казаков, не выходила из головы Богдана. Да, это действительно спасительная мысль!

Он убеждался, что именно от свидания с польным гет маном зависит спасение если и не всех казаков, то хоть их семей. Надо любой ценой остановить эту без умную резню!..

С этого надо было бы начинать еще в Белой Цер кви!.. Сумасшедший Карпо все-таки спас Назруллу! А теперь… погибнет сам и погубит донских казаков, под ставляя их под удары карабель гусар Николая Потоц кого… Даже герцог Оранский не удивлялся дружбе Рем брандта с интернированным казаком Кривоносом. Ху дожник часто заходил к нему после окончания работы у герцога. Поначалу наведывался во флигель с листа ми бумаги, а потом с натянутым на раму полотном и с кистью. И, как всегда, с неизменной своей палкой-то пориком.

Обычно художник заставал Кривоноса стоящим воз ле портрета. Он, как зачарованный, всматривался в по лотно! Порой казак даже не слышал, когда в комнату входил художник, который с первой же встречи стал для него близким, задушевным другом. Каких только усилий он не прилагал, чтобы разузнать для Кривоно са, удалось ли спастись его друзьям тогда, летом. Вот прошла уже зима, и яркое весеннее солнце манило ка зака на волю… – Все-таки не терпится. Я же просил пока не смо треть. Еще не понравится, ведь там столько недоде лок, случайных мазков, – с упреком говорил Рембрандт Кривоносу, выводя его из тяжелой задумчивости.

– Виноват, мой добрый пан Харменс. Виноват, по и не в силах сдержаться. Многим ли из нас, простых лю дей, выпадает такое счастье, чтобы при жизни увидеть себя на картине. Это же не отражение в миске с водой моего уродливого хлопского лица, – сказал Максим, по казывая на свой нос.

– А мы, художники, не видим телесных изъянов за благородством человеческой души, – ответил вооду шевленно Рембрандт.

– Вот и говорю, что верно посоветовал мне пан ху дожник повернуть голову в сторону, чтобы на портрете не так резко бросалась в глаза болячка на носу, да и злость нашего брата на весь этот… панский мир!

– И снова прошу пана Максима успокоиться. Пор трет ведь еще не закончен. Вот так прошу и сидеть… Да голову, голову повыше, казак мой!

Во время работы Рембрандт иногда произносил от дельные слова, думая вслух. Кривонос знал, что отве чать на них не следует. Потому что этим только поме шаешь художнику, увлеченному работой. Он отвлечет ся, начнет расспрашивать и рисовать уже больше не будет. С ним не раз случалось подобное. Рембрандт рисовал Мадонну во дворце герцога. Однажды он при гласил Кривоноса посмотреть его работу. Мадонна ка залась ему простой и искренней, как крестьянская де вушка, и словно просила его подружиться с ней.

– На такую не грех и молиться!.. – восхищенно вос кликнул Максим.

Но Рембрандт вдруг как-то испуганно вздрогнул, по смотрел на друга и бросил кисть… Человеческое обаяние в образе богоматери, так вос хитившее Кривоноса, не нравилось заказчикам карти ны. И, выразив свой восторг. Кривонос невольно напо мнил художнику об этом.

Поэтому Максим дал себе зарок – никогда не разго варивать с Рембрандтом во время его работы!..

– Ну вот… Теперь прошу, мой гидальго, пан Максим.

Можно смотреть, даже критиковать. Сейчас и я погля жу на этот портрет, как на чужое полотно. Пусть стоит здесь возле окна. Мне еще не один раз придется при ходить смотреть на него, покуда не привыкну, как к че му-то близкому, родному.

И они стали рядом, – стройный казак в поношен ной шапке и потертом кунтуше и болезненно худой, утомленный художник. В правой руке он держал не сколько кистей, а в левой палитру с растертой крас кой. И чем больше всматривался Максим в свой пор трет, тем большей радостью наполнялось его сердце.

«Тот» с портрета пристально всматривается в Макси ма, а сам Максим видел родное Подолье, опустевший отчий дом, свое село.

– Все вымерло;

всматриваешься, словно в пустоту, в собственную душу… – прошептал, забыв о том, что он здесь не один.

– Слышу, на своем родном языке заговорил, – обра довался Рембрандт. – Значит, художнику удалось раз гадать душу натуры! Этого я и хотел добиться, мой до рогой Максим… Но еще повременим с окончательны ми выводами.

– И долго?

– А куда спешить? Чтобы быть вечным, искусство должно всегда казаться не разгаданным до конца.

– Так это навеки? – с каким-то страхом спросил Кри вонос, встревоженно посмотрев на художника.

Рембрандта тоже взволновал этот вопрос, на кото рый трудно было дать ответ, так же как и разгадать идею, которую вкладывал он в только что оконченный портрет, навеки запечатлевший образ Кривоноса. Рем брандт взял кисти в левую руку, а правую положил на плечо опечаленного друга.

– Сегодня же еще раз поговорю с герцогом. Но все еще продолжается война в Европе. Удастся ли тебе, отравленному войной и насквозь пропитанному ею, пробиться к своим? Непременно поговорю, постара юсь убедить. Уверен, что уговорю его… И нам придет ся расстаться… – Не печальтесь, мой добрый Харменс. Ненадолго ведь расстанемся мы!.. Хочется хотя бы раз еще уви деть родную землю, походить по дорогим сердцу до рожкам, а оставаться там мне нельзя. Ведь я… – Знаю, осужден на смерть. Какой же родной должна быть земля, которую ты топтал своими детскими нога ми… Все понимаю, дорогой пан Максим. Сегодня же поговорю с герцогом. Погоди-ка… У нас есть чем и за добрить пана герцога.

И они одновременно, словно по команде, снова по вернулись к портрету. Какое-то мгновение стояли мол ча, под впечатлением этой новой идеи. В эту минуту Максим назвал ее спасительной!

Художник взял одну из кистей, провел ею по кро ваво-красной краске и быстро написал внизу карти ны: «Портрет человека». Подумал немного, словно колебался, а потом чуть заметно, в уголке написал:

«Х.Рембрандт ван Рейн».

И, не произнеся больше ни слова, стремительно вы шел из комнаты. У пленника сильно забилось сердце.

С чем он вернется от герцога-властителя, на какой ал тарь будет принесена эта безграничная человеческая доброта художника?..

Когда генеральный писарь Богдан Хмельницкий, распрощавшись с казаками и Григорием, заехал за Пештой, тот, волнуясь, сообщил, что не сможет ехать с ним к польному гетману. В последнюю минуту сотник Пешта выдал тайну своего пребывания в Ирклееве.

– Да я не один здесь, уважаемый пан Хмельницкий.

Я сопровождаю чигиринского писаря пана Данила Ча плинского.

– Прячетесь или отсиживаетесь тут? – удивился Бо гдан, не ожидавший такой откровенности со стороны сотника. Ведь казаки Чигиринского полка вместе с за порожцами сейчас ведут тяжелые бои.

– Нет, пан генеральный. У писаря находятся самые цепные полковые клейноды. Мы стоим тут с целым от рядом чигиринцев… Богдан, услышав это, обрадовался: значит, его по дозрения в отношении сотника Пешты подтвердились.

– Надо было бы в Чигирине хранить клейноды пол ка, – сказал Хмельницкий, считавший такую службу Пешты недостойной казацкого сотника… – Что же, при дется ехать одному, я должен немедленно встретиться с польным гетманом. А пан Данило Чаплинский в ха те или вместе с казаками, которые охраняют полковые клейноды? Или, может быть, где-то ищет встречи с Ки зимой? Такие сложные дела в полку за Днепром… Хмельницкий по-молодецки вскочил в седло. Ка кое-то мгновение он унимал отдохнувшего коня, пере кинув за спину пороховницу. Широкоплечий и статный Богдан в упор смотрел на сотника, словно наслаждал ся его смущением. А сотник, как шкодливый кот, с не терпением ждал, когда писарь наконец подстегнет пле теной нагайкой вышколенного коня.

