авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |
-- [ Страница 1 ] --

И. М. АКСЕЛЬРОД-РУБИНА

ЖИЗНЬ КАК ЖИЗНЬ

ВОСПОМИНАНИЯ

Книга 2

ИеруСАлИМ 2006

И. М. Аксельрод-Рубина

ЖИЗНЬ КАК ЖИЗНЬ. ВОСПОМИНАНИЯ.

Книга

2.

Иерусалим, 2006

Полиграфические услуги: студия “Клик”

© Все права принадлежат автору

а/я 11244, Иерусалим, 91112

тел. 972-2-6760842

e-mail: feigenberg@bezeqint.net

ISBN 965-7392-02-0

На обложке сверху вниз:

На ноябрьской демонстрации в Москве. 1952.

Виталий и я. Москва, 1972.

Мы с Виталием на горе Фавор, Израиль. 1978.

Демонстрация в Колумбийском университете (Нью-Йорк) в поддержку Виталия. 1975.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ВИТАЛИЙ. БОРЬБА ЗА ВЫЕЗД В ИЗРАИЛЬ.

Глава 8. Первые годы с Виталием.

1. Первая встреча с Виталием Рубиным. – Арон Ильич Рубин. – Переезд к Рубиным. – Наша квартира и ее обитатели. Белла Межова. – Замужество.

– Первая совместная поездка.

Начну с описания своего знакомства с Виталием. Первый раз я увидела Виталия 4-го июля 1956 г. Мне было тогда 28 лет, был какой-то жизненный опыт за плечами, не слишком удачный, и я уже мало на что рассчитывала в жизни. Как мне тогда казалось, моим мечтам о «прекрасном принце» не суждено было сбыться, хотя где-то, скорее подсознательно, я надеялась, что вдруг такая встреча все же произойдет. Но я не сразу узнала «Его» в Виталии.

Опишу нашу первую встречу – это было довольно забавно. Я уже писала, что работала в это время в библиотеке Института географии АН СССР – месте, вполне приличном в человеческом плане. Работа у меня была крайне неинтересная – об этом я тоже уже упоминала. Но, зная мое «преступное прошлое» – мой отец был арестован в 1938 году – я уже привыкла не претендовать на что-то лучшее. Ведь столько раз мне весьма недвусмысленно на поминали о том, какую великую милость мне оказали, взяв меня на работу в такое престижное учреждение, как Академия наук!

В это время Советский Союз проводил кампанию жестов «доб рой воли» по отношению к ГДР: было принято решение о возврате картин Дрезденской галереи, а также еще целого ряда культурных ценностей, вывезенных из Германии во время войны и после ее окончания, в том числе книг. Для этой цели из ГДР приехала спе циальная делегация во главе с заместителем министра культуры.

В нашей библиотеке было немало так называемой «трофей ной литературы», в том числе масса абсолютно не нужных нам старых книг по краеведению Германии. Часть этой литературы, за исключением той, которая могла пригодиться нам самим, как например, полные комплекты «Известий Русского Географичес  кого общества» за старые годы, которые в результате революции и войн в самом СССР не сохранились, было решено вернуть «де мократическим немцам».

Разумеется, все переговоры об этом велись с заведующим библиотекой и председателем библиотечного совета Института, нас же информировали об этом постольку поскольку. Но в один прекрасный день нам сообщили, что к нам пожалует сам замми нистра культуры ГДР собственной персоной в сопровождении пе реводчика от Академии наук.

Кроме меня, немецким языком в библиотеке свободно владела моя коллега Елена Александровна, о которой я уже писала. По нашей просьбе Анатолий Николаевич, наш заведующий, сообщил в Академию, что переводчик нам не нужен – мы можем справиться своими силами. Тем не менее замминистра пришел с переводчи ком – один он, «без присмотра», естественно, никуда ходить не мог. Переводчик, к которому мы уже испытывали предубеждение (мы все знали, хотя никогда не говорили об этом открыто, что все работники переводческого отдела президиума АН СССР одно временно были сотрудниками КГБ), не произвел на нас особого впечатления. Небольшого роста, в помятом костюме, вовремя не постригшийся – волосы на затылке были длинными, на лбу – на чинающаяся лысина – таково было первое впечатление. Однако, он очень любезно предоставил возможность переводить нам, вер нее, Елене Александровне.

Я в это время (мы стояли в стороне) заговорила с ним по-немец ки. Он вполне резонно возразил мне, что нам нет нужды говорить по-немецки, если мы можем говорить друг с другом на родном язы ке – по-русски. Это отнюдь не повысило моего уважения к нему.

«Подумаешь, уж и пяти минут по-немецки поговорить не может, а еще переводчиком работает!» – невольно мелькнула мысль. Как бы в ответ на это Виталий сказал: «А ведь вообще-то я не специа лист по немецкому языку. Моя специальность – история Китая».

Виталий потом рассказывал мне, что я понравилась ему сра зу, и он хотел произвести на меня впечатление. Я же подумала:

«Ну вот, а по своей специальности он не работает. Предпочел тепленькое местечко в переводческом отделе!» Мне и в голову не приходило, что он совсем не оттуда. Виталий работал тогда референтом по литературе о Китае в Фундаментальной библио теке общественных наук АН СССР, в отделе Востока. Этот отдел, помимо другой чисто библиотечной работы, выпускал сборники рефератов общественно-политической литературы, выходившей  в Китае, а также западной литературы о Китае. Кроме китайского, Виталий хорошо знал все три основных западно-европейских язы ка – английский, немецкий и французский.

Таким образом, эта первая встреча особого впечатления на меня не произвела. Однако на следующий день, когда мы с Катей, моей сослуживицей, в середине рабочего дня собирались вый ти на перерыв, в дверях мы столкнулись с Виталием. Несколько смущенно он стал говорить о том, что пришел узнать у нашего зава, договорились ли с немцами о передаче книг. Зава нашего в это время не было на месте, и Виталий вдруг сказал мне: «Может быть, Вы проводите меня?» «О да, мы с Катей как раз собира лись выйти», – ответила я. «Ну, нет, – вдруг возразил он. – Уж если меня провожает женщина, я предпочитаю, чтобы она была в единственном числе». Это заявление показалось мне не слишком вежливым, скорее даже дерзким. Но он произнес это с таким оча ровательным видом, что Катя вроде бы не обиделась – она поня ла ситуацию гораздо лучше меня – и тут же исчезла. Я несколько смутилась, но все же пошла его проводить, – и он говорил, гово рил все время, пока мы ходили, провожая друг друга, и я сразу же поняла, насколько он выше, интереснее меня и как он эрудирован, и голос у него был чудесный, такой живой и выразительный.

Разговор зашел среди прочего и о немецкой литературе, и я тоже сразу же поняла, что по сравнению с его знаниями, я и в этом просто невежда, хотя, казалось бы, немецкий язык – это моя спе циальность. Недоразумение о том, что он работает в переводчес ком отделе Президиума, конечно, тут же разъяснилось. И он сразу показался мне интересным и внешне – особенно мне понравились его глаза и линия губ – благородная и решительная. Под конец он вдруг сказал мне: «Вы знаете, я понял, что вы очень хорошо зна ете немецкий язык. Может быть, мы сможем еще раз встретиться, чтобы мне немного попрактиковаться? Пусть для начала это будет в театре. Вот вам билет».

Трудно поверить в это сейчас, но я была настолько наивной (просто до глупости!) и неискушенной тогда в плане отношений с представителями противоположного пола, что приняла все это всерьез. Более того, когда мы встретились в театре – это была опера в исполнении Свердловского оперного театра, не помню уж, какая именно, кажется, «Дон Карлос», а может быть, что-то дру гое, но тоже Верди, что-то менее известное – я начала говорить с Виталием по-немецки. Лишь где-то в середине первого антракта мы перешли на русский язык.

 А вот как описывает Виталий эту нашу первую встречу в сво ей записной книжке (наверное, более точно, чем я, поскольку это было написано сразу же после встречи – 7-го июля 1956 года):

«Да, недавно еще казалось мне, что счастье любви не пов торится никогда, а сейчас я снова нашел в себе силы любить… История знакомства с Иной интересна, ее стоит рассказать.

Утром я должен был поехать с Иоганнесом Мюллером [замми нистра по культуре ГДР – И.Р.] в Министерство высшего об разования, но оказалось, что сначала нужно ехать в Институт географии. Приехав, мы прошли в библиотеку, и лица сотрудни ков сразу показались мне какими-то своими. Директор – моло дой парень – просил меня дать переводить их переводчикам, и я охотно согласился. И глаза одной из них сразу поразили меня.

Что в них было? Не напомнили ли они мне глаза одной ленинг радки, с которой я провел несколько часов в 1951 году и с кото рой испытал дивное ощущение полного понимания друг друга, какого-то инстинктивного угадывания мыслей собеседника? Не знаю, что было в этих глазах и губах, что сразу сказало мне так много. Помню, что уже тогда, когда я был в машине с Мюлле ром, у меня мелькнуло какое-то предчувствие, что здесь ждет меня нежданная радость… Мы начали говорить с ней по-немецки, потом мне стало как то смешно это, и мы перешли на русский. «Вы кончили Иняз?»

– спросила она. «Нет, – ответил я, – я китаист, немецкий язык между прочим».

Позавчера я решил пойти к ней. Но какой предлог придумать?

Что я хочу узнать о беседе немца с их сотрудниками для от чета? Это звучит правдоподобно, но слишком просто, и если ограничиться этим, то разговора настоящего не выйдет. Что я пришел узнать о немецких книгах, которые должны быть от правлены вместе с Готской библиотекой? Но никто меня на это не уполномачивал, и если выяснится, что я предпринял такой шаг без санкции дирекции, мне здорово может влететь: ведь тут может оказаться затронутым престиж библиотеки.

И вот в голову мне пришла счастливая мысль. Я скажу Ине, что хочу продолжить с ней беседы по-немецки. Это немножко забавно, но все же пожалуй правдоподобно, а если она догадает ся, что дело не в немецком языке, то тем лучше [как видите, не догадалась! – И.Р.] И вот я подхожу к институту. Мне немножечко страшно, но я говорю себе: «Это последняя возможность в жизни, единс  твенный случай, и если ты его пропустишь, ты этого себе не простишь».

