авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

Ю.М. Ботяков

ПЕРИФЕРИЯ СЕЛЬСКОГО СООБЩЕСТВА

НА ЗАПАДНОМ КАВКАЗЕ

в конце XIX–XX вв.

В настоящей статье речь пойдет главным образом о сельском

сообществе

адыго-абхазского мира. Имея в виду ту очевидную схо-

жесть, которая проявляется в различных областях традиционной

культуры этих соседних народов, входящих в единое этнокультур-

ное пространство, мы позволим себе использовать в рамках статьи,

посвященной Западному Кавказу, абхазский материал. При этом

основной интерес для нас будет представлять система взаимодейс твия, которая сложилась между основным составом общины и теми ее представителями, положение которых характеризовалось отчетливо выраженной самобытностью.

Эта «особость» их положения в общине могла быть обусловлена тем родом деятельности, в который они были вовлечены, или сте чением различных обстоятельств, повлекших за собой исполнение нашими героями определенной социальной роли.

Статья посвящена рассмотрению положения в традиционной общине четырех ее персонажей: абрека, чабана, скотокрада и охот ника. Несмотря на очевидное различие в образе жизни каждого из предлагаемых нами к изучению социальных типажей, их объеди няет следующий характерный признак: род занятий каждого из перечисленных персонажей предполагал длительное нахождение вне территории селения. Иными словами — это представители топог рафической периферии сельской общины, существование которых вносило дополнительный оттенок в сложный сценарий общения сельского сообщества.

Абрек Фигура абрека наиболее дистанцирована от общины, при этом речь не идет исключительно о его топографической изолированнос ти, ведь в ряде случаев абрек продолжал сохранять прежнее место жительства. Гораздо более важным обстоятельством являлось то, что Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН для человека, попавшего в ситуацию вынужденного ухода в абреки, происходил полный демонтаж привычной системы общественных связей. Социальная составляющая его жизни практически сведена к нулю — он находился вне тех интересов, которыми жила община. От ныне он не мог принимать участие в общинных праздниках, обрядах погребально-поминального цикла, институтах сельской взаимопомо щи и т.п. процессах. Для абрека на первый план выходит проблема выживания и решение основной задачи — мести своим врагам.

Причинами ухода в абреки могли служить самые различные обстоятельства, не обязательно связанные с убийством человека.

Приведем на этот счет замечание известного общественного деятеля и краеведа Абхазии С. Басария. «Абхаз, получив известие об отказе страстно любимой девушки, сразу делается абреком с целью убить того, кто дерзнет ее взять замуж, а также убить брата или отца ее.

Это одна из причин кровной мести … Оскорбление на словах, причинение физической боли — влечет месть. Кровнику кажется, что позор общества покрывает того, кто уклоняется от исполнения кровомщения. До этого он ходит в башлыке со спущенными полями, вечно в бурке, остерегается общества. Для мести нет определенного времени: пусть умрет убийца, но поджидают его родных, ждут зре лого возраста его детей» [Басария 2003: 80].

Примечательно, что своеобразной «стартовой площадкой» в судь бе многих абреков часто становился общинный праздник, нередко свадьба. Иными словами, перемещение на периферию общественной жизни происходило во время ее центрального события. Это обстоя тельство легко объяснимо.

Во-первых, несмотря на то, что проявление агрессивных действий в общественном месте порицалось общественным мнением, стечение на праздник большого числа людей, динамичность и повышенная эмоциональная тональность свадьбы создавали благоприятную почву для возникновения конфликтных ситуаций. Причиной конфликта могли стать самые различные, в том числе случайные обстоятель ства. В этой связи можно привести показания, данные в 1865 г. в управлении Зеленчукского округа абазином Дием Капсергеновым, проживавшим в ауле князя Лоова. В 1858 г., сопровождая свадебный поезд, Капсергенов оказывается участником следующих событий.

После того как свадебный поезд проехал мимо одного из аулов, их догнала партия всадников, джигитуя и приветствуя выстрелами. «Я, отъехав от своей партии поодаль впереди, — излагает Капсергенов свою версию произошедшего, — увидев эту джигитовку, бросился к моим товарищам и, в виде шуточной защиты их от нападения, под скочил с выстрелом из пистолета вверх. В это мгновение при общей стрельбе из противной нам партии упал раненый Магомет Лафишев»

(ГАКК. Ф. 744, оп. 1, д. 288, л. 3).

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН Было ли это действительно роковой случайностью, повлекшей за собой смерть человека, или все же имело место сведение старых счетов, так и не выяснено. Важно, что результатом произошедшего явился уход Капсергенова в абреки. Началу кровной вражды могли также послужить сопутствующие празднику обстоятельства, порой весьма прозаические. Вот как описывает хевсурский праздник Атан геноба С.И. Макалатия: «Попойка в хати продолжалась два дня, нередко во время пьянки возникали ссоры и кровавые столкновения»

[Макалатия 1940: 214]. В местной среде опасность развития событий на празднике по сценарию конфликта прекрасно осознавалась, и в отдельных случаях предпринимались попытки по устранению про воцирующих к его возникновению случайных обстоятельств. Так, видный отечественный кавказовед Л.И. Лавров посетивший в 1959 г.

Грозный, отмечал: «Характерно, что на свадьбе совсем не было ал когольных напитков. Последнее, видимо, проистекает от исламской традиции, но сами чеченцы объясняют это желанием избегать всего, что может вызвать ссору и поножовщину» [Лавров 1982: 182].

Главная же причина, по которой можно рассматривать праздник в качестве пространства потенциального конфликта, заключается в том, что зона компромисса на нем предельно ограничена. Соглас но данным, полученным нами от абхазских информаторов, уход в абреки знаменитого в начале XX в. Айба Хуйта был связан со следующим событием. Айба, тогда еще пятнадцатилетний подрос ток-сирота, находился в доме своего соседа, принимавшего гостей.

Хозяин дома обратился к собравшимся с тостом в адрес молодого человека. При этом хозяин дома допустил в своей речи бестактность, сказав буквально следующее: «Чтоб ты знал — тебя воспитала мать на крошках, которые падали с нашего кукурузного амбара. Это ты должен помнить» (Архив МАЭ РАН. Ф.к. I, оп. 2, № 1755, л. 20).

Айба убил своего соседа, нанесшего ему публичное оскорбление, и ушел в абреки.

На свадьбе, где «зрительская аудитория» представлена наиболее полно, шансы на мирное разрешение конфликта сводились практи чески к нулю, так как любое оскорбление вызывало повышенный общественный резонанс и предполагало адекватную реакцию. В про тивном случае поведение потерпевшей стороны истолковывалось присутствующими как непростительная слабость, со всеми далеко идущими последствиями для «промолчавшего».

Приведем несколько примеров по данному сюжету. Согласно информации жителей абхазского селения Члоу, их земляк Цвижба Такуй ушел в абреки после того, как на свадьбе убил человека. Во время скачки Цвижба на своем скакуне пришел к финишу первым.

Его главный соперник по скачкам, будучи не в силах перенести по ражение, ударил лошадь победителя плеткой и тем самым в присутс Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН твии окружающих нанес ему тяжкое по местным представлениям оскорбление (ПМА. Абхазия. 2004 г.).

Во время ацуных — ежегодного ритуала жертвоприношения у абхазов, получившего в современной устной традиции название «праздника урожая», разворачивались события, повлекшие за собой человеческие жертвы и уход в абреки жителя Абжуйской Абхазии Т.

В современном абхазском селении праздник проходит «побригадно», иными словами, в кругу представителей фамилий, проживающих в отдельных поселках ахабла (на которое делится абхазское селе ние акыта), в советское время составлявших коллектив колхозной бригады.

В 1962 г. распорядителем на празднике был Т., в задачу которого входило предоставить для проведения обряда жертвенное животное и необходимое количество вина. Неожиданное появление на празд нике трех жителей их селения, с которыми Т. находился в состоянии острой вражды, приводит к трагическим последствиям. Прибыв на праздник, хозяином которой был Т., они тем самым нарушили до стигнутую с помощью посредников договоренность, согласно которой представители обеих сторон конфликта не должны были находиться на территории противной стороны. «Они его недооценили» (ПМА.

Архив МАЭ РАН. Ф.К. I, оп. 2, № 1755, л. 7), — прокомментировал их поступок один из местных жителей. Их поступок, может быть, даже не преднамеренный, Т. расценил как брошенный ему публич ный вызов, требующий незамедлительного и адекватного ответа.

Согласно информации Руслана Гуажбы, его прапрадед Хурбыц был вынужден покинуть родное селение, так как на свадьбе убил человека, нанесшего ему оскорбление (ПМА. Архив МАЭ РАН.

Ф.К. I. оп. 2, № 1755, л. 2). Со свадьбы уходит в абреки и молодой осе тин — герой очерка Константина Гатуева «В абреки». «Свадьба там был, — указал он рукой на село, — танци был. Старшина ударил… моя ударил. Отец, мать никогда не ударил, она ударил. Я левор (ре вольвер) вынул и убил. Теперь абрек буду» [Гатуев 1989: 36–369] Герой повести «Тяжелый долг» кабардинского писателя конца XIX — начала XX вв. Кази-бек Ахметукова мстит за своего отца, которому было нанесено оскорбление и который по объективным причинам не смог отомстить за себя сам. При этом писатель предельно заостряет ситуацию, при которой отцу главного героя было нанесено оскорбление. Его противник по скачкам подрезает подпругу, и во время их проведения отец падает с лошади в чужом ауле на глазах многочисленных гостей, встретивших это происшествие громким смехом [Ахметуков 1993: 377] Примеры подобного рода можно было бы продолжить.