– А полковые клейноды, пан сотник, благоразумнее было бы без промедления отправить в Чигирин. Полк продвигается домой и может… Не отправился бы по глупости или по растерянности на Запорожье!..

Конь Богдана настороженно прядал ушами, словно тоже прислушивался к наставлениям своего хозяина.

А когда Хмельницкий, закончив разговор, слегка потя нул за поводья, он галопом пронесся по улице мимо сотника. Простит ли Богдану сотник поучительный тон и такое неуважение? Возможно, Пешта и ответил что то Богдану, но тот уже не слышал. Он хорошо понимал, что творится в душе сотника. Проскакав по улице, Бо гдан выехал на мост и повернул на крутое взгорье.

На побережье Днепра встречались по одному и груп пами конные и чаще всего пешие казаки. Очевидно, готовились к походу в заднепровские степи, а может быть, прискакав с прибрежных застав, прогревают ло шадей и разминают свои онемевшие ноги. Чьи казаки, каких полков, реестровики или свободные? Вероятно, и настроения у них не такие, как у сотника Пешты. Но Богдан вдруг почувствовал, что сейчас его это меньше всего интересует. Не о войне он думает, а о том, как бы отвратить ее. Вспомнил разговор при прощании с Гри горием и его казаками. Григорий с болью в душе рас сказал ему о том, что узнал от казаков, сотников, ир клеевцев:

– Нет порядка, жалуются казаки. Какой-то разброд пошел среди казачества. Уже и Днепр сковало льдом, а Кизима и не думает идти на помощь Скидану. Толь ко донские казаки да русские добровольцы с Курщины отражают набеги лащовских головорезов.

На берегах Днепра и сейчас было оживленно. Бегле цы с правого берега, кто на чем мог и как мог, перепра влялись на этот до сих пор, казалось бы, спасительный левый берег. Они бежали в безграничные степи, в не проходимые леса, чтобы переждать там лихую годину, уцелеть хотя бы для своих детей.

Но как остановить этот людоедский поход Ваала, ка кой ценой заплатишь за это! Только бы предотвратить расширение страшного кровопролития и дикого грабе жа… В догоравшем селе Кумейках всюду лежали замерз шие трупы, а жолнеры, словно обожравшиеся псы, рыскали по пожарищу с мешками за плечами. Увидев казацкого старшину, ехавшего в сопровождении двух джур, жолнеры нисколько не смутились. Они чувство вали себя тут полными хозяевами, как вон те псы, справлявшиеся с трупами людей. На вопрос Богдана, где сейчас находится гетман, один из них не оборачи ваясь свысока бросил через плечо:

– Пан польный гетман тераз бендзе6 в Корсуне.

В Корсуне… Хмельницкий не стал расспрашивать у них, как про ехать на Корсунь, а направился сам искать дорогу, лишь бы поскорее выбраться из этих пропитанных вой ной прибрежных лесов. После долгого блуждания по лесным дорогам, объезжая до сих пор еще не замерз шие трясины у заросшей камышом Роси, они к вечеру добрались до Корсуня. По беспрерывному потоку дви гавшихся в этом направлении войск Богдан определил, что польный гетман где-то тут собирает военный совет.

Вскоре он натолкнулся на многочисленный штаб поль ного гетмана.

– Как хладнокровно люди сеют смерть, уважае мый пан Адам, – обратился Богдан к словоохотливому Адаму Киселю, идущему впереди большой компании шляхтичей. Некоторые из шляхтичей были навеселе и не скрывали этого, а, наоборот, кичились, как и своим участием в победе над казаками.

Кисель понял намек Хмельницкого, но не подал ви сейчас будет (польск.) да, обрадовавшись такой удачной встрече с ним.

– Вовремя приехал, уважаемый пан генеральный! – восторженно сказал Кисель, придерживая своего коня, чтобы поравняться с Богданом. – Очевидно, слыхали уже, что взбунтовавшиеся казаки передали вчера па ну польному гетману зачинщиков этой бесславной би твы… – Всех? – поторопился спросить Богдан таким тоном, словно хотел именно такого исхода этой кровавой кам пании.

– К сожалению, не всех! Только изменника полурус са Павла Бута, прозванного Павлюком, вместе с То миленко и несколькими старшинами. Бедняге Скидану пришлось убежать от своих же разгневанных чигирин цев. Гуня теперь снова возглавил остатки взбунтовав шихся казаков. Жаль и этого православного старшину Дмитрия Тимошевича. Умным, рассудительным стар шиной был он в молодости.

– Другие к старости вроде умнеют… С кем же раз говаривает теперь пан польный, коль уважаемый пан Адам находится тут? Очевидно, с казаками. Ведь там нет их полковников?

– Но зато есть пан генеральный.

– Они закованы в цепи? Известное дело, не полю бовный мир, а… смирение побежденных. К сожале нию, запоздали и мы, замешкавшись в Киеве. А хоте лось заблаговременно с его милостью польным гетма ном поговорить.

Из-за угла улицы выехала, повернув к церковной площади, большая группа высших старшин. Посреди не ехал, словно на праздник, польный гетман, нисколь ко не опечаленный войной, тысячами трупов, дикой резней. Он улыбался в ответ на многочисленные по здравления сопровождавших его шляхтичей. Потоц кий не скрывал своего полного удовлетворения побе дой. Его взгляд был устремлен в даль, над головами этих льстивых людей, плотным кольцом окружавших не его, а должность, почетное место, которое он зани мает сейчас в ореоле победителя казаков. Военный ге ний польного гетмана еще ярче светился на фоне по запрошлогоднего поражения на этом же приднепров ском суходоле под Киевом!

«Король не слепой, он, очевидно, увидит теперь, ка кую неоценимую услугу оказал Короне Николай Потоц кий!» – думал опьяненный победой над украинскими хлопами польный гетман… – Мы не сомневались в мудрости пана генерального писаря реестрового казачества! – покровительственно произнес Потоцкий, обращаясь к Богдану Хмельницко му. – И были уверены, что вы вовремя прибудете сюда, хотя только вчера послали в Киев гонцов за вами.

Радушие, с которым Николай Потоцкий встретил Бо гдана, не могло усыпить его бдительности. Для прили чия поздравил польного гетмана с победой, но в за стывшей улыбке ученика львовских иезуитов таилось нечто совсем не похожее на восхищение победой ко ролевских войск.

А позже… В тесном зале корсунского староства, возвышавше гося над крутыми водопадами Роси, становилось душ но даже при настежь открытых дверях. К столу, по крытому красной скатертью, один за другим подходили старшины казачьих войск. Многие из них раненые, на скоро перевязанные попавшими под руку бинтами. С пятнами засохшей крови. Бледные, в изорванных кун тушах, с беспорядочно свисавшими чубами, они устре мляли свои взоры на кучу лежавшего возле стола пос рамленного оружия. В обескровленных телах холоде ли и их сердца. Они не смотрели на сидевших за сто лами победителей полковников. Только искоса погля дывали на грустного и бледного от волнения Богдана Хмельницкого. Неужели ему удалось убедить польного гетмана и добиться его согласия подписать с казаками мир! Такой слух распространялся среди побежденного войска. Вот именно поэтому они и пошли на позорную капитуляцию!..

Он сидел, как и когда-то, подстриженный по-бурсац ки, и в который раз уже перечитывал про себя по зорный для казаков документ. Сам гетман подал ему эти исписанные три страницы. При этом гетман мно гозначительно переглянулся с Адамом Киселем. Бо гдан догадался, что документ был составлен этим лов ким украинским шляхтичем. Этот истинно православ ный пан постепенно становился для Польской Коро ны единственным представителем украинского насе ления и казачества, хотя никто из украинцев не давал ему таких полномочий. Это даже не Сагайдачный, ко торый заслужил уважение у казачества за свой воен ный талант. Богдан не так бы составлял этот документ.

Он нашел бы, к чему придраться. Но теперь ничто не поможет, капитулянты обезоружены… Он поднял голову, окинул взглядом присутствующих в этом тесном зале. Сейчас почему-то все взоры были обращены на него. Как на спасителя или… – Так что же, начнем, братья… – прервал Адам Ки сель раздумья Богдана.

