авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |

«И. М. АКСЕЛЬРОД-РУБИНА ЖИЗНЬ КАК ЖИЗНЬ ВОСПОМИНАНИЯ Книга 2 ИеруСАлИМ 2006 И. М. Аксельрод-Рубина ЖИЗНЬ КАК ЖИЗНЬ. ВОСПОМИНАНИЯ. Книга ...»

-- [ Страница 3 ] --

А в декабре того же года Нина организовала нашу с ними поез дку в Ленинград. Я уже писала о том, что в те времена устроиться просто туристам «с улицы» в гостинице больших городов (тем бо лее, такого города, как Ленинград), было практически невозможно.

Благодаря своим связям, Нине удалось заказать для нас места не более не менее как в гостинице для работников ЦК КПСС (естест венно, не высшего эшелона).

Это было ничем не выделяющееся четырех- (или пяти-) этаж ное здание, расположенное напротив Смольного. Вывески ника кой не было, вход был через тоже ничем не примечательную бо ковую дверь, правда, со стоящим около нее швейцаром, который внимательно оглядывал всех входящих. Боюсь, что он сразу же нас вычислил как не относящихся к привычной ему категории пос тояльцев. Но бумаги у нас были в полном порядке, так что ему пришлось с этим смириться.

Номера оказались весьма роскошными (по тогдашним совет ским понятиям), а когда мы спустились в красиво оформленный ресторан, скромно именовавшийся столовой, нас ждало там пре красное меню, да еще и по столовским ценам. Я тут же соверши ла fauх-pas, когда, увидев в меню какой-то изысканный деликатес, спросила у официантки, все ли, что написано в меню, действи тельно имеется в наличии. Официантка только смерила меня презрительным взглядом.

Мы много ходили по Ленинграду, несмотря на мороз. Побыва ли, естественно, и в Эрмитаже. Туда нас повела коллега Виталия, специалистка по китайскому фарфору, Таня Арапова, которая ра ботала в Эрмитаже. Она смогла провести нас туда до открытия, так что мы ходили по свободным от толп залам, и могли спокойно наслаждаться великими произведениями искусства.

Потом мы много ездили с Зельдовичами по Подмосковью, хо дили вместе в театр, в кино, гуляли в подмосковных лесах. И с Зельдовичами, и с Таней я сохранила добрые отношения, мы пе реписываемся до сих пор. Более того, с нашей с Виталием «легкой руки» Зельдовичи и Таня тоже стали близкими друзьями.

И еще одно доброе дело до нашего отъезда нам удалось со вершить вместе с ними – удачное «сватовство».

Но прежде чем описать, как это получилось, сначала расска жу о семье старшей сестры отца Евгении Марковны. Муж Евгении Марковны, Анатолий Александрович Зыков, был военным, и семье приходилось жить в самых разных городах Союза. В Москве они жили недолго. Я изредка встречалась с ними. Близкие отношения возникли лишь с младшим сыном – Жорой.

Евгения Марковна родилась в 1904 году. В письмах младшей сестры, Раисы Марковны, отрывки из которых я привожу в началь ных главах книги, есть и о Гене (так звали Евгению Марковну в се мье), о ее юности. Геня вышла замуж в 1923 году в Москве за Ана толия Зыкова, русского. Раиса Марковна упоминает, что родители были недовольны этим браком, Анатолий им не нравился. Они бо ялись, что этот брак окажется недолгим. Но они ошиблись. Геня и Анатолий любили друг друга, и их брак оказался прочным и счаст ливым, у них родилось шестеро детей – дочь и пятеро сыновей.

Муж тети Гени, Анатолий родился в 1903 году в городе Каши не Тверской губернии. Когда ему было семнадцать лет, семья пе реехала в Москву. Анатолий вступил в Части особого назначения (ЧОН) при НКВД. В 1923 году он поступил в Институт востокове дения, на отделение японского языка. После замужества Евгения Марковна поступила в МГУ на исторический факультет.