Выстраивание абреком новых отношений с общиной зависело от целого ряда обстоятельств. Во-первых, на первом этапе важным Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН условием формирования представления окружающих об абреке была мотивация его ухода в абреки. В этой связи случаи, приведенные выше (а их можно квалифицировать в качестве примеров защиты личного достоинства), безусловно, вызывали одобрение и поддержку в среде местного населения. Общественное мнение одобрило поступок Хуйта, что в свою очередь дало ему возможность длительное время скрываться от властей: «Полиция долго искала. Народ скрывал Хуйта, т.к. он снял с себя позор» (ПМА. Архив МАЭ РАН. Ф.К. I, оп. 2, № 1755, л. 20).

Адлейба Маджга из селения Члоу — один из тех абреков, кого долго и безуспешно пытались сначала поймать представители царс кой, а затем и Советской власти, — также заслужил одобрение среди населения. «Он за правду, за честь ушел в лес» (ПМА. Абхазия.

2004 г.).

Однако не все случаи ухода в абреки находили поддержку в глазах местного населения. Примечательно, что представительница стар шего поколения Пуца из аула Кошехабль отметила, что «никакой нормальный человек не уходил в абреки из-за женщины» (ПМА.

Архив МАЭ РАН. Ф.К. I, оп. 2. № 1736, л. 22). Это категорическое высказывание — пример альтернативной точки зрения на часто встречающееся в кавказоведческой литературе XIX в. упоминание об уходе в абреки молодых людей из-за трагических обстоятельств несчастной любви.

В качестве примера ситуации, когда причина ухода в абреки не находила понимания в народной среде, можно отметить следующие два случая. Один из наших кабардинских информаторов, давая оцен ку своему односельчанину, ставшему абреком в 1917 г., отметил:

«Посмотрел на кадетов, на большевиков и уехал в лес. Приходил домой, уходил. Наши люди его не трогали. Звали его абрек, но какой из него абрек. Абрек мужественный. Делает по-своему. Пришел, потребовал, не дали — мог убить» [Ботяков 2004: 66] Здесь, как мы видим, скептической оценке подвергается главным образом поведение этого человека, не отмеченное решительными действиями, столь характерными для абреков. О причине его ухода в абреки сказано немного. Однако по общей тональности рассказа можно судить, что причиной его ухода в лес скорее всего явилась забота о сохранении собственной жизни — «посмотрел на тех и дру гих и уехал в лес».

С данным примером перекликается другой случай из жизни, произошедший в конце 40-х годов XX в. с одним из жителей абхаз ского селения Члоу. «Послевоенное время — тяжелое время было.

Ему тоже дали задание тысячу метров табака возделывать. Он был один дома. Он отказался от этого, и ему пришлось уйти в лес. Ему некому было помочь. Осуждения его поступка не было, и поощрения Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН не было. Он был упрямый. Мало подчинялся кому. Если бы он начал возделывать табак, то ему помогли бы. Ушел, когда ему было уже пятьдесят лет. Отношение к нему ясно видно из того, что никто не стал мстить за него, хотя на него донесли известные люди. Сильной поддержки в обществе не было» (ПМА. Абхазия. 2004 г).

Этот поступок рассматривался жителями Члоу как скоропали тельный, необдуманный, а главное — как явно неадекватный сло жившейся ситуации. Единственный позитивный момент, который сохранила общественная память в связи с этим человеком, это кон статация того факта, что за время своего ухода в абреки он никого не убил и не ограбил. Между тем из-за него пострадало несколько человек, репрессированных властями за оказание ему помощи.

Одной из причин, лежащей в основе если не негативного, то во вся ком случае откровенно равнодушного отношения к этому человеку, является также то, что он, дожив до зрелого возраста, не обзавелся семьей и держался от общества на отдалении, обладая тяжелым, замкнутым характером.

Сопутствующие уходу из общины обстоятельства могли настроить общество по отношению к абрекам и откровенно негативно. Один из участников Кавказской войны, описывая события, связанные с покорением в 1841 г. населения верховьев Кодора, повествует о судьбе дальских князей Маршани. «Дабы воспользоваться победою, полковник Муравьев приказывает очистить ущелье: по верховьям Кодоры на пространстве сорока верст жило около пятисот семейств, все они, и в том числе семейства Шабата и Баталбея, выведены в мес та более доступные: Абхазию, Самурзакани и Цебельду. 10 января 1841 г. отряд двинулся в Дал, неприступный дотоле вертеп остался, как после кары Господней — без жилищ, без населения, покрытый пеплом.

Мятежные князья при зареве пожара, преследуемые прокля тиями подвластных, удалились с малым числом приверженцев к непокорным горцам (курсив мой. — Ю.Б.), обитающим за Гагрин ским ущельем, и с тех пор долго без отечества, без родной кровли скитались от одного племени к другому. Народ прозвал их абреками, что значит бродяги, приблизительно — отверженные» [Абхазские сказки 1994: 263–265].

Как нам представляется, гнев населения был направлен, глав ным образом, не на войска Российской империи, непосредственно принесшие смерть и разрушение, а на активных организаторов и участников военного сопротивления, ответственных за проводимую ими политику набегов и таким образом виновных в несчастьях под властных им жителей.

В свою очередь отношения абрека к общине могли быть откровен но враждебными. Здесь можно вновь сослаться в качестве примера Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН на тех же дальских князей-абреков, плативших обществу «той же монетой». Абреки прожили некоторое время в Псху, оттуда пере шли в Ахшипсо, а потом в Теберду … Во всяком месте и во всякое время абреки не теряли из виду Цебельду и не прерывали с ней своих сношений, иначе и не могло быть в землях даже совершенно неблагоустроенных. После всякого подобного перевода мы видим примеры тайных и противозаконных сношений, от которых, впро чем, бывает и польза и вред, говорю: польза, ибо таковые сношения, поддерживая в беглеце любовь к родине, земле и сродникам, могут побудить его к скорейшему возвращению под кров отечественных постановлений, вред же — ибо иногда они питают безрассудные на дежды и дают средства к новым покушениям против общественного спокойствия.

С абреками случилось последнее: они не отказались от дорогих замыслов и вскоре вновь явились нарушителями покоя своей родины … Они брали в плен или убивали проезжих;

угоняли порционный скот гарнизона;

подползали ночью и убивали часовых на форштадте;

поджигали русское поселение и оттуда уводили пленных, нападая на отдельные наши команды;

отнимали стада и табуны жителей, пре данных нам;

они приманивали в свою шайку молодежь, возбуждая в ней ненависть к христианству и подстрекая дух молодечества … В мае месяце (1842 г.) Дальские князья со всею шайкою напали на деревни Чалы и Джемпалы, стоявшие у выхода из гор и насчиты вавшие шестьдесят семейств, они сожгли дома и увели с собою всех жителей в Кефар, ущелье по реке того же имени, уступленное им Бе шалбеевцами. С тех пор абреки долго жили в этом ущелье, как новое самостоятельное общество, в новом отечестве, из которого выходили по временам на разорение и гибель старой матери своей — Цебель ды … Наконец в половине июля абреки, уговорясь с некоторыми князьями Цебельды, вторглись в нее, и вмиг запылали главнейшие деревни, а жители с семействами и имуществом бежали то в горы, то в Абхазию, и через три дня Цебельда опустела. При первом взгляде человеку новому покажется странным, что от угроз горсти абреков целое население отхлынуло от родной земли, но это происшествие сделается весьма простым и вразумительным, когда мы узнаем, во первых, что все абреки шли вместе, а цебельдинцы были рассеяны и нигде не составляли довольно значительной массы;

во-вторых, что цебельдинцы никогда не проливали крови в междоусобных распрях … по той самой причине цебельдинцы оставляют свой край и бегут без оглядки от каких-нибудь ста пятидесяти им родных сорванцов, которые идут с оружием и пламенем в руках, с криком: «Убьем, сожжем!» [Абхазские сказки 1994: 263–265].

Обратим внимание на прозвучавшее в тексте замечание относи тельно недопустимости пролития «своей» крови в среде цебельдин Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН цев. И если для последних этот обычай по отношению к абрекам оставался неизменным, то для бывших цебельдинцев он уже ничего не значил.

Возможность вернуться в родное селение для абрека, как правило, была весьма ограниченной. В целом абреческая стезя предполагала эскалацию насилия, поэтому, «обрастая» кровниками и врагами, аб рек лишь в редких случаях мог рассчитывать на дальнейшее мирное сосуществование с одноаульцами. Для российской власти на местах абречество являлось одним из наиболее опасных общественных яв лений, в силу чего представители этой категории не могли надеяться на снисходительное к себе отношение. Тем не менее подобные случаи известны. Так, упомянутый выше абазин Дия Капсергенов, после того как он длительное время скрывался от властей и своих врагов, обратился с прошением о помиловании. Его просьба в немалой степени была обусловлена полученной им во время охоты травмой, в резуль тате чего Капсергенов мог передвигаться только с помощью палки.

Как явствует из служебной переписки, просьба бывшего абрека нашла положительный отклик (ГАКК. Ф. 744, оп. I, д. 288, л. 7).