Я не решаюсь сразу войти, прохожу вход, возвращаюсь, вхожу, поднимаюсь по лестнице, делаю вид, что рассматриваю фото графии, развешанные по стенам, наконец, решаюсь войти в биб лиотеку. И тут мне повезло. Директор и Елена Александровна сразу меня узнали, поздоровались, и завязался непринужденный разговор. Пришла Ина. Как мне уйти вместе с ней? Я обращаюсь к ней: «Проводите меня немного». Она соглашается. Еще две женщины хотят пойти с нами. «Ну что вы! Это уже слишком!»

– говорю я. И мы с ней остаемся одни».

И вот следующая запись, от 8-го июля:

«Я все думаю о тебе, представляю себе твое лицо, его выра жение, загадочное, что-то обещающее… Читая об общении [у Ясперса – И. Р.], думаю об общении с то бой и мечтаю услышать твой голос. Какое чувство в нем прозву чит? Дрогнет ли нота радости? Или я услышу в нем безразли чие, нетерпение?… Проведя с тобой вечер, я стремлюсь к тебе и по тебе тоскую, как будто знал и любил тебя всю жизнь».

Дальше все пошло очень быстро. Инициатива все время была в его руках – он мне нравился, но одновременно у меня как-то за хватывало дух – все было как-то по-другому, так не похож он был на всех тех молодых (и не очень молодых) людей, с которыми мне приходилось встречаться раньше.

Однажды он пригласил меня приехать в воскресенье к ним на дачу. Погода была, особенно с утра, «не однозначно» хорошая: по небу бежали облачка, дул ветер, но в то же время было солнеч но. Это было где-то недели через две после нашего знакомства.

Мама с некоторой опаской наблюдала за тем, как бурно развива лись наши отношения: Виталий как-то поцеловал меня около на шего подъезда, когда мы возвращались после очередной встречи, и мама это видела из окна. И в то летнее воскресенье мама стала убеждать меня не ехать. Я послушалась – и очень сожалела потом об этом. Виталик более двух часов прождал меня на перроне под солнцем, и у него разболелась голова. Он никогда не переносил яркого солнца. Жара, тяжелый хамсин во время нашей последней поездки – это тоже одна из причин его гибели.

Как-то раз, вскоре после знакомства, он пригласил меня в ресто ран. Мы пошли в «Прагу». Всю дорогу туда меня, мало привычную к такому времяпрепровождению, мучило какое-то глупое чувство, что у него не хватит денег. Поэтому, когда мы пришли, я заявила,  что есть не хочу совсем, и мы заказали бутылку вина и мороже ное. Тем не менее, это стоило более 100 рублей (тогда – большие деньги, моя месячная зарплата составляла 640 рублей брутто), и я почувствовала большое облегчение, когда необходимая сотня была извлечена из бумажника. Во время ужина Виталий сделал что-то вроде признания: на бумажной салфетке он написал мне по-китайски «я вас люблю».

Потом я пригласила его пойти посмотреть на парад физкуль турников, билеты на который нам дали в институте. Он пошел без особой охоты. Он уже тогда прекрасно понимал, что такое совет ский режим, а я еще существовала в общем русле, жила вдолб ленными с детства понятиями о том, что это насквозь фальшивое представление, демонстрирующее всю сущность системы, ее ос новную цель: низведение индивидуума до послушного винтика в общей «слаженной» машине – представляет собой красивое зре лище. И мне было досадно, что он был в плохом настроении, я его совсем не понимала. Как он сумел тогда увидеть, разглядеть во мне какое-то зернышко, из которого что-то можно было вырас тить? До сих пор мне это непонятно.

И был еще один запомнившийся вечер, у него дома. Родители были на даче, сестра в экспедиции. Я попросила его помочь мне с переводом – он согласился не слишком охотно. Тогда у него воз никло опасение, что я просто хочу его поэксплоатировать (это он мне рассказал позже). Потом мы лежали на диване и целовались.

Но дальше не пошли, хотя я где-то подсознательно была готова к этому. Но он не хотел меня испугать, наверное. Он был очень не жен в этот вечер. Позже, когда мы уже поженились, он сказал мне, что в тот вечер он заметил седину у меня в волосах, и это его очень тронуло. Он дал себе слово тогда, что постарается сделать меня счастливой. (Первые седые волосы появились у меня где-то после 23-х лет. Это у нас фамильное: и мама, и ее старший брат, и его сын и внук – все начали седеть очень рано, сразу после 20 лет).

Этот вечер мне запомнился: он был проникнут большой не жностью, но в то же время почему-то печалью. Виталик был очень серьезен, и его настроение передалось и мне.

Так прошел июль.

В августе я должна была уезжать по путевке, купленной чуть-ли не за полгода до этого, в Друскеники (Литва), в санаторий. Вита лий пришел проводить меня на вокзал. Он был знаком с моей ма мой, он уже бывал у меня дома, мама знала, что мы встречаемся, но все же она удивилась, когда при прощании Виталий при всех  поцеловал меня (примечание для нынешних поколений: в те годы такие «вольности» были совершенно непринятыми). Может быть, она тогда впервые подумала, что это серьезно.

В Друскеники он написал мне пару писем (как я жалею, что они пропали), и один раз мы говорили по телефону. Никаких планов на будущее мы тогда еще не строили, хотя перед моим отъездом у нас был долгий разговор «по существу». Я рассказала ему о моих неудачных «романах», вернее, о самом неприятном из них.

Он тоже рассказал о себе: о том, как пошел добровольцем на фронт в университетском ополчении, как попал в плен, как бежал из плена, как был помещен за это в лагерь, где заболел костным туберкулезом. Сказал, что вследствие болезни он не может иметь детей. Кончился наш разговор тем, что я обещала ему вернуться из санатория на два дня раньше и провести эти дни с ним у нас дома. Мама в это время должна была гостить у родственников, куда я тоже намеревалась поехать на несколько дней.

Я уже не помню, встречал ли Виталий меня на вокзале, ка жется, нет. Но первый вечер, который мы провели у нас дома, я помню очень хорошо. Лил дождь, и Виталий пришел совершенно промокший. Я заставила его снять мокрые брюки и дала пока свои, которые ему были не совсем впору. Вскоре неожиданно пришла Марианна, моя школьная подруга. Она жила в том же дворе и, увидев свет в моем окне, пришла где-то часов около десяти вече ра. И очень удивилась, застав Виталия. Она посидела некоторое время, но, увидев, что он уходить не собирается, ушла сама.

На утро мы с Виталием должны были поехать провериться в очереди за билетами на французский театр Жана Вилара, кото рый должен был приехать в Москву на гастроли. Погода была сол нечная и теплая, несмотря на то, что было уже начало сентября.

Арон Ильич, отец Виталия, тоже должен был быть в этой очереди.

Когда я была у Виталия, он показывал мне фотографии отца, и поэтому, когда мы подошли к очереди, я сразу же его узнала и указала на него Виталию. Мы подошли. Арон Ильич читал какую то книгу, близко поднеся ее к глазам (потом я узнала, что у него была сильная близорукость –19). Виталий представил меня. Арон Ильич сначала посмотрел на меня через очки, в которых он читал.

Затем снял их и вновь посмотрел, слегка прищурившись. Потом достал из кармана другие очки, надел их и вновь посмотрел на меня. Я готова была провалиться сквозь землю от смущения.

Потом мы все поехали на троллейбусе опять в сторону моего дома: Арону Ильичу необходимо было зайти в издательство, ко  торое помещалось на Большой Калужской очень близко от того дома, где мы жили с мамой, а мы с Виталием собирались погулять в парке Горького.

В троллейбусе мы сидели с Виталием рядом – я у окна, а Вита лий у прохода. Арон Ильич сел впереди него. Он тут же обернулся к Виталию, несколько мешая при этом проходящим и стоящим в проходе пассажирам, и завел с ним длинный философский разго вор, связанный, по-видимому, с прочитанной книгой. Они оба сра зу как бы отключились от окружающей обстановки – она просто перестала существовать для них. Помню, с каким удивлением и любопытством я смотрела на них: в обществе таких людей мне еще не приходилось бывать.

Арон Ильич вообще был совершенно необыкновенным чело веком. К счастью, за те пять лет, что я его знала (он умер в ян варе 1961 года), я сумела оценить и полюбить его. Мне кажется, я ему тоже нравилась. Он был необычайно начитанным и эруди рованным человеком, философом «милостью Божьей». Он знал пассивно около двадцати современных и древних языков, сво бодно говорил по-немецки. В условиях сталинского режима ему не пришлось осуществиться как философу, сохранились только немногие его, в основном, рукописные работы, написанные им преимущественно в молодости, которые нам с Марусей удалось издать уже здесь, в Израиле.

Его брат, известный экономист Исаак Ильич Рубин, в 1931 году был осужден по так называемому делу Союзного бюро меньшеви ков. Вследствие этого Арон Ильич был уволен из МГУ, где он препо давал историю философии, и вообще не мог никуда устроиться на постоянную работу. Чтобы заработать на жизнь, он вынужден был заниматься переводческой и другой работой, связанной со знанием иностранных языков, причем зачастую работал «негром», т.е. пере водил для других, которые потом издавали эти переводы уже под своим именем. Но я не помню его угнетенным своим положением.

Чувствовалось, что его творческая мысль работала постоянно.

Несмотря на близорукость, он очень много читал, прекрасно знал и любил литературу, знал на память очень много стихов, особенно своих любимых поэтов – Тютчева, Пушкина, Блока, Ба ратынского. Он сам рассказывал о том, как стихи помогали ему «отключаться» в минуты напряжения и опасности. Так, когда его вызывали в КГБ, он в томительные часы ожиданий читал про себя свои любимые стихи или думал над философскими проблемами.

Его смерть Виталий переживал очень тяжело.