– Зачем такая предупредительность? Пан Адам не в церкви и не перед алтарем в чине схизматского попа находится… – шутливым тоном прервал его Потоцкий.

– Ах, да, да, извините… Пан писарь сейчас зачитает нам и от имени полковников и всего казачества подпи шет этот документ о полной капитуляции… – Бунтовщиков! – снова подправил Потоцкий.

– Да, да, капитуляции бунтовщиков, конечно.

Богдан сидел в конце длинного стола, составленно го из нескольких небольших столов, держа в левой ру ке три листа желтой бумаги. Правой рукой он уперся в стол, словно помогая подняться своему вдруг отяже левшему телу. Но этим он хотел оттянуть подписание документа, думая о его содержании, а может быть, и о своей роли в этом позорном для казачества акте.

Затем взял из левой руки в правую документ и оки нул полным презрения взглядом сидевших за длинным столом победителей.

И в этот момент он увидел, как по тесному проходу от дверей шел… Карпо Полторалиха! Откуда он? Не мерещится ли? Богдан хотел крикнуть смельчаку, что бы остановился и повернул назад, пока не спохвати лись гусары, поручики, но усилием воли заставил себя сдержаться. А Карпо смело продвигался вперед, дой дя почти до середины зала. Наконец он остановился.

Осторожность или дерзость?..

– Саблю, саблю брось! – со всех сторон раздались голоса.

Кто-то из старшин рейтар бросился навстречу нару шителю ритуала.

– Преч! – по-польски воскликнул Карпо. – Кроме са бли у меня есть еще и два заряженных пистоля!

Тут же резко повернулся и мгновенно выскочил в открытую дверь. В зале тотчас поднялся невообрази мый шум. Несколько горячих гусарских поручиков бро сились к двери.

– Успокойтесь! – удивительно спокойно, сильным го лосом крикнул Богдан. – Ведь это мой верный джура!

Протяжное, точно стон или вздох, «ах» пронеслось по залу и затихло. Сидевшие за столом стали пере говариваться шепотом, удивлялись или осуждали та кую распущенность казачьих джур. А Богдан все так же спокойно, громко начал читать:

– «…Мы, недостойные слуги королевских владе ний…»

Киселю показалось, что глаза писаря метали мол нии, когда он быстро окинул его взглядом, прочтя эти слова.

– «…светлейшего Сената и всей Речи Посполитой верные подданные: Левко Бубновский и Лютай, войс ковые есаулы;

черкасский полковник Яков Гугнивый, каневский – Андрей Лагода, корсунский – Максим Не стеренко, переяславский – Илляш Караимович, бело церковский – Клиша и миргородский – Терентий Яблу новский…»

То ли для отдыха, то ли желая привлечь еще боль шее внимание полковников к тому, в чем они считают себя виновными перед Короной, Богдан сделал паузу.

Посмотрел на входную дверь – не схватили ли гусары сумасбродного Карпа? И, совсем успокоившись, отвел руку с пергаментом в сторону, посмотрел на стоявших неподалеку старшин. Может, желая убедиться, как это полагалось писарю, все ли покорно склонили головы, опустив руки, как на исповеди у священника. А потом по-деловому и торопливо перечислил имена военных судей, чуть слышно назвав и свое имя войскового пи саря. И прочел:

– «…обещаем на будущее, что не только у нас, но и у наших потомков навечно останется память о каре, по несенной за непокорность непобедимой королевской власти и всей Речи Посполитой да их милосердии…»

К каждому слову писаря казацкого, а не шляхетско го рода внимательно прислушивался Кисель. Он боял ся не того, что Хмельницкий пропустит что-нибудь, а замены слов. Это бросило бы тень на него, добропо рядочного составителя этого выдающегося документа, свидетельствовавшего о казацкой покорности. От пи саря, у которого джура такой сорвиголова… всего мож но ожидать!

– «…Была это вина нашей старшины, – еще громче и выразительней изрек писарь, – старшины, забывшей о Куруковском договоре, скрепленном нашей кровью, в котором были определены условия, установленные для Запорожского войска его милостью паном Стани славом Конецпольским. Забыли мы и о нашей прися ге и прежде всего об уважении к старшинам, назначен ным под Росавой от имени королевской власти вель можными комиссарами Адамом Киселем, подкомор нем черниговским и полковником Станиславом Потоц ким, почтенным родственником польного гетмана Ни колая Потоцкого. Пушки, добытые в кровавых боях за Дунаем и принадлежащие Запорожскому войску, мы увезли из Черкасс. Да еще осмелились кроме устано вленного Короной семитысячного войска реестровых казаков выставить отряды вооруженных украинцев, из брав, вопреки воле Короны, старшиной мерзкого Па влюка, и выступили на свою погибель супротив войск ясновельможного Николая Потоцкого, чтобы завязать бой с войсками, руководимыми его милостью. Но сей час на месте этого сражения под Мошнами и Кумейка ми сам бог исполнил свой жестокий карающий приго вор над нами…»

Адам Кисель не выдержал, нервно коснулся руки Богдана, в которой был пергамент. «Прервав чтение, Хмельницкий резко повернулся к Киселю, кивнул голо вой, соглашаясь с не высказанными сенатом возраже ниями. И еще раз повысил голос:

– «…Сам бог исполнил свой священный и справед ливый приговор над нами так, что королевские рыца ри разгромили наш лагерь, захватили пушки, отобра ли хоругви и все знаки, наших полков и клейноды. И мы лишились заслуженно полученных нами от пра вительства Речи Посполитой наград, свидетельствую щих о казацкой славе. Большая часть славного каза чьего войска сложила свои головы, а жалкие остатки его ясновельможный польный гетман со своими коро левскими войсками настиг под Боровицей, окружил и, карая судом божьим, хотел всех перебить в штурмовой атаке на том же самом месте, где были уничтожены старшины. Тогда все мы, чтобы прекратить пролитие христианской крови и сохранить свои жизни для служ бы Речи Посполитой, попросили пощады у ясновель можного цельного гетмана. Наших старшин Павлюка, Томиленко и других, которые довели нас до такого по зора и всего злого, мы передаем в руки победителя – пана польного гетмана. Что касается Скидана, воз главлявшего бунт, который удрал, обязуемся сообща найти его и доставить ясновельможному пану гетману.

А в отношении старшого над нашим войском, которо го мы испокон веков избирали сами, ясновельможный, в наказание нас, запретил избирать в дальнейшем до справедливого решения этого дела королем и прави тельством Речи Посполитой. Мы присягаем верно под чиняться поставленному над нами ныне переяслав скому полковнику пану Илляшу Караимовичу, который остался верным Короне и указам милостивого коро ля и правительства Речи Посполитой. А чтобы вымо лить милосердие короля, мы посылаем избранных от нас послов в Варшаву, к пресветлому Сенату всей Ре чи Посполитой, а также к великому гетману ясновель можному пану Станиславу Конецпольскому. Что же ка сается Запорожья, челнов и количества вооруженной охраны, обязуемся всегда быть готовыми, как войска Короны, к походу под водительством его гетманов, как только получим приказ: то ли сжечь наши челны, то ли вывести из Запорожья чернь, если ее окажется боль ше, чем необходимо для охраны. В деле реестров, за путанном теперь, после разгрома казачества, полага емся на милосердие и волю короля, всей Речи Поспо литой и панов гетманов. Какой порядок установит из милосердия король, такой мы и примем и будем при держиваться его в полной преданности Речи Посполи той на вечные времена. И в этом клянемся, вознося руки к небу…»

Генеральный писарь снова посмотрел на Адама Ки селя. Тот даже вздрогнул и порывисто поднял обе руки вверх. Некоторые старшины последовали примеру Ки селя. Другие подымали руки медленно, искоса погля дывая на своих соседей. И когда побежденные подня ли руки над головами, Богдан дочитал, повысив голос до предела, выражая этим верноподданность:

– «…чтобы впредь не было подобных бунтов, как и милосердия, оказанного ныне казачеству, даем мы кровью нашей писанное обязательство, скрепленное войсковой печатью и подписью нашего войскового пи саря. Это обязательство должно находиться в полках реестрового казачества и всегда напоминать нам о грозной каре, как и о милосердии короля и Речи Поспо литой».

