авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 9 |

«И. М. АКСЕЛЬРОД-РУБИНА ЖИЗНЬ КАК ЖИЗНЬ ВОСПОМИНАНИЯ Книга 2 ИеруСАлИМ 2006 И. М. Аксельрод-Рубина ЖИЗНЬ КАК ЖИЗНЬ. ВОСПОМИНАНИЯ. Книга ...»

-- [ Страница 2 ] --

Разговор вертелся вокруг дела Краснопевцева, вопросы задавал мне пожилой, причем было ясно, что о самом деле он практически ничего не знает, да и не считает это для себя важным. Разговор происходил примерно так. «Ну что же вы не вернули рукопись Крас нокутковой, когда она пришла к вам?» «Краснопевцевой» – мрачно поправил молодой, но пожилой и ухом не повел, и продолжал назы вать Любу то Краснокутковой, то еще какой-то другой неправильной фамилией. Я твердо стояла на том, что во-первых, рукопись я не читала (что было правдой!), а во-вторых, мы знали, что это диссер тация Левы. «А ведь сколько было таких случаев, да и из доклада Никиты Сергеевича мы это знаем, что обвиняли невинного челове ка, все его бумаги, в том числе и научные, уничтожали, а потом он оставался у разбитого корыта!» – продолжала я стоять на своем.

Перед ними мне нетрудно было разыгрывать дурочку.

Через некоторое время их терпение истощилось, и молодой со вздохом сказал: «Ну ладно, поведение ваше было не из лучших, но так и быть, мы вас отпускаем, за вами тройка с двумя минусами!» Я ушла очень довольная. Перед этим тройка с двумя минусами у меня была только по военному делу в Инязе, когда я на вопрос, кто за нимается маскировкой полка (или какого-то другого подразделения – я никогда не могла запомнить все эти военные термины) на мар ше, я, нимало не раздумывая, ответила бодро: «Саперный взвод!»

(к ужасу нашего добрейшего преподавателя-подполковника).

Однако, как и следовало ожидать, дело этим не кончилось и где-то еще примерно через месяц последовали «оргвыводы»:

меня вызвали в наше институтское партбюро. Тут уж за меня взялся сам Михаил Борисович Горнунг. Правда, с ним был еще один наш сотрудник, экономгеограф Ковалев, интеллигентный и мягкий человек, который пытался спустить дело на тормозах. А вот Михаил Борисович дал себе волю. Думаю, что он вспомнил и мое поведение с ним в поезде во время возвращения из Ле  нинграда и не преминул отыграться. Ломать дурочку перед ним не имело смысла. Он хорошо знал и меня и семью Виталия, хотя видел он Виталия лишь на институтских вечерах. Но мы враща лись в близких кругах, у нас был целый ряд общих знакомых, в особенности старшего поколения, которые знали его отца, до вольно известного литературоведа. Поэтому я старалась отмал чиваться, а он все распалялся и норовил задеть меня побольнее.

В частности он сказал, что уже давно наблюдал за мной и знал, что дело нечисто: уж очень взволнованно я бежала к телефону, когда мне звонили из дома (это действительно было так осенью, когда Виталия вызывали в КГБ;

дело в том, что в институте для частных разговоров сотрудников был только один телефон внизу в коридоре, у самого входа), и старалась говорить негромко в трубку. И добавил: «Конечно, это очень похвально, что вы прояв ляете такую верность мужу».

Естественно, подробности этой «проработки» уже выветрились из моей памяти, помню только, что я вышла после этого совер шенно измотанной. Работать в такой обстановке становилось все более неприятно, и на семейном совете мы решили, что я могу себе позволить какое-то время не работать официально, а просто зарабатывать переводами и другой аккордной работой.

Но я тоже не осталась в долгу перед Горнунгом: как я уже упо минала, у нас было довольно много общих знакомых, которым я с подробностями рассказывала про устроенную им мне проработ ку. Так что уж я постаралась испортить ему его репутацию «ли берала», которой он пользовался в кругах интеллигенции. Через много лет мы случайно встретились в подмосковном доме отдыха Академии наук «Мозжинка» с Ковалевым. В одном из разговоров с нами он вдруг сказал: «А вы были несправедливы к Горнунгу.

Он совсем неплохой человек. Он поступил с вами благородно. Он ведь мог принять в отношении вас и организационные меры». Я, конечно, не согласилась с ним в отношении Горнунга, но поняла, что моя попытка испортить ему репутацию достигла цели.

Для разрядки приведу здесь один смешной эпизод. Выше я упо мянула фройляйн фон Оппен, библиотекаршу из Берлина. При мерно через год нашего знакомства с Виталием, которое, как я на писала, произошло благодаря немцам, в Москву приехал директор Берлинской университетской библиотеки. Его сопровождала пожи лая дама. Это и была фройляйн фон Оппен – как показывает фа милия, из «бывших». Виталия снова приставили к ним переводчи ком, и я тоже в свободное от работы время к ним присоединялась.

3 Однажды вечером они пригласили нас обоих в Большой театр на «Пиковую даму». Мы с удовольствием приняли приглашение, поскольку для москвичей достать тогда билеты в Большой театр не представлялось возможным. Можно было только, и то с трудом, попытаться купить билеты у перекупщиков за большие деньги, но у нас такой возможности не было. После оперы, «как это принято у них», мы зашли в ресторан Москва. Они заказали всего лишь не много коньяка, граммов 150 на всех, но, поскольку никакой закуски не было, даже такое небольшое количество спиртного на меня, по-видимому, подействовало.

Уже выйдя из ресторана, я вспомнила, что забыла свою неболь шую лакированную сумочку в раздевалке. Когда я туда вернулась, там была какая-то пьяная компания. Один из этой компании по пытался «галантно» обнять меня, но я, не долго думая, размахну лась сумочкой и, по-видимому, попала ему по лицу. Он вскрикнул, бросился за мной, я побежала к выходу, швейцар услужливо рас пахнул передо мной дверь в тамбур, кто-то другой подставил мне ножку, и я чуть не растянулась в тамбуре рядом с каким-то пья ным, который уже лежал там, когда мы выходили (сердобольная фройляйн фон Оппен еще заметила: «Бедный, ему, по-видимому, негде ночевать!»). Я все же удержалась на ногах, выскочила за дверь, подхватила своих спутников под руки и потащила их прочь.

Позади нас неслись какие-то крики… И тут я сообразила, что бу дет, если они нас догонят, и разразится скандал. К счастью, мы сразу же поймали такси, и когда я рассказала моим спутникам о случившемся, директор не без удовольствия произнес: «Femina bellicosa!» («Воинственная женщина!»). Виталию это выражение очень понравилось, и он еще долго временами называл меня так.

Почти весь оставшийся 1958 год я так и не имела официальной работы, и мне как-то не очень это время запомнилось. Летом мы по ехали отдыхать всем семейством, вместе с родителями Виталия, в Палангу. Мы чудесно провели там время, отдохнули очень хорошо.

4. Работа в библиотеке Института востоковедения АН СССР. – Б.Г.Гафуров. ХХХ Международный конгресс востоковедов в Мехико-Сити (август 1976 г.). – А.М. Гришина и М.Г. Харлап. В гостях у А.М. Гришиной в 1990, 1993 и 1998 годах.

В декабре мы вдруг узнали, что нужен библиотекарь-библио граф в библиотеку Института востоковедения АН СССР. Инсти тут тогда находился в Армянском переулке, т.е. буквально в пяти  минутах ходьбы от дома, в котором мы жили – идеальное место работы. Мы узнали, что эта ставка пустует уже почти год, и, если она не будет занята до 1-го января, ее снимут. Выражалось неко торое беспокойство по поводу моей фамилии – Аксельрод (выйдя замуж за Виталия, я не стала менять фамилию – мне хотелось сохранить фамилию отца;

поменять фамилию пришлось уже в Израиле: мы поняли, как это неудобно на Западе, когда у мужа и жены разные фамилии).

Официальный антисемитизм в СССР сохранялся почти всегда и особенно усилился после войны;

смерть Сталина в этом отноше нии ничего не изменила. Но я уже писала, что по паспорту я была русской, т.е. пресловутый «пятый пункт» – национальность – был у меня в «полном порядке». Анна Михайловна Гришина, моя буду щая непосредственная начальница и впоследствии наш близкий друг, тоже еврейка, предлагала прямо при первом же разговоре с директором библиотеки Анной Степановной Тверитиновой (она, впрочем, антисемитизмом не страдала), прямо так и сказать, что «мама у меня русская». Но я решительно отказалась это сделать.

Больше всего боялись Кошкина – завкадрами института. О нем даже ходила поговорка: «Сильнее Кошкина зверя нет». Кстати, по том, через пару лет, совершенно случайно выяснилось, что его жена, к которой он относился очень нежно, – еврейка, и что он очень любит еврейские блюда, которые она готовит ему на еврей ские праздники. А «гефилте фиш» он якобы делает сам (эти све дения поступили от одной сотрудницы библиотеки, которая оказа лась в академической больнице в одной палате с его женой). Но он тоже должен был, согласно секретной инструкции, соблюдать «процентную норму» евреев в институте.

25-го декабря я пошла к Кошкину вместе с Тверитиновой, ко торой я вроде бы понравилась (к тому же, терять штатную еди ницу никому не хотелось). Она тоже заметно волновалась – она же не видела мой паспорт. Секретарша сказала, что Кошкин в ка бинете у замдиректора, Георгия Федоровича Кима. «Тем лучше, – сказала Анна Степановна – таким образом мы сразу решим этот вопрос». Мы вошли в кабинет к Киму. В руках у меня был мой диплом и паспорт. Ким взял диплом, а Кошкин – паспорт. Ким одобрительно отозвался о моем дипломе, спросил меня, где я работала, и сказал, что они должны обсудить мою кандидатуру и о результате мне сообщат.