Вот что пишет Виталий в своей записной книжке 30.11. года:

«Болен папа, и мне жаль его бесконечно. Особенно тяжело слышать, как он говорит по утрам: медленно, с трудом, запина ясь и подыскивая слова. Как это непохоже на его прежнюю речь, быструю, гладкую, блестящую! И будет ли он когда-нибудь сно ва таким, как прежде, или это отошло навеки?

Когда двадцатого числа вечером мы пришли от Наташи, и он сказал, что его не держит нога, я чувствовал, что произош ло что-то страшное. И тоска, и ужас подсказывали мне нечто еще более страшное, чем то, что было на самом деле. Я тогда плакал чуть не целую ночь, оплакивая его, себя, всю нашу жизнь.

Я думал о том, что обязан ему всем, начиная от жизни и кончая образованием, знанием языков, складом мыслей;

ведь и на них он наложил пусть незаметный с первого взгляда, но мощный, как его ум, отпечаток. Я думал о всей его жизни, которая в дру гое время завершилась бы заслуженным триумфом мыслителя и ученого, а у нас завершается в безвестности. Как он пережил это убийственное время? И не только пережил сам, но и сумел прокормить и вывезти семью с двумя детьми? Мне сейчас это кажется невероятным.

Я вспоминал свою болезнь. Это тоже было нелегкое дело – че тыре года каждый день видеть в доме взрослого сына, который не может подняться с постели. Да и настроение у меня тогда было паршивое, и нелегко ему приходилось с его оптимизмом».

И следующая запись – уже после смерти Арона Ильича (он умер 7-го января, в канун православного рождества), 3-го февра ля 1961 года:

«Папы уже почти месяц нет, а я все не могу переносить тем ного зимнего утра. Меня снова охватывает безысходная тоска темных декабрьских бесснежных рассветов, которые вызывали только одну мысль: “Еще один день без надежды”».

Вскоре после моего возвращения в Москву из отпуска Виталий должен был поехать в Ленинград в командировку. Но еще до этого он решил познакомить меня с родителями и сестрой. Я была при глашена к ним на обед. Помню, что, когда он впервые рассказал мне, что он и Маруся – близнецы, я сказала: «Ой, как интересно!»

– «Не вижу в этом ничего интересного» – несколько мрачно воз разил он: по-видимому, подобные высказывания ему приходилось выслушивать не раз, и они ему порядком надоели.

Они были мало похожи между собой, даже «по цвету»: Вита лий – блондин с голубыми глазами, Маруся – ярко выраженная брюнетка. Маруся внешне очень похожа на мать, пожалуй, и ха рактером тоже. Виталий очень много унаследовал от Арона Иль ича: живость характера, способность к языкам, интерес к литера туре, философии, истории. Маруся, наоборот, была молчалива, с детства любила животных, особенно собак, природу. Она стала биологом. Виталий очень любил и уважал отца, они были настоя щими друзьями, и в то же время он был нежно привязан к матери.

Софья Сауловна еще в юности почти потеряла зрение, она мог ла читать только через очень сильную лупу, при помощи которой можно было увидеть одновременно лишь три буквы. Виталий и Арон Ильич часто читали ей вслух.

Я очень волновалась перед этим посещением семьи Рубиных.

Потом я поняла, что Софья Сауловна волновалась, наверное, не меньше. Виталий впоследствии говорил мне, что он беспокоился о том, как мы поладим с Марусей – в детстве они часто ссорились.

Но мы с ней подружились, хотя особой близости, в силу разницы наших характеров, между нами не было и нет. Я очень уважаю и ценю ее, она очень много сделала для нас, когда мы были в отказе, да и сейчас она очень заботится обо мне, на нее можно положить ся абсолютно во всем. Мы часто видимся., говорим по телефону по нескольку раз на день, ходим вместе на концерты или в оперу, делимся прочитанным и другой интересной информацией.

Виталий вернулся из Ленинграда к своему дню рождения – 14- го сентября. Я, конечно, тоже была приглашена. Это получи лось что-то вроде «смотрин». Я познакомилась с большинством друзей Виталия и семьи Рубиных.

Боюсь, что показала себя в этот вечер не в лучшем виде. На верное, наговорила много глупостей – я, пожалуй, впервые была в таком обществе, где обо всем говорили свободно – это действи тельно был круг близких друзей, единомышленников, а я, конечно, не привыкла к этому.

Вообще, когда я вспоминаю себя такой, какой я была тогда!

Ужасно, что тоталитарная пропаганда может сделать с людьми, вроде бы не такими уж тупыми и глупыми! Во всяком случае, я была не из самых тупых по способности к восприятию, но даже к своим 28-и годам я не смогла выработать какого-то самостоятель ного взгляда на мир, на жизнь. Конечно, я была твердо убеждена в том, что отец мой не виновен ни в каких преступлениях против советской власти, более того, он всегда был ей предан и старался работать в ее пользу. И я, конечно, понимала, что «что-то здесь не так». Но, пожалуй, дальше этого рассуждать «не осмеливалась».

Когда я вспоминаю об этом сейчас, то впечатление такое, что мозги мои как бы были «заморожены»: дальше определенной гра ницы – скажем, что само «учение» прекрасно, а вот Сталин его «ис казил» – мысли мои не шли. Я думаю, это объясняется еще и тем, что не с кем было поговорить откровенно по всем этим вопросам.

Власти весьма преуспели в том, что у большинства выработалась готовность подчиняться этим «правилам игры». Люди, сохранившие способность судить о происходящем критически, вопреки массиро ванной пропаганде и идеологическому давлению, были в явном меньшинстве. Во времена Сталина они и не могли проявить себя – это было бы просто самоубийством. Я к ним не относилась. Где-то было чувство неудовлетворенности, коробила фальшь, безудерж ное славословие в адрес Сталина – именно поэтому, наверное, я чувствовала себя часто очень одинокой. Я не умела «слиться с массами» (а это всегда выделялось тоталитарной пропагандой, как один из самых важных факторов), но видела в этом собственный недостаток, свою вину, и поэтому все время старалась это преодо леть. Именно это и было причиной моего запоздалого вступления в комсомол и последующего активного участия в так называемой об щественной работе. Стыдно сказать, но я дошла до того, что, под давшись общему настроению, плакала, когда умер Сталин. Тут уж мама не выдержала: «Ты-то что ревешь? Ведь это он твоего отца посадил!» Я до сих пор жалею о том, что тогда, да и потом, я мало говорила с ней на эти темы. Вообще, до встречи с Виталием я была каким-то весьма «немыслящим» существом. Все, чем я стала – если считать, что я все же чем-то стала – всем этим я обязана ему.

В сентябре в Москву приехал театр Жана Вилара. У нас были билеты на два спектакля: «Дон Жуан» Мольера и «Мария Стюарт»

(с участием великолепной актрисы Марии Казарес). Перед спек таклем «Дон Жуан» мы решили прочесть пьесу по-французски:

у Виталия дома был прекрасно изданный старинный однотомник Мольера на французском языке. Целый вечер мы провели у него, вместе читая пьесу. Он знал французский гораздо лучше меня.

В этот вечер он сказал мне, что он хотел бы, чтобы я переехала жить к нему и предложил сделать это в воскресенье 24-го сентября.

Я ответила, что должна поговорить с мамой. Маму мое сообщение застало врасплох, она стала плакать, но потом согласилась. 24-го вечером Виталий заехал за мной на такси, я взяла небольшой че модан с вещами первой необходимости и переехала к нему.

Семья Рубиных жила в центре Москвы, в Телеграфном (те перь вновь Архангельском) переулке, который идет параллельно 1 Мясницкой (тогда – улице Кирова) позади Центрального почтамта (сейчас в этом здании помещается биржа), в большом доме, пос троенном в 1913 году, накануне Первой мировой войны. Когда-то, до революции, это был богатый красивый дом с мраморной лест ницей, покрытой ковром, со швейцаром, дежурившим у лифта. Об этом известно от очевидцев: по странной случайности в доме этом перед революцией жила семья Богоровых – родственников Софьи Сауловны. Младшая сестра ее матери, Мери Бахмутская, вышла замуж за миллионера Богорова, и какое-то непродолжительное время они жили в этом доме в Архангельском переулке. Об этом мне рассказывал их сын, Соля Богоров, который нашел нас вскоре после нашего приезда в Израиль. Он даже помнил, что отец его закопал в этом доме клад – какие-то золотые монеты, правда, он не знал, в каком именно месте.

Когда я в 1993 году была в Москве, я решила посетить нашу пре жнюю квартиру. Дом был в ужасном состоянии: лифт не работал, встроенный уже после нашего отъезда мусоропровод, по-видимо му, тоже, так как на площадках около входных отверстий в мусоро провод лежали кучи всяких отбросов. Наш бывший сосед по квар тире, Владимир Иванович, рассказал, что в доме осталось всего несколько жильцов: его закупила какая-то иностранная фирма, ко торая будет перестраивать его под свои офисы. И действительно, в мой последний приезд в Москву в 1998 году я уже вообще не смогла попасть в дом: двойное парадное было заперто, и на мой звонок по домофону мне ответили, что войти в дом можно только по делу.

Стоит здесь, наверное, немного рассказать и об обитателях квартиры, в которой я прожила с Виталиком 20 лет – с 1956 по 1976 год. Когда я вышла замуж за Виталия, я оказалась в кварти ре двадцатым жильцом. Как я уже упоминала, дом этот предна значался для богатых людей, в квартире было 7 комнат, доволь но большая кухня, маленькая темная ванная комната без окна и туалет. Почти все комнаты соединялись красивыми дверьми из темного дерева, так что получалась анфилада. Вдоль комнат шел длинный коридор. Говорили, что в этой квартире до революции жил богатый адвокат. После революции, когда в каждую комнату стали вселять семью, двери анфилады закрыли, но не сняли и не заложили, а просто заклеили обоями.

В первой справа по коридору комнате, которая служила адво кату кабинетом и приемной, жила семья Кузнецовых: муж, жена и двое взрослых сыновей. Дмитрий Александрович Кузнецов, в прошлом полковник милиции, был уже на пенсии и преподавал 1 математику в милицейской школе. Он и его жена, Наталья Алексе евна, были образованными людьми, у нас с ними были неплохие отношения, а их младший сын Саша, тогда студент, относился к Виталию, да и ко всей семье Рубиных с большим уважением.