Наступила жуткая тишина. Богдан положил перга мент на красную скатерть, словно на окровавленную плаху. Внимательно следящий за проведением всей этой процедуры Адам Кисель подал ему чернильницу и перо.

Писарь хотя и взял в руки перо и обмакнул его в чер нила, но, вспомнив что-то, снова поднялся. Какое-то мгновение смотрел на обесславленных старшин, слов но хотел убедиться: действительно ли они проклина ют казачество и отрекаются от него, от самих себя, от отцовских заветов, от священной борьбы за свободу народа? Он не видел, но чувствовал, как пристально смотрит на него польный гетман, как двоюродный брат гетмана Станислав Потоцкий, не скрывая иронии, по смеивается, а может, и сочувствует светски образован ному писарю. Чего они еще ждут от генерального писа ря реестрового казачества, на что надеются, чем хотят потешиться напоследок… – Эту написанную кровью обездоленного казачества тяжкую присягу действительно подпишу я, доверенный его величества пана короля и признанный вами писарь королевского войска реестровых казаков, – медленно произнес Богдан. – Написана она в полном согласии и зачитана на раде старшин и казаков под Боровицей в канун рождества года божьего 1637-го.

Потом быстро сел и размашисто вывел: «Богдан Хмельницкий, войсковой писарь, именем всего войска его королевского величества скрепляю казацкой печа тью и собственной рукой».

И отошел от стола, не глядя ни на кого. Адам Кисель схватил документ казацкого позора и деловито протя нул руку, забирая у Богдана перо. А возмужавший и умудренный жизненным опытом Богдан стоял, глубоко переживая позор казаков, но веря в великую силу сво его народа. Он понимал, что вместе с пером ускользал от него почетный титул генерального писаря. Как вос примет это мать?..

Он даже не заметил, как подошел к нему полковник Станислав Потоцкий.

– Чудесно, пан Хмельницкий! Прямо как в Римском сенате… – пожимал он похолодевшую руку Богдана, словно собирался оживить ее, подбодрить и его само го.

– Я очень умилен, уважаемый пан Станислав, что именно в такую минуту унижения вы дружески протя нули мне руку. Сердечно тронут! А не знаете ли вы, ми лостивый пан Станислав, что-нибудь о нашем общем друге юности?

– О пане Станиславе Хмелевском?.. Вот так же, как и вы, хандрит наш пан Станислав. Служит старшиной в гусарском полку Станислава Конецпольского в Крако ве. Пан Богдан, очевидно, помнит прекрасное изрече ние Пьера Кардинала о поповском «племени», кажет ся, из латинской сатирической классики… – Пресвятая матерь, да разве при таких заботах удержится что-нибудь в голове… Не так ли, как там у него: «Поповское племя грешит дни и ночи. Только остаток суток они – чудесные люди!..»

– Вашей памяти можно позавидовать! Действитель но, вот так растрачивает время и наш Стась: весь день занят с гусарами, а всю ночь, точно клещ на теле, из матывает его гетманская служба. Только остаток суток он свободен… – Полковник?

– Королевским указом не присвоили ему этого воин ского звания. Но по милости пана краковского каштеля на исполняет эти функции… Прекрасного служаку на шел себе пан, завидно смелый и… оригинальный ка зак. Я помню наше с ним первое знакомство.

– Растут люди, мой добрый пан Станислав, – со вздохом произнес Богдан.

Ганна провожала до ворот сотника Якима Сомко не как гостя, а как брата. Мороз на дворе ослабел, в воз духе летали мелкие снежинки. Густые облака затянули небо, приближая наступление зимних сумерек.

– Вроде и не заезжал ты к нам, Яким. А помнишь, как прежде мы с тобой не любили разлучаться? – печаль но покачав головой, сказала Ганна.

– Тогда нас было только двое, Ганнуся. А теперь ты… сама стала матерью!

– Таких, как были мы тогда, тоже только двое, Яким… Смотрела на одетого в казацкую форму брата и лю бовалась им. Он был в синем шелковом жупане, под поясанном красным кушаком. Яким не жалел денег на одежду. На боку у него висела турецкая сабля, пода ренная старым полковником Ганнусей, за кушаком тор чали рожки с табаком и порохом. Да и чуприна у него, как и у Богдана, по-шляхетски подстриженная… – Когда еще заедешь? Не так уж много у меня бра тьев, Яким… – то ли с грустью, то ли с упреком произ несла.

– Скучаешь?

– Только ли от скуки болит душа? Да и есть кому ме ня развлечь! Один Тимоша так поразвлекает за день, что не дождешься, когда в постель ляжешь. А кроме него есть еще и дочки. Старшая совсем взрослая ста ла, уже на выданье, как говорит пани Мелашка.

– Про Богдана спрашиваю. Не осуждай и не гневай ся на него. Словно в трясину попал казак. Не любят его вельможные паны, да и он не каждому в ноги кла няется.

– Не любят, а все-таки терпят. Сам король отме тил его, коронный гетман интересуется Богданом, – не удержалась, чтобы не похвастаться своим мужем.

– Ну, будь здорова, сестрица, спокойной ночи, па ни Мелашка! При случае передам Мартынку, чтобы навестил свою матушку… Погодите-ка. Чуть было не забыл. Карпо, пропащая душа, нашелся! Он вместе с донскими казаками отбил Назруллу у турецкого по сольства. До самой Молдавии следом шли за ними.

– Все-таки отбили! – радостно воскликнула пани Ме лашка.

– Удивляюсь я Богдану: зачем он якшается с этим голомозым?

– Да бог с тобой, Яким! Назрулла принял христиан ство и, говорят, крест святой носит на шее. Не каждый из наших православных так верует… – защищала Ган на Назруллу.

Сомко лишь рукой махнул. И уже возле коня, беря поводья у джуры, сказал на прощанье:

– Мне все равно, пускай себе… Хотя голомозые отца нашего… Да и пани Мелашка знает им цену… Несколько тяжеловато, но все же ловко Сомко вско чил на коня и поскакал следом за казаками. Словно нырнул в небытие.

Приезд брата всегда был настоящим праздником для Ганны. С появлением Сомко в Субботове сразу исчезала печаль. Рассудительный Яким мог посовето вать и помочь, он принимал близко к сердцу малей ший разлад в семье субботовской родни. Особенно он следил за настроением тосковавшей по мужу сестры.

Неужели Богдан, случайно женившись на вдове, так и не нашел тропинки к ее сердцу? Сомко не скупился на деньги для сестры, когда они требовались ей в хо зяйстве. Это никого не удивляло. Но этого было слиш ком мало. Порой Ганна с большим нетерпением жда ла брата, чем Богдана. Она и сама понимала, что у Богдана и в самом деле не было никакой возможно сти уделить внимание семье и хозяйству. Посягатель ство польской шляхты на богатые украинские земли принуждало Богдана-воина забывать об обязанностях Богдана – мужа и хозяина!

Сомко выполнил свое обещание передать Мартын ку, чтобы он приехал в Субботов к матери.

Однажды утром, в один из дней новогодней недели, Мелашка вышла во двор и увидела, как у их ворот оста новились четверо всадников. Она тотчас узнала Мар тынка, сидевшего на буланом с рыжими пятнами коне.

Он стоял впереди, словно выговаривал у своих друзей право первым подъехать к воротам родного дома.

Но самый лучший конь был у Ивана Богуна. Броса лись в глаза белое пятно, словно повязка на правой ноге чуть выше копыта, и тяжелая грива, свисавшая на грудь. Мелашка залюбовалась этим красивым жереб цом.

Среди них она не увидела ни Филона Джеджалия, ни племянника Карпа. Двое казаков на гнедых, почти одинаковых лошадях стояли в сторонке. Мелашка по спешила к воротам, чтобы самой, как и полагается хо зяйке, открыть их таким желанным гостям. Не обманул переяславский купец и не забыл выполнить свое обе щание.