Советская власть в этом отношении была еще более далека от принятия таких «популистских» решений. Однако нам известен случай, когда органы внутренних дел рассмотрели дело жителя Аб хазии, ушедшего в лес абреком, в благоприятном для него свете. Наш информатор Петр Камшишович Квициния рассказал о следующем драматическом эпизоде из жизни своего отца. В предвоенные годы Камшиш Квициния работал директором в одной из школ Очамчирс кого района. В 1941 г. ему пришла мобилизационная повестка. Про блема заключалась в том, что согласно постановлению центральных органов власти директора школ не подлежали призыву в армию.

Приехав в военкомат, Квициния сумел увидеть список призывников, где его фамилия была вписана вместо фамилии другого человека.

Сопоставив факты, он понял, что стал жертвой интриги своих врагов, которые, используя свои связи, изменили первоначальный список призывников. Они же незадолго до этого случая расправились с его старшим братом, написав на него донос.

Вернувшись домой, Квициния собрал вещи и, сказав жене, что уезжает на фронт, ушел в лес, предварительно известив своих врагов о всей серьезности своих намерений в их адрес. Опуская события его жизни в лесу в течение года, отметим, что Камшиш Квициния сумел выйти на районное руководство органов внутренних дел и под условие объективного изучения его дела сдался властям. Об стоятельства его дела были учтены, К. Квициния был оправдан и призван в действующую армию (к тому времени директора школ уже подлежали мобилизации) уже на законных основаниях (ПМА.

Абхазия. 2004 г.).

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН В начале XX в. многим абрекам представилась возможность влиться в сельское сообщество при обстоятельствах, относящихся к разряду экстраординарных. Здесь можно сослаться на события из жизни абхаза Цвижбы Такуя, ушедшего в абреки в 1901 г. Согласно информации, полученной от Руслана Гожбы, Цвишба прислал к руководителю советской Абхазии Нестору Лакобе своего человека с вопросом, может ли он вместе с другими абреками (всего 10 чело век) выйти из леса. На что Лакоба ответил: «Вы в лес ушли за свою честь» — и абреки вышли из леса (ПМА. Архив МАЭ РАН. Ф.К. I, оп. 2, № 1755, л. 3).

Еще одна точка зрения. «Цвижба Такуй. Абрек. 20 лет жил в лесу. Красивый человек. Вышел из абреков и вскоре умер. Заболел и вышел из абреков. Пришел в родное селение. Уважали этого чело века» (ПМА. Абхазия. 2004 г.).

С. Басария приводит описание своей встречи с Реджебом Хахурия, который в течение 25 лет находился в абреках. «В 1905 г., будучи в бегах, принял было участие в аграрном движении Абхазии, но отстал.

В 1906 г. по требованию крестьянского населения Гальского района (тогда Самурзаканского участка) ему было разрешено спокойно жить» [Басария 1967: 61].

Отметим, что возможность «спокойно жить» Хахурия получил благодаря народному волеизъявлению. Этот драматический пе риод истории Абхазии стал темой изучения С.З. Лакобы. Касаясь революционных событий в Самурзакани, территории глубокого взаимопроникновения культур абхазского и грузинского народов, С.З. Лакоба описывает ситуацию, когда абхазские абреки были вновь инкорпорированы в сельское сообщество. «А в Самурзакани, близ села Чубурисхинджи, на правом берегу реки Ингур П. Эмурвари (глава Самурзаканской республики, князь, первый революционер большевик из абхазов) со своими товарищами 4-го декабря 1905 г.

собрал жителей участка, чтобы решить, наконец, вопрос об абреках, которые почти все явились к народу на сход и поклялись принять участие в борьбе за свободу и независимость. Из абреков, давших народу клятву, Платон Эмурхвари тут же сформировал хорошо во оруженный боевой отряд» [Лакоба 1984: 47].

Тем не менее, несмотря на принципиальную возможность для абрека вернуться в общину, в нашем случае под «возвращением»

мы пониманием ситуацию, когда абрек начинал активно оказывать влияние на жизнь сельского сообщества и, как итог — приобретал высокий статус в структуре сельского сообщества. По свидетельству Комиссии по разбору сословных прав горцев, учрежденной в 1870 г., «большим влиянием на общественные дела у всех чеченцев пользо вались и продолжают еще пользоваться ишлеген — трудящиеся, т.е. крупные землевладельцы, затем уруги — абреки и, наконец, Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН чингуры — балалаечники, нечто вроде народных ораторов, а со вре мени введения мусульманства приобрело большое значение сословие духовенства» [Вертепов 1892: 17].

Как уже отмечалось, формирование благоприятного по отноше нию к абреку общественного мнения во многом зависело от мотива ции его ухода в абреки. Не менее важным для окружающих обстоя тельством было также то, насколько успешно мог реализовать себя абрек на своем поприще. Непременным условием возможности для абрека активно влиять на дела общины являлась его способность уп рочить в глазах окружающих свой статус, выраженный в категории «имя». Представление об имени — одно из общих мест в литературе, содержащей информацию об абреках. В одном из очерков А. Цали ков приводит воспоминания старого осетинского абрека, который, в частности, говорит следующее: «Я вскочил на лошадь и в ту же ночь бежал в абреки. На могиле отца я дал клятву ежегодно справлять по нем поминки. И я сдержал клятву … Теперь довольно. Стар стал.

Пора умирать … Обо мне не забудут. Я оставил имя» [Цаликов 1914: 88].

Аналогичные представления, связанные с понятием «имя», мы находим в повести «Мулла-Нур» А.А. Бестужева-Марлинского. «Мое имя? — ответил он. — Я еще не сделал его. А я хотел, чтобы мое имя могло смущать и страшить целые дружины, как пушка тревоги;

чтобы каждый злодей бледнел, слыша его, как внемля шелесту крыл ангела смерти. Не воли, а силы недостало такому желанию, и меня вместо блистательный, щедрый, правдивый победитель Мулла-нур зовут очень просто — разбойником Мола-Нуром!» [Бестужев 1995: 283].

Знаток черкесского быта Хан-Гирей в своих материалах приводит описание известного разбойника Донекея, наводившего ужас на его современников. «Человеческая жизнь и кровь были ему нипочем:

главная, если и не единственная цель, к которой он стремился с такою отчаянною отвагою, была слава, как ее понимают черкесы. Его имя наводило страх на путников» [Хан-Гирей 1893: 10].

И последняя цитата, касающаяся интересующего нас сюжета, принадлежит Ф.Ф. Торнау, прекрасно осведомленномуо об образе жизни «немирных» горцев Западного Кавказа: «Они бежали в горы с довольно большим числом преданных узденей и более четырех уже лет тревожили нашу границу … Имя их (князья Ловы. — Ю.Б.) получило некоторую известность на линии и между черкесскими абреками;

дела их, согласно горскому взгляду на вещи, шли хорошо;

но они сами скучали о родном месте» [Торнау 2000: 92].

Имя являлось тем политическим капиталом, на котором основы валось существование абреков. И как любой капитал, его можно было не только растратить, но и украсть. М. Мамакаев описывает эпизод из жизни абрека Зелимхана, когда он встретился с грабителем, кото Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН рый, прикрываясь его именем, занимался разбоем, обирая путников на дороге. «Стой! — грозно приказал абрек. — Ты кто такой? Зачем обидел человека? — И он схватил за узду его коня. — Не подходи ко мне! — заорал тот, поднимая ружье — Я абрек Зелимхан. Опусти ружье, подлец… — тихо сказал харачоевец и замахнулся плеткой.

Я — абрек Зелимхан!» [Мамакаев 1990: 197].

Это явление — присваивание имени грозного разбойника или на родного героя их менее известными и удачливыми соплеменниками, имело в мировой практике широкое распространение. В знаменитых «Речных заводях» средневекового китайского писателя Ши Най Анья в ситуации, до мелочей схожей с вышеописанной, оказывается разбойник Ли Куй: «Я и есть Ли Куй Черный Вихрь удалец вольни цы, — продолжал Ли Куй, — как же ты осмелился обесчестить здесь мое имя» [Ши Най-Ань 1955: 156].

Далеко не каждый абрек обладал необходимым для достижения такой славы потенциалом. Для этого требовался совершенно особый склад личности. Здесь мы приведем характеристику Я. Чеснова, ко торой он наделяет всю категорию абреков в связи с понятием «нрав».

«Нрав — это безличное природное начало в личности. Его проявления всегда опасны для общества. И любые общества с этим боролись. Лю дей, которые не справлялись со своими нравами, изгоняли … Так на Кавказе возник абрек, на Балканах — юнак и гайдук, “человек вне закона” в Европе. Этот тип личности становится персонажем герои ческого эпоса. Богоборчество библейского Иакова следует рассмат ривать в том же плане — как выражение того параметра личности, который находится в культуроценозе. Это героически-аскетическая сторона личности, формировавшая соответствующие персонажи в реальности и в эпосе» [Чеснов 1998: 16–17].

В условиях постоянной охоты за абреками со стороны властей и кровников прославленное имя становилось гарантией их личной безопасности. Вот в частности, как оценивает в этой связи значение славы в среде осетин Н. Берзеков, автор конца XIX в. «Быть извес тным джигитом — храбрецом в селении, в долине, в целых горах, составляющих его мир — есть высшая награда его желаний и тру дов … Известность в глазах его (осетина. — Ю.Б.) распространяет около Домбая-богатыря очарованный круг безнаказанности. Быть удальцом в горах, значит быть аристократом;

мудрено ли после этого, что так много между горцами бывает охотников купить себе диплом на почтение!» [Берзенов 1851: 2].