В 1924 году родилась дочь, которую назвали Ией (Ия – по-япон ски «фиалка»). До 1926 года Зыковы жили в Москве, затем уехали на Камчатку. Там в 1927 году родился Альфред (дома его звали Алик). В 1931 году родился сын Евгений (Женя), это было уже во  Владивостоке. Там же, в 1933 году, родился и следующий сын – Олег. В 1936 году семья переехала в Сучан (Приморский край);

Анатолий преподавал там английский язык и математику. В году, когда «большой террор» достиг пика, Зыковы работали в гор коме партии, Евгения Марковна – лектором по истории партии, а Анатолий Александрович – партийным инспектором, а затем глав ным редактором газеты «Красный Сучанец». Вот что пишет мне об этом времени Жора со слов своего старшего брата Алика:

«Однажды ночью к ним постучали энкаведешники и потребо вали открыть дверь. Отец всем скомандовал лечь на пол, а сам закричал через дверь: “Всех перестреляю – у меня пистолет, по даренный самим Дзержинским!” (Это было правдой). Энкаведеш ники ушли. Утром отец пошел в горком и перед ним извинились, но соседей арестовали и дали по 10 лет».

В 1938 году там же, в Сучане, родился Юра. Вскоре Зыковы переехали в Хабаровск, где и жили до 1942 года. В марте года Анатолия призвали на военные сборы в штаб Дальневосточ ного военного округа. Присвоили звание капитана, а в 1942 году, осенью, Анатолий был направлен в Москву на курсы усовершенс твования военной разведки при ГРУ Генштаба СССР, в инфор мационный отдел. После окончания курсов он остался работать там. В 1944 году Анатолию присвоили звание майора и наградили орденом Красной Звезды.

11 сентября 1945 года родился младший сын Жора, и вскоре семья с младшими детьми переехала в Южно-Сахалинск, а в году проследовала дальше – на Чукотку (в Бухту Провидения). В 1950 году Анатолий был направлен на Украину, в город Ровно, а в 1953 году семья Зыковых поселилась во Львове. Анатолию дали звание полковника и направили на работу в штаб Прикарпатского военного округа.

Жора пишет, что отец был скрытным человеком (по немногим встречам с ним у меня сложилось то же впечатление – не только скрытным, но и очень молчаливым), о своей работе никогда ничего не рассказывал. При этом он был энциклопедично образованным, эрудированным человеком – но не бравировал этим. Был бессе ребренником. Он любил театр, книги, был бибилиоманом, дома была большая библиотека (по словам Жоры: «хорошей мебели никогда дома не было, одни книги»). Анатолий любил изучать язы ки, хорошо знал японский, украинский, изучал китайский. По сло вам Жоры, его родители очень любили друг друга, отец просто боготворил жену. На детей никогда не повышал голос, но все его наставления выполнялись безропотно. Анатолий умер в 1967 году от инсульта;

тетя Женя умерла в 1985 году в Москве. В 1975 году, когда она уже жила в Москве у сына Жени, а мы были в отказе, она приходила к нам, не боялась.

Теперь о следующих поколениях Зыковых.

В конце войны Ия поступила учиться в Московский институт тонкой химической технологии. Я довольно часто встречалась с ней в это время. После отъезда родителей с младшими детьми из Москвы Ия и Женя (второй по старшинству брат) остались учиться в Москве. По-видимому, Ия чувствовала себя довольно одинокой;

иногда она делилась со мной своими переживаниями (у нее были сложные отношения с молодым человеком, ухажи вавшим за ней). Но сказывалась разница в возрасте (четыре года);

я еще училась в школе, была весьма наивной и инфан тильной и не могла вникнуть в ее проблемы. После окончания института Ия получила направление в Ангарск, где и прожила до 80-х годов. Она работала инженером-конструктором в области атомной энергетики. Ее ценили на работе как умного и хорошего специалиста. Но с замужеством ей не повезло, она одна воспи тывала сына Алешу. Алеша впоследствии кончил МАИ (Московс кий авиационный институт), защитил диссертацию по экономике.

Работает в частной финансовой фирме. У него трое детей – дочь и два сына. В 80-е годы Ие удалось поменять свою квартиру в Ангарске на комнату в Москве. Когда в 1998 году я была в Мос кве, я навестила ее. Она уже была смертельно больна. Алеша тогда обеспечил ей полный уход на дому.

Альфред (Алик) в 1942 году поступил в военно-морскую спец школу в Ленинграде;

в 1950 окончил Военно-морское училище.

Когда он приезжал в Москву и приходил к нам, наша соседка вос хищалась его красивой морской формой и, особенно, кортиком.

Потом он жил и работал в Калининграде. Последнее время живет с женой в Москве.