Брат Дмитрия Александровича в двадцатые годы, когда Руби ны после рождения близнецов в «порядке улучшения жилплоща ди» получили две больших комнаты в этой квартире (до этого они жили в том же доме в полуподвале), пытался «оттягать» у них по ловину одной комнаты, в связи с чем эту комнату и перегородили вдоль. Но Арон Ильич как раз в это время защитил диссертацию и получил поэтому в соответствии с советскими законами право на дополнительную площадь, в результате чего эти полкомнаты Рубиным вернули, однако перегородка осталась.

Вот в этой половинке, этаком «чулочке» (7 метров в длину и 2, в ширину) мы и жили с Виталием вплоть до смерти его родителей.

Во второй, проходной, половинке, где раньше была дверь на бал кон (после того, как в Телеграфном переулке в одном из домов обрушился балкон, все балконы во всех домах в переулке убрали, а из двери сделали окно), у нас была столовая и стоял диван, на котором спала Софья Сауловна. В следующей, большой, почти квадратной, комнате с двумя окнами жили Арон Ильич и Мару ся. Впрочем, Маруся, как правило, уезжала в экспедиции на все лето. Комнаты были с высокими потолками, как во всех старых домах: высота была более 4-х метров, что весьма затрудняло мы тье окон. Помню, как я, когда я в первый раз занялась этим делом, поставила стул на подоконник, чтобы достать до верха окна. И тут я заметила, что в некоторых окнах в доме напротив появились лю бопытные лица – я глянула вниз и поскорее убрала стул (мы жили на четвертом этаже).

Большую (30 метров) комнату в конце коридора (бывшая «зала») занимала семья Черкасовых, тоже муж, жена и двое сыно вей, но помоложе Кузнецовых. Виталий Акимович Черкасов тоже был полковник, но только от кавалерии, он даже защитил диссер тацию – что-то на тему о седлах. С ними у нас тоже были сначала неплохие отношения, особенно с его женой, Верой Алексеевной.

Дальше, перпендикулярно к главному коридору шел этакий не большой коридорчик, из которого были двери в две жилые ком наты и ванную. Большую комнату – бывшую детскую – занимала в тот год, когда я там поселилась, семья Сорокиных, но вскоре туда переехала по обмену сослуживица Виталия Белла Межова с мужем.

1 Маленькую десятиметровую комнатку, по соседству с детской, которая в «буржуазные» времена предназначалась для гувернан тки, занимала Ольга Ивановна Денисова с уже взрослым сыном Сашей. Какое-то недолгое время в этой комнатке помещалось четверо: к Ольге Ивановне переехал ее друг, а Саша женился.

Каким образом они там размещались – ума не приложу. Когда я переехала к Виталию, Саша был в заключении. Ему нельзя было пить совсем. Будучи в трезвом виде очень спокойным и приятным парнем, после выпивки, даже небольшого количества алкоголя, он не помнил себя. Повздорив в пьяном виде из-за какой-то ерунды с приятелем, он пырнул его ножом, но к счастью только ранил его, за что и отсидел семь лет в лагере. С ними у нас тоже были хоро шие отношения. Так что в целом в квартире, как правило, царил мир. Комнату Ольги Ивановны в конце 60-х годов мы обменяли на мамину, и моя мама стала жить с нами в одной квартире.

Была еще одна комнатка, шестиметровая, при кухне. В ней жила немолодая пара, которая получила эту комнату «временно», после того как во время войны дом, в котором они жили, постра дал от бомбежки. Они прожили в этой комнате, наверное, более 20 лет – «временно».

Пожалуй, расскажу здесь о нелегкой судьбе Беллы Межовой.

Отец ее, польский коммунист, приехавший в СССР в 20-е годы, был арестован. И хотя ко времени его ареста он ушел из семьи, Белла и ее мать посылали ему регулярно посылки в лагерь, уры вая у себя самое необходимое. Мать Беллы парализовало, когда она была еще сравнительно не старым человеком, и Белла в тече ние семи лет самоотверженно ухаживала за ней. Потом Белла вы шла замуж за уже немолодого, очень тихого одинокого человека, и они стали жить в нашей квартире. Но счастья это им не принесло.

Примерно через полгода после их переезда муж Беллы скоропос тижно скончался, и она вновь осталась одна.

Через пару лет она взяла к себе на воспитание сына своей подруги, Мишу. Ему было в то время лет 15. Это был очень спо собный, умный и симпатичный юноша. Он кончил школу, потом институт – какой, уже не помню точно, что-то по машиностроению.

Мы очень дружили и с Беллой, и с ним, продолжали встречаться и после того, как он женился на своей сокурснице, очень красивой и милой девочке Алле. После окончания института Мише предло жили работу в военной авиации, предоставив жилье в одном из подмосковных военных городков в обмен на подписание контракта на службу в армии на 30 лет (что-то напоминает из царских еще времен, не правда ли?). Поскольку жилплощадь в Москве им не 1 светила, они согласились на эти кабальные условия.

Мы были у них один раз дома в этом военном городке, уже после того, как у них родилась дочка. Их специализацией было установление причины аварий военных самолетов. Сами они поэ тому почти никогда не летали на самолетах, да и нам не советова ли. Мы часто ездили с ними в далекие прогулки за город, ездили на конец недели в Звенигород, Можайск и другие подмосковные места. Даже когда мы были в отказе, они не боялись видеться с нами. Естественно, из Израиля мы им не решались писать, и связь с ними прервалась. Очень бы хотелось знать, как сложилась их судьба, где они сейчас.

Белла была очень активным человеком. Она участвовала в дис сидентских делах, читала и распространяла самиздат. Она дру жила с Новеллой Матвеевой, и благодаря Белле мы слушали ее песни у Беллы в комнате, еще до того, как Новелла приобрела из вестность. Помню, что Новелла сначала была очень робкой, очень стеснялась выступать перед аудиторией, даже самой маленькой, и мы по ее просьбе сидели в комнате Беллы так, чтобы она нас не видела. Она также очень плохо переносила езду в городском транспорте, поэтому позже, когда она уже стала выступать с кон цертами, она обычно приезжала к Белле накануне, и на следующий день Белла сопровождала ее на концерт пешком или на трамвае.

Когда Солженицыну было разрешено выступать перед читате лями (это был очень короткий отрезок времени), Белла пыталась устроить его выступление в ФБОН, но Шунков, директор Библио теки, не разрешил. Однако Белле удалось пробиться в Союз пи сателей на обсуждение повести «Раковый корпус». Она просто пришла туда с утра и заранее «просочилась» в тот зал, где было обсуждение. Ей удалось что-то записать из этого «побоища», и ее записи ходили потом в самиздате. Позже Белла вместе с Мишей ездила к Солженицыну в Солотчи, под Рязанью, и им удалось с ним встретиться, хотя и очень ненадолго. Потом, когда Солжени цына уже выслали из России, мы с Мишей и Аллой тоже ездили туда, просто погулять по тем красивым местам.

Жизнь Беллы завершилась трагически. У нее образовалась не операбельная раковая опухоль в основании черепа. Болезнь про текала быстро, она фактически сгорела за полгода. Миша само отверженно ухаживал за ней, навещал ее в загородной больнице каждый день. Она была религиозным человеком и за несколько дней до ее смерти Виталию удалось привезти к ней в больницу отца Александра Меня, который и причастил ее.

1 После смерти Беллы в комнате поселилась пожилая пара: Со фья Григорьевна и Владимир Иванович. Они оба работали буфет чиками в поездах дальнего следования, поэтому часто бывали в разъездах. Это были простые, но неглупые и не грубые люди, и, хотя Владимир Иванович, когда оставался один, любил выпить, но никогда не буянил. Софья Григорьевна была еврейкой, и Вла димир Иванович любил говорить о себе: «Я гой, в зад ногой!» Он, как говорится, умел «придуриваться», так как хорошо понял, что таким образом легче жить при этой бесчеловечной власти. На са мом деле, он был совсем неглупым человеком.

Но вернусь к осени 1956 года. Примерно через неделю после моего переезда к Рубиным мы с Виталием проходили по одному из переулков недалеко от дома, в котором находился районный загс. Виталий неожиданно сказал мне: «А может быть, нам стоит расписаться?» Я не стала отказываться. Тогда это было совсем просто. Не надо было заранее записываться, приводить свидете лей и т.п. В ближайшую же субботу мы отправились в этот загс, который находился в полуподвале довольно красивого, но весьма запущенного здания конца ХIХ века (в 70-е годы там помещалось представительство Белорусской ССР). Равнодушная чиновница, сидящая за перепачканном чернилами столом, дала нам необхо димые бланки, мы их заполнили, расписались в указанном месте, заплатили то ли рубль с чем-то, то ли три рубля – и на этом «тор жественная процедура» была завершена.

Это произошло 7-го октября. Виталий сказал мне, что на вос кресенье пригласил нескольких близких друзей, но что специаль но готовиться не надо, в их семье не принято устраивать банкеты, он купит фруктов и вина, этого будет достаточно, мне не надо ни о чем беспокоиться. Я послушалась его (на свою голову!) и тоже пригласила нескольких своих друзей.

И вот на следующий вечер стали собираться гости. Приходили они постепенно – но в целом набралось что-то около тридцати че ловек. Я была в полном отчаянии: нехватало посуды, вина была только одна бутылка, закусок практически никаких. Моя подруга Галя Семенова подарила нам два больших хрустальных бокала, потребовала наполнить их до краев и сразу выпить на счастье. На это ушло почти полбутылки того самого вина. Но почему-то это никого (кроме меня и Софьи Сауловны) не смущало, все как-то пристраивались к столу, что-то пили и ели и очень веселились. Я потом потребовала от Виталия, чтобы какую-то годовщину нашей свадьбы мы справили «по-настоящему» – но этого так и не про изошло. В семье Рубиных таким вещам значения не придавали.