В качестве наглядного примера суровых реалий абреческого образа жизни приведем два случая убийства абреков местными жи телями, имевших место в Кабарде в XIX в. и отраженных в рапортах казачьих войсковых чинов начальнику центра Кавказской линии генерал-майору Пирятинскому. Несмотря на то, что первый случай Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН произошел в 1840 г., в разгар Кавказской войны, судя по активной позиции местных жителей, можно предположить, что скорее всего причиной убийства было сведение личных счетов, а не активная пророссийская позиция участников событий. «Сего числа дали мне знать, что бежавший в прошлом году в Чечню кабардинский уздень Хаджимет Сидаков приехал оттуда для злодеяния в Кабарду и скры вался в лесу близ аула узденя Макянова, о чем узнав, жители того села по многим рассказам открыли его, где уздень Ахмад Махаров ружейным выстрелом убил означенного абрека Сидакова … по корнейше прошу для поощрения узденя Махарова неоставить … каким либо награждением, дабы и другие горцы изыскивали случай истреблять мошенников» (Архив КБР Ф.И–16, оп. 1. ед.хр. 66, л. 28–29).

Дело «об убийстве абрека Кайсына Перхичева в селении Жан хотовом» произошло уже в 1884 г. при обстоятельствах, грубо на рушавших традиционные нормы поведения. «В отсутствии отца и брата ее приехал в аул к ним Кайсын Перхичев, просил ее накормить его и дать ему белье, причем он, Перхичев, говорил ей, что он не же лает больше скрываться тайно и хочет сдаться властям. Когда она готовила ему чай, вошел к ним в саклю вооруженный Аслангирей Бекандиев и, несмотря на его и ее просьбы не убивать его, сделал выстрел» (Архив КБР. Ф. 22, оп. 1. ед.хр. 1091, л. 4).

Согласно обычному праву абрек как человек, находящийся в беде, мог рассчитывать на кров и оказание помощи. Тем не менее в реальной жизни поддержка абрека населением, а, следовательно, и его личная безопасность напрямую зависели от степени его популяр ности, которая складывалась не только в результате демонстрации им своих волевых качеств, но и в зависимости от активности пози ции, которую он занимал по отношению к односельчанам. Каждому воздавалось по заслугам. Поэтому абрек, заслужив славу народного заступника, активно сотрудничая с обществом, имел больше шансов продлить свое существование, находя широкую поддержку среди населения. Согласно наиболее популярной у местного населения точ ке зрения, патронажная функция абрека по отношению к обществу рассматривалась в качестве нормы их взаимоотношений. Общество предлагало абреку совершенно определенную схему взаимодействия, закрепленную в традиционных представлениях о «правильном» и «неправильном» поведении.

Кроме того, не следует забывать, что само осознание абреком факта народного одобрения и поддержки были важнейшим фактором оказания на него психологического воздействия.

Здесь будет уместно вновь обратиться к одному из эпизодов абре ческого периода жизни Камшиша Квициния. Находясь длительное время в отрыве от своего села, Камшиш нашел способ получения Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН информации без рискованного в его положении непосредственного контакта с людьми. Ночью он иногда сидел под мостом, который находился на единственной дороге между селениями, и слушал обрывки разговоров проезжавших путников. Вскоре ему довелось услышать беседу двух близко знакомых ему людей, в которой речь шла непосредственно о нем. Суть беседы сводилась к категорично му мнению, высказанному относительно его дальнейшей судьбы.

«Отец, — отметил П. Квициния, — неоднократно возвращался в своих воспоминаниях к тому услышанному им разговору и переда вал его следующим образом: “А, его все равно убьют. Напрасно он ушел в лес” — вот такое осуждение я слышал про себя. И это сильно на меня воздействовало. Не то, что убьют, а как люди сказали — все равно убьют, вот это меня сильно задело» (ПМА. Абхазия. 2004 г.).

Именно этот случай повлиял на его решение найти способ выйти из ситуации, в которой он оказался.

Деятельность абрека, проводимая им в русле общественных ин тересов, имела определенную специфику и обусловливалась рядом обстоятельств. Например, следует иметь в виду, что причина ухода в абреки никоим образом не имела отношения к желанию высту пать в роли защитника общины, на уход в абреки человека толкали обстоятельства иного рода. Хотя как исключение такие случаи из вестны. Так, когда Махмуд Хатит начал раздавать деньги бедным, на нем еще «не было крови» (ПМА. Архив МАЭ РАН. Ф.К. I, оп. 2, № 1736, л. 8).

Проблема восстановления справедливости (а именно под этим лозунгом действовал абрек в рамках своего сотрудничества с общи ной) далеко не всегда могла быть решена в пределах правового поля традиционных институтов. Тогда на общественную сцену выходил абрек, которому выход за рамки системы общинных связей давал свободу в выборе средств. Поведение абрека часто не предсказуемо с общепринятой точки зрения. В этой связи представляет интерес одна из историй об абреке Сулумбеке, записанная со слов ингушей.

Брат Сулумбека пытался похитить быков у бедного человека. Хозяин животных, услышав шум, выстрелом из ружья убивает похитителя.

В ответ Сулумбек устраивает засаду и, когда появляется его кровник, обращается к нему согласно канону: «Ты убил моего брата, я — Су лумбек Горовожев, приготовь свое оружие, я буду мстить за кровь брата». Между Сулумбеком и хозяином быков происходит разговор, в ходе которого абрек выясняет, что его кровник не виновен. «Будучи настоящим мужчиной, — сказал он, — объявляю тебя безвинным в крови моего брата. С сегодняшнего дня живи спокойно и ничего не бойся». На второй день во двор Сулумбека пригнали много скота и коней. Это был откуп за кровь. Сулумбек созвал родственников и, объявив, что простил кровь брата, добавил: «Человеческую кровь Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН не продают за деньги и скот. Я простил кровь не для того, чтобы получить плату. Гоните обратно скот и коней!» Так он простил безвинного человека, и люди были ему благодарны за это [Сказки и легенды 1983: 326].

На этом события не заканчиваются. Через некоторое время на сельском сходе один из жителей обвиняет Сулумбека: «“Ты не муж чина! На тебе лежит позор! Почему ты не мстишь за кровь своего брата?” Сулумбек сказал: “Знал я, что хоть один человек да обвинит меня в моем поступке. Однако не думай, что твои слова разозлят меня и я пойду убивать невинного человека. Мое слово нерушимо!”».

Интерес представляет реакция жителей на это обвинение. «Люди на сходе прокляли этого человека, а Сулумбек и позднее не изменял своему слову. Так же поступали и его родственники».

Ситуация эта представляет большой интерес. Как видим, абрек Сулумбек не мстит своему кровнику, прощая его убийство. Убийство даже не случайное, а совершенное вполне осознанно, при защите своего имущества. Согласно традиционным представлениям народов Кавказа, убийство, в том числе неумышленное, требовало возмездия и воспринималось в качестве важнейшего морального долга в пер вую очередь по отношению к покойному. Таким образом, Сулумбек действительно представляет фигуру уникальную. Решение абрека, сумевшего поступиться не только своими интересами, но и долгом по отношению к убитому — близкому родственнику — в пользу человека, которого считал невиновным, есть пример поступка неординарного, на который в традиционном обществе отважился бы далеко не каждый.

Сулумбек продемонстрировал способность принимать самостоятель ные решения. В данном случае отметим именно этот аспект.

То, что его поступок вызвал одобрение основной массы населения, в данном случае не так важно. Дело в том, что скорее всего люди, искренне одобрившие поступок абрека, не смогли бы поступить ана логичным образом, окажись они сами на месте Сулумбека. Как это ни парадоксально, но чтобы простить кровника, требовалось гораздо боль ше мужества, чем для его убийства. Чувство страха, что общественное мнение заклеймит их как малодушных, скорее всего не позволило бы подавляющему большинству людей занять гуманную позицию.

Став абреком, человеку попадал в ситуацию, когда в известном смысле ему нечего было терять — для него и так уже все было поте ряно: имущество, дом, семья, привычный образ жизни. Абрек, над которым уже не был властен прагматизм обыденных интересов и связей, мог руководствоваться в своих действиях высшими интере сами общества.

Важнейшей составляющей в деятельности абрека на благо об щества, бесспорно, являлась его забота по оказанию материальной поддержки населению. В сферу его патронажа попадают предста Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН вители социально незащищенных слоев, не имевших опоры в лице многочисленной родни, для которых абрек мог стать единственной надежной опорой.

Кабардинский абрек Ибрюгов во время погони, завершившейся его гибелью, счел необходимым остановиться, чтобы помочь крестьянке вытащить колесо повозки из реки, и представился: «Я — абрек Ибрю гов, бедным помогаю, а богатых граблю» [Чинский 1913: 2].

Адыг Махмуд Хатит, прославившийся, с точки зрения наших информаторов-кабардинцев, в начале XX в. на Северном Кавказе не меньше, чем знаменитый чеченец Зелимхан из Харачоя, свою деятельность в качестве абрека начал с того, что ограбил своего бо гатого одноаульца, везшего деньги в банк Екатеринодара, и раздал их бедным вдовам. При этом свое благодеяние он осуществил тайно.

Совершив самое крупное до революции ограбление (было похищено 200 тыс. рублей золотом), он лично себе не присвоил ничего (ПМА.

Архив МАЭ РАН. Ф.К. I, оп. 2, № 1736, л. 7).

Об абреке Махмуде Кушхове, проживавшем в начале XX в. в ауле Блечепсин в Адыгее, до настоящего времени сохраняется слава справедливого человека, который грабил богатых и раздавал добро бедным (ПМА. Архив МАЭ РАН. Ф.К. I, оп. 2. № 1736, л. 27).