Женя окончил Московский политехнический институт им. Баума на, преподавал в Московском институте электронного машиностро ения, доцент, кандидат технических наук. Жена – Галя – работала в научно-исследовательском институте мясо-молочной промыш ленности начальником отдела, кандидат наук. У них было трое де тей, но двое умерли в раннем возрасте. Младшая дочь Светлана окончила вуз, получив образование в области экономики. Работает в банке. Ее муж тоже имеет высшее образование. Дочь Наташа закончила школу. Женя умер от инфаркта в возрасте 64-х лет.

Олег закончил Высшее мореходное училище в Ленинграде, по лучил звание штурмана дальнего плавания. Во Львове женился на украинке Гале. Жена закончила Львовский университет. Пока Олег учился в Ленинграде она жила во Львове, в семье Зыковых.

Во Львове у Олега и Гали родилась дочь Таня. Затем они пере ехали в Херсон, Олег преподавал там в мореходном училище. От туда его направили в Бангладеш, где он в течение года препода вал морское дело. Живет в Херсоне, на пенсии. Его жена тяжело больна, страдает амнезией, Олег вот уже 10 лет преданно за ней ухаживает. Таня живет в Москве, работает бухгалтером, помогает родителям материально. У нее сын, тоже Олег в честь отца.

Юре, который родился в 1938 году в Сучане, пришлось учить ся во многих школах в разных городах. Я помню, что когда мы с мамой в 1943 году вернулись из эвакуации, тетя Женя пришла к нам с пятилетним Юрой. Он был очень хорошеньким мальчиком и в своей меховой шапке с длинными ушками был похож на девоч ку. Но ему это не нравилось. После окончания школы во Львове, Юра поехал в Москву поступать в университет. В первый год он не поступил, остался в Москве, работал слесарем. На следующий год поступил на астрономический факультет, но потом перевелся на мехмат. После окончания МГУ учился в аспирантуре в Институте теоретической физики АН СССР. В 1963 году женился на Ирине Митрофановне Артюшенко после того, как она закончила МАИ. В 1965 году у них родился сын Андрей.

После окончания аспирантуры Юра перешел в экономику, он всегда мечтал работать в прикладной области. Сначала он рабо тал в Институте стандартизации, затем перешел в Институт эконо мики Академии наук. Там защитил и кандидатскую, и докторскую диссертации, но работал старшим научным сотрудником, посколь ку категорически отказывался вступать в партию. В Институте эко номики у Юры было много учеников, аспирантов и даже докторан тов. Он создал свою систему, с помощью которой реализовывал свои идеи, создал свою школу. В 1972 году у него родился второй сын – Антон. А в 1985 году он разбился в горах. И Юра, и Ира в молодости были заядлыми альпинистами. Юра и в дальнейшем не бросал альпинизм. В тот год он отправился в сравнительно не сложный поход. Но он взял с собой человека, у которого была пло хая слава: говорили, что на него нельзя положиться. Тем не менее Юра не только взял его с собой в группу, но и пошел с ним в одной связке. И это стало для него роковым.

После его гибели Андрей, его старший сын, который в это вре мя учился на мехмате, бросил университет, и его призвали в ар  мию, где он вплотную столкнулся с дедовщиной. Ире с огромным трудом удалось вытащить его из страшной части, где потом один из солдат покончил с собой из-за издевательств. Вернувшись из армии, Андрей закончил Московский институт радиоэлектроники и автоматики, факультет прикладной математики. У него проре зался талант бизнесмена. Он живет в Лондоне, работает в фирме «Металлоид». У него две дочери – Лиза и Катя, а в 2006 году ро дился сын, которого назвали Юрой в честь деда. Антон, младший сын Юры, также проявил недюжинные способности в бизнесе: у него в Москве собственный магазин музыкальной техники.

И, наконец, Жора. Я уже писала, что у нас с ним установились очень теплые взаимоотношения. Он жил с родителями во Львове и, когда приезжал в Москву (уже после моего замужества), оста навливался у нас. И мы с Виталием побывали во Львове. В нашем доме он познакомился со многими нашими друзьями-диссидента ми и иностранцами – с Фильштинскими, Гюзелью Амальрик (с ней он переписывается и говорит по телефону до сих пор – она живет в Париже), Герштейнами, Кэрил Эмерсон (о них я пишу ниже).

А теперь о «сватовстве».

В один из приездов Жоры к нам в Москву (это было летом года) мы вместе с ним отправились на дачу к Фильштинским. Мы с Виталием вместе с Зельдовичами пошли погулять в лес, а Жора остался с хозяевами – ему хотелось посмотреть имевшиеся там английские журналы. Разговорившись с Зельдовичами, мы выяс нили, что наши молодые друзья – Жора и Нина Додина – оба на ходятся в некоторой депрессии. У обоих сорвались намечавшиеся было свадьбы.