1 Вскоре после свадьбы Виталий уехал в отпуск – ведь это тоже было запланировано до нашего знакомства, и тоже уже изменить ничего было невозможно. Он поехал по туристской путевке на Кав каз с товарищем, Юрой Хохловым, с которым он познакомился во время своей предыдущей поездки в Закарпатье.

Не помню уже, писал ли он мне во время поездки – кажется, нет. Но по телефону звонил. Путешествие продолжалось три не дели. Возвращался он в конце ноября, в Москве было уже холод но, а он уехал в легкой куртке. Я хотела встретить его на вокзале с пальто, чтобы он не простудился после теплого юга.

Перед выходом из дома я позвонила на вокзал, и мне сказали, что поезд опаздывает на час. Я поверила официальному сообще нию и вышла из дому позже, тем более, что от нас до вокзальной площади всего было две остановки на метро. Но когда я появи лась на вокзале, там уже никого не было – поезд пришел рань ше, все приезжие уже разошлись по домам, а поезд как раз на моих глазах уходил в депо. Помню, как я шла обратно домой по переулку, глотая слезы, с виталькиным пальто в руках. Дома меня уже ждал Виталий, он сидел с родителями за столом, загорелый, оживленный и рассказывал о своих впечатлениях. О моей неудаче никто не упоминал.

На следующий год мы уже поехали отдыхать вместе – на южный берег Крыма, «диким образом», как это тогда называли, т.е. не по путевке. У меня еще не было никакого опыта для таких путешествий, я набрала слишком много вещей – взяла даже небольшой электри ческий утюг. Это, конечно, очень затрудняло наше передвижение.

Кончилось тем, что большой чемодан мы оставили в камере хране ния на вокзале в Ялте, а с собой взяли только самое необходимое.

Время от времени мы заезжали на вокзал и меняли вещи.

Опыта по съему жилья у нас тоже никакого не было, и это отни мало много времени и сил, к тому же не всегда можно было удоб но устроиться. Помню, как в каком-то из самых модных, или, как сейчас говорят, «престижных» курортов (кажется, в Алупке) нам удалось только снять балкон у одной весьма мало приятной осо бы, которая работала медсестрой в одном из «закрытых» санато риев. Но ночевать под открытым звездным небом на этом балконе было очень приятно. В целом остались хорошие впечатления от этой первой нашей совместной поездки.

В конце путешествия мы на пароходе из Ялты поплыли в Одес су, и там встретили коллегу Виталия Нину Гюрджан с мужем. Мы очень надеялись на их помощь в получении места в гостинице:

1 муж Нины, бакинец, производил впечатление человека, умеюще го устраиваться и дать взятку, если это было необходимо. А без взятки в Одессе в гостиницу было устроиться невозможно – это мы твердо знали.

Но надежда на наших спутников оказалось обманчивой: по час ти взяток они были не более умелыми, чем мы. Администраторша гостиницы наотрез отказалась предоставить нам место, а вложен ную в паспорт 25-рублевку с презрением вернула. Тогда мы заяви ли, что итти нам некуда и расположились в вестибюле. Где-то в полдвенадцатого ночи она не выдержала и пустила нас в номера, которые оказались совершенно пустыми. Но в то время (а может, и сейчас?) такое было в порядке вещей. Мы с большим удовольс твием провели в Одессе несколько дней.

2. Работа переводчиком на конференции по геологии.

Зарубежные гости конференции. М.Б. Горнунг. – Всемирный фестиваль молодежи (лето 1957 г.) – «Дело Краснопевцева».

Весной 1957 года в Москве проходила всесоюзная конференция по геологии четвертичного периода. Это были уже «новые време на» – после ХХ съезда повеяло теплом, в СССР стали приезжать первые иностранцы – естественно, из «соцлагеря». Вот и на эту конференцию были приглашены географы и геологи из соцстран.

Меня привлекли к участию в конференции в качестве переводчи ка. На моем попечении официально находился ученый-географ из ГДР, высокий, худой, довольно-таки занудный тип, типичный немец. Но вскоре присоединился еще и венгерский палеонтолог (к сожалению, ни фамилии, ни имени не помню). Это был круп ный ученый, очень интересный, остроумный и обаятельный, уже не очень молодой человек, и мы сразу нашли с ним общий язык.

Официально его должна была курировать молодая сотрудница из Геологического института АН, но она не могла говорить ни на од ном иностранном языке (как это тогда было «принято у нас»). Она сразу же влюбилась в своего подопечного и ужасно завидовала мне, что я могу свободно с ним общаться.

Кроме немца и венгра приехал еще румынский географ (еврей), два или три чеха и несколько китайских ученых, из которых один тоже был очень известен среди своих коллег. Румын знал русский, чехам переводчика не полагалось – считалось, что они должны понимать по-русски, а у китайцев был переводчик, тоже сотруд ник нашего института, специализировавшийся по экономической географии Китая. Курировал всех иностранцев, а заодно и их пе реводчиков, секретарь нашей парторганизации Михаил Борисович Горнунг. Он был очень способным и умным человеком, решившим во что бы то ни стало сделать карьеру, что ему и удалось. Он пре красно знал языки, кажется все три – французский, английский, немецкий. Несмотря на свое еврейское происхождение он был «выездным». Он занимался географией развивающихся стран и одновременно числился главой какой-то существующей для «по казухи» организации при президиуме АН СССР по связи с иност ранными учеными – географами и геологами.

На конференции я сидела рядом со своим немцем, который оказался очень дотошным и требовал, чтобы я подробно перево дила ему все доклады. При этом произошел следующий довольно забавный эпизод. Со своим докладом выступил один из чешских ученых. Тихим голосом, не отрываясь от текста, он читал свой до клад. «Что же вы не переводите?» – через какое-то время обра тился ко мне мой немец. «Но он, по-видимому, говорит по-чешски, я его не понимаю» – ответила я. «Если бы он говорил по-чешски, я бы его понимал – я знаю чешский язык» – недовольно сказал немец. Выяснилось потом, что доклад был написан по-русски, но чех, не зная русского, читал текст с чешскими ударениями – на первом слоге. Неудивительно, что я ничего не понимала.

Чехи вообще держались очень робко, чтобы не сказать испуган но. Так например, на одной общей фотографии, которая есть у меня, один из них закрыл лицо рукой, да и вообще они предпочитали де ржаться в тени и «не высвечиваться». Тогда я еще не понимала, что иностранцы, приезжавшие в СССР, даже из соцстран, побаивались режима, о котором им было очень хорошо известно, что это такое.

Они почти все время были настороже, и это чувствовалось.

После конференции была трехдневная геологическая экскурсия по местам, интересным для специалистов по четвертичному перио ду – геологическим разрезам, где ясно были видны морены и другие геологические отложения, связанные с этим периодом. Мы должны были проехать из Москвы через Калинин и Псков в Ленинград. Ехали мы на автобусах, четырех или даже больше – в конференции участ вовало более 150 человек со всего Союза. Все иностранцы ехали в одном автобусе, чтобы быть под присмотром «недремлющего ока»

Горнунга. Румын не поехал, сославшись на недомогание. Кстати, с ним тоже был довольно забавный эпизод. После посещения мавзо лея – как мне помнится, Сталина тогда еще оттуда не выкинули, и такая экскурсия обязательно входила в программу – он вдруг ска зал, обращаясь к нашему гиду: «Как здорово сделаны эти восковые фигуры! Ну просто, как настоящие, как живые!» У гидши даже ды хание перехватило от такого святотатства. Я с трудом сдерживала смех. Покраснев от волнения, гидша принялась его просвещать. Он вежливо выслушал ее возмущенные объяснения. «Да, да, я пони маю, это святыня, простите меня за неудачное высказывание!» Но я была уверена, что хитрый еврей сказал это нарочно.

Во время остановок на еду мы обычно сидели за столом втроем – немец, венгр и я. Конечно, организаторы этой экскурсии догова ривались о маршруте заранее – не так-то просто в те годы было накормить сто с лишним человек в каком-то придорожном ресто ране. Правда, как мне кажется, большинство участников ели что то привезенное с собой «на природе».

Венгр весело шутил, я тоже старалась не лезть за словом в карман. Как-то раз я нечаянно задела его ногой под столом и из винилась. Через некоторе время это повторилось, и я уже решила промолчать, как вдруг он сказал: «Ну, лучше уж скажите словами!»

Я ужасно смутилась. В другой раз он тоже неожиданно сказал: «А ну-ка покажите ваш язык. Я хочу посмотреть, так ли он хорошо от точен, как кажется!» Я, естественно, к таким отношениям не была привычной, но мне это нравилось. Помню, что немецкий ученый не участвовал в нашем словесном флирте.

Иногда к нам за стол подсаживался и Горнунг. В автобусе я сидела рядом со своим немцем на переднем сидении справа и должна была не пропускать ни одного придорожного указателя – он точно хотел знать маршрут, по которому мы ехали, и аккуратно записывал все, что я ему говорила. Это было очень утомительно.

Венгр сидел рядом с Горнунгом, тоже на переднем сиденье, слева, так что мне было их хорошо видно с моего места. В отличие от немца он ничего не записывал. Когда я спросила его об этом, он сказал: «А зачем? Вы думаете, немецкий профессор заглянет потом в эти записи? Разве что для отчета». Во время остановок я успевала пообщаться с венгром наедине и на более интересные темы, в частности на болезненную для всех нас тему венгерского восстания в 1956 году.

Он проникся ко мне доверием, и мы довольно откровенно го ворили с ним. И, естественно, первым делом я предупредила его о том, чтобы он не был откровенен с Горнунгом. Он только улыб нулся: «Думаете, я сам не понимаю? У нас ведь тоже уже был некоторый опыт». Горнунг видел наше взаимопонимание и симпа тию друг другу. Он то старался незаметно подслушать, о чем мы говорим, то предупреждал меня, что венгр хотя и крупный ученый, но реакционер, якобы сотрудничавший с фашистским режимом в Венгрии. Я, конечно, ему не поверила.