– Низкий поклон нашей казацкой матушке! – еще из-за ворот первым поздоровался Иван Богун. И его казацкая шапка с малиновым донышком взметнулась вверх.

И все как один соскочили с коней. Но неожиданный шум, донесшийся из кустарника возле дороги, привлек их внимание. Они обернулись, а Богун перестал раз махивать шапкой.

На дороге показались беженцы с Приднепровья, на помнив казакам, что война еще не окончилась, а толь ко притихла, как притаившийся зверь.


В возы в большинстве были впряжены коровы. На возах лежали беспорядочно брошенные пожитки, а сверху сидели дети. Их матери, сестры, деды толпой шли сзади. Они движутся уже несколько недель, бегут, как когда-то бежали от людоловов-турок.

Мелашке не впервые приходится видеть несчастных беглецов. А куда убежишь, где спрячешься от королев ских борзых? Сердце ее наполнилось гневом и стра хом. Плотнее запахнула кожух, вышла за ворота, спро сила у приближающихся людей:

– Что, снова проклятые ляхи затеяли войну? Ведь гетманы как будто бы примирились с побежденными.

– Палачей, матушка, хватает для нашего брата хле бопашца и без Потоцкого. Понравилась проклятым ля хам наша плодородная земля возле Днепра. Вот и гра бят эту священную землю, как выкуп от побежденных!

Людей закрепощают. Вон сам генеральный казацкий писарь прочитал грамоту о смирении казаков, чтоб над ним самим пропели панихиду батюшки. Такого не вы гонят… – Зачитаешь тут, люди добрые, спасая казаков. И не то прочитаешь, – оправдывала Мелашка писарей.

– Разве что спасая казаков… – сказала одна из жен щин.

Мелашка предупредительно обернулась к своим го стям-казакам. Ее заинтересовали двое молодых каза ков на одинаковых конях. У одного на голове под шап кой белела окровавленная повязка. «Не Данько ли Не чай, пресвятая дева? И в самом деле он!» – искренне обрадовалась она.

– Данько, горюшко ты наше! Что это у тебя с голо вой? Может, промыть горячей водой и перевязку сде лать?.. – сокрушалась она, открывая высокие ворота.

– А это вот еще один Иван, мама. Самый молодой среди нас, он от двоих гусарских старшин отбивался саблей, точно кнутом.

– Отбился, Ивась? – встревоженно спросила старая казачка.

– Не знаю… – смущенно ответил Мелашке юноша, почтительно поклонившись матери Пушкаренко, поль зующейся уважением среди казачества.

– Оба гусара, мама, действительно убежали на тот свет. Один – без головы, а второй – без обеих рук.

– Чтобы не защищал дурную голову пустыми рука ми, коль не сумел удержать саблю под ударом казака! – похвалил Богун молодого Ивана Серко.

Двое дворовых казаков взяли разгоряченных коней и стали водить их по двору, чтобы остыли. Серко по смотрел на друзей, словно спрашивал, как поступить, когда у тебя из рук поводья коня забирают, не спросив разрешения.

Усатый, несколько медлительный и сдержанный, Мартын Пушкаренко здоровался с матерью. Он, как ко гда-то в детстве, обнял счастливую мать за шею, при жался головой к ее груди.

– Спасибо, мама, переяславскому старшине, благо даря ему нам и удалось вырваться к вам погостить. В луговых зарослях на той стороне Днепра разыскал он нас. Хотелось и Карпа прихватить с собой, но он… – Что-то случилось с ним, пречистая матерь? Вой на, как поветрие, не выбирая косит… – забеспокоилась Мелашка.

– Разве вы, мама, Карпа не знаете? Поехал защи щать Богдана от наседающей шляхты, – уже с крыльца сказал Богун.

– Один? Где это видано – один-одинешенек против такого скопища?

Мелашка хотела первой войти в дом, чтобы принять казаков, и в то же время не терпелось послушать их.

Ведь она ухаживала за ними, когда были малышами, как за родными детьми.

– Вижу, что вы, мама, плохо знаете своего, да и на шего Карпа.

– Зато его хорошо знают проклятые ляхи! – снова вставил Богун, любивший таких отважных воинов, как Карпо.

И четверо молодых казаков захохотали так, что сте кла зазвенели в окнах.

– Надолго ли вырвались из этой баталии? – спроси ла Ганна.

Война не нужна молодухе, женский век которой кло нился к закату. Кажется, еще и не жила с мужем, а жизнь уже прожита!

– Да, наверно, до завтрашнего утра пробудем, – от ветил за всех старший среди гостей Мартынко, разма тывая кушак и укладывая свое оружие на длинную ска мью.

Завтрак гостей затянулся до обеда. Мелашка и две девушки принесли из погреба четыре больших кувши на с брагой и холодным венгерским вином, которое так и пенилось в кубках.

Женщины-хозяйки, как принято, ухаживали за го стями, а девушки-служанки быстро подавали горячие блюда. Напоминать гостям о стоявших на столе закус ках считалось в этом доме не только признаком госте приимства, но и своеобразной доблестью. Отказаться от какого-нибудь блюда – значит обидеть кухарку и хо зяйку дома.

Но временами Ганне приходилось оставлять гостей.

Молодые казаки хорошо понимали мать. У нее ведь две дочери-подростки и сын Тимоша. Малые дети ну ждались в присмотре матери, хотя и без нее они нико гда не оставались одни.

О чем бы ни заходила речь за столом, она сводилась к разговору о беженцах, которыми забиты не только до роги, но и прибрежные лесные чащи. Поселяне с Пра вобережья, с Белоцерковщины и Подольщины покида ли родные насиженные места и убегали на левый бе рег Днепра, на Лубенщину, а то и дальше, к границам русской Белгородщины.

– Опустошаются наши земли, захваченные панами шляхтичами, – словно про себя печально произнес Мартын.

– Но не усидят и они, проклятые, без людей, – доба вила Мелашка.

Данило Нечай, который время от времени невольно хватался рукой за голову и кривился от боли, хотя и сказал, когда его рану на виске перевязывала хозяйка, что это «царапина», сокрушенно произнес:

– Говорят, что привезут сюда польских хлебопашцев с Вислы и с Немана. А куда же деваться нашим? Про пала наша родина… – Да типун вам на язык! Снова похоронную запели.

А где же мы будем? Неужто сабли свои солить собира етесь… Хватит, хлопцы, панихиду править. Налей-ка, Мартын, а мать закуски подбросит, – призывал друзей неугомонный Богун.

Он хотел поднять настроение молодежи. Когда хлоп цы повеселели, непоседливый Богун незаметно улиз нул в соседнюю комнату. Он любил помогать хозяйкам на кухне.

А вино делало свое дело. У казаков развязались языки. Они оживленно разговаривали с Мелашкой, шу тили, смеялись, заигрывали с молодухами, угощавши ми их. Вдруг все умолкли, когда в светлицу вошел Бо гун, ведя за руку застенчивую девочку-подростка. Не на улице ли подобрал он беглянку? Но одета она была в легкое платье. Девочка дичилась, словно только что оказалась среди людей. Она слегка упиралась, но что надо пристойно вести себя в присутствии гостей – не дитя ведь, – понимала.

Точно испуганная, она широко раскрыла голубые глаза, тут же и прикрыла их, словно жмурясь от света.

Длинные темные ресницы еще не играли, а по-детски мигали, подчеркивая контраст голубых глаз и черных густых бровей.

– А у нас вот и Геленка есть! – воскликнул Богун.

– О-о! – словно по команде восхищенно отозвались казаки.

– Геленка? – переспросил один из них.

– Почему же Геленка, а не Оленка? – поинтересо вался самый младший из гостей, Иван Серко. И по краснел, то ли от выпитого вина, то ли пленившись кра сотой девчушки.

– Ежели я полячка, шляхетского рода… – Ты смотри!.. Значит, выходит, не казачка, – разоча рованно сказал Мартынко.

И казаки переглянулись между собой, словно осу ждая Богуна. Девочке не больше пятнадцати лет, а как она гордится своим шляхетским происхождением.

– Где же ты, Иван, нашел такое золото?