Чеченскому абреку Зелимхану, погибшему в 1913 г., согласно молве, было дело до каждого простого человека, нужды которого не оставляли его равнодушным. Народная память приписывает ему многочисленные истории, в которых он восстанавливал справедли вость, например, не только возвращал бедному человеку украденную у него лошадь, но и наделял его при этом деньгами [Чинский 1913: 2].

Другой наш информант аналогичным образом характеризовал абрека Адлейба: «Помогал деньгами. Искал украденных лошадей. Хозяину корову заставил вернуть» (ПМА. Абхазия. 2004 г.). Характеристика абрека как народного заступника — одна из наиболее популярных точек зрения и в прессе начала XX в. П. Чинский, автор публикаций о Зелимхане, приводит, в частности, подборку имен тех абреков, которые в своих действиях в немалой степени руководствовались интересами простых людей.

Другой сферой деятельности, где общество было заинтересовано в участии абрека, могла стать медиаторская практика, в тех наиболее сложных случаях, когда авторитет абрека (или просто страх перед ним) становился веским аргументом в споре. Здесь в качестве приме ра можно привести эпизод из книги абхазского писателя Анатолия Возба «Хаджарет Кяхба», написанный им про своего дядю — зна менитого абхазского абрека. «Брат невесты дворянин Тарыш так замутил воду, что без авторитетного, смелого посредника трудно было обойтись. А здесь — на тебе! Знаменитый Белый башлык (т.е. Х. Кях ба. — Ю.Б.), друг семьи… Подарок божий!» [Возба 1991: 226].

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН Деятельность Маджги в качестве авторитетного медиатора один из наших информаторов представил, оперируя реалиями современ ной действительности. «Воры в тюрьме держат закон. То же самое.

Конечно, и на разборки он спускался. Были такие неувязки, были такие случаи, когда в селении бывают мелочи: дерутся, ранят друг друга. А он же ходил по селу, не днем, а по ночам, слышал все. Он сам убеждал, как говорится, такими кристальными словами, не угрожая … К его словам прислушивались, потому что надеялись люди на него. Потому что он же за справедливость в лес ушел, стал абреком. Значит, если не послушается второй человек, то же самое повторится, что с Перенгула было. И люди тоже боялись. Значит, он сказал для тех сельчан, что не помирились, для них это был закон»

(ПМА. Абхазия. 2004 г.).

Положению абрека, обитавшего в ближних и дальних окрестнос тях селения, органично подходила также еще одна функция — за щита своего общества от внешней агрессии (нападений грабителей, конокрадов и т.п.). Так, Ф.Ф. Торнау в связи со знаменитыми но гайскими абреками Карамурзиными отмечал тяжелое положение, в котором оказались в период Кавказской войны жители селения Шегирея. Здешние каменистые почвы давали самый незначительный урожай, скотом же «шегиреевцы не могли обзавестись, потому что на плоскости его отбивали русские или захватывали в счет подати бесленеевские князья Шолох, а в горах угоняли убыхи и медевеев цы. Жизнь в Шегирее была самая жалкая, пока не поселились там Карамурзины и не взяли аул под свое покровительство. Тогда только бедные жители успели свободно вздохнуть» [Торнау 2000: 154].

Валико Адлейба из селения Члоу, говоря про абрека Маджгу из селения Отап, отметил: «Маджгу боялись … Ходил в горы, через перевал, в Северный Кавказ, Ставропольский край, Сванетию. Где Маджга находился, там никто ничего не терял. Он был защитни ком. Чистый, открытый, живой человек. Если в лесу встретился с человеком, то мог его угостить» (ПМА. Абхазия. 2004 г.). Или:

«Маджга знал людей как с той, так и с другой стороны. Только в августе Марухский можно было перейти. Скотокрады, как с той, так и с другой стороны. Контролировал территорию» (ПМА. Абха зия. 2004 г.).

Более того, про Маджгу сохранились воспоминания, что он не безуспешно пытался противостоять представителям органов власти, проводившим конфискацию имущества у населения за неуплату налога. «Приезжали люди, брали все, что было, за неуплату налогов.

Все, что попадалось: посуду, коров, овец, коз. Не было денег налоги заплатить … Он постоянно против них шел: “Оставьте, сегодня нет, завтра заплатит”» (ПМА. Абхазия. 2004 г.). Или другая точка зрения: «Абреки часто охраняли общину. Когда возникали междо Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН усобицы, их привлекали в качестве третейских судей» (ПМА. Архив МАЭ РАН. Ф.К. I, оп. 2, № 1755, л. 3).

Стоит отметить, что вышеописанный сход крестьян в Самурза кани в 1905 г. фактически уже на «официальном» уровне закрепил за абреками, давшими народу клятву, функцию, которую, с точки зрения общественного мнения, они и так должны были выполнять по своему статусу.

Вышеперечисленные функции можно рассматривать в качестве основного вклада, который абрек вносил в общественную жизнь се ления. Однако этими функциями не исчерпывался тот круг вопросов, в решении которых абрек принимал активное участие.

Далее речь пойдет о такой ипостаси образа абрека, как «ревни тель старины», когда он брал на себя полномочия строгого учителя или сурового судьи. Так, в публикациях П. Чинского упоминается уроженец селения Екихана азербайджанский абрек Заид, несправед ливо осужденный, бежавший из ссылки и затем убивший местного мироеда за его притеснения местных жителей. После совершенного поступка Заид вынужден был уехать в Константинополь. Особый ин терес представляет личное участие Заида в армяно-азербайджанских событиях начала XX в. В самый их разгар он вернулся на родину и «сказал тем и другим: буду убивать, зажигать селения». Угроза Заида прибегнуть к жестким репрессивным мерам в случае столкновений между армянами и азербайджанцами возымела действие, и «столк новения армян и татар … удалось избежать».

Не менее показательны факты из жизни абрека Абдул-Керима, сына небогатого азербайджанского бека, грабившего чужих, но не трогавшего односельчан и соседей. Этот абрек «посадил на семь суток под арест в коровник старшину-взяточника и обещал наказать стро же, если тот не остановит взяточничество» [Чинский 1913: 2].

«Абреки воспитывали людей. Один турок-купец обидел князя.

Князь не мог с ним справиться. Один абрек имел конфликт с этим князем. Ушел с 15 человеками в горы. Хочет проучить князя. Пой мали купца, привязали к шелковице и крикнули князя. Таким об разом хотел примириться с князем и проучить его — я тебя сильнее.

Я справился с твоим врагом. Князь пошел на примирение» (ПМА.

Абхазия. 2004 г.). Эта тема «воспитания» абреками людей — один из самых популярных сюжетов.

Исполнение абреком функции ревнителя норм обычного права, творящего суд над отступниками и нерадивыми одноаульцами, пре красно иллюстрирует рассказанная нам история о двух братьях-абре ках, проживавших в начале XX в. в Шовгеновском ауле в Адыгее.

Однажды братья пригнали стадо волов. Их сосед, человек, ис пытывавший острую нужду, решил донести на них и получить при читающееся за это от властей вознаграждение. Аульный старшина, Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН которому доносчик сообщил о краже, дал знать братьям о том, что он как официальное лицо вскоре придет к ним с обыском. Благодаря старшине братья избежали опасности. Узнав, кто их выдал, они но чью у этого человека украли его единственную хромую лошадь.

Прошел месяц, в течение которого бедняк испытывал постоянные трудности. Наконец как-то ночью его разбудил стук в окно. Бра тья, которых он выдал, приглашали его выйти из дома. С самыми тяжелыми мыслями бедняк вышел во двор. Абреки обратились к нему со следующими словами. «Что тебе на свете не хватает? Была у тебя одна лошадь, из-за своего языка ты ее лишился. Будет у нас к тебе одна просьба: не в свои дела не лезь и не обижай людей. Вот тебе лошадь, две коровы и два десятка овец. Пусть твоя нищета не заставляет тебя больше болтать — это недостойно мужчины». Братья оставили ему скот и ушли. А сосед до конца своих дней говорил: «Я чуть не поплатился из-за своего языка» (ПМА. Архив МАЭ РАН.

Ф.К. I, оп. 2, № 1736, л. 9).

Приведенный ниже случай, собственно повсеместно известный анекдот, относится к той же ситуации, когда в действиях абреков прочитывается откровенно педагогическое внушение, а не кара.

«Абреки в качестве наказания вывели какого-то крестьянина ночью из дома и с завязанными глазами водили вокруг его же амбара. После чего заперли в нем и ушли. Утром жена крестьянина открыла амбар, чтобы взять зерна покормить кур.

— Бедная сказал муж своей жене, — тебя тоже сюда привезли.

— Дурак, выходи, ты у себя дома» (ПМА. Архив МАЭ РАН. Ф.К. I, оп. 2, № 1755, л. 1).

Не являясь для сельского сообщества непримиримым антагонис том, абрек порой представлял для него потенциальную опасность, так как общество не имело в своем распоряжении достаточно эф фективного механизма воздействия на абрека, а он в свою очередь нередко занимал самостоятельную позицию, отстаивание которой шло в разрез с интересами сельского сообщества или отдельным его членом.

Подобные оппозиционные настроения абрека идеологически имели серьезное обоснование в лице центральных эпических героев, как, например, знаковой фигуры абхазского эпоса Абрскила, пос вятившего свою жизнь служению народу. «Словом, Абрскил ведет строгий аскетический образ жизни, отречен от жизненных благ.


Абрскил уничтожал не только внешних, но и внутренних врагов, непримирим был ко всему тому, что мешало благополучию родного народа» [Зухба 1995: 243].