Кошкин, бросив беглый взгляд в мой паспорт (по-видимому, только на пятую графу), протянул его Киму со словами: «Но пос 3 мотрите ее паспорт». Ким, поняв его, по-видимому, «совсем на оборот», с улыбкой сказал: «Но зачем же мне паспорт, у меня есть диплом». Кошкин продолжал настаивать на своем, а Ким продолжал отнекиваться. Тверитинова сидела, как на иголках, а я, догадываясь, в чем дело, с трудом сдерживала смех. Наконец, Кошкин не выдержал и нетерпеливо обратился ко мне: «Выйдите, пожалуйста, на минуточку». Я послушно вышла, но не успела еще закрыть за собой дверь, как услышала удовлетворенный голос Кима: «Ну, это совсем другое дело!» По-видимому, «план по евре ям» был уже выполнен – если учесть, что Анна Михайловна тоже поступила в институт не так давно. Меня тут же позвали обратно, и я была немедленно принята на работу. Мы потом шутили, что мы обе представляем собой шок для отдела кадров: по телефону Аню принимали за русскую (из-за ее фамилии – Гришина, но стои ло ей показаться в дверях, как разочарование было неминуемым;

я же по фамилии шла как еврейка, но при предъявлении паспор та заведующие отделами кадров могли вздохнуть с облегчением – естественно, если они сами не были антисемитами. Вот так я и была принята в библиотеку Института востоковедения, где с удо вольствием проработала до осени 1961 года.

Директором Института востоковедения был в то время Бободжан Гафурович Гафуров, довольно интересная личность. Он был прос той таджик, который родился в каком-то горном кишлаке и дошел до самых верхов благодаря советской власти. В 1935 году он окон чил Коммунистический институт журналистики (был, по-видимому, такой!), сделал партийную карьеру, дослужившись аж до первого секретаря ЦК Компартии Таджикистана, т.е. фактически был хозя ином страны, по площади в четыре раза большей, чем, скажем, Бельгия. Не сомневаюсь, что он был неким мини-Сталиным у себя в Таджикистане, может быть, без такой кровожадности.

После двадцатого съезда он «мягко спланировал» в науку и стал директором одного из очень престижных институтов Акаде мии наук – Института востоковедения. Правда, почву он себе под готовил заранее: в 1952 году стал доктором исторических наук за второе издание монографии «История таджикского народа в крат ком изложении» (на таджикском языке), а в 1951 – действитель ным членом Академии наук Таджикской ССР. Было общеизвестно в институте, что это исправленное издание подготовил иранист Михаил Занд, за что Гафуров предоставил ему работу в Таджикс кой Академии наук, правда, всего лишь в должности ассистента в лаборатории Института таджикского языка и литературы.

 Гафуров и в институте держался полновластным хозяином.

Про него ходили самые разные истории. Было известно, что язы ками он практически не владеет никакими, в том числе, ни рус ским, ни таджикским – в кишлаке, где он родился, говорили на мес тном диалекте. Когда решался какой-нибудь вопрос на заседании дирекции, то все участники смотрели на него: он либо согласно кивал, либо делал отрицательное движение головой. Однажды, при решении какого-то сложного вопроса, члены дирекции так и не поняли, какое-же движение он произвел – отрицательное или положительное: его голова двигалась как-то наискосок. Вопрос так и остался нерешенным.

Когда надо было утверждать список сотрудников института, ко торые отправлялись на научную конференцию в Ереван, он соб ственноручно вычеркнул двух человек: одного ираниста, айсора по национальности, а также Исю Фильштинского, сказав при этом:

«Чтобы не было национального ажиотажа!» (Ися к тому времени имел уже некий неугодный властям «послужной список»).

Уже под конец жизни Бободжан Гафурович совершил хадж, т.е. паломничество в Мекку, что считается для мусульманина ак том высочайшего благочестия. Говорили, что хадж вроде бы был предлогом, на самом деле Гафуров ездил с тайной миссией к ко ролю Саудовской Аравии. Но я думаю, что хадж сам по себе имел для Гафурова свое истинное значение. Все же в детстве он рос как мусульманин. В 1977 году, вскоре после этой тайной команди ровки-хаджа, он умер, был похоронен в своем родном кишлаке, и могила его считается священной – из-за совершенного им хаджа.

И, наконец, последний эпизод, связанный с Гафуровым – моя первая и последняя личная встреча с ним. Это было уже после того, как мы, после более чем четырехлетнего отказа, выехали в Израиль, а из Израиля в Мексику, на 30-й международный конг ресс ориенталистов, который, отчасти из-за Виталия (об этом я подробно напишу позже), проходил в Мехико-сити.

Небольшая советская делегация во главе с Гафуровым немно го опоздала к торжественному открытию конгресса и вошла в зал, когда выступал с приветственной речью глава государства. Я за метила их, так как они сели почти прямо за нами, в следующем ряду. И больше из речей, произносимых по случаю открытия, я уже ничего не слышала – обдумывала «план мести». Дело в том, что не отпускали нас из Союза в течение четырех лет потому, что Институт якобы запретил Виталию выезд как «крупному специа листу». Так, во всяком случае, нам сказали в ОВИРе. Таким обра  зом, у меня были все основания считать виновником нашего от каза директора Института – Гафурова. К тому же, в 1973 году, на предыдущем Международном конгрессе востоковедов в Париже, вопрос о том, что Виталия Рубина не выпускают из страны, был поднят израильскими и американскими востоковедами, в резуль тате чего приглашение Гафурова провести 30-й конгресс в Москве было отвергнуто, а принято приглашение Мексики.

И вот, пользуясь тем, что зал, в котором проходило открытие, имел форму амфитеатра, после окончания речей, когда уже зажгли свет, я просто перемахнула через спинку сиденья и очутилась пря мо перед Гафуровым, который тоже уже встал с места, собираясь выйти из зала. «Здравствуйте, Бободжан Гафурович!» – бодрым тоном произнесла я. Он в ответ протянул мне руку. «Нет, – ответи ла я, может быть, излишне громко, – руки я вам не подам! Я просто хотела поблагодарить вас за то, что вы в течение четырех лет не давали нам уехать из Союза. И вот, благодаря вам, мы в Мексике, а то мы бы здесь с вами никогда не встретились!» Гафуров в недо умении смотрел на меня – мое лицо ему, безусловно, было незна комо. Да и Виталия он, скорее всего, знал только по фамилии, да и то в результате провала на конгрессе в Париже. А вот стоявший рядом с ним его «верная личарда» (как утверждали злые языки), индолог Бонгард-Левин, который меня прекрасно знал – для конг ресса в Москве я переводила ему доклад на немецкий, – слабым голосом произнеся: «Ну, что вы, Ина!», сделал движение, как будто он собирался своей грудью заслонить Гафурова от меня – уж что он подумал при этом, не знаю: рукоприкладством я заниматься не собиралась. Произнеся свою тираду я повернулась к ним спиной и пошла к выходу. Для Виталия мое «выступление» тоже было пол ной неожиданностью, и он очень ругал меня за мою выходку. А я была довольна – отвела душу. Как я уже упоминала в начале этого абзаца, это была моя первая и последняя личная встреча с дирек тором Института, в котором я проработала больше двух лет.

Уже много позже мы узнали, что, в сущности, директор Институ та не так уж и был виноват в нашем отказе. Как выяснилось, истин ным виновником нашего четырехлетнего «сиденья» в отказе был некто Титаренко, заведующий отделом ЦК КПСС, курировавшим востоковедение и, главным образом, востоковедов. Он написал опус по истории древнего Китая, который был дан на внутреннюю рецензию Виталию. Отзыв Виталия был отрицательным, а книга Виталия «Идеология и культура Древнего Китая», не соответство вавшая никаким партийным канонам, вышла в 1970 году. Вомож ность реванша для Титаренко представилась, когда мы подали документы на выезд в Израиль, и он этой возможностью восполь зовался. Любопытно, что уже в «перестроечное» время Титаренко возглавил Российскую ассоциацию востоковедов, в то время как в первом издании «Биобиблиографического словаря советских вос токоведов» он даже не упомянут.

Возвращаюсь к своему повествованию. И коллектив библиоте ки, и коллектив Института востоковедения состоял, в основном, из приятных, умных и интеллигентных людей, тем более, что мы, ра ботники библиотеки, находясь как бы в стороне, «над схваткой», в дрязги, неминуемо возникавшие внутри некоторых отделов, как-то не вдавались. Да и работа была интересной. Кроме выполнения запросов сотрудников по поводу тех или иных научных книг, Анна Михайловна предложила «новый проект», как сказали бы сейчас:

вместе с ФБОН составлять ежемесячные аннотированные бюл летени новых поступлений в главные московские библиотеки (Ле нинскую, Историческую и Библиотеку иностранной литературы) – книг по востоковедению, русских и зарубежных.

При этом ФБОН составляла списки по своим поступлениям сама (я уже упоминала, что эта библиотека снабжала литературой все гуманитарные институты системы Академии наук), а я должна была ходить на выставки новых поступлений в Ленинку, где такая внутренняя выставка для сотрудников устраивалась ежедневно с 9 до 10 утра, а также раз в неделю в Библиотеку иностранной литературы. Историческая библиотека тоже давала нам список своих новых поступлений сама. Бюллетень этот в начале просто печатался на машинке, но потом сделался постоянным закрытым печатным изданием для научных библиотек. Существует ли этот бюллетень сейчас, я не знаю, но в 1976 году, когда мы уезжали в Израиль, он продолжал выходить.

С моей непосредственной начальницей Анной Михайловной Гришиной и ее мужем Мироном Григорьевичем Харлапом, мы с Виталием очень подружились. Мирон Григорьевич работал кон цертмейстером в консерватории, он был очень интересным и ост роумным человеком, весьма эрудированным не только в области музыки, но и литературы и культуры вообще. Общаться с ними было очень интересно и приятно, мы часто встречались, вместе ездили в путешествия, бывали и у них дома.

В те годы они жили на Арбате, в доме, где когда-то жил Пуш кин, а теперь устроен Пушкинский музей. У них была небольшая комната, еще поменьше нашей. Потолки в этом бывшем барском  особняке были такие высокие, что комнату все время хотелось как бы «положить на бок»: площадь стен была намного больше пло щади пола. Кстати, о таких вот клетушках, которые понастроили в бывших особняках после революции: я как-то была у одной знако мой, которая жила в доме на улице Чехова (не помню ее прежнее название), бывшем игорном доме. У нее тоже была маленькая комнатка, «выделенная» из бывшей главной залы. Поэтому на по толке у нее просматривалась часть потолочной лепнины – попоч ка амура, а в углу виднелся кусок каминной решетки.