По дороге мы часто останавливались у каких-то интересных геологических явлений, которые, конечно, тоже были заранее разведаны и подготовлены. Вообще, надо сказать, организована экскурсия была блестяще. Мне приходилось во время остановок переводить все геологические и прочие профессиональные объ яснения. Чехи, если замечали, что на них не очень обращают вни мание, украдкой подходили ко мне, чтобы слушать перевод – не мецкий они знали куда лучше русского.


Как правило, я не слишком хорошо понимала, о чем идет речь по существу, но через какое-то время «насобачилась», запомнила часто повторяющиеся термины. Такова уж профессия переводчи ка: надо схватить суть, а детали мне иногда подсказывали мои подопечные. Не обходилось, конечно, и без курьезов. Так, как из вестно, отрицание в немецкой фразе ставится в конце. При бесе де кого-то из советских геологов с моими подопечными, вернее небольшой дискуссии по какой-то проблеме, я переводила ответ моего немца. На лицах русских собеседников выражалось полное недоумение. И вдруг в конце длинной речи мой немец выдает «nicht». Мне ничего другого не оставалось, как извиниться и ска зать, что все, что он говорил, надо понимать с отрицанием «не».

Русские облегченно вздохнули: «Ну, это совсем другое дело!»

Ночевали мы в Пскове, и на следующий день у нас была пре красная экскурсия по городу и восстановленному Кремлю. Но при размещении на ночлег тоже произошел забавный эпизод. Иност ранцев и нас, переводчиков, привезли в лучшую гостиницу города, остальных участников разместили по общежитиям и школам. Но в гостиницу, по-видимому, не сообщили, что среди постояльцев будет одна женщина, и для меня не сразу нашлось место. Я не очень беспокоилась: для таких важных гостей, как переводчики при иностранцах, место найдут.

Мои подопечные проходили мимо меня уже с полотенцами в умывальную (несмотря на то, что это была лучшая в городе гос тиница, туалеты в то время еще были в коридоре), и немец с некоторым беспокойством спросил, почему для меня до сих пор не нашлось места. Я засмеялась и шутливо заметила в духе на ших разговоров с венгром, что я надеюсь, что мои «кавалеры»

– джентльмены, что они потеснятся немного, чтобы найти место и для меня. Тут уж я, наверное, хватила немного через край, так как немец заметно испугался от такой перспективы, венгр же был очень доволен моим ответом.

Только одно природное явление, по-видимому, не было пре дусмотрено по программе, но тем большее впечатление оно про извело на меня. Перед нашей поездкой в районе, по которому мы проезжали, было много дождей. И вот, по дороге из Пскова в Ле нинград мы увидели, что прошедший дождь был таким сильным, что разрушил шоссе и смыл довольно большой деревянный дом, который почти упал в овраг, висел над ним, зацепившись за что то. Это было очень впечатляющее зрелище – не часто мне прихо дилось видеть такую мощь природы!

В Ленинграде мы, т.е. иностранцы, были приглашены к главе Геолкома – этот пост был примерно на уровне министра. Прямо с дороги нас привезли в Геологический институт и повели в музей геологии. Это было очень интересно, но крайне утомительно. Мы устали после дороги, была уже середина дня, мы ничего не пили и не ели после легкого завтрака в гостинице. Водили нас по музею часа четыре. В какой-то момент мне даже показалось, что от уста лости я вот-вот потеряю сознание и упаду. Мои спутники, по-види мому, тоже заметили это. «Что с вами? Вы плохо себя чувствуе те?» Пришлось сознаться, что это так и попросить стакан воды.

Потом нас провели в кабинет к председателю. Это был типич ный партийный деятель с квадратной рожей. После того, как мы заняли свои места за длинным столом заседаний, он обвел нас всех оловянным взглядом и с каким-то угрожающе-самодоволь ным видом изрек: «Ну что, зачем к нам пожаловали? Учиться у нас приехали? Ну что ж, поучим вас, поучим!» Мы, переводчики, только переглянулись и забормотали каждый на своем языке, что, мол, господин такой-то приветствует вас в Советском Союзе, го тов показать вам все, что вас интересует, ответить на ваши воп росы и т.д. и т.п.

Обратно возвращались ночным поездом, и я попала в одно купе с Горнунгом. Первое время, почти до самого отхода поезда, мы почему-то были в купе вдвоем, и он вдруг начал, как это гово рилось в романах, «делать мне гнусные предложения». Я посмея лась, решив, что он так неудачно шутит. Но он становился все на стойчивей, очень разозлился, когда понял, что я далека от мысли о каких-то дорожных «приключениях», да и вообще к нему не рас положена – он-то считал себя совершенно неотразимым. Я уже подумывала о том, что придется сбежать в какое-то другое купе, но на мое счастье – поезд уже тронулся – в купе вошла довольно 2 интересная дама, которая тут же «переключила» его на себя, в результате чего они вышли в коридор и большую часть времени простояли там. Меня это очень устраивало, и я спокойно заснула.

Летом 1957 года в Москве состоялся «Первый всемирный фес тиваль демократической молодежи и студентов» – так он, кажется, назывался официально. Это было не виданное ранее советскими людьми мероприятие.

Кроме молодежи из соцлагеря приехала и прокоммунистичес ки настроенная молодежь из других стран тоже. Была и доволь но большая делегация из Израиля, в основном кибуцников. Хотя отбор молодежи на этот фестиваль, как я полагаю, был весьма тщательным, все же, как показал и мой опыт, западная молодежь была более открытой, держалась более непринужденно.

Перед фестивалем нас подробно инструктировали, как и с кем мы должны встречаться. Получалось так, что, с одной стороны, контакты с приехавшей молодежью поощрялись, однако одновре менно нам внушалось, что мы должны быть настороже, ожидать всяких вражеских происков и вылазок, а главное – в беседах с инос транцами заострять внимание на преимуществах советского строя и образа жизни перед капиталистическим. Как остроумно заметил Валерий Пуляркин, молодой сотрудник нашего института, «мы должны объяснять им, как им плохо живется у себя на родине».

Я попала через райком на встречу с датской молодежью. После официальной встречи, на которой говорилось все, что положено по ритуалу, я пошла проводить группу датчан, из которых один хорошо говорил по-немецки. Он оказался рабочим, и я расспра шивала его о жизни в Дании. Потом разговор перешел на другие темы, в том числе зашла речь и о венгерской революции года. Я неосторожно высказала то, что об этом думали в нашем кругу и попала впросак: мой собеседник оказался коммунистом, разделявшим официальную советскую точку зрения. Я немного испугалась: наученная горьким советским опытом я и этих инос транцев готова была заподозрить в том, что они могут на меня «настучать». Я тут же весьма неловко сделала разворот на градусов, стала уверять, что он меня не так понял, и постаралась после этого поскорее с ними распрощаться.

Виталий оказался более удачлив. Какой-то датчанин, с кото рым он познакомился на улице, подарил ему свой значок. Вита лий прицепил его к пиджаку от костюма, который был, кажется, немецкого производства. Во всяком случае в этом костюме (мне даже помнится, что брюки были «галифе»), в берете и со значком он настолько сходил за иностранца, что ему даже удалось пройти на концерт изральтян, что было почти невозможно. И на обратном пути с этого концерта с ним случилась довольно забавная история.

К нему на улице подошел незнакомый молодой человек с альбо мом для рисования и обратился к нему по-немецки. Он сказал, что он художник, что он готовит альбом участников фестиваля из раз ных стран и попросил разрешения нарисовать Виталия, как пред ставителя датской молодежи. Виталий охотно согласился. Потом художник (это был Бунин, тогда начинающий и весьма подающий надежды иллюстратор) спросил его имя и адрес, чтобы послать ему альбом в Данию. Виталию кроме фамилии «Андерсен» ниче го другого в голову не пришло. Уж какой он адрес придумал, я не помню. Но он потом столько раз рассказывал эту историю в кругу наших знакомых, что, по-видимому, она как-то дошла и до Бунина.

Во всяком случае, в фестивальном альбоме портрет Виталия не появился. А жаль!

Было много всяких смешных эпизодов. Вот, например, один из них. Как-то в эти фестивальные дни мы в одно из воскресений гу ляли по Манежной площади, как вдруг неожиданно хлынул летний дождь. Все бросились искать укрытия, и мы оказались вместе с другими под навесом у входа в метро «Охотный ряд» около гости ницы «Москва». Рядом с нами стоял молодой немец, а около него две хорошенькие молоденькие девчушки, лет 16, которые пробо вали завязать с ним разговор – естественно, по-русски. Немец беспомощно смотрел на них, не понимая, а девочки со смехом возмущались: как это – немец, а по-русски ничего не понимает!

Ведь это же русский язык, а не какой-нибудь иностранный!

Помню и еще одну встречу – с английским студентом на Крас ной площади. Мы проходили там как-то вечером. Повсюду видне лись группы людей – как правило, это были советские граждане, обступившие какого-нибудь иностранца и пытавшиеся (часто без успешно, из-за незнания никаких иностранных языков) завязать с ним беседу. Мы подошли к одной такой группе.

В центре стоял молодой человек, который при помощи ма ленького словарика пытался как-то поговорить с окружавшими его людьми. Виталий предложил свои услуги в качестве переводчика.

Какое-то время он переводил зачастую весьма неумные вопросы, с которыми обращались к англичанину. Наконец, улучив момент, он тихо сказал ему: «Если вы действительно хотите о чем-то по говорить, пойдемте отсюда». И мы вскоре сумели отделиться от толпы и ушли вместе с ним. Потом мы довольно долго гуляли 2 вдоль Москва-реки, спустившись к ней по Васильевскому спуску.

Это было тихое место, и мы говорили с англичанином весьма от кровенно, правда, не называя наших имен. Он был очень доволен нашей беседой и подарил нам на прощанье свой словарик.

Были у нас и еще более интересные встречи – нам удалось встретиться с израильтянами. Где Виталий завязал с ними пер вый контакт, я не помню. Возможно, на том самом концерте, на который он попал в качестве датчанина. Он с ними договорился встретиться на следующий день поздно вечером около ВДНХ. Не далеко оттуда, в одной из новых гостиниц, они и жили. Это были кибуцники лет 30-35, двое мужчин и женщина, настоящие сабры.