Между тем образ Абрскила далеко не однозначен. В своей необуз данности и непредсказуемости он может представлять угрозу для всех тех, кто окажется недостойным его усилий, направленных на благо Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН народа и Абхазии, кто отошел от священных заветов и погряз в ме лочной, рутинной жизни. Только в единичных вариантах говорится о том, что красавица родила Абрскила от всемогущего демона (злого духа), совратившего невинную деву. Необычайную красоту и горячую любовь к родине Абрскил унаследовал от прекрасной матери. «От отца же — демона — он получил в дар сверхъестественную мощь и силу, непримиримую ненависть к людям и гордый, непокорный дух» [Зухба 1995: 242].

В этом отношении весьма примечательно сказание об абреке Асире, опубликованное в 1920 г. в газете «Вольный горец». Для ре дакции, опубликовавшей этот текст, абрек Асир, как и ему подобные персонажи, стал той необходимой фигурой, которая репрезентиро вала главную идею чеченского национального характера — идею свободы. «Лишь один Асир, говорит это сказание, никогда не пахал, не сеял и не торговал во всем ауле. Все жили плугом, жили непо сильной работой и трудовым потом и, рабы ничтожных желаний и чувств, жаждали сытости и покоя. Асир жил ночными дарами буйного Терека, быстрого коня и смертоносного ружья и жаждал опасностей и страстей … Удалой наездник, он имел лучшего коня и клялся, что не отдал бы его за все сокровища мира. Его страстная душа и сильная душа искала буйной жизни и, презирая мирный мир, тешилась веселой абреческой игрой за вольным Тереком среди казачьих станиц. И скоро надоело Асиру жить так, и теперь уже без волнения, по привычке он ездил за Терек, по привычке бился с врагами и не испытывал тех восторгов и наслаждений битвой, кото рые составляли раньше усладу его жизни. Сильно загрустил Асир и в тоске своей устремился к людям и их жизни, которую он все же презирал … Асир стал бывать и на свадьбах … Возил ей шелк и драгоценности, добытые из разгромленных городских магазинов и, бросая все к ногам Нанты, говорил ей: “Это не потом и не рабством добыто — а силой моей великой любви к тебе … Только ты одна во всем ауле не боишься гнева моего”» [О чеченских народных 1920].

Отметим, что абрек Асир в своем бескомпромиссном служении иде алам ушедшего образа жизни неудобен для общества. Он презирает упорядоченную, мирную жизнь людей, которые его просто боятся.

Реальная жизнь, безусловно, вносила коррективы в идеальный образ абрека из сказания. В качестве примера обратимся к отдельным эпизодам из жизни Айба Хуйта, одного из многих абхазских абреков, речь о котором уже шла выше. Следует отметить, что общественная позиция по отношению к Айба Хуйту очерчена предельно ясно — это народный герой, а не грабитель.

Тем не менее встреча с ним могла стать серьезным испытанием для человека, даже не входящего в число его личных врагов, о чем можно судить из нижеследующего повествования. «Моего дедушки Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН ного старшего брата звали … Он был и пастухом и охотником … И однажды ночью, возвращаясь с соседнего села, услышал окрик:

“Кто идет?” В то время ходили вооруженными. Он ответил: “А ты кто такой?” — “Это не имеет значения”. Взвел курок. Дедушкин брат его узнал. Это был Айба Хуйт. Оба с взведенными курками. “Иди вперед”, но каждый опасался подставлять спину. Дедушкин брат не уступил, и Айба Хуйт был вынужден спускаться первым. Вышли к селению, подошли к дому … Те видят вооруженных людей, да и мирные люди побаивались Айба Хуйта. Разожгли костер, зарезали козла, ночью пригласили соседей. Утром пришли еще соседи. Устрои ли соревнование. Поставили мишень. По стрельбе выиграл дедушкин брат. Начали бороться. Дедушкин брат два раза его поборол, а тот один. Айба начал обижаться. На этом они разошлись. Больше они не сталкивались» (ПМА. Абхазия. 2004 г.).

Отметим теперь некоторые из поступков этого абрека, сохранив шиеся в народной памяти. Администрация с целью поимки Айбы прибегала к различным мерам, в том числе и устройству засад, в ко торых должны были участвовать местные милиционеры. «По топоту копыт узнали, что это он. Едет прямо на них. Не осмеливались или не хотели стрелять. Боялись. Раньше его выстрелить невозможно, все равно одного-двух убьет. Он подъехал. Они вышли, поздорова лись. “Нас заставляют”. — “Я знаю, молодцы”. Почему-то слез с коня, конь стоит на одном месте. И вниз. “У вас там друг в кустах, когда будете уходить, не забудьте его забрать”. Задушил. Все его поприветствовали. А этот не соизволил поздороваться. Принял за оскорбление. А человек просто испугался» (ПМА. Архив МАЭ РАН.

Ф.К. I, оп. 2, № 1755, л. 21).

Следующие истории также продолжают характеризовать Хуйта как непримиримого борца с нарушителями этических норм. «Люди его поддерживали. Один его однофамилец пустил слух, что он при ходил к вдове другого однофамильца по ночам. “Мерзавец, как я мог спать с женой брата”. Клеветник вез муку с мельницы, он пальцами задушил, положил на арбу. Никого не убивал — душил» (Там же).

«Айба мог находиться в любом доме. Однажды он находился в доме жителя селения Калдахвара. В тот же дом вошел седовласый, седо бородый старик — ему было за 70 лет. Его звали …. “Иди сюда ко мне. Ты сообщаешь властям обо мне и плохо обо мне отзываешься”.

Вытащил кинжал, побрил лицо и голову, причем лишь пол-лица и полголовы. “Если узнаю, что ты сбрил вторую половину, перережу горло. Так ходи? пока обе половины не сравняются”. Старик так и ходил, повязав голову башлыком» (ПМА. Абхазия. 2004 г.).

Следующая история практически не добавляет новых штрихов к портрету этого абрека. «Айба Хуйт справедливый человек … Думая, что его дело утихло, пошел домой собирать виноград. В это Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН время кто-то специально кричит: “Вы слышали, что Айба Хуйта убили”. Он не знал, тот, кто кричал, что Айба собирает виноград.

Хуйт говорит: “Идите сюда, я покажу, где Хуйт лежит”. Тот чело век подошел, а Хуйт ему голову отрубил» (ПМА. Архив МАЭ РАН.

Ф.К. I, оп. 2, № 1755, л. 5).

Приведем еще одну историю из серии, где Хуйт выступает в роли учителя. «Один человек, ровесник отца из рода Барциц, рассказывал, как, будучи еще молодым парнем, пас коз и залез на дерево за виног радом. С последней ветки спрыгнул, и вдруг, как молния ударила, не понял, что случилось, испугался. К нагану рукой. Нет. И ремня нет. Вышел из кустов, смеется. Нужно быть внимательным. Будь мужчиной» (Там же, л. 21).

Здесь для наказанного якобы за свою беспечность молодого че ловека, которого абрек разоружил в момент его прыжка с дерева, все оканчивается в прямом смысле слова легким испугом. Айба преподал урок, не прибегая к крутым мерам. Но и этот урок сродни остальным. Ведь, строго говоря, сняв пояс с наганом, Айба наносит оскорбление человеку.

Сохранились истории о таких поступках этого абрека, которые уже ничем нельзя было оправдать. «Он мог позволить себе, что другим не позволялось. Сожительствовал с женой мужа, который отсутствовал. Муж возвращается: “Если мы что скажем, ты глотку порвешь, но разве это по-человечески?”» (ПМА. Абхазия. 2004 г.).

Далеко не все симпатизировали этому человеку. «Другие говорят, не заслуживал он этого (статуса народного героя. — Ю.Б.), одного задушил, другого» (ПМА. Архив МАЭ РАН. Ф.К. I, оп. 2, № 1755, л. 21).

Поведение Айбы иногда просто не поддается объяснению с по зиций обыденного сознания. «Абрек Айба Хуйт убивал тех, кто гарцевал в лесу без зрителей и кто свистел (насвистывал): “Зачем ты вызываешь наших покойников. Их и так много”» (ПМА. Абхазия.

2004 г.). Своей непредсказуемостью, мгновенной страшной реакцией на происходящее он напоминает некоторых других представителей этого слоя общества. Абрек Гулей — герой кабардинского фолькло ра — «жил одиноко, не общался с людьми». На вопрос одного из кня зей, позвавшего абрека на пир, отчего он ездит один, без спутников, Гулей ответил: «Ошибаешься. Я не одинок: со мной мое оружие». При этом за свой вопрос князь тут же поплатился жизнью [Кабардинский фольклор 1936: 271].

Один из информаторов из аула Блечепсин рассказал о хаджирете (абреке) Махмуде Кушхове, о котором у местных жителей также сохраняется представление как о народном герое, следующую исто рию. Кушхов вернулся в очередной раз домой и обнаружил, что в его кунацкой брат держит телят. Надо полагать, что помещение в виду Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН специфики абреческой жизни Кушхова долго не использовалось по прямому назначению. Крайне разозлившись на это, он поджег ку нацкую вместе с находившимися в ней животными.