– Да, прелестная девчушка! Должно быть, и ее ро дители тут. Ну так пейте, хлопцы, покуда не нагряну ли эти езусовы свидетели! – воскликнул Нечай. И он с упреком посмотрел на Богуна, но ничего не сказал ему.

В этот момент в комнату вошел раскрасневшийся на морозе, но похудевший, заросший бородой Богдан. Ве селым взглядом он окинул сидевшие за столом друзей и, придерживая рукой дверь, крикнул в сени:

– Давайте, хлопцы, сюда его, в компанию! Вот тут и положим на широкую скамью, вместе с нами и за сто лом будет.

Двое чигиринских казаков осторожно внесли и по ложили на скамью раненого Карпа Полторалиха, обе руки его были перевязаны окровавленными бинта ми. Следом за ним вошел с забинтованной головой Назрулла, в правой руке он держал саблю и француз ский самопал Карпа. Казалось, что он в шутку напялил на свою голову это окровавленное тряпье. Радостная улыбка засияла на лице, когда он увидел друзей.

Девушки-служанки сразу увели Геленку, которая с ужасом смотрела на раненых казаков.

Иван Богун по-своему утешал Карпа, когда женщи ны теплой водой промывали ему раны на шее, руках и перевязывали их:

– Ну, Карпо, может, все-таки выпьешь горилочки?

Рассказывают, что покойный отец, бывало, говорил:

самое лучшее лекарство, мол, – это горячая кровь. А чем ты ее согреешь, если не полквартой горилки? Не знаю, сам не слыхал, но мать уверяла, что отец имен но так советовал… Карпо через силу улыбнулся. А когда женщины ушли, унося теплую воду, сухие листья чемерицы и окровавленные бинты, он облегченно вздохнул. Вре менами он закрывал глаза, возможно, стараясь вспо мнить, что говорил в таких случаях его отец, а может, думал о чем-то радостном, чтобы заглушить боль.

К нему подсел Богдан. И он был не весел, хотя прие хал домой, к семье. Тяжело переживать позор пораже ния! А еще тяжелее чувствовать свое бессилие, созна вать, что ты ничем не можешь помочь своему народу.

Разве люди от хорошей жизни берутся за оружие?..

С Ганной и с детьми старался быть как можно лас ковее, а сам спешил в компанию казаков, в разговоре с воинами искал душевного успокоения. Ну, вот они, цвет приднепровского народа, посмеиваются стыдли во над своими ранами. А ты, самый старший среди них, сидишь пригорюнившись, сочувствуя Карпу, хотя и сам со своей душевной раной тоже нуждаешься в сочув ствии.

– Нет, уже не писарь я, друг мой, – продолжал Бо гдан, будто думая вслух, жалуясь на свою судьбу.

Карпо открыл глаза, но ничего не сказал. А что ска жешь, чем утешишь? Он не мог понять, переживает ли Богдан, что лишился почетного и обременительно го писарства, или радуется, что избавился от него. Вон и Назрулла стоит с забинтованной головой, держится за левую руку на перевязи. Кого утешать, о чем спра шивать? Только еще больше терзать сердце друзьям и себе.


– Приехал в Чигирин принимать сотню, – начал Бо гдан. – Полка же нашего в Чигирине нет. Теперь ищи, сотник в звании полковника, свою сотню, иди на поклон к Пеште… Все это Богдан сводил к шутке, словно говорил о чем-то незначительном. Когда же Карпо удивленно по смотрел на него, очевидно ожидая объяснений, Богдан не мог дальше сдерживаться. Довольно хандрить ка заку! И попросил Карпа рассказать, кто и где его так ис калечил. Ведь подписано соглашение. Стоило ли уни жать себя, покорно стоя перед шляхтичами, чтобы про клятые гусары нарушали писанное кровью соглашение и продолжали калечить украинский народ?

– Да и верно, как это случилось? – мучительно вспо минал Карпо, опечаленный плохим настроением Бо гдана. – Выбежал я из душного зала, где казаки подпи сывали это позорное соглашение. Ни жолнеры, ни рот мистры не погнались за мной после того, как ты ска зал, что я твой джура. Правда, на улице жолнеры при стально присматривались ко мне. «Белоцерковский?»

– спросил рейтар из охраны, стоявшей на мосту возле Роси. «Да отстань ты от меня! – возразил я. – Белоцер ковский, белоцерковский… Чигиринский казак я! Коль не видишь с похмелья, так протри глаза. Белоцерков ские казаки в синих жупанах…»

С этого и началась перепалка между Карпом и жол нерами. Сначала словесная, потому что рейтар не от важился один на один драться с казаком. Но за Кар пом после его выхода из дома, где происходил позор ный суд над казаками, следили жаждущие человече ской крови гусары Самойла Лаща. Они только что вер нулись после кровавой стычки с донскими казаками.

Гусары заметили Карпа, когда он еще входил в дом. А когда увидели, что он тут же поспешно вышел оттуда, пошли следом за ним. Сначала шли двое, потом к ним присоединились еще несколько гусар. Так набралось их около десятка. Услышали разговор Карпа со стояв шим на часах у моста рейтаром. Его поведение пока залось им дерзким, мог бы вежливее разговаривать с победителями!.. Тогда и выскочили гусары из засады, погнались за казаком, как за врагом.

Но их нападение не было неожиданным для Карпа.

Он заметил их еще на мосту. Карпо выхватил саблю из ножен одновременно с рейтаром. Но ему пришлось драться не только с ним, но и с гусарами. Они стара лись окружить его, как зверя на охоте. Сабли скрести лись, посыпались искры, и Карпо почувствовал, что ра нен. Кто-то нанес ему удар сзади. Рана была неопас ная, но когда за шею потекла струйка липкой крови, Карпо встревожился.

«Эй вы, вояки возле юбок пленниц, целой оравой на одного нападаете!..» – воскликнул Карпо, отражая уда ры передних гусар. Он старался пробиться вперед, к Назрулле, который с лошадьми поджидал его в пере леске.

Возглас Карпа услышал и Назрулла. Он тотчас от бросил поводья Карпова коня, выхватил саблю из но жен и бросился на помощь своему побратиму. Неожи данное появление из-за кустов турка отрезвило гусар, точно на них вылили ушат холодной воды. Конных ту рок с арканами, как у Назруллы, всегда боялись пешие гусары. К тому же двое окровавленных гусар лежали на снегу. Гусары, подхватив одного своего раненого, бросились наутек – ведь следом за этим турком мо гли выскочить и другие! Назрулле нетрудно было вы давать себя за напавшего турка… Но он не стал пре следовать беглецов, а бросился к Карпу. А тот стоял окровавленный, обессиленный этим неравным боем.

«Видел, Назрулла-ага, как набросились на меня братья христиане, пропади они пропадом вместе со своими ксендзами».

«Айда, Карпо-ага, на коня, на коня! – поторапливал Назрулла, не слезая с седла. – Быстро, айда! Бежать надо, гусары к коням побежали, погоня будет!»

«Давай, ага, гони ты „айда“!»

Карпо успел сесть на коня и даже вытереть кровь на лице. И тут же услышали, как через мост галопом про скакали гусары. Карпо видел спасение только в бег стве.

«Давай, Назрулла, я поскачу вперед, а ты следи, чтобы нас не догнали. Понятно, и я буду отбиваться, сколько хватит сил. Как думаешь, далеко отъехали на ши лисовчики? Надо, брат, догонять их…»

Они поняли друг друга с полуслова. Стали углу бляться в лес, чтобы обмануть преследовавших их гу сар, а потом вырваться в степь, куда в обеденную пору прошли лисовчики Вовгура.

Карпо и Назрулла неожиданно встретились с лисов чиками, когда они возвращались с Дуная.

«Куда вас леший несет – прямо в пасть озверевшей от кровавой победы шляхты!» – напугал их Карпо.

В Корсуне действительно польская шляхта прави ла тризну по казачьей вольнице. Потоцкий стянул туда большое войско – гусар, немецких рейтар и ополчен цев. Это не могло не встревожить вовгуровцев. Пере бросившись несколькими словами и поблагодарив за предупреждение, отряд лисовчиков повернул не к Дне пру, а к Черному лесу, на Уманский шлях.