Мы тут же решили их познакомить, и все вместе пошли в кино на пользовавшийся тогда большой популярностью фильм «Бег»

по одноименной пьесе Булгакова. И что же? Наше «сватовство»

оказалось весьма удачным. Молодые люди понравились друг дру гу и осенью 1974 года поженились. В 2004 году они отпраздновали тридцатилетие своего союза. У них двое детей, дочь Полина и сын Анатолий. Оба уже закончили вузы, работают. Летом 1989 года Жора и Нина побывали в Израиле, были моими гостями. Я часто говорю с ними по телефону, мы переписываемся.

Но за дружбу с нами Зельдовичам пришлось поплатиться. Ле том 1975 года мы с ними вместе, опять же с помощью Нининых связей (без «блата» достать путевки в приличный пансионат тогда тоже было непросто), поехали ненадолго в пансион недалеко от Пущино, где тогда находился научный центр Академии наук, свя занный с ядерными исследованиями. Погода стояла прекрасная, мы много времени проводили на Оке, купались и замечательно проводили время в дружеских беседах. Обратно нас вез на своей машине небезызвестный Санечка Липавский, провокатор и агент, которого КГБ внедрил в еврейское движение (о нем напишу поз же). В то время мы доверяли ему абсолютно. Липавский знал, что Миша работает в закрытом институте Академии, и я думаю, что именно поэтому ему и дали задание познакомиться с ним.

После ареста Толи Щаранского КГБ пытался впутать Мишу в об винение Толи в шпионаже в пользу ЦРУ. Через Виталия Миша яко бы передавал Толе какие-то секретные сведения. И Нину, и Мишу несколько раз вызывали в КГБ и потрепали им нервы изрядно. Но времена, слава Богу, были уже не сталинские. Физические «мето ды воздействия» не применялись. Ограничились тем, что перевели Мишу на более низкую должность и менее интересную работу.

Зельдовичи живут сейчас в Сиэттле (США), мы с Иосифом по бывали у них там, продолжаем переписываться, иногда говорим по телефону. Они в свою очередь несколько лет тому назад были у нас в гостях в Иерусалиме.

Еще хочется написать о двух интересных и характерных для того времени краткой «оттепели» событиях (в масштабе Институ та востоковедения).

Первое – это вечер встречи с Булатом Окуджавой. Он тогда еще только начинал свой путь. Еще не вышел сборник «Тарусские страницы», в котором наряду с Окуджавой, приняли участие такие ставшие впоследствии весьма популярными и любимыми в ши роких читательских кругах молодые писатели и поэты, как Борис Балтер, Юрий Казаков, Наум Коржавин. Имя Окуджавы, как созда теля новых, совершенно необычных песен было известно тогда только в очень узком кругу интеллигенции, даже слово «бард»

еще не было в ходу.

Он пришел на вечер вместе с поэтессой Вероникой Тушновой.

Таким я его запомнила: молодой, худенький, вихрастый, очень жи вой, немного неуверенный в себе. Веронику восприняли как необ ходимую добавку к Окуджаве – и напрасно, поскольку она писа ла совсем неплохие стихи, в особенности на тему о прошедшей войне. Мне кажется, она была этим несколько обижена. Но Бу лат – это было просто откровение. Мы не знали до тех пор таких пронзительных, берущих за душу песен. Это было так непохоже на советские песни, которыми нас закармливали!

Навсегда запомнились и «Последний троллейбус», и «Надежды маленький оркестрик…», и, конечно же, «Барабанщик», и «Бумаж  ный солдат», и «За что же Ваньку-то Морозова…» – всего не пере числишь, да и незачем, сейчас эти песни знает и любит не только наше поколение его современников, но и молодежь. Его долго не хотели отпускать. После его выступления вокруг него образовалась небольшая компания из «приближенных» (увы! мы с Виталием в нее не входили), и все куда-то отправились вместе с ним допевать и, наверное, допивать тоже. А уже через несколько месяцев его песни широко ходили в магнитофонных записях, и даже распева лись на улице молодежью – сама слышала, как группа молодежи, идя по нашему переулку, распевала «Я гуляю по апрелю…»

Второе событие, тоже в масштабе Института, была встреча с Солженицыным. Это было уже намного позже, 30-го ноября года. Я в то время уже не работала в институте, но у нас было там много знакомых, которые позаботились о том, чтобы мы тоже там присутствовали. Вот что пишет Виталий в своем дневнике об этой встрече:

«Впечатление потрясающее, не знаю даже, от чего боль ше – от его личности или от того, что он читал. Все время вспоминаю разные отрывки оттуда, их глубину, человечность.