Уже после нашего отъезда Анна Михайловна и Мирон Григорь евич переехали в новую трехкомнатную кооперативную квартиру в очень живописном месте с видом на Москва-реку. Я была в этой квартире во время всех трех своих посещений Москвы – в 1990, 1993 и 1998 годах. В 1990 году Аня устроила мне прекрасный при ем, пригласила «на меня» наших общих друзей, в том числе Ни ночку Крыкину, тоже бывшую сотрудницу библиотеки, которая в это время случайно находилась в Москве.

Я приготовилась было рассказывать им об Израиле – но не тут-то было! Им больше всего хотелось рассказывать мне об их делах – ведь это было самое начало «перестройки»! А меня это тогда не слишком интересовало, я почувствовала себя чужой в этом общем разговоре, детали которого от меня ускользали. И вдруг неожиданно пришел Валерий Ровинский, наш «придвор ный» врач и друг, который в это время уже начал лечить и Миру.

Он подсел ко мне и стал расспрашивать меня об Израиле, вско ре к нам присоединилась и Ниночка (единственная русская среди всех собравшихся), я оживилась и стала рассказывать им о на шей жизни в Израиле.

В мое следующее посещение, осенью 1993 года, Мирон Григо рьевич был уже очень болен;

в ноябре 1993 года его не стало. Вес ной 1994 года Аня приехала в Израиль в гости. Несколько дней она прожила и у нас, и я ей показывала Иерусалим. Тогда она привезла и подарила мне опубликованную ею статью Мирона Григорьеви ча по теории музыки. В предисловии к этой статье она написала о Мире следующее: «Музыковед, стиховед, пушкинист, историк язы ка, он был прежде всего и главным образом мыслителем – мысли телем вообще и мыслителем-музыкантом». Неудивительно, что с Виталием они находили темы для нескончаемых разговоров.

А здесь мне хочется все же описать мое пребывание в Москве в 1998 году. Я тогда несколько раз встречалась с Аней, мы ходи ли вместе на Востряковское кладбище, где похоронен ее муж, а 4 также родители Виталия. Я была у нее дома, а потом она пригла сила меня на дачу.

Эта дача принадлежала в свое время родителям мужа Маши, племянницы Мирона Григорьевича, дочери его сестры Лоры Хар лап. Потом, когда Маша вместе с семьей мужа уехала в Израиль, дача перешла во владение Лоры. Аня сказала мне, что дача эта на ходится совсем недалеко от Москвы. Надо доехать до станции мет ро «Юго-Западная», а дальше на автобусе или маршрутном такси.

Езды около получаса. Мы должны были встретиться у метро в три часа дня. Я как-то плохо рассчитала время (со мной это довольно часто случается) и решила, что я в тот же вечер успею вернуться в город к своим родственникам, у которых я остановилась. Поэтому я им толком ничего не сказала о своей поездке за город.

Мы не сразу встретились с Аней (у метро два выхода), потом ис кали маршрутку, которая там называется «автолайн». Езды оказа лось побольше получаса, так что, когда по требованию Ани шофер высадил нас прямо в «чистом поле», было уже около пяти. Где-то на горизонте, не очень четко против солнца, виднелась деревень ка. Аня вскинула свой довольно-таки тяжелый рюкзак на спину, махнула рукой в сторону деревни, сказала: «Нам туда!» и бодро зашагала по тропинке, еле заметной среди густой травы. Дорога шла вдоль леса, с другой стороны расстилался покрытый цветами мокрый луг – это было изумительно красиво, в особенности для меня, после выжженных солнцем израильских пейзажей (в кото рых, конечно же, есть своя прелесть и, прежде всего, величие). Но я не была готова к такому походу, одета совершенно неадекватно:

я была в босоножках, ноги мои очень скоро промокли, я скользила на мягкой глине, а Анечка бодро вышагивала впереди меня.

Двухэтажная маленькая дача стояла посреди заросшего тра вой, запущенного участка, что придавало ей какую-то особую пре лесть. Нас встретила Ира Смилянская, арабистка, сотрудница Института востоковедения, с которой мы с Виталием тоже были дружны, и ее симпатичная старенькая собачка-такса. Позже, когда уже стало смеркаться, появилась и Лора.

Мы сели ужинать, и тут вдруг разразилась сильнейшая гроза.

Свет тут же выключили. Конечно, о том, чтобы возвращаться в этот же вечер в Москву, не могло быть и речи. Но возникла про блема, как сообщить об этом моим родственникам, чтобы они не беспокоились. Гроза, по счастью, была сильной, но недолгой. Мне выдали из местных запасов плащ и резиновые сапоги, и мы пошли по поселку искать телефон. Оказывается, постоянной телефонной  линии в поселке не было, и мы стали спрашивать у дачников, нет ли у кого мобильного телефона. И тут нам вдруг повезло: прямо на нас выехал роскошный черный «мерседес». Ира тут же опре делила: «Новый русский!». У него, естественно, был мобильный телефон. Мы, вернее, Ира, объяснила ему ситуацию. Без особой охоты он все же разрешил позвонить.

Теперь я уже была спокойна, и мы чудесно посидели при све чах. Все дамы ночевали наверху, на втором этаже, куда вела не сколько шаткая и крутая деревянная лестница. Очень было забав но наблюдать за таксой, которая регулярно забиралась наверх вслед за любым, кому вздумалось туда пойти, а потом жалобно визжала, боясь спуститься вниз, так что приходилось ее спускать оттуда почти что на руках. Меня положили внизу, в огромной ком нате, на большой кровати. В окно был виден сад, залитый лунным светом, и я прекрасно спала без всяких снотворных.

После грозы, совсем уже в сумерках, нам все же удалось пола зить по мокрому саду и полакомиться вишней и малиной. В целом у меня остались самые чудесные воспоминания об этом посеще нии. Я даже описала их своим друзьям в письме в виде коротенькой «новеллы»: «Пять старушенций (считая собаку) на одной даче». Я как бы все время видела нас со стороны: как мы с некоторым тру дом взбираемся по лестнице, неуклюже бродим по мокрому саду в резиновых сапогах, больших не по размеру, – не говоря уже о вся ких прочих мелочах, которые возникают на нормальной русской даче, где «удобства во дворе» (емкая фраза, понятная каждому жителю России): чтобы умыться, надо надеть сапоги и спуститься с крыльца, а потом, прежде чем подняться, поменять сапоги на другую обувь, чтобы не притащить грязь в дом.

5. Поездка по северу России (лето 1961 и 1962 гг.).

26 августа 2000.

Вчера узнала, что Аня умерла 21-го августа. Я звонила ей ме сяц назад, она сказала мне, что тяжело болела, но потом вроде бы все стабилизировалось. А когда я позвонила 20-го августа, она уже не могла говорить со мной, и я узнала неутешительные под робности ее болезни от соседки, которая за ней ухаживала. Вес ной я получила ее мемуары под названием «Вторая жизнь», где она, в основном, рассказывает о своих польско-еврейских корнях – Авиновицких, семье ее матери. Теперь эти ее воспоминания ос танутся мне на память.

4 А здесь мне хочется рассказать о нашей совместной поездке на север России летом 1961 года. Нас было семеро: мы с Вита лием, Аня с Мирой и три женщины, их (а отчасти и наши) друзья.

Конечно, многое уже стерлось из памяти, но постараюсь все же вспомнить некоторые эпизоды.

Мы начали с Вологды. Было начало июля, стояла чудесная по года. Я очень люблю эти долгие северные закаты, когда солнце как бы медлит уйти за горизонт, а небеса окрашены в золотис то-розовые пастельные тона. Вологда запомнилась своими кру жевными крестами на многочисленных, иногда наполовину раз рушенных храмах, старыми двухэтажными беленькими домиками – не знаю, как она выглядит сейчас, но в те годы Вологда еще сохраняла свой дореволюционный облик. Окна нашей гостинич ной комнаты (как мне помнится, в Вологде нам удалось заказать гостиницу) выходили на Сухону, довольно большую и чистую реку, вдоль которой и высились основные церкви.

Там мы наблюдали следующую картину, скорее даже что-то вроде «ритуала», который, по-видимому, тоже сохранился еще с дореволюционных времен. В одном месте, прямо против окон на шей гостиницы, на берегу реки был устроен большой деревянный помост. На нем молодые женщины и девушки стирали деревян ными вальками и полоскали белье, которое привозили на берег в больших корзинах.

Привозили их (девушек и белье) на мотоциклах их парни, кото рые, в то время, пока женщины стирали, прогуливались по помос ту, курили и беседовали друг с другом. Такая вот патриархальная картинка. Подобное мы видели и в Кириллове, куда попали не сколько позже во время этого же путешествия.

Кто-то из нашей компании (Мирон Григорьевич?) хорошо про штудировал путеводители и соответствующую литературу о Во логде. Помню, как в результате мы нашли в городе какой-то ста ренький домик и зашли в него. Хозяева встретили нас любезно – многие туристы заходили к ним, чтобы посмотреть на главную достопримечательность их квартиры: после того, как входишь в залу и закрываешь за собой дверь, кажется, что выхода нет – на обратной стороне двери сохранилось замечательное зеркало, по видимому, еще из 19-го века.

Из Вологды мы без всяких приключений добрались до Кирил лова. Это совершенно чудесное место. Сейчас, как я слышала, там многое изменилось, в частности, налажено и обслуживание туристов. Тогда же это было еще вполне не тронутое туризмом  местечко. Музеем, устроенном в Кириллово-Белозерском монас тыре, ведала пожилая сотрудница, местная. Она была настоящей энтузиасткой своего дела, истинно преданным музейным работни ком (и это при том, что музейные работники в то время получали жалкие гроши – и в качестве зарплаты, да и на содержание музея), и была счастлива тем, что мы высоко оценили ее труды.