От них мы впервые узнали о кибуцах, о жизни в Израиле. Женщи на, Мирьям, рассказала, что она оставила двухмесячную дочку, чтобы приехать на фестиваль, что нас очень поразило.

Не помню, говорили ли мы на политические темы, но мы жадно расспрашивали их об Израиле. Я говорила с Мирьям по-немецки (ее родители приехали в Израиль из Германии), а Виталий с одним из молодых людей по-английски. Другой говорил по-английски плохо, хуже нас. Мы прогуливались по парку, выбирая дорожки потемнее и тщательно следя за тем, нет ли поблизости соглядатаев. Парочку таких мы обнаружили когда возвращались домой, но это было уже на пути к станции метро. Эта встреча произвела на нас очень силь ное впечатление, главным образом тем, как эти люди были непохо жи на наших знакомых евреев: они держались как-то совсем иначе, были немногословны, говорили, почти не жестикулируя.

После окончания фестиваля еще долго московская публика жила под его впечатлением.

Тем же летом Леня Гордон, теперь известный экономист, при ятель Виталия познакомил нас с Львом Краснопевцевым. Крас нопевцев был историком, аспирантом МГУ. Читая произведения В.И.Ленина, он пришел к неким «антисоветским» выводам. Кстати, это был путь многих инакомыслящих: в частности, Люда Алексеева, известная правозащитница, с которой мы познакомились и подру жились в 60-е годы, рассказывала нам, что на «крамольные» мысли ее тоже навело тщательное изучение трудов Владимира Ильича.

Краснопевцев написал работу о корнях Октябрьской револю ции и собрал небольшой кружок студентов и аспирантов, участни ки которого обсуждали связанные с этим проблемы. В этот кружок входили также – из знакомых мне впоследствии людей – Вадим Козовой и Феликс Белелюбский. Мы несколько раз виделись с Краснопевцевым у нас дома, но на занятиях кружка Виталий, как мне помнится, ни разу не был. Однако Краснопевцев дал свою ра боту Виталию почитать.

В конце августа мы уехали в Крым отдыхать, а когда вернулись, то узнали об аресте Краснопевцева и его группы. ГБ вышло на них через Вадима Козового, который, встретившись во время фестива ля с одним англичанином, подружился с ним. Они встречались, го ворили весьма откровенно, причем Вадим рассказал ему и о кружке Краснопевцева, который к тому времени приобрел уже формы не кой оппозиционной организации. Англичанин записывал заинтере совавшие его детали в блокнот. Потом этот блокнот таинственным образом пропал, англичанин сказал об этом Вадиму на очередной встрече, и Вадим понял, что дело плохо. После этой встречи, по пути домой, Вадима арестовали. Это было 14-го августа. При этом в кармане у Вадима была записка, подписанная Краснопевцевым.

Люба, жена Краснопевцева, пришла к нам и от нее мы узнали, что ее уже начали вызывать на допросы, что от нее требуют, чтобы она представила рукопись его крамольной работы – ту самую, кото рая была у нас. Люба просила нас спрятать рукопись – и тут я сде лала большую глупость: отвезла ее к маме с ведома Любы. Вскоре Люба не выдержала допросов и сказала, что рукопись у нас. Мы же к тому времени уже забрали ее от мамы, и Виталий передал ее сво ей сослуживице, Маргарите Иосифовне. Люба об этом не знала.

Кажется, в октябре, когда мы как-то вернулись домой вечером, родители Виталия сказали, что приходили двое незнакомых муж чин, по всей видимости из ГБ, которые назвали себя приятелями Виталия «из Тамбова». Вскоре заявились и они сами – по-видимо му, следили, когда мы вернемся. Один из них, более интеллигент ного вида, Сыщиков (фамилия-то какая подходящая!), стал потом известным по другим диссидентским делам.Фамилию другого я не помню – какая-то весьма серая личность. Сыщиков сразу же без обиняков приступил к делу и потребовал выдачу рукописи. Вза мен, правда, он обещал, что протокол будет составлен не «об изъ ятии», а о «добровольной выдаче».

Сначала мы попробовали отрицать, что рукопись у нас, но Сы щиков заявил, что ему известно, что рукопись находится у моей матери, что там ждут люди с ордером на обыск, который они тут же и произведут. Это, естественно, меня сильно испугало – я ни как не могла подвергнуть маму такому испытанию (возможно, что это было просто запугивание – но рисковать в данном случае я не могла), и я сказала Виталию, что у нас нет другого выхода – мы обязаны отдать рукопись. Тогда Виталий сказал Сыщикову, что ру 2 копись находится в другом месте, и тот сразу же предложил туда поехать, несмотря на то, что было уже 11 часов вечера.

Когда мы подъехали к дому, где жила Маргарита Иосифовна, оба гебешника вышли вместе с нами из машины и предложили подняться в квартиру, чтобы там на месте составить протокол. Тут мы оба решительно запротестовали и сказали, что так дело не пойдет. Мы не можем впутывать человека, который вообще ни о чем понятия не имел и которому просто передали сверток с про сьбой хранить его у себя на время нашего отсутствия.

Тогда гебешники стали угрожать, что повезут нас в Бутырку (или Лефортово, я уж и не помню), что у них есть ордер на наш арест. Виталий стал колебаться, с тревогой смотря на меня. Но тут я проявила твердость. Я решительно заявила: «Ну что ж, если у вас действительно есть такое право, в чем я сильно сомнева юсь, везите нас в тюрьму». Тут они уже перешли на уговоры, и в конце концов мы договорились о том, что с нами вместе пойдет только Сыщиков, что мы возьмем сверток с рукописью, вернемся к нам домой, и протокол будет составлен у нас. Когда мы пришли, Маргарита Иосифовна тут же открыла один из ящиков письменно го стола и достала оттуда сверток. Сыщиков сдержал обещание, мы вернулись к машине, и протокол был составлен у нас дома, действительно о «добровольной выдаче». Тогда КГБ, по-видимо му, еще играл в «законность».

После этого наступили тревожные дни. Люба вроде бы держа ла нас в курсе дела, ее довольно часто вызывали на допросы, она вроде бы советовалась с нами, но в то же время вела какую-то двойную игру. Вскоре вызвали на допрос и Виталия, и Леню Гор дона. Естественно, что перед этим мы часто встречались, выраба тывали какую-то общую линию поведения. Решили сказать, что и Виталий, и Леня не читали всей работы из-за нехватки времени.

Случайно получилось так, что Леня и Виталий встретились недалеко от входа в здание ГБ на Малой Лубянке – Леня шел с допроса, Виталий на допрос. Это, конечно, было очень кстати. В общем, после нескольких вызовов от нас отстали. Меня вообще не вызывали. Но заранее было, конечно, неизвестно, чем это все может кончиться, и дни проходили в мучительном мысленном про кручивании возможных вопросов и ответов.

Суд, естественно, закрытый для публики, состоялся 4-12 фев раля в Московском горсуде. Ни Виталия, ни Леню в качестве сви детелей не вызывали. Приговоры были весьма жестокими: Красно певцева приговорили к 10 годам, Вадима Козового – к 8. Отбывали они срок в Дубровлаге (Мордовия). И на допросах и впоследствии в лагере большинство из них держали себя не самым лучшим об разом. Мы еще какое-то время изредка виделись с Любой. Леву Краснопевцева мы после этого ни разу больше не встречали.

Подробно обо всем этом деле можно прочесть в сборнике «Па мять. Исторический сборник», вып. 5, Москва 1981 – Париж, 1982, стр. 231-249.

3. Ира Емельянова. – Роман «Доктор Живаго». – Последствия «Дела Краснопевцева».

Примерно в это же время мы познакомились с Ирочкой Еме льяновой, будущей женой Вадима Козового. Она была дочерью Ольги Ивинской – пастернаковской Лары. Тогда Ира еще училась в школе, и познакомились они с Виталием «на почве» собак: у нас был фокстерьер Ромка (собственно, основной его хозяйкой была Маруся, но Виталий тоже иногда гулял с ним), а у Иры – пудель.

Ира тогда была удивительно хороша собой: высокая изящная блондинка, еще не вполне оформившаяся, очень живая, в каком то французском стиле, я бы сказала, – она мне напоминала очень известную тогда по фильму «Мужчина и женщина» французскую киноактрису Анук Эме. Знакомство перешло в дружбу, Ирочка из редка забегала к нам – она с матерью и братом жила рядом с нами, в Потаповском переулке.

Она очень живо рассказывала о «классике» – так называли в ее семье Бориса Леонидовича. Потом она (я думаю, втайне от ма тери) приносила нам машинописные отрывки из «Доктора Жива го» – сначала стихи, потом отдельные главы, в разной последо вательности. Помню, как Виталий вслух читал главу об отъезде Лары из Варыкина, а потом я еще несколько раз ее перечитывала – я думаю, это одна из лучших в романе.

Тогда роман «Доктор Живаго» произвел ошеломляющее впе чатление на русскую мыслящую интеллигенцию, в том числе и на нас. Это было для нас новое свежее слово, такое необычное, отличающееся от всего того, что мы читали и что входило в поня тие «роман». Когда я перечитываю этот роман сейчас ( в связи с показом весьма, на мой взгляд, неудачного телесериала «по мо тивам» романа), я вижу многие его слабости, неувязки, «несты ковки» в сюжетной линии, может быть, известную торопливость в описании исторического фона, какую-то случайность в выборе «проходных» действующих лиц и эпизодов, в общем, некоторую незавершенность, «неотделанность». Но отдельные сцены и опи сания природы, особенно те, которые отражают эмоциональный настрой героев – великолепны! Я думаю, что в смысле передачи общего настроения романа, человеческой сути его героев, а также природы, американский фильм гораздо ближе к оригиналу, чем те лесериал, снятый в России.

Многие из стихов, вошедших в роман, мы знали наизусть. Всю книгу мы впервые получили в 1959 году в немецком переводе, и я ее тогда прочесть не успела. Уже позже мы получили изданный по-русски карманный двухтомничек «Доктора Живаго» из Лондона от наших друзей, который и привезли с собой в Израиль.