«Не называйте нас лисовчиками! Их уже нет, послед ние сложили свои головы в Голландии. Лучше уж тур ками называться!..» – крикнул Юрко Лысенко, углубля ясь в лес.

И Карпу казалось, что он совсем недавно прощался с Юрком. А до Черного леса тоже не рукой подать.

«Поднажми, поднажми, Назрулла! Должны вырвать ся! – торопил Юрко побратима. – Может, удастся на гнать вовгуровцев… Кони-то у них утомлены».

Карпо подбадривал Назруллу, а сам волновался: ко ни гусар, очевидно, отдохнули в Корсуне за эти дни.

Для них эта погоня лишь приятная прогулка на морозе.

Они не углублялись в лес, а скакали наперерез, чтобы опередить и посечь дерзких казаков.

К счастью, казаки Вовгура недалеко отъехали от Корсуня и остановились на опушке леса, где начина лась степь, на отдых. Вот уже сколько недель, еще с поздней осени, они пробираются с Дуная в надежде найти покой на родной приднепровской земле. А на шли… снова войну с теми же гусарами. Казаки наскоро перекусили, что у кого было, и стали разгребать снег, чтобы их кони попаслись до вечера. Ведь он не за го рами. И вдруг услышали отчаянный крик Карпа:

«Бей их, Назрулла-ага, все равно живыми нам не вы рваться! Видишь, как наседают!..»

«По коням! – громко скомандовал Юрко, услышав го лос Карпа Полторалиха. – Сабли!..»

И казаки Вовгура, точно смерч, налетели на гусар.

Хотя гусар и было немало, но они не могли противосто ять вовгуровцам. Неожиданность появления казаков в лесу и их крики ошеломили гусар. Все же они продол жали ожесточенно сражаться. Вовгур увидел, как два гусара с двух сторон подскочили к Карпу и рассекли голову его коню. Раненый Полторалиха не смог соско чить с седла и повалился вместе с убитым конем на землю… – Вот так меня и ранили! Гусары не выдержали на тиска казаков Вовгура, – закончил Карпо, лежа на ска мье, – и это спасло нас. Я, понятно, уже ничего не ви дел и не слышал. Меня вытащили из-под коня в беспа мятстве. Ну, а дальше пускай Назрулла расскажет… – Рассказывать больше нечего, йок! Шестерых гу сар уложили богатыри Вовгура-ага, одного ротмистра я стащил арканом с коня… – Что ты с ним сделал?

– Вовгур-ага выпросил у меня ротмистра для калы ма и пошел на Каменец, чтобы присоединиться к вос ставшим. Я благодарил вовгуровцев за то, что помогли посадить Карпа на гусарского коня и подарили ему са мопал. Потом уже давай, давай аллах ноги!

– Если бы не крестьяне-беглецы, погиб бы я. Спа сибо, помогли братья, смазали горячим смальцем ра ны и перевязали их, – снова заговорил Карпо. – Ну а Назрулла… – Что? – забеспокоился турок.

– Как там по-вашему, по-турецки, погоди… Назрул ла-ага, ты настоящий воин, искренний побратим, по нял?

Назрулла встал и тихо отошел от Карпа. Ему нужен покой. А когда оглянулся и увидел задумавшегося Бо гдана, подошел к нему, взял за руку и повел к молодым казакам.

– Будем говорить, Богдан-ага? – сказал он Богдану, выводя его из задумчивости.

– О чем? – улыбнулся наконец Богдан и с благо дарностью посмотрел на Назруллу, старающегося раз влечь его.

– Когда-нибудь расскажу и о нашем с Карпом и дон скими казаками походе в Молдавию. Хорошие люди донские казаки! Но об этом потом, – заговорил он на турецком языке.

– Интересно бы послушать сейчас, покуда отдыхает Карпо. Только рассказывай так, чтобы поняли все, хо тя я и скучаю по турецкой речи. Правда же, казаки, по слушаем, как донские казаки вместе с Карпом отбили нашего друга Назруллу у турецкого посла?

– Конечно, послушаем, а как же!.. – зашумели каза ки.

Но Назрулла, вдруг о чем-то вспомнив, хлопнул себя по лбу:

– Тохта, Богдан-ага: как бы не забыть! Знаешь, ту рецкие аскеры еще на Днестре рассказали мне: погиб наш мулла-ага патриарх Лукарис… – Как погиб?! – с дрожью в голосе спросил Богдан.

– Разгневанный падишах велел схватить его и от править на галеру. Патриарх был стар, не мог спра виться с веслом, как молодые невольники, ведь нико гда в руках не держал его. Погиб мулла-ага, замучили старика янычары и мертвого выбросили в море… Таким тяжелым известием закончился для Богдана первый день его возвращения в Субботов.

В ореоле славы победителя ехал Николай Потоцкий на встречу с коронным гетманом. Вместо себя оставил на Украине своего родственника Станислава Потоцко го. Казаконенавистник Николай Потоцкий был уверен, что Станислав будет и дальше проводить его политику, выполнять карательную миссию на Украине! Ослабле ния в руководстве победоносными коронными войска ми не будет. Усмирение украинцев будет проводиться с рвением, достойным шляхетской чести!..

«Коронный гетман должен чествовать победителя, обязан! Пусть удивляется и завидует успехам польно го гетмана…» – грезил Николай Потоцкий, предвкушая радость встречи с коронным гетманом. Он остановил ся в Белой Церкви только для того, чтобы покормить лошадей, дать им передохнуть, и снова двинулся в путь на Броды. Припомнилось ему и не совсем дели катное недавнее напутствие Конецпольского:

– Тоже с-стареть начинаешь, уважаемый пан Н-ни колай. Поменьше бы скакал в седле! В нашем возра сте надо больше п-пользоваться ка-аретой… Действительно, коронный гетман всю осень пробо лел, почти все время пролежал в постели в замке. А ведь старше всего на несколько лет!

Скача несколько дней в седле, о чем только не пере думаешь. А в глазах все мелькали костры, на которых по его приказу сжигали живыми посполитых на всем пу ти триумфального шествия его по Левобережью. Они мерещились ему и во сне. Поэтому он старался раз влечься, думать о чем-нибудь приятном, фантазиро вать. Но разве это могло развлечь его, дать отдых го лове?..

С юных лет его жизнь связана с седлом и оружием.

Позорный плен, передача от одного эфенди – власте лина – к другому. Правда, на кол не посадили, не про дали и на рынке рабов и… не превратили в пылающий у дороги факел… Потоцкий даже тряхнул головой, отгоняя от себя эти страшные мысли. Лучше бы ему не видеть этих ко стров, не чувствовать запаха горелого человеческого тела… Где же другие, более благородные мысли?

Нежинское имение! Покоренные украинские хлопы на плодородных землях огромного имения! Девушки… Какие там девушки-хлопки в обрезанных до пупка со рочках или купаемые в любистке в присутствии пана польного гетмана!..

Но ничто не могло заглушить ужасного шипения го рящего живого тела сжигаемых на кострах, умирающих посполитых… Наконец-то Броды! От Конецпольского только не давно уехал король. Целую неделю гостил у больного коронного гетмана, определявшего большую политику Речи Посполитой. Коронный гетман даже проводил ко роля за пределы своих владений в Бродах, едучи вер хом на коне рядом с его открытой каретой.

– Порадовал меня пан Станислав своей заботой о спокойствии на южных границах государства. Забо тится ли об этом наша шляхта, на которой лежит от ветственность за могущество, и благополучие отчиз ны?.. – на прощанье сказал король коронному гетману.

Поездка короля в весеннюю распутицу к коронно му гетману не была просто увеселительной прогул кой бездеятельного носителя монаршей короны. Ко нецпольский – второе лицо в государстве – болеет, не грех, мол, и королю подать пример чуткости. Но были и другие причины!