Разместились мы в «доме колхозника», все вместе в одной большой комнате. Этот дом находился на «главной площади» по селка, которая представляла собой большой луг с наполовину вы топтанной травой. В одном углу этого луга находился ларек, где продавали пиво, а, может быть, и другие спиртные напитки. Во всяком случае вечером вокруг это ларька собирались выпивохи.

Посреди площади высился столб с громкоговорителем, из кото рого на весь поселок раздавалась громкая музыка, причем с утра и до позднего вечера крутили одну и ту же пластинку – музыку Кур та Вайля к «Трехгрошовой опере». Каким чудом занесло именно эту пластинку в Кириллов – уму непостижимо. Во всяком случае, мы так наслушались этой музыки, что до сих пор эта всемирно известная мелодия ассоциируется у меня с Кирилловом. Правда, музыка иногда прерывалась какими-то сообщениями, к которым мы не прислушивались. Мы чудесно проводили там время: ходи ли в музей, вели интересные разговоры с хранительницей музея, были даже как-то у нее дома, гуляли по монастырскому двору, ку пались в озере, катались на лодке.

Оставив лишние вещи в Кириллове, мы поехали на несколько дней в Ферапонтово, чтобы посмотреть знаменитые фрески Дио нисия в Рождественском соборе Ферапонтова монастыря (1500 1501 гг.). Их как раз реставрировали и одновременно делали копию в натуральную величину для музея церковной живописи, открытого вскоре после этого в Андрониковом монастыре. Позже я их там видела, но, конечно, они ни в какое сравнение с подлинни ком не идут. Повторить тот необыкновенный синий цвет, который использовал Дионисий, в наше время не удается. Говорят, что ху дожник составлял свои краски из местных минералов, замешивая их на яичных желтках. Природа вокруг монастыря была очень хо роша – озера, леса, луга, и мы совершали прекрасные прогулки.

В деревне, прилегающей к монастырю, мы поселились у пожи лой колхозницы на сеновале. У нее была большая, но уже отчасти разваливающаяся изба. Часть избы занимала довольно большая комната и кухня с русской печью. В другой половине избы был хлев, в котором помещалась корова – единственное достояние 4 этой бедной одинокой женщины. Наверху, над хлевом, был устро ен сеновал, где мы все и спали вповалку. Деревенский «туалет»

помещался рядом с коровой и, чтобы пройти туда, приходилось почти касаться коровьей морды – корова всегда стояла там и с любопытством смотрела на такое нашествие людей.

Там мы столкнулись с первыми трудностями: деревня была очень бедной, есть там было совершенно нечего, в местном мага зине ничего съедобного, кроме хлеба (и то не всегда), не продава лось, наша хозяйка не могла нас ничем снабдить кроме прошлогод ней картошки, которая хранилась у нее в хлеву, в навозе. Мы взяли с собой какие-то каши и супы в пакетах, был и котелок, и мы пыта лись что-то варить на костре. У меня сохранилась фотография, как Аня орудует около костра. Выручило нас то, что в магазин вдруг завезли сливочное масло. Колхозники не могли его купить по при чине дороговизны (3 рубля 60 коп. за кг) – денег им на трудодни не выдавали вовсе. Чтобы как-то прокормить корову, наша хозяйка по ночам тайком отправлялась косить траву где-то на дальних лугах.

Долго такой жизни мы не выдержали и через три дня сбежали.

В Кириллове произошло еще одно происшествие, которое, по счастью, окончилось благополучно, но могло бы закончиться тра гически. Как-то мы пошли на прогулку, тоже в какой-то монастырь, расположенный в нескольких километрах. Там помещался дом престарелых – очень тяжело было смотреть на этих стариков и старушек, хотя они и были сравнительно ухожены.

Дорога шла вдоль Шексны, и на обратном пути мы решили ис купаться, так как день был жаркий. Я очень скоро поняла, что это купанье – не для меня: я не умела плавать, а течение было очень быстрым. Ани в этот раз с нами не было, она подвернула ногу и решила остаться дома. В воду полезли лишь Виталий, Мира и Нина, которая тоже хорошо плавала. Через некоторое время, ког да течение уже снесло купальщиков на довольно значительное расстояние, я вдруг увидела, что Мира начал тонуть. Виталий, ко торый плыл рядом с ним, бросился ему на помощь. Я увидела, как Мира схватился за Виталия, и они оба ушли под воду. Все это про изошло в течение нескольких секунд. Я с криком начала метаться по берегу, где совсем почти не было людей: только какой-то чело век в отдалении возился у лодки, да женщина полоскала белье.

Нина, которая была выше по течению, тоже поплыла к мужчинам.

По счастью, все это происходило не так далеко от берега, и че рез несколько минут всем удалось выбраться из воды. Но страху мы натерпелись. Виталий потом рассказал, что Мира, по счастью,  сохранил хладнокровие, и взял Виталия за плечи, не мешая ему таким образом плыть к берегу. Надо еще добавить, что, если Ви талий был чуть повыше меня и примерно той же комплекции, то Мира был больше, чем на голову, выше его ростом и, соответ ственно, гораздо крупнее. Ане решили ничего об этом не говорить, и только через несколько месяцев, уже в Москве, Мира рассказал ей об этом происшествии.

Добраться из Кириллова до Белозерска, куда лежал наш путь, оказалось совсем непросто. Согласно расписанию автобус на Бе лозерск уходил от автобусной остановки, которая тоже располага лась на «главной площади», в 8 часов утра. К этому времени мы были там с нашими рюкзаками. Желающих поехать было не так много. Автобус не появился ни в 8, ни в 9, ни в 10. Ожидающие его пассажиры, однако, никакого нетерпения не проявляли. Они объяснили нам, что нужно ждать – когда-нибудь он появится, если появится вообще.

Мы стали думать о каких-то альтернативах. И нам как-будто по везло. Часов в 12 неподалеку от остановки остановился грузовик.

Виталий и Мира решили выяснить, куда он направляется. Оказа лось, что это экспедиционный грузовик и направляется он как раз в нужную нам сторону. Руководитель экспедиции, женщина лет 50, стала приглашать нас поехать с ней. Это была археологическая экспедиция из Ленинграда, которая вела раскопки древних поселе ний, кажется, 10-11 веков, в районе неподалеку от Белозерска. Мы заинтересовались этим, тем более, что она обещала рассказать и показать нам раскопы, уверяя, что это необыкновенно интересно.

Мы с радостью разместились в кузове грузовика (автобуса все еще не было). Однако нужно было еще взять бензин. Когда грузовик подъехал к бензоколонке, выяснилось, что бензин там отпускают только по талонам, которые нужно получить в поселковом совете.

После того, как мы подъехали к бензоколонке во второй раз, выяс нилось, что на эти талоны необходимо было еще поставить печать.

Так мы и катались по городу, все время проезжая мимо запомнив шегося поэтому плаката, на котором была изображена коровья мор да и аршинными буквами было написано: «Удвой удой, утрой удой, не то пойдешь ты на убой!» Если бы я не видела этот плакат соб ственными глазами, ни за что бы не поверила, что это не анекдот.

И еще на ту же тему. То ли в этот раз, то ли в другой мы про езжали мимо какой-то небольшой куриной фермы, где от грохота грузовиков по колдобинам дороги куры и петухи с громким кудах таньем носились по двору. На полуразвалившемся сарае, распо 4 ложенном во дворе, висел лозунг на выцветшей красной материи, но с вполне четкими буквами: «Все дороги ведут к коммунизму!»

Мы от души посмеялись над этой символикой.

Часа через два мы добрались до переправы через Шексну, где уже скопилась довольно большая очередь машин и повозок. Тут нас, наконец, нагнал и автобус, но он оказался далеко позади. Во время переправы лопнули какие-то канаты, но все же паром вруч ную подогнали к берегу, так что мы оказались последними, кого еще удалось переправить. Автобус так и остался на том берегу ждать, пока паром не починят.

Часов в пять вечера мы, ужасно голодные, добрались, наконец, до лагеря экспедиции. Место было очень красивое, и начальница экспедиции тут же повела нас на раскопы. Ее объяснения, воз можно, были интересными (на самих раскопах кроме каких-то ос татков полусгнивших бревен мы ничего не увидели), но плохо вос принимались на голодный желудок. И тут выяснилось, почему она так усердно зазывала нас поехать к ним: у нее почти не осталось рабочих, и она надеялась убедить нас поработать хотя бы неделю на раскопках. Но это никак не входило в наши планы. Тогда она сказала, что до Белозерска километров около 20 и что предоста вить транспорт она нам не может. Мы можем остаться ночевать в лагере, но кроме палатки она ничем нам помочь не может. Лишних продуктов у нее тоже нет.

Ситуация была довольно пиковая. Мужчины наши пошли к шос се попробовать поймать какую-нибудь проезжую машину, а мы, женщины, попытались что-нибудь сварить на костре поесть. Ока залось, что кроме перловых каш никаких других полуфабрикатов у нас не осталось Только мы разложились с костром, котелок с кашей начал кипеть, как прибежали Виталий с Мирой. Машина в Белозерск есть, надо быстро собраться и бежать на шоссе, так как ждать долго они нас не будут. Пришлось срочно тушить костер и, с горячим котелком в руках, бежать к шоссе. Вот с такими приключе ниями и недоваренной перловой кашей мы попали в Белозерск.

Зато в Белозерске, в местной гостиничке, занимавшей большой деревянный, по-видимому, бывший купеческий особняк, нас при няли прекрасно: поместили всех в «зале» с большими стеклянны ми окнами, выходящими на террасу, с огромным фикусом в одном углу комнаты и небольшим бюстиком Ленина в другом.

Вообще, Белозерск произвел на нас впечатление чего-то со вершенно необыкновенного. Маленький провинциальный городок, сохранивший еще какую-то старинную прелесть (как будто вышел из «Капитанской дочки»). Но самым удивительным было озеро, ко торое расстилалось почти прямо за гостиницей, а вдоль него шел узенький канал для судоходства, так что издалека казалось, что суда идут «посуху». Но с едой было весьма скверно. В местной столовой нас накормили холодными слипшимися макаронами и киселем из порошка – другого ничего не оказалось. В магазинах тоже было пустовато.