И последний этап жизни абрека Айбы Хуйта — его героическая смерть. Если в силу неоднозначного поведения Айба Хуйта к нему и существовало при жизни негативное отношение со стороны части населения, то его уход из жизни, нашедший свое воплощение в народной песне, полностью обелил его имя в глазах общественного мнения. Безрезультатно пытаясь поймать Айбу Хуйта, полиция подкупила с этой целью его бывшего соратника по абреческой стезе, а главное его молочного брата Жвыж-ипа Хазачу. Понимая, что с Айбой невозможно справиться в лесу, Хазача принимает решение убить сына Айбы в расчете на то, что отец обязательно придет в свой дом на оплакивание. Народная песня, текст которой мы позволим себе привести полностью, детально рассказывает о достойном пове дении абрека и его смерти.


У а рада Айба-хаца!

Уа рарира уаа уарада!

И убили сына его, и послали к нему горевестника — Чтоб заманить неуловимого Хуйта.

Уарада уа-а оу-у, жертва невинная, несчастный Хуатхуат, сын Хуйта.

И явился неустрашимый Айба домой, И схватил он бездыханное тело сына своего, И опознал он тотчас на груди Хуатхуата след пули коварного Жвыж-ипа Хазачи, уаа рарира уа-а!

— Хай абаакуа, Хазача, как посмел ты смешать молоко с кровью?

Он положил осторожно тело сына, и поправил его, ох оуа-уа!

Перешагнул порог дома Айба, а навстречу — стражники.

У а рарира уа-а уарада!...

Сегодня — в последний раз, мой верный Хяпшь! — Бросил клич своему коню Айба и, пальнув два раза в воздух, Проскользнул сквозь кольцо стражников.

В долине Мчишты нагнал его ретивый Хяпшь, И взлетел в седло Хути, уа радара уа, И помчал его конь туда, где притаился Жвыж-ипа.

Уа радара, уарада уа-а!

И приблизился Айба к крыльцу дома Жвыж-ипа, уарада уа, И вскричала тогда жена Хазачи:

«О, уара, пришел твой час!»

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН Уа уарада радари, у а!

Убийца сына Айба Хуйта — Жвыж-ипа Хазача был молочным братом Хуйта.

«Угомонись, о бара, его теперь ничто не удержит!» — прикрикнул на нее Хазача из засады.

И грянул выстрел коварного Жвыж-ипа, И угодила пуля прямо в сердце Айба.

Уа рада ра уа-а!

И сомкнулись мертвой хваткой пальцы Хуйта на горле Жвыж-ипа.

Уаа радари рад Айба-хаца!

Уаа уарадара рада ра-а уа!

[Абхазские сказки 1994: 84–85].

Смерть другого народного героя абрека Маджги произошла при схожих обстоятельствах, она также стала результатом предательс тва. «Находился на пастбище. Спал спокойно человек. Предатели убили. Убили родственники, чтобы жить дальше спокойно. Они были его племянниками. Характер был сильный, мог убить из-за мелочи. Кто-то жаловался: войска все съели, люди страдали из-за одного человека. Злой человек … Его можно назвать народным героем. Когда его убили, родня плакала, многие радовались. Он защищал жителей селения. Тех, кто его убили, тоже убили» (ПМА.

Абхазия. 2004 г.).

Характеристика, которую мы привели выше, весьма примеча тельна. В ней удивительным образом смешались противоречивые точки зрения на жизнь этого человека. Для многих смерть этого защитника селения принесла, видимо, долгожданное облегчение.

Здесь мы отметим, что поступки абрека, отличавшиеся порой своей стихийностью и нередко представлявшие опасность для окру жающих, осмыслялись последними в связи с особым его статусом.

Действия абрека, подчиненные главной идее — мести, рассматри вались его бывшими одноаульцами как наказание, исходящее от высших сил. Примечательно, что абрек в эпосе мог вообще предстать как некий фактор опасности, как олицетворение безликой силы. «И я на свадьбе был, бузу пил и халвой закусывал. В то время, когда хан награждал остальных братьев богатыми подарками, и мне достался хороший кинжал;

но на обратном пути у меня его отняли абреки»

[Кашежев 1980: 276].

Абрек рассматривался как орудие, посредством которого осу ществлялась кара. Абрек, как отмечал один из авторов конца XIX в., «пользуется среди народа прочным, почти религиозным уважением … Он является человеком мести к людям» [В.В. 1888].

Это положение прекрасно, с нашей точки зрения, иллюстрирует Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН следующее абхазское сказание, повествующее о неком всаднике, лошадь которого споткнулась в лесу о человеческий череп. Всадник, движимый чувством сострадания к неизвестному человеку, останки которого не преданы земле, привозит череп домой, оставляет его на попечение жены, а сам вновь отправляется в дорогу. Вернувшись из поездки, он узнает от жены следующее: «Я споткнулась о череп и упала. Разозлившись, я его сожгла», — сказала жена и показала мужу оставшийся от черепа белый пепел в очаге. «Я не знаю, кто был ты, — сказал мужчина, глядя на пепел, но проклятье преследует тебя и после смерти, и самое страшное случилось с тобой после смерти». «Я погиб случайно, — услышал он голос, исходивший из пепла, — меня убил абрек, когда я ехал верхом на лошади по лесной тропе. Я хотел в тот день разлучить мужа и жену. Я был клеветником» [Рссказы абхазских 2003:51]. Примечательно, что абрек, выступая в этом повествовании как неотвратимая кара для клеветника, находится на дальней периферии сказания, речь идет не о нем, он просто исполнил свою функцию неотвратимости возмездия. Точно так же клеветника могла поразить молния или сорвавшийся с обрыва камень.

Если местом постоянного пребывания абрека становилось необ житое человеком пространство — лес и горы, то его временем ста новилась ночь. Конкретно-исторические реалии жизни на Кавказе в XIX в. были таковы, что могли лишь способствовать закреплению представления о ночном времени как времени абрека, о чем, в час тности, может свидетельствовать мера предосторожности, предло женная одним из казачьих командиров вышестоящему начальству в связи с набегами чеченцев в 1830–1831 гг.: «А как народ сей живым ловить себя не позволит, то не благоугодно ли будет объявить жите лям мирных аулов, чтобы они ночью по дорогам к Тереку не ездили, а мене разрешить всех ночью едущих верховых азиат стрелять, иначе хищникам путей преградить невозможно: ибо и хищники могут назвать себя именем мирных и пользоваться проездом» (Архив КБР Ф.И–16, оп. 1. ед.хр. 4 (2 том).

Подобная локализация абрека во времени и пространстве как естественное следствие его образа жизни имела ярко выраженное оформление в символическом плане — вне зависимости от того, что в реальной жизни абрек мог проживать в селении, а действовать днем, за ним закрепляется статус человека гор (леса) и ночи, что получило выражение и осмысление в многочисленных фольклорных и литературных образах.

Р. Тварадзе в своей рецензии на роман Ч. Амираджиби «Дата Туташ хиа» в частности пишет: «Туташха — имя, известное из колхидской ми фологии. Буквальное значение его — “день луны”. Земное воплощение Туташхи — герой романа Туташхиа (“сын дня луны”). Луна занимала главенствующее место в грузинском языческом пантеоне … Земное Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН воплощение Туташхи — юный Дата Туташхиа — по воле обстоятельств становится абрагом. Благородный рыцарь по натуре своей, он и в этой роли стремится творить добро» [Тварадзе 1988: 727–728].

Один из героев повести «Сказание о железном волке» адыгейского писателя Ю. Чуяко, призывая следовать традиционным нравствен ным ценностям, рисует следующий образ абрека (хаджирета): «В подземелье всегда его ждет Дуль-Дуль, конь хаджиретов … “Шыу закъу” — конь одиноких всадников … Глаза его привыкают к темноте, и потому за одну только ночь он может унести тебя куда угодно и вернуться к рассвету: чтобы никто никогда не узнал, где был одинокий всадник и что он делал … Кого наказывал. Чьи слезы утер … Кому помог одним своим видом, э? … А утром он снова здесь» [Чуяко 1993: 190].

Тема ночи (тьмы) как суть и воплощение судьбы абрека звучит и в очерке уже ранее цитируемого нами А. Цаликова: «Тьма кру гом, непроглядная тьма, поглощала все. И прошлое, и настоящее, и будущее … И не было этой тьме ни начала, ни конца … Все тонуло в ней — и радость, и горе, и отчаяние, и надежда. И эта тьма обступила теперь тело старого Али, и никто и ничто не в состоянии было больше вырвать его из этой страшной, всепоглощающей без дны» [Цаликов 1914: 90].

И конечно, здесь следует упомянуть знаменитого «Черного всадника», который «Когда черная ночь свой опустит покров … / На коне выезжает из горных темнин» [Кануков 1897] и который в фольклорной традиции народов Кавказа является покровителем всех тех, кто действует под покровом ночи — многочисленных искателей приключений, разбойников и абреков.

В нашем случае упоминание ночного времени как времени абрека уместно в контексте разграничения сферы деятельности абрека со сферой традиционных институтов власти.

Как уже отмечалось, абрек был отлучен от центральных событий своей общины. Посещение им свадьбы, например, рассматривается многими нашими информаторами как явление невозможное. Тем не менее это происходило.

В известном фольклорном тексте об абреке Гулее говорилось, что образ жизни этого персонажа отличался особой замкнутостью, в то же время в повествовании отмечается и факт его участия в пирах [Кабар динский фольклор 1936: 270]. В период психологического кризиса, как уже говорилось, снизошел до свадьбы и абрек Ассир: «Сильно загрустил Асир и в тоске своей устремился к людям и их жизни, которую он все же презирал … Асир стал бывать и на свадьбах»

[О чеченских народных 1920]. Другого героя кабардинского фоль клора партизана Фицева (читай — абрека) приглашают на свадьбу.