В 1997 года Ирочка издала в Париже прекрасную книгу «Ле генды Потаповского переулка», куда вошли ее воспоминания и о «классике», и об Ариадне Эфрон, с которой она дружила, и о Ша ламове и о многом другом из ее трудной судьбы. Как известно, в 1960 году, после смерти Бориса Леонидовича, Ольга Ивинская и Ира были арестованы. С Вадимом Козовым Ира познакомилась в лагере «путем взаимной переписки». Ирочку выпустили в году, а Вадима – в 1963.

Лагерная любовь привела к браку. Так мы познакомились с Ва димом. Он был (увы! он умер весной 1999 года от инфаркта, еще сравнительно молодым) очень способным и эрудированным че ловеком, французскую литературу, в частности, поэзию он знал и понимал как никто другой. Он великолепно переводил на русский язык Рембо, Валери, Малларме и других французских поэтов, из дал несколько книг о французской поэзии.

Но в обычной жизни он не был легким человеком. У меня в его присутствии всегда было чувство, что от него исходит какая-то тя жесть, что-то подавляющее, что его окружает какое-то «тяжелое»

облако, «темная» аура. С Виталием они дружили, Виталий очень ценил Вадима за его острый и неординарный ум и эрудицию. Он довольно часто заходил к нам, благо они продолжали жить на По таповском. В 1981 году, после долгой борьбы за выезд, он пере ехал в Париж со старшим сыном, а в 1985 году, по ходатайству самого президента Миттерана, разрешили присоединиться к нему и Ирочке с младшим сыном.

В один из моих приездов в Париж, по-видимому, летом года, я виделась с ними. С Ирочкой мы провели почти целый день:

ездили в магазин русской книги, гуляли по городу. Она измени лась за то время, что я ее не видела, погрубела внешне. Меня поразила тогда ее ностальгия и бесконечные жалобы на жизнь в  Париже. Когда я сказала ей: «Но сейчас перед вами открыт весь мир, вы можете поехать куда угодно!», она ответила: «Только по этапу, только по этапу!» Этот ее ответ очень меня удивил: для нас с Виталием возможность свободно пересечь границу государства, никому не давая отчета в том, зачем и почему ты куда-то едешь, было всегда (да и остается для меня сейчас) одной из самых важ ных жизненных ценностей. Сейчас, после смерти Вадима, Ира вернулась в Москву.

«Дело Краснопевцева» имело для меня продолжение. Где-то зимой 1958 года меня вдруг неожиданно вызвали к моему библи отечному начальству, которое тогда помещалось территориально уже не в Президиуме Академии наук, а в Донском проезде, в очень странном здании, построенном, как говорили, по проекту Корбю зье. Это здание напоминало вытянутую длинную коробку, постав ленную на узкую сторону. На уровне земли там было что-то вро де холла, на втором этаже помещался наш Сектор сети, в одной огромной, во весь этаж комнате, перегороженной на отдельные отсеки. В остальном здании в это время размещалось общежитие для иностранных студентов университета имени Лумумбы. Ком натки представляли собой крошечные клетушки вроде купе с за двигающимися дверьми и узкими подслеповатыми оконцами.

Когда я вошла в кабинет начальства, там оказались еще двое мужчин, вид которых не вызывал никаких сомнений в их служеб ной принадлежности. Начальница, сказав, что со мной хотят пого ворить «вот эти товарищи», тут же удалилась. «Товарищи» пред ставились – по имени и отчеству. Очень любезно они сказали, что им нужно поговорить со мной, здесь это не очень удобно и поэтому предложили мне проехать с ними: внизу ждет машина.

Я думаю, нынешней молодежи очень странно читать о таких вот историях. Я вышла с этими людьми, даже не задав вполне естественного вопроса, куда и зачем они меня везут. Мне сейчас и самой странно, к какому безропотному холопству мы были приуче ны тогда всей этой системой. Но я, как я уже написала, без всяких вопросов села в машину с ними, и мы поехали по направлению к центру. По дороге они весьма любезно расспрашивали меня о моей работе, в частности задали вопрос, сколько я получаю. По том вдруг один из них, помоложе, сказал: «А ведь ваш отец рабо тал в нашей системе, не правда ли?» Я подтвердила, уточнив, что он работал в иностранном отделе. «Какая разница! Ведь вы тоже хорошо знаете языки?» Мне ничего не оставалось, как подтвер дить и этот факт. «У нас нашлась бы для вас более подходящая и хорошо оплачиваемая работа» – заметил он как бы вскользь.

Между тем я внимательно смотрела в окно, пытаясь вычислить, куда они меня везут.

Мимо Лубянки мы проехали – слава Богу! Направились в сто рону Бутырки – но и ее проехали мимо, правда, вскоре после это го повернули и остановились возле какого-то невзрачного дома.

Вывеска рядом с дверью гласила, что это районный ЗАГС, только я не успела прочитать, какого района. Мы вошли внутрь, и оста новились перед дверью без всяких вывесок. Один из моих спут ников открыл дверь ключом. За ней оказался длинный коридор со множеством закрытых дверей. Меня подвели к одной из них. За дверью была небольшая комната, в которой помещался только диван, обитый черным дерматином, да на стене висела большая физическая карта СССР. Меня попросили подождать.

Думаю, что ждала я около часа, может быть, и побольше. Время тянулось страшно медленно. Я перебирала в голове всевозможные версии того, почему меня сюда привезли. Остановившись, естест венно, на деле Краснопевцева, я попыталсь вспомнить поточнее, какую именно «легенду» выдавал Виталий в ГБ. Потом меня при гласили пройти в другую комнату побольше, где за столом сидел уже другой человек. Он начал расспрашивать меня о моей работе, о семье. Затем спросил меня, есть ли у меня знакомые за границей.

Я назвала одну библиотекаршу из ГДР, пожилую даму, фройляйн фон Оппен. Она работала в Берлине в университетской библио теке и приезжала в Москву в командировку вместе с директором библиотеки – все по тому же делу о возвращаемых в ГДР книгах.

Виталий опять был при них переводчиком, а я ему помогала.

Потом мой собеседник задал мне вопрос о том, какие я знаю за собой «грехи» (вот не могу вспомнить, каким образом он сформу лировал этот вопрос, но смысл был именно таков). Тогда я тут же «раскололась» и рассказала про дело Краснопевцева. Он нахму рился, и я поняла, что он этого совершенно не знал – но было уже поздно. Как это выяснилось потом, все «оказалось к лучшему в этом лучшем из миров». Немного подумав, он предложил мне изложить все сказанное на бумаге, а сам ушел. Где-то еще около часа я запи сывала все, что рассказала, стараясь не добавлять ничего лишнего.

Когда мой «куратор» вновь появился в кабинете, он взял мой лис ток, прочитал его и сказал, что сейчас я могу итти домой, но должна вернуться через два дня утром к 10 часам в этот же кабинет. Когда я спросила, что мне сказать на работе, он заявил, что объяснений на работе у меня никаких не попросят, все будет улажено.

 Только выйдя на улицу и увидев, что уже совершенно темно, я вспомнила о том, что дома не знают, где я, и, наверное, очень бес покоятся. Голова у меня была, по-видимому, не совсем в порядке:

мне помнится, что единственное чувство, которое я испытывала, было облегчение, что меня не арестовали, а отпустили домой(!).

Кажется все же, что, когда после ожидания меня ввели в кабинет, я попросила разрешения позвонить домой, но мой собеседник за явил, что очень скоро меня отпустят и поэтому звонить незачем.

В довершение всего я не знала точно, где нахожусь. Улица была слабо освещена, прохожих почти не было, и когда я, нако нец, нашла вывеску с названием улицы, то оно мне ничего не ска зало. Что же делать? Не могу же я спросить у прохожего, где я нахожусь, меня так, пожалуй, и в психушку упекут. Наконец, мне пришла в голову единственно разумная мысль: надо спросить, как пройти до ближайшей станции метро. Так я и сделала. Это оказа лась станция «Новослободская», и через полчаса я была дома.

Мои все, конечно, были в страшной тревоге, собирались как раз заявить в милицию о том, что я пропала.

Уже в этот же вечер мы попытались проанализировать, что же произошло и зачем меня вызывали. Этим мы и занимались те два долгих дня, которые мне «даровали» до моего вторичного посеще ния. О том, чтобы не явиться, мне даже и в голову не приходило – они бы все равно меня нашли. И вот Виталий, подробно расспра шивая меня обо всем, пришел к правильному выводу, как только я вспомнила о том, что они интересовались, сколько я получаю и в чем состоит моя работа. В это время, после ХХ съезда КПСС, как раз производилось «обновление» этого аппарата. Мы слышали, что в «органы» привлекают молодежь, комсомольских работников.

По-видимому, им были нужны и люди, знающие языки. Ведь это была очень разветвленная система: в ее состав входили и раз личные научные институты, об этом было известно. А платили они очень хорошо, об этом тоже было известно. Они хотели предло жить мне работать у них! А теперь, после моих откровений, этот вопрос отпадет сам собой, и мне не придется искать никаких пред логов для отказа! Ну разве не «все к лучшему»? Неизвестно толь ко, какие «оргвыводы» будут сделаны из моего признания о моем «участии» в деле Краснопевцева.

Через два дня я, как и было приказано, «явилась пред светлые очи». Если тех «товарищей», которые со мной беседовали в пер вый раз я не очень запомнила, то этих двух последних я запомни ла очень хорошо. Они прямо-таки до сих пор стоят у меня перед 3 глазами: один постарше, «старая кадра», с грубым, но хитрым лицом, другой молодой, довольно серого вида, по-видимому, из «нового призыва», бывший комсомольский деятель, немного по интеллигентнее. Пожилой вполне резонно считал, что если у меня и есть какой-то минус – тем лучше, они смогут крепко держать меня на коротком поводке. Это он и пытался дать понять другому.

Молодой же, «идейный товарищ», по-видимому, принял за чистую монету все разговоры об обновлении кадров и считал (к моему счастью!), что таким людям, как я, в такой организации не место, надо брать более достойных.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.