Мы решили двигаться дальше. В наши планы входило проплыть по старой Мариинской системе каналов, через целый ряд мелких речек, соединяющих верховья Волги с Невой. Эта система была задумана еще Петром I и осуществлена в первой половине 19-го века. Она состояла из множества небольших шлюзов и каналов, и путешествие по ней занимало несколько дней. Обводный канал вокруг Белого озера тоже был частью этой системы.

Как раз после Белозерска, как мне помнится, было более двад цати мелких шлюзов, которые суда проходили обычно днем, а пас сажиры в это время гуляли по окрестным лесам, собирая грибы и ягоды. Естественно, что для современного судоходства эта сис тема уже не подходила, и ее начали реконструировать, заменяя старые ручные деревянные шлюзы современными. Мы же именно хотели посмотреть эти прежние, патриархальные места.

Но это оказалось совсем непросто. Билетов на ближайшие пас сажирские рейсы не было. По этому маршруту ходили и туристские пароходы, но путевки на них можно было достать (с превеликим трудом) лишь в конечных пунктах – в Москве и Ленинграде. Как всегда в таких трудных ситуациях, мы выпускали вперед Аню. До став свою красную книжечку члена Дома ученых, Аня очень веско и убедительно произносила: «Мы группа членов Дома ученых Ака демии наук СССР…» (Мира по этому поводу любил, шутя, гово рить: «Я член семьи члена Дома ученых..») Увидев «красную кни жечку» с гербом и услышав «СССР», местное начальство обычно «сдавалось». Так нам во многих местах удавалось получать места в приличных гостиницах. Но здесь это действия не оказало.

Через несколько дней нам все же удалось узнать, что идет ка кой-то внерейсовый пароход, на который есть билеты, поскольку на нем кончилась вода и возобновить ее запасы почему-то невоз можно. Мы решили, что обойдемся сутки без воды. Однако, этот пароход шел ночью и поэтому никакой красоты шлюзов, о которых нам столько рассказывали, мы не увидали. Просто ночью я вре мя от времени просыпалась от ударов парохода о пристань и от криков матросов. Правда, один такой шлюз, оставленный после  реконструкции Мариинской системы как музейный экземпляр, мы видели уже много лет спустя, когда по туристской путевке проплы ли с Виталием по новому Волго-Балту от Москвы до Кижей.

На утро мы уже плыли по речке Ковже, и это, возможно, было не менее захватывающим зрелищем, чем шлюзы. Дело в том, что не случайно пассажирские пароходы обычно проходят по Ковже ночью. Вдоль реки было расположено несколько лагерей для за ключенных. Естественно, когда мы ехали, лагерей уже не было, но повсюду виднелись их остатки: большие пространства, огорожен ные колючей проволокой, вышки… Для большинства из нас уви деть все это «в натуре» было совершенно новым. Да и население, выходившее встречать пароход в надежде поживиться какими-то продуктами в пароходном буфете, было весьма специфическим.

Это, в основном, были женщины, некоторые из них одеты еще в ватники, и дети, тоже зачастую в одежде явно с чужого плеча. Вид у них был какой-то заброшенный и хмурый. И погода в этот день выдалась хмурая, ветреная, по небу ползли низкие темные облака, и вода в реке от этого тоже казалась черной. Несмотря на ветер, мы долго не уходили с палубы, предаваясь грустным мыслям о недавнем прошлом. Дай Бог, чтобы оно никогда не повторилось!

Дальнейшая последовательность нашего путешествия как-то не очень четко сохранилась в моей памяти. Помню, что мы, на конец, добрались до Петрозаводска, очень приятного северного города, где в гостинице нам даже удалось получить номер люкс!

По общему решению этот номер предоставили нам с Виталием, а все остальные приходили к нам мыться (у нас был душ в номере).

А после этого мы в номере устроили роскошный пир для всех.

Очень не хотелось двигаться дальше и расстаться с этим ком фортом, и мы решили совершить оттуда несколько однодневных, без ночевки, вылазок по Карелии. Посмотрели чудные места в ок рестностях, в том числе открытые во времена Петра «железные воды», полезные для некоторых желудочных болезней.

Особенно запомнился один из пеших походов. Мы доехали до какого-то места на автобусе, а потом двинулись пешком. Дошли до очень красивого большого озера – названий, увы! никаких не помню, записей я тогда не вела. На другом берегу виднелась де ревня. Нам сказали, что нужно кричать и тогда за нами пришлют лодку. Кричали мы довольно долго, потом появился человек, ко торый очень внимательно разглядывал нас в бинокль. В конце концов лодку за нами прислали. Деревня поразила нас своим от носительным благополучием. Нам даже удалось купить там очень неплохие помидоры и яблоки. Местные крестьяне рассказали нам, что это благополучие объясняется тем, что они находятся далеко от начальства, которое поэтому их не слишком допекает. В част ности, у них у всех есть коровы, так как траву на острове им разре шается выкашивать для собственных нужд – транспортировать ее куда-то было бы слишком хлопотно.

На обратном пути мы решили искупаться в чудесном малень ком озерце, и тут я чуть-чуть не утонула – озерцо оказалось глубо ким. Но рядом со мной была Нина, которая сразу же помогла мне выплыть. Однако приобретенные с таким трудом во время этого путешествия некоторые навыки в плавании улетучились напрочь после этого небольшого происшествия. Эти несколько вылазок на карельскую природу останутся в памяти.

Остался в памяти и такой «кадр»: во время нашего пешего пути мы поднялись на какую-то небольшую вершинку, и оттуда открыл ся вид на одно из многочисленных озер, которые то и дело попа дались нам. Вокруг не было ни души, от всего веяло таким глу боким покоем! И только вдали на озере виднелась малюсенькая лодочка, в которой сидел рыбак. Через много лет, в Израиле, мы с Виталием купили репродукцию литографии, подписанной Spencer – так и не знаю, это сэр Стенли Спенсер (1891-1959) или какой-то другой английский художник, – которая напоминала нам озеро в Карелии: на ней изображена рыбачья лодка на озере, и от всего веет таким же спокойствием.

Из Петрозаводска наши спутники решили уже возвращаться домой через Ленинград, а мы с Виталием поплыли на парохо де в Кижи. Наверное, необходимо все же написать пару слов об этом, ставшем теперь весьма популярным туристском объекте.

Это довольно большой остров на Онежском озере. Там сохрани лась очень красивая большая деревянная церковь, построенная в 1714 году. К сожалению, никаких путеводителей у меня об этом не сохранилось. Кижи тогда еще только начинали открываться для туристов, на остров стали свозить деревянные постройки с окрес тных островов, чтобы устроить там музей деревянной архитекту ры. Подобные музеи на открытом воздухе существуют в разных странах: мы с Виталиком были в таком музее под Ригой, а я еще побывала и в Норвегии, в Лильехаммере.

Но в ту пору музей только начинал создаваться, гостиницы на острове не было, были только комнаты при дебаркадере, которые были почти незанятыми, так что нам с Виталием без труда предо ставили отдельную каюту. Но с едой было совсем плохо. Километ  рах в трех от дебаркадера вглубь острова была деревня, но там даже не было никаких магазинов. Купить там нам удалось лишь картошку и молоко. На дебаркадере жило еще несколько приез жих, которые приехали порыбачить. В какой-то день они угостили нас своей «тройной» ухой, очень вкусной. Но не могли же мы стать их нахлебниками!

Природа вокруг была чудесная, и если бы была еда, можно было бы неплохо провести там те несколько дней, которые у нас еще оставались от отпуска. Рыбаки сказали нам, что неподалеку есть остров, на котором имеется магазин, и Виталий отправился туда на лодке где-то часов в 8 утра. В два часа дня его все еще не было, и я уж и не знала, что и подумать. Он вернулся около трех – ждал там, пока привезут хлеб, но так и не дождался. После этих треволнений мы все же решили «сматывать удочки». Так и закон чилось наше путешествие. Несмотря на все красоты, которые мы увидели, мы были рады вернуться домой, в цивилизацию.

Через много лет мы с Виталием побывали в этих местах еще раз, но уже по туристской путевке: мы проплыли по новому ре конструированному Волго-Балту до острова Валаам на огромном туристском пароходе. Но это было уже совсем не то впечатление.

Около Валаама стояло пять таких же пароходов, таким образом, по острову гуляло одновременно более тысячи человек.

Правда, нам удалось сбежать от толпы: группа туристов, кото рые уже бывали там раньше, отправилась к видневшемуся вдали главному собору, стоявшему на пригорке. Мы присоединились к ним. Туристский маршрут туда не вел. Собор стоял заброшенный, но сохранившийся внешне. Он был построен в конце девятнадца того века, в характерном для того времени тяжелом, но прочном эклектическом стиле. Он был окружен изгородью и нас сначала не хотели пускать. Выяснилось, что в огромном саду за собором рас положены бараки, в которых жили одинокие престарелые инвали ды Великой отечественной войны. Жили они в ужасных условиях, тех, кого нам удалось увидеть, были одеты в какие-то обноски;

ходячие кое-как обслуживали тех, кто не мог ходить – а таких там было много. А «обслуживающий персонал» просто наживался на этих несчастных людях, пьянствовал.

После обеда мы сумели нанять частную лодку. По всему остро ву проложена целая система узких каналов, доступных лишь для лодок, и мы таким образом сумели увидеть места удивительной красоты: так называемые Красный и Белый скиты, тоже уже забро шенные в то время. Только через много лет мы узнали, что в этих 5 скитах находились совсем уже тяжелые инвалиды, в основном те, которые были искалечены в ходе войны еще будучи детьми. Родс твенников у них не было, а были и случаи, когда родным намерен но не сообщали об искалеченных близких, и они были осуждены прожить всю свою жизнь в этих бесчеловечных условиях. Куда их увезли, так никто из местных жителей и не знал.

Я уже упоминала, что некоторые подробности нашей поездки на север в 1961 году несколько стерлись в памяти. Это произошло отчасти еще и потому, что на следующее лето мы вновь отправи лись на север, но в другом составе. Опишу уже здесь и это путе шествие, чтобы потом к этой теме не возвращаться. На этот раз мы поехали с Ирой Смилянской, арабисткой, сотрудницей Инсти тута востоковедения, о которой я тоже уже упоминала.