Усложнившаяся внешнеполитическая обстановка для Речи Посполитой на Востоке вынудила короля от правиться в это дальнее путешествие! При таком не доверчивом и неуважительном отношении к нему знат ной шляхты королю не с кем посоветоваться. Ведь за верениям султанских послов нельзя верить. Стоит им возвратиться в Стамбул и появиться пред очи свое го грозного падишаха, как все может измениться. При выкшему торговать христианами падишаху нужен жи вой товар – ясырь. Что произошло бы с Кафой, с при вычными ее торжищами, прославленными в мире са мыми ценными рабами – славянами, если бы вдруг правоверный мусульманин не услышал привычного рыночного шума, плача пленниц, заглушаемого роко том моря и криком суфи7, провозглашающих молитвен ные азаны с минаретов… «Аллагу акбар… Лоиллага илаллах!..»

Известные всему миру торговцы людьми определя ли политику султанского государства! Украинские Ма руси Богуславки, сильные юноши и мальчики составля ли не только богатство страны, они влияли и на ее по литику, удерживали равновесие на Востоке… Вторичное в этом году неожиданное нападение му сульман на Украину, широко разрекламированное тор жище рабами в Кафе, где было продано свыше тридца ти тысяч ценных пленников из «неверных», не на шут ку встревожило короля.

Мусульманский духовник.

Николай Потоцкий застал коронного гетмана в пло хом настроении после разговора с королем. Гетман на ходился в обществе нескольких именитых шляхтичей из свиты короля, оставшихся после его отъезда: казна чея Лещинского, настойчиво добивавшегося должно сти подканцлера и не успевшего завершить свои де ла;

Сапеги, вечно озабоченного сепаратистскими при тязаниями литовцев, и приготовившегося уезжать Ере мия Вишневецкого. Но они, особенно лубенский маг нат Еремия Вишневецкий, не подняли настроения По тоцкому. Был ли Вишневецкий рад приезду утомлен ного дальней степной дорогой польного гетмана, неиз вестно. Особой симпатии к нему он никогда не питал, такому же высокомерному, как и сам, постоянному его конкуренту в борьбе за первое место среди шляхты.

– Как хорошо, что пан польный еще застал меня здесь, – первым заговорил Вишневецкий. – И у меня теперь есть возможность… Но Потоцкий махнул рукой:

– Прошу извинить меня, пан Еремия, я еще никогда так не уставал в дороге, как в этот раз. На Лубенщи не… Там искали мы и вашу милость. И подумали, не ретировался ли пан Еремия подальше от взбунтовав шихся лубенских хлопов, оказавшись здесь под защи той чудесной крепости пана Станислава.

– Узнаю очерствевшего от побед пана Николая По тоцкого. Ослепленный кровавыми победами на Украи не, пан польный гетман позволяет себе унизить досто инство шляхтича, даже воеводы, такого же гостя, как и он, его милости пана коронного гетмана… Вишневецкий гордо отошел в сторону, сдерживая возмущение. Опомнился Потоцкий, хотя и с опозда нием. Ведь и после заседания сейма польской шлях те приходится заниматься государственными делами и договариваться об участии в надоевшей двадцати летней войне иезуитской коалиции. Именно Еремии Вишневецкому пришлось ехать с новым пополнением польских и казачьих войск в Вену, в ставку цесаря.

Вишневецкий любил даже в домашней обстановке одеваться как казацкий старшина. В такой одежде он ездил и в Вену: в легком, светлом шелковом жупане, перетянутом красным кушаком, в коричневых бархат ных шароварах и сафьяновых сапогах с медными под ковками и серебряными шпорами. Сейчас он был одет так же. А за поясом у него торчал самопал работы гол ландских мастеров – подарок венского цесаря! Этот самопал, инкрустированный лучшими мастерами Гол ландии, предназначался не для войны. Сейчас инкру стация местами выкрошилась, но это нисколько не ис портило красоты оружия. Не для забавы служит оно лубенскому властелину, а для вооруженных набегов и усмирения казацкой вольницы.

В гостиную вошел Конецпольский. Как вежливый хо зяин, приветливо поздоровался с польным гетманом, одарив его улыбкой и не поскупившись на комплимен ты, хотя все это – лишь жесты вежливости дипломата.

Входя в гостиную, Конецпольский услышал словесную перепалку двух прославленных военных мужей. Но он не подал вида, словно ничего не слышал. Они оба нуж ны коронному гетману в проведении его сложной по литики.

– Пан польный гетман, вижу, только что с седла?

Чем по-о-орадует нас пан Николай, какие но-о-овости п-привез нам с безбрежных приднепровских степей? – сразу начал деловой разговор Конецпольский.

Двое слуг помогали Потоцкому раздеться. Тут же по дошли к нему две девушки с миской воды и полотен цами. Такое внимание хозяина польстило гостю. И его серьезное лицо расплылось в улыбке.

– Нех пан Еремия простит мою горячность. Наш брат воин грубеет на поле брани, – извинялся Потоцкий пе ред Вишневецким.

Вишневецкий будто забыл уже об обиде. Ведь ему не терпелось узнать о своих лубенских угодьях, вы топтанных копытами лошадей гусар и взбунтовавших ся казаков. С прошлой осени не был дома!

Военные вихри в прибрежьях Днепра не на шут ку встревожили обеспокоенную государственными не урядицами шляхту.

Прибывший с Украины Потоцкий был желанным го стем Конецпольского. Коронный гетман пригласил го стей к обеденному столу, любезно предложив Потоц кому кресло, стоявшее рядом со своим, обложенным подушками. Вишневецкий ради такого торжественного случая велел своему слуге снять с него пояс с оружи ем.

– Мы, воины, тоже не железные, а живые люди, ува жаемые панове. И я приехал сюда отдохнуть, подписав с казаками последнюю ординацию 8. Своему брату по ручил закончить усмирение хлопов на Поднепровье, – снова заговорил Потоцкий.

– Кажется, подписанием соглашения будто бы за кончено и усмирение, уважаемый пан польный гет ман? – удивленно произнес казначей Лещинский.

– Нет, нам удалось только сломить упорство взбун товавшихся приднепровских хлопов, уважаемый пан казначей. Усмирение будет продолжаться. Дай-то бог, чтобы мы справились с ними в течение года! – попра вил гетман Лещинского.

– По-огодите, панове. Как это – только сломлено?..

Ведь вы уже подписали т-такое соглашение с казаче ством! Сам пан Хмельницкий, самый умный, с-способ соглашение (польск.) нейший из ка-азаков, подписал эту хар-ртию… – Уважаемый пан коронный гетман, может быть, нам придется еще и не одну хартию подписывать! Этот возвеличенный королем писарь Хмельницкий действи тельно подписал ординацию. Но, подписывая ее, смо трел волком. Я вынужден был отстранить его от долж ности войскового писаря.

Удивленный Конецпольский пригубил бокал и поста вил его на стол. Ведь он нездоров! А может быть, ри суется перед гостями, особенно перед польным гетма ном? Потоцкий не последовал его примеру. Он отдавал должное этому божественному напитку.

– Пан Нико-олай может еще и о-отменить свое реше ние в отношении Хмельницкого! Очевидно, сможет? – с ударением произнес Конецпольский.

– О нет, уважаемый пан коронный! Этот хлоп и сам не возражал, чтобы его направили в Чигиринский ка зачий полк.

– По-олковником или писарем?

– Я назначил Хмельницкого сотником вместо Сидо ра Пешты. А этого способного и преданного нам казака назначил полковым, есаулом! Писарем у чигиринских казаков и впредь будет пан Чаплинский, ваша милость пан Станислав… Какое-то мгновение Конецпольский как будто бы не понимал Потоцкого. Зазвенел бокал, случайно заде тый рукой коронного гетмана. А он только свел на пе реносице густые с проседью брови, стараясь уяснить себе мотивы отстранения Хмельницкого, которыми ру ководствовалась несогласная с ним знатная шляхта и принадлежавший к ней польный гетман. Эти действия Потоцкого задевали честь коронного гетмана, который посоветовал королю назначить Хмельницкого писарем реестрового казачества. Он окинул взглядом сидев ших за столом гостей. Казначей любезно улыбнулся канцлеру и тут же склонился над тарелкой.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 14 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.