«Посылают как-то к Фицеву гонца, передают: “Приходи, славный Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН герой, на свадьбу в дом пши. Ты ведь лучший из танцоров нашего селения”» [Кабардинский фольклор 1936: 544]. В том же тексте в связи со свадьбой, в которой он принимал участие, упоминается еще один партизан (абрек) Аксиров.

Надо сразу подчеркнуть, что во многих текстах появление абрека на свадьбе связано с драматическими событиями, как правило, за канчивающимися кровопролитием. Абрек Фицев был убит на свадьбе во время танца. «И пошел плясать Бекмурза Фицев. Только этого и ждали пши-уорки. Сразу шесть человек бросились … сразу кинжа лом перерезали горло … Мулла не позволил хоронить на кладбище гяура» [Кабардинский фольклор 1936: 546]. Абрек Аксиров тоже гибнет на свадьбе, убитый князьями-дворянами.

Жизнь осетинского абрека Состы завершилась при следующих обстоятельствах: «И вот однажды, когда не стало о нем слышно в наших краях, Тотырата из Кабузта устроили какой-то фамильный праздник. В разгар пира вдруг, как голодный волк, появился среди них Соста и стал косить и рубить их. Многих сделал он добычей своей шашки … Но Тотырата наконец оправились, и Соста нашел свой конец под их шашками» [Беджизати 1987: 34].

Развитие событий в вышеприведенных примерах протекало по различным сюжетам — в одних случаях жертвой был абрек, в других жертвами становились его враги, различны были и обстоятельства, приводившие к подобным последствиям. Нам в большей степени хо телось бы обратить внимание не на то, что приход абрека на свадьбу неминуемо приводил к вышеописанным драматическим событиям, а на факт, что нахождение абрека на празднике было нормой.

В этой связи интерес представляет эпизод из книги А. Кешокова «Зеленый полумесяц», когда на свадьбе крупного партийного фун кционера появляется абрек Жираслан. Автор описывает ситуацию, когда общественное мнение было настроено против этой свадьбы, нарушавшей важные нормы адыгэ хабзэ. Неожиданно появившийся абрек пресекает демагогическую речь высокопоставленного жениха короткой презрительной фразой, фактически озвучивая мнение собравшихся, тем самым обозначая в сфере традиционной этики правильный вектор.

Более того, как это явствует из информации, полученной нами в ауле Кошехабль, роли абрека на свадьбе отводилось явно важное значение. «Он входил на свадьбу, в свой или чужой аул. Свободно.

Все друг другу шепчут: “Хаджирет пришел”. Виду, однако, никто не показывал. Никаких попыток задержать, выдать властям. Хаджирет пришел на свадьбу — это было почетно, статус свадьбы поднимался»

(ПМА. Архив МАЭ РАН. Ф.К. I, оп. 2. № 1736, л. 25).

Появление абрека на свадьбе имело сильный общественный ре зонанс. Выступая в роли сурового судьи и обличителя, покровителя Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН слабых, абрек являлся противовесом традиционным институтам власти. В этом случае можно говорить о перемещении фигуры абре ка с периферии общественной жизни в ее центр. Правда, это центр неформальный, «ночной», отграниченный от центра формального, как в реальной жизни, так и на мифологическом уровне, пространс твом обитания и временем действия. Посещение абреком свадьбы в символическом смысле есть своего рода сведение воедино двух центров общественной жизни, в качестве признания за абреком его высокого статуса.

Чабан Второй наш персонаж, в силу специфики своего занятия, за нимал в общине место на ее дальней топографической периферии.

Как известно, скотоводство на Западном Кавказе, наряду с земле делием, являлось одной из основных составляющих традиционной модели хозяйства населения региона. Поэтому положение пастуха, включенного в «профильную» сферу деятельности, казалось бы, не должно было отличаться от положения остальных членов общины.

В рассматриваемый нами период в хозяйственной модели населения Западного Кавказа скотоводство характеризовалось следующей особенностью.

С точки зрения С. Басария, «преобладающим родом занятий у абхазов в старину было скотоводство, а земледелие имело подсобный характер. С утверждением здесь русской власти, с тех пор как созда лись стеснительные условия на счет земель и пастбищ, скотоводство принимает характер подсобный в хозяйственной деятельности абхаза, а земледелие является конечной целью его хозяйственного благополучия» [Басария 2003: 122]. И у абазин, согласно Л.И. Лав рову, «раньше в хозяйстве преобладало животноводство, а примерно с середины XIX в. — земледелие» [Лавров 1982: 62].

Конечно, речь не идет о том, что подобный перенос акцента в хо зяйственной деятельности населения мог сформировать в народном сознании принципиально новое отношение к скотоводству, тем более что скот по-прежнему продолжал оставаться мерилом богатства и од ной из основных ценностей. Но, вероятно, мы можем говорить о том, что слой общества, непосредственно связанный с рассматриваемой нами профессией чабана, не мог уже оставаться прежним, в том числе и в силу того естественного объяснения, что земледелие, в это время вышедшее на первый план, было занятием весьма трудоемким.

С точки зрения одного из наших информаторов, на 200 дворов селения Калдахвара, уроженцем которого он является, приходилось примерно 15 пастухов и охотников (ПМА. Архив МАЭ РАН. Ф.К. I, Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН оп. 2, № 1755, л. 19). Правда, эти данные относятся к более позднему периоду — первой четверти XX в., но они, тем не менее, позволяют получить общее представление о приблизительном соотношении пастухов с общим количеством жителей.

Специфика скотоводства как вида хозяйственной деятельности и, что особо следует подчеркнуть, образа жизни, должна была неизбеж но создать почву для возникновения комплекса специфических черт, отличающих категорию пастухов как корпоративного сообщества.

Безусловно, главной и очевидной особенностью их работы было дли тельное нахождение в горных, труднодоступных районах. В качестве иллюстрации пастушеского быта на Кавказе приведем нижесле дующие высказывания очевидцев. Английский путешественник, посетивший в конце XIX в. Кавказ, оставил следующую зарисовку быта карачаевских пастухов. «Карачайскому пастуху вовсе не долж но казаться ужасным провести ночь на склоне горы в сырую погоду … Уступленный нам шалаш едва ли мог представлять особенно хорошее убежище, т.к. с одной стороны он был совсем открыт … Он был сделан из простых деревянных стропил, покрытых лохмоть ями старой бурки. Впоследствии мы убедились, что все карачайские пастухи, ведущие бродячую жизнь, устраивают себе подобные же палатки, т.к. в лучшем, т.е. более защищенном, убежище они и не нуждаются. Обращенные открытою частью к подветренной стороне, шалаши эти еще кое-как удовлетворяют своему назначению, пока не переменится ветер;

от дождя они также защищают очень мало, т.к. он проходит насквозь на обитателей, чему последние впрочем, не придают никакого значения» [Грове 1879: 178].

Археолог Л. Семенов, работавший в середине 1920-х годов в Ин гушетии, также отмечает неприхотливость пастухов и автономность их существования: «Чрезвычайно своеобразна и замкнута жизнь пастухов на Столовой горе… Лошади сильно дичают на воле;

бро дят табунами по обрывам и в лощинах … Пастухи утоляют жажду из родников, кое-где пробивающихся из трещин скал. На ночь они с овцами укрываются в глубокие пещеры, расположенные на южном склоне вершины горы» [Семенов 1999: 152].

Нахождение на краю обжитого человеком пространства, отрыв от общины формировали у чабанов особый, отличный от остального населения психический склад личности и систему мировосприятия.

О чем, иногда в несколько романтических тонах, говорили авторы, писавшие о кавказских горцах. Вот, в частности, примечательное замечание С. Басария относительно рассматриваемого нами рода деятельности. «Характерно то, что в скотоводстве абхаз находит не грубо утилитарный смысл, а нечто другое, отвечающее его психичес ким особенностям, нечто красивое, соответственно гармонирующее общей внешней красоте» [Басария 2003: 128].

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-02-025227-1/ © МАЭ РАН Этому замечанию полностью созвучны и слова адыгейского писателя Т. Керашева, высказанные им по отношению к пастухам с противоположного склона Кавказского хребта. «Но какие бы трудности ни приходилось переносить, раз побывавшего на горных пастбищах снова и снова будет туда тянуть. Силу влечения к горам трудно объяснить словами. Тут и гордость от общения с величавы ми вершинами, и ощущение необыкновенной легкости в груди, и окрыленность чувств, и возвышающие над житейскими мелочами раздумья о смысле жизни» [Керашев 1982: 542–543].

Раздумьям о смысле жизни не в последнюю очередь способство вало одиночество, которое очень часто являлось естественным для пастуха состоянием. «Ахьча илабашьа дазцаауан» (пастух спраши вал совета у своего посоха) — говорит известная абхазская народная пословица, подчеркивая одиночество как характерную деталь его кочевого быта. В этой связи отметим весьма интересный, на наш взгляд, образ старого абхазского пастуха-отшельника, умершего в пещере, служившей ему до этого жильем [Возба 1991: 85].

Действительно, уход в горы, т.е. туда, где пастух проводит боль шую часть своей жизни, порой рассматривается в фольклоре как спо соб преодоления житейских неурядиц путем аскетического затворни чества. «Семнадцать братьев взяли в жены семнадцать сестер;

самый старший, восемнадцатый, остался без жены. Удрученный тем, что у него нет жены, ушел он в горы: братья живут припеваючи, а Куаго не возвращается, одиноко живет в горах» [Нарты 1974: 308].



Pages:   || 2 | 3 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.