Кроме нас с Виталием и Иры, с нами была чета Кобриных, Воло дя и Эмма, которые незадолго до этого поженились, а также Валя Радина, знакомая и Виталия и Иры. Таким образом, тоже собра лась компания единомышленников и в плане наших взглядов и в профессиональном плане – кроме меня и Вали (Валя – психиатр), все – историки. Володя занимался русской историей, в основном эпохой Ивана Грозного, в которой чувствовал себя как дома. Увы!


Он тоже ушел из жизни несколько лет тому назад. Эмма – специ алистка по истории Кавказа, ее узкая специализация – кавказс кое холодное оружие: кинжалы, мечи, сабли. Когда она в составе экспедиций бывала в горных районах Кавказа (Кубачи в Дагеста не особенно славились своими кинжалами), то местные жители очень удивлялись, что женщина – знаток их любимого оружия. Это была чудесная поездка – мы все дружили, нам было легко друг с другом, а небольшие приключения, выпадавшие нам на долю, только укрепляли дружбу.

Мы начали свое путешествие в Котласе. Город этот не запом нился мне вовсе, разве только деревянные переходы над желез нодорожными путями. Затем мы побывали в Сольвычегодске, где пробыли совсем недолго, так как единственное место, где уда лось достать ночлег был «дом колхозника», где все спали в одной огромной комнате, вернее, сарае, не раздеваясь, и грязь и вонь стояли страшные. Спустившись по Сухоне в Великий Устюг, мы немного отдохнули – там нам удалось устроиться на дебаркадере, где было что-то вроде гостиницы, причем, как это принято у моря ков, там было удивительно чисто и приятно.

Все эти громадной протяженности территории отличались ска зочной природной красотой – везде реки, озера, огромное количес  тво воды (может быть, вода – это то, что я особенно ценю сейчас, отсюда, из безводного Израиля), травы, лесов. Они могли бы стать прекрасным процветающим краем – но везде была бедность, грязь, запустение, пьянство, отсутствие какой-то настоящей жизни.

В Великом Устюге мы побывали в мастерских, где изготовляли изделия из серебра с чернью – финифть. Это очень вредная рабо та. Рисунок на серебряных изделиях вытравливается кислотой, а потом обрабатывается специальным образом – все вручную. Се ребряная пыль, образующаяся при этом, очень вредна для легких.

Работают там обычно молодые девушки и парни, или уж совсем пожилые люди. Никакого предохранения от вредных испарений нет. Но в целом город был очень приятным.

Дальше наш путь лежал в Архангельск. По дороге мы видели много очень красивых и диких мест, купались в реках и озерах. По всем рекам и речушкам, впадающим в Северную Двину ведется сплав леса, причем не так, как в Закарпатье – плотами, а просто отдельными бревнами. Часть этих бревен тонет, остается лежать на дне этих мелких речушек, так что кое-где по ним уже невозмож но плавать даже на лодках. Не говоря уже о рыбе – она там просто вымирает. Вода делается темнокоричневой и какой-то «густой» и терпко пахнет древесиной. Зато купаться в такой воде – большое удовольствие. Местные жители рассказывали, что норвежцы пост роили на севере, на границе с СССР, лесопильный завод, который работает, используя те самые бревна, которые при сплаве по Се верной Двине и другим рекам течение выносит в Баренцово море.

Архангельск я как-то не очень запомнила. Кроме самого города, мы несколько раз выезжали в окрестности, в том числе были в местечке Лявля, где сохранилась красивая большая деревянная церковь. В этот выезд на природу мы решили отметить и мой день рожденья, и там мы его и отпраздновали у костра. Володя сочи нил мне поздравительную «грамоту» в древнерусском стиле, и мы очень хорошо повеселились.

Из Архангельска на небольшом местном самолетике мы пере летели в Онегу. Маленький предотъздный эпизод: в Архангельске нам удалось остановиться в довольно приличной гостинице. Са молет отправлялся рано утром, погода была холодная, несмотря на июль, я одела свои теплые брюки (бежевого цвета!) – и в ре зультате в ресторан меня завтракать не пустили из-за моего «не приличного» вида. Правда, одна из официанток сказала нам, что можно пойти позавтракать в столовую для работников гостиницы – и там мы получили все то же самое, что и в ресторане, только 5 вдвое дешевле. Таковы были советские ханжеские нравы!

В самолете ужасно качало, места для пассажиров были рас положены вдоль стенок, а посередине лежали какие-то ящики и другие никак не закрепленные грузы, так что во время болтанки все эти ящики «ездили» по самолету, и нам только оставалось во время поднимать ноги, чтобы нас этими ящиками не придавило.

По счастью, полет был очень недолгим – около 40 минут.

В Онеге мы с удовольствием провели несколько дней. Погода разгулялась, мы большую часть дня проводили на берегу Белого моря (вернее, в этом месте оно образует залив, который назы вается Онежской губой) и вновь наслаждались длинными север ными закатами. Мне запомнились чудные деревянные мостовые городка и деревянные двух- и одноэтажные домики – все выгляде ло очень патриархально. Воду носили из колодцев на деревянных коромыслах, правда, совсем другой конструкции, чем я привыкла их видеть в Вольске. И комнату нам удалось снять у очень прият ной старушки, в чистом ухоженном домике. Правда, когда мы шли к нашему временному пристанищу по одной из «главных» улиц городка, первое, что мы увидели, был ларек, возле которого еле держался на ногах пьяный. Когда мы, оставив вещи у нашей гос теприимной хозяйки, шли обратно, этот же пьяный, уже на четве реньках, полз по направлению к придорожной канаве. Вот так нас встретила Онега – типичной картинкой для русской глубинки.

Конечной целью нашего путешествия были Соловецкие остро ва. Мы узнали, что 3-го августа из Онеги туда отправится пароход «Карелия». А в оставшееся время мы решили съездить на Кий – остров, который находился в 33-х км от Онеги. Туда из Онеги ходила большая моторная лодка, которая почему-то называлась «Дора». 30-го июля мы прибыли на Кий.

Все наше трехдневное пребывание там останется в памяти навсегда как прекрасная сказка. Это крошечный островок: 2,5 ки лометра в длину и полкилометра в ширину. В основании лежит гранитная скала, «выглаженная» ледником во время ледниково го периода. Где-то наполовину остров покрыт густым смешанным лесом, в котором масса черники, малины, брусники. Кроме основ ной части, есть еще как бы небольшой «отросток», отделенный от главной части узким, но глубоким и очень бурным проливом.

Однако во время отлива – а отливы на Белом море весьма впе чатляющие, вода уходит от берега на несколько десятков метров – на это маленький островочек можно пройти посуху. Но надо очень четко следить за временем, чтобы не остаться там надолго:

 во время прилива вернуться на главный остров невозможно. На островке этом – буквально край непуганных птиц, какая-то очень буйная, необыкновенная растительность, отличающаяся от расти тельности на основной части острова.

На Кий-острове когда-то, кажется, в 17-м или 18-м веке был основан монастырь. В наше время в здании монастыря был со здан небольшой дом отдыха, в основном для местных жителей.

Директором был очень славный, уже немолодой человек, бывший военный. Мы попали на остров очень удачно: была «пересмен ка», новый заезд отдыхающих ожидался лишь через пару дней.

Оставалось там всего несколько человек из Москвы и Ленинграда, которые приобрели путевки на две смены.

Директор очень любезно (он был польщен тем, что, вот, москвичи специально на пару дней приезжают на остров, чтобы посмотреть на его красоты) предоставил нам рыбачий домик на другом конце острова, вдали от главного здания, но с возможностью питаться в столовой, новом просторном деревянном здании с большой откры той террасой. На острове в числе «обслуживающего персонала»

был и конь, крупный жеребец рыжей масти. Он был всеобщим лю бимцем. Во время обеда он приходил на террасу, довольно ловко взбираясь по широкой деревянной лестнице, и гости с удовольс твием давали ему сахар, который он очень деликатно и нежно брал прямо из рук. Директор рассказал, что привезли его на остров еще очень молодым. Дороги на острове проходили по оставшимся не покрытыми лесом голым гранитным скалам. Когда жеребца в пер вый раз впрягли в телегу, он, испугавшись грохота колес по скалам, понес, и его еле удалось остановить. Но додумались впрягать его в сани, которые очень хорошо скользили и по скалам и по песку. В брачный период, услышав призывное ржанье кобыл с берега, он переплывал на «большую землю», несколько дней отсутствовал, но потом регулярно, тоже вплавь, возвращался домой.

Стояли белые ночи, и мы в первую же ночь решили не спать, а понаблюдать за солнцем. Мы поставили кровати, которые нам выдали по распоряжению директора вместе с постельным бель ем, лицом к северу, так чтобы мы могли видеть заход и восход солнца прямо из кроватей. Это было удивительное зрелище. Баг рово-красный шар солнца медленно спустился за линию горизон та, пробыл там минут десять (небо оставалось светлым, и можно было читать при этом свете), а потом также медленно стал подни маться. Мы бурно приветствовали это зрелище. Мы купались там и в море, несмотря на холодную воду (+13), и в особом природном 5 «бассейне», который мы обнаружили в нескольких десятков мет ров от нашего дома, где вода была потеплее, так как прогревалась солнцем, гуляли по острову, и во время отлива даже выбрались и в «заповедную» часть – на необитаемый островочек. Это было уди вительное зрелище, которое открылось нам, когда мы переходили на островочек по обнажившейся части дна: зеленые водоросли, моллюски, живые, шевелящиеся;

морские звезды, ежи – просто как «в первый день творенья». Такое количество морской фауны и флоры я увидела потом только через много лет в Ди-Захаве, на Синайском полуострове. А вечером мы с Володей по деревянно му молу пошли к воде – это было время прилива – и во все горло стали распевать (ни у меня, ни у него не было ни голоса, ни слуха) – от какого-то охватившего нас невероятно радостного чувства.

2-го августа мы вернулись в Онегу, а 3-го вечером на «Каре лии» отправились на Соловки. Эти острова только за год до это го перестали быть лагерем для заключенных, а военно-морская база на них еще оставалась. Когда мы перед отъездом заходили в Москве в туристический клуб, чтобы уточнить наш маршрут, нам сказали, что после прибытия на остров мы обязательно должны явиться к военному коменданту острова. Кстати, вспомнила еще один смешной эпизод, который произошел с нами в этом клубе.


Когда мы стали говорить о предполагаемом путешествии, то сна чала руководство клуба нами очень заинтересовалось. Нас стали расспрашивать, как мы собираемся путешествовать: спускаться по рекам на лодках или на байдарках. Мы несколько растерялись, и у меня как-то само собой вылетело: «Да нет, мы собираемся ездить на городском транспорте!» (естественно, я имела ввиду об щественные средства транспорта). Это было встречено громким хохотом, и после этого к нам потеряли всякий интерес.

На Соловки мы плыли ночью, но было светло и не хотелось спать. Почти все время мы простояли на палубе, любуясь морем и разговаривая со случайными попутчиками. После полуночи мы оказались уже в виду островов, но еще долго болтались на рейде, ожидая прилива.

Памятуя «руководящие указания», мы прямо с пристани отпра вились к дому военного коменданта. Поднятый, по-видимому, с пос тели, комендант вышел к нам, на ходу натягивая пиджак. Он долго не мог понять, в чем дело и что привело нас к нему. Когда мы пос мотрели на часы, то увидели, что было всего лишь пять часов утра, а солнце было уже довольно высоко в небе. Потом он сказал, что, к сожалению, обеспечить жильем нас не может и отправил нас в  местный совет. В конце концов около семи часов вечера, т.е. почти через сутки после нашего отплытия из Онеги, мы получили возмож ность разместиться в чем-то вроде общежития, устроенного в быв ших монастырских кельях, которые до недавнего времени служили то ли тюрьмой, то ли помещением для охраны.

На следующий день мы начали обследовать ближайшие окрестности. Монастырь, построенный в 14-м веке, производил весьма внушительное впечатление: огромные башни, толстые стены. Зная историю этих островов, хотя и не в таких деталях, которые стали доступны (я думаю, что далеко еще не все!) лишь после «перестройки», нам было как-то невесело смотреть на все это, хотя окружающая природа была прекрасной. Внутри монасты ря-тюрьмы на стенах еще оставались надписи. Виталий приводит одну из них в своей записной книжке: «Привет ленинградцам года от ленинградцев 37 года». Правда, я думаю, что, скорее все го, речь идет о призывниках, а не о заключенных.

Несмотря на все красоты природы, выдержали мы там всего лишь три дня. Мы уже устали от нашего довольно продолжитель ного путешествия (мы выехали из Москвы в середине июля), а, кроме того, как почти везде, есть там было совершенно нечего.

Правда, один раз в местной столовой нам удалось поесть китово го мяса, но даже минеральная вода была «несъедобной»: когда мы открыли бутылку, вода просто выплеснулась, окатив нас всех.

В местных продуктовых магазинах тоже было пусто. Так что кроме ближайших окрестностей монастыря практически мало что уда лось посмотреть. 6-го августа на катере мы отправились в Кемь.

В записной книжке Виталия почему-то очень мало записей об этом путешествии. Есть только запись о том, как мы отплывали от Соловков. Привожу ее:

«Выехали из Соловков 6 августа на военном катере в 7 ч.5 м.

В пути была хорошая погода, нас обдувал свежий ветер. Проплы ли мимо маленького островка с маяком, потом в начале 11- го высадились в Рабочеостровском, недалеко от Кеми, по шпалам и каким-то задворкам дошли до станции и как раз успели на так называемую дежурку – товарный поезд с одним пассажирским вагоном. В этот вагон мы и погрузились, и минут через пять поезд пошел в Кемь. Посмотрели там чудесную деревянную цер ковь, потом на счастье поймали такси и успели уехать на трех часовом поезде в Ленинград».

 6. Институт востоковедения и его сотрудники.

Юра Глазов. И.М. Фильштинский. – Нина и Миша Зельдовичи.

Поездка в Крым. Коктебель. – Семья Зыковых. – Булат Окуджава. – Солженицын. – Иосиф Бродский. – ХХV Международный конгресс востоковедов (август 1960).

– Защита кандидатской диссертации Виталием.

Но вернусь к своему повествованию. В Институте востокове дения в то время работало много интересных людей: например, филолог Вячеслав Всеволодович Иванов, более известный как Кома Иванов;

Юрий Николаевич Рерих, сын великого художника, Николай Максимович Гольдберг, брат известного политического обозревателя Би-Би-Си Анатолия Максимовича Гольдберга, кото рого мы все слушали в те времена.

Познакомилась и подружилась я в институте и с другими его со трудниками, в частности, с Исей Фильштинским (в институте мы его звали Изя), а также с Юрой Глазовым, причем независимо от Вита лия, который был знаком с ними раньше, как с коллегами-востоко ведами. Какое-то время они даже не знали, что мы муж и жена.

С Юрой я познакомилась случайно в кабинете Востока Истори ческой публичной библиотеки. Эту библиотеку я хорошо знала еще со времени учебы в старших классах школы: в отличие от Ленинки ее общий читальный зал был открыт и для старшеклассников (в Ле нинку допускались только студенты). По роду работы в библиотеке Института востоковедения мне приходилось бывать и в кабинете Востока в Историчке. Как-то раз, когда я пришла туда, кабинет был пуст. Я уселась за первый попавшийся стол и занялась своей ра ботой. Вдруг в кабинет вошел молодой человек с красивым живым лицом и вежливо сказал мне, что я заняла его место. Я была за хвачена врасплох и довольно невежливо ответила, что я не могла этого знать, на столе ничего не написано, мне здесь сидеть удобно, и я не собираюсь уходить. Несколько удивившись моему ответу, он открыл ящики стола и стал забирать оттуда свои книги. Мне стало стыдно, но я не знала, как выйти из этого неприятного положения.

Вскоре я ушла, стараясь не смотреть в его сторону.

Через некоторое время мы опять встретились в этом кабинете, и тут уж у меня хватило ума и духа извиниться за свое неприлич ное поведение. Мы разговорились и вскоре подружились, а когда Юра узнал, что я – жена Виталия Рубина, дружба еще более ок репла. Мы часто встречались, познакомились с его женой Мари ной, очень способной женщиной, специалисткой по вьетнамскому языку. Маленький штрих, показывающий выдающиеся языковые способности Марины. Как-то она пришла ко мне с толстой немец кой книгой о языках восточной Азии. Немецкий она почти не знала, поэтому попросила меня помочь ей. По существу, ей были нужны только несколько глав. Мы сели за работу. Я постаралась объяс нить ей в принципе основы немецкой грамматики, в частности, ка ким образом осуществлять перевод сложных немецких предложе ний. Через полчаса она уже прекрасно справлялась с этим сама.

Впоследствии она прочитала всю эту толстенную книгу, только в самых трудных местах прибегая к моей помощи!

Юра тоже был очень способным человеком, к тому же очень живым и, я бы сказала, очень теплым и обаятельным. Не был он лишен и некоторых экстравагантностей – так например, он очень любил «огорошить» своих собеседников каким-то внезапным «фи лософским» вопросом, типа : «Верите ли вы в Бога?» или: «Что бы вы захотели сделать в последний раз, если бы узнали что через 10 минут вы должны умереть?» и тому подобное. Я относилась к этому как к шутке и никогда не принимала эти вопросы всерьез.

Мы часто виделись, бывали у Глазовых, Юра заходил к нам, благо, как я уже писала, Институт востоковедения находился от нашего дома в пяти минутах ходьбы. Марине труднее было вы браться к нам: у них было двое маленьких сыновей, да и Лена, дочь Юры от первого брака, жила вместе с ними. Характерно, что Лена ушла жить к ним от своей матери. С Мариной они были как две сестры. Я всегда ценила Марину за ее острый, ироничный ум.

Они с Юрой были прекрасной парой. И мне нравилось, как Мари на, каким-нибудь острым словцом иногда «подрезала» занесшего ся уж в слишком «высокие эмпиреи» Юру.

Помню очень хорошо, как мы были у них на дне рождения стар шего мальчика. К тому времени мы дружили уже и с Фильштин скими и часто встречались все вместе. Не сговариваясь, Ися и я купили для ребенка по появившейся в то время в московских мага зинах новинке – игрушечной железной дороге. Надо сказать, что я в детстве всегда мечтала о такой игрушке – как выяснилось, и Ися тоже. И вот мы с ним с упоением предались этой игре, соединив рельсы двух дорог и устраивая время от времени крушения поез дов. Ребенок же, по-видимому, по малости лет как-то не слишком заинтересовался этим подарком, так что мы с Исей могли играть в свое удовольствие.

Запомнился и другой вечер, который мы провели у Глазовых.

Как-то вечером известный литературовед Леонид Ефимович Пин ский неожиданно позвонил и пригласил нас, не откладывая, зайти  к нему. Мы поняли, что будет что-то интересное, о чем нельзя ска зать по телефону. У лифта к нам присоединился высокий краси вый человек средних лет, в дубленке (дело было зимой). В руках он держал гитару. Мы вышли вместе на одном и том же этаже и повернули к одной и той же двери – в квартиру Пинского. Это был Галич! И Леонид Ефимович пригласил нас «на него».

Тогда Галич только еще начинал свою «песенную карьеру». Это были его первые девятнадцать песен, которые он спел у Пинско го, и с его разрешения, Леонид Ефимович записал их на пленку.

Именно после этого исполнения Александром Аркадьевичем сво их песен у Пинского мы и приобрели магнитофон – тогда еще это были огромные неуклюжие монстры с большими бобинами, на ко торых пленка довольно часто рвалась. Леонид Ефимович перепи сал для нас песни Галича, исполненные им в тот вечер. Особенно запомнились тогда «Облака плывут, облака…», а также «Веселый разговор» и «Женский вальс» («Как мне странно, что ты жена…»), а из забавных – «Леночка».

Вот с этой пленкой мы и явились к Глазовым. Было еще не сколько человек, пленку прокрутили несколько раз, как вдруг раз дался неожиданный звонок в дверь Это оказалась пожилая ин теллигентного вида женщина – соседка снизу. Мы с некоторым ужасом посмотрели на часы – шел одиннадцатый час. Юра сходу начал извиняться, сказал, что магнитофон мы больше включать не будем. «Да нет! – перебила его соседка. – Наоборот! Я хотела вас попросить включить его погромче – я слышу, что это песни Галича, а вот слов не могу разобрать!»

Потом у нас часто собирались друзья – сначала на эту плен ку, в том числе и работники радиовещания (двоюродная сестра Виталия и Маруси там работала), которых мы пускали «за плату»

– пленкой, а потом и на самого Александра Аркадьевича, с кото рым мы подружились во время нашего отказа.

В 1968 году Юра подписал «антисоветское» письмо, направ ленное Президиуму консультативного совещания коммунистичес ких партий в Будапеште, что привело к его увольнению из инсти тута и, в конце концов, в 1972 году, к эмиграции – сначала в США, а затем в Канаду. Но об этом лучше всего прочесть в его книге воспоминаний «В краю отцов», которая, между прочим, для мно гих его друзей была некоторым шоком – я думаю, что к некоторым он был несправедлив в своих излишне ироничных оценках.

После его эмиграции мы встретились в 1976 году в Мексике на Международном конгрессе востоковедов, куда мы с Виталием попали уже из Израиля. Наше общение с Юрой там было очень теплым.

В Мехико-сити мы с Виталием были гостями местной еврейс кой общины, которая платила за нашу гостиницу и питание в этой гостинице. Надо сказать, что еврейская община в Мексике очень и очень богата. Мы побывали там в таких домах, какие мы раньше видели только в «заграничных» фильмах – «с бассейном, фонта ном и садом». В один из дней нас с Виталием и Юру пригласили к себе Давидовы, очень известная не только в Мексике, но и в Из раиле семья, которая часто бывает в Израиле и много жертвует на его нужды. Глава семьи – выходец из России, его родители в свое время эмигрировали во Францию, он был тогда ребенком.

Во время войны он с женой перебрался в Мексику. Помню, как нас поразили безмолвные лакеи-мексиканцы, прислуживавшие за столом. Такая роскошь для нас была совершенно необычной, и мы чувствовали себя не совсем в своей тарелке. Но хозяева были очень милы и любезны, разговор был живым и интересным, да и шел он по-русски. А потом они предоставили в наше распоряже ние свою машину с шофером, и тот повозил нас по городу, в том числе показал дом, где жил Троцкий.

Уже после гибели Виталия Юра выбрался в Израиль и несколь ко дней пробыл у меня в Иерусалиме. Я постаралась показать ему город, возила его по христианским местам. Помню, меня несколь ко шокировала его в чем-то, как мне показалось, показная религи озность. Он вел со мной всякие беседы на богословские темы, а в храмах демонстративно преклонял колени и целовал иконы. Я как-то не принимаю такой религиозности, мне кажется, вера, отно шение к Богу – это нечто интимное, а не выставляемое напоказ.

После того, как он побывал на Кинерете, чтобы посетить христиан ские места, он с возмущением рассказывал мне о группе израиль ских школьников, находившихся там, по-видимому, на экскурсии, которым не было абсолютно никакого дела до «святых мест». Ко нечно, как мне кажется, в школах Израиля должны давать детям какое-то представление о христианстве – в конце концов, почти вся европейская культура на этом зиждется, но уж «святыми» эти места им почитать совсем не обязательно.

Юры уже нет среди нас. Он умер весной 1998 года после тяже лой болезни. Виталий очень тепло относился к нему, хотя и видел его слабые стороны. Вот что я нашла в его записной книжке (запись от 5-го октября 1962 года): «Сегодня ко мне впервые пришел Юра Глазов. Это настоящий мыслящий человек с мягкой душой».

 Марина после отъезда из России очень ностальгировала, к сво ей профессии не вернулась, начала писать хорошие стихи. К со жалению, я потеряла с ней связь.

Знакомство с Исей тоже имеет свою небольшую историю. Он числился в институте «сердцеедом» и действительно непрочь был поухаживать за дамами. И дамам это, естественно, очень нравилось. В том числе и мне – кому же не понравится выслу шивать комплименты? Как любил говорить один мой знакомый:

«Хоть и знаешь, что неправда, а все равно приятно!» Да и просто разговаривать с Исей всегда было интересно – он остроумный и обаятельный человек. А мне к тому же черты его лица, манера говорить немного напоминали моего отца. О чем я ему однажды и сказала. У него вытянулась физиономия – это и понятно: при ударяешь за женщиной, а она говорит, что ты напоминаешь ей отца. Я поспешила его успокоить: «Когда я в последний раз виде ла отца, ему еще не было 40 лет!» Вскоре выяснилось, что я жена Виталия Рубина, с которым Ися уже был знаком как востоковед.

Мы подружились, а потом Ися познакомил нас с Асей Рапопорт, которая впоследствии стала его женой. Дружба эта сохранилась до сих пор: мы регулярно переписываемся (вот уже 30 лет!);

когда я была в Москве в 1993 году, я останавливалась у Фильштинских, в 1998 году я провела день у них на даче.

Исаак Моисеевич Фильштинский в 1941 году окончил истфак ИФЛИ, был призван в армию и направлен на военный факультет Института востоковедения (позднее – Военный институт иностран ных языков). Он специализировался по арабской классической ли тературе и истории. В апреле 1949 года, когда он уже работал пре подавателем в этом институте, его арестовали. Год он провел под следствием на Лубянке и в Лефортове, а затем по статье 58,10 его сослали на 10 лет в Каргопольский лагерь (Архангельская область), где он работал на лесоповале до пересмотра дела в 1955 году.

Ися описывает свои мытарства с устройством на работу пос ле освобождения в последней главе своей книги «Мы шагаем под конвоем. Рассказы из лагерной жизни» (Москва,1997), которая на зывается «Это горькое слово “свобода”». Его первая неудачная попытка была связана с той же чиновной дамой – Марцишевской, директором Издательства иностранных словарей, которая и со мной поступила по-хамски (о чем я уже писала выше). Но через некоторое время Исю взяла на работу в Библиотеку иностранной литературы Маргарита Ивановна Рудомино, которую я тоже уже упоминала. Ися так пишет о ней в своей книге: «Сколько бывших лагерников приютила она в стенах библиотеки, сколько приняла на работу изгнанных из разных научных учреждений менделис тов-морганистов, генетиков, безродных космополитов и других страшных преступников, превратив таким образом библиоте ку в одно из самых культурных и в научном отношении предста вительных учреждений Москвы. Спасибо ей за это!» (стр.323).

С изданием этой книги связан забавный эпизод. В качестве подзаголовка Ися хотел дать «Записки лагерника». Но редактору это сочетание не понравилось. Она хотела, чтобы подзаголовком было: «Записки востоковеда», чему Ася решительно воспротиви лась. Когда Фильштинские рассказали мне об этом, я рассмеялась:

«Но ведь это было бы правильно! В те времена все востоковедение “шагало под конвоем”». Сошлись на «Рассказах из лагерной жиз ни». Я любила слушать эти его лагерные рассказы, еще до того, как он их опубликовал. Я очень любила также, когда Ися занимался «гаданием по руке» кому-нибудь. Конечно, я думаю, это не было «настоящим» гаданьем – просто как наблюдательный человек, Ися говорил своему «подопытному» то, что он знал о нем. Я немного обиделась, когда он сказал мне, «гадая по руке», что у меня нет творческого дара, но по зрелом размышлении поняла, что он прав.

Некоторые его поговорки мне очень нравились, и они вошли в наш лексикон тоже, например, его любимое: «Не тушуйтесь, ребята, – все будет хорошо, только не сразу и не для всех!».

У Фильштинских мы познакомились с Ниной и Мишей Зельдо вичами, с которыми очень подружились. Они трогательно опе кали нас во время отказа и делали все, чтобы скрасить нам эти нелегкие времена, хотя для Миши это было совсем небезопасно:

физик по профессии, он работал в одном из закрытых институтов Академии наук.

Сначала мы регулярно встречались с ними на днях рождения у Фильштинских (Нина и Ася были подругами с раннего детства), но близко мы сошлись с ними позже – особенно во время совместной поездки по Крыму. В мае 1974 года мы решили немного отвлечься от суеты московской отказной жизни и от томительного и, как тогда казалось, безнадежного ожидания каких-то положительных изме нений в отношении выезда евреев. Мы поехали в Коктебель, где до той поры еще не бывали.

Погода той ранней весной стояла еще довольно холодная и сна чала мы просто замерзали в снятом нами неотапливаемом сарай чике. Да и с едой, как почти во всех тогда курортных местах, для «дикарей», т.е. «неорганизованных» туристов, было непросто. Но  место это чудное, мы много гуляли, поднимались и к могиле Воло шина, откуда открывался изумительный вид на море и прилегав шую к нему несколько диковатую местность, чем-то напоминающую израильские пейзажи. Посетили и дом Волошина – Дом Поэта. Ви талий в своих дневниковых записях называет Коктебель «микро Веймаром». Про Дом Поэта он пишет, что это – «в своем роде храм современной религии – поэзии, искусства. Таких мест – сочета ния природы и культуры не так-то много» (запись от 4.5.1974).

В то же время в Крым отправилась небольшая группа туристов, которая часто выезжала под организационным руководством Нины.

Нина работала судебно-медицинским экспертом и благодаря это му завязала неплохие связи с милицией, которые она очень умело использовала. Мы присоединились к ее группе, и все вместе (нас было человек 8) побывали в Керчи и ее окрестностях, на раскопках знаменитого Царского кургана – захоронения IV века до н.э.

Вот что пишет Виталий в дневнике об этой поездке: «Главное приобретение – Нина. [...] Женщина, которая творит жизнь, вок руг которой оживает все в силу ее энергии, поразительных спо собностей, удивительного такта, доброго отношения к людям.

[...] И эта ее постоянная улыбка, готовность смеяться, умение организовать всех, остроумие» (запись от 7.5.1974).



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.