А впечатление от личности выразить трудно, но сейчас мне кажется, что это какое-то сочетание внутренней свободы и напряжения, что-то бесконечно радостное и светлое, от чего веселее становится жить. Особенность именно его, видная и в ритме движений, и в голосе, во всей манере – какая-то alertness, Wachsein [живость,бодрость] быстрота, интенсивность, ра достная бодрость. И интеллект поразительной силы, систе матизирующий и организующий. Когда вспоминаешь его, видишь его перед собой, как-то легче становится жить» (запись от 2-го декабря 1966 года).

Да, Солженицын тогда был нашим кумиром. Я думаю, слова Ви талия «веселее становится жить» навеяны еще и тем, что Солже ницына в те годы окружала атмосфера борьбы. Ведь и эту встречу в Институте востоковедения разрешили далеко не сразу и не без сопротивления. Просто дирекции не хотелось тогда ссориться с парткомом, а партком обещал провести такой вечер. Насколько мне помнится, этот вечер был последним публичным выступлени ем Солженицына. Это новое чувство в чем-то успешного противо стояния ненавистной власти очень окрыляло.

Не сразу заметили мы антисемитские нотки в его произведе ниях. Как мне рассказал Иосиф Фейгенберг, мой муж и друг, од ним из первых заметил эти нотки писатель Владимир Тендряков, с которым Иосиф состоял в родственных отношениях. Собственно, 7 он сформулировал это следующим образом: «Не знаю, антисемит ли он сам, но он вполне может стать знаменем в руках антисеми тов». К сожалению, Александр Исаевич эволюционировал именно в этом направлении.

Раз уж зашла речь о нем, припоминаю и еще один эпизод, свя занный с ним. Как-то раз нам позвонила Надежда Марковна Ула новская. Я уже кратко упоминала ее раньше в связи с ее дочерью Маей, которая работала в ФБОН вместе с Виталием. Надежда Марковна, отсидев 7 лет в сталинских лагерях, в это время от тепели держалась и вела себя очень свободно. У нее бывали и дружили с ней многие из бывших «лагерников»: биолог Владимир Павлович Эфроимсон, очень интересный и достойный человек, ее бывшие подельницы. Встречалась она, как мы узнали позже и с Солженицыным, даже спорила с ним, в том числе и по вопросу об антисемитизме.

Мы с большим удовольствием ходили к ней, у нее был откры тый дом. У нее всегда были интересные книги, которые можно было взять почитать, а также самиздат. В этот раз она позвонила довольно рано, часов в 9 утра и ничего не стала объяснять, а толь ко сказала: «Приходите, как только сможете». Это было уже во времена нашего отказа, мы оба не работали, и потому мы тут же отправились к ней, благо жила она недалеко от нас, в отдельной двухкомнатной квартире на Садовом кольце. Надежда Марковна открыла нам дверь и первыми ее словами были: «Угощения ника кого не будет, даже чая!»

Когда мы вошли в квартиру, то увидели довольно необычное зрелище: в комнате в полном молчании сидели человек двадцать и читали какие-то листки, напечатанные на машинке. Время от времени кто-то вставал, передавал свои листки другому, а сам брал следующую порцию. Это был роман Солженицына «В круге первом». Сам Солженицын, как выяснилось потом, тоже присутс твовал: он сидел в маленькой каморке, которая тоже была в квар тире и использовалась как кладовая. Немногие «особо привилеги рованные» гости по очереди допускались к нему, но мы почему-то в их число не попали, и даже не знали, что он там находился. Мы включились в общую «процедуру» чтения, но я выдержала только где-то часов до пяти: мне всегда было трудно обходиться продол жительное время без еды.

И еще одно событие – я с радостью отмечаю, что и тогда мы поняли, что это было событие: встреча с Иосифом Бродским в ФБОНе. К сожалению, не помню точно, когда это было – знаю  только, что это было до его ссылки, скорее всего, году в 1963.

Очень ясно помню (кинокадр!), как перед нами появился совсем еще молодой человек, почти юноша, среднего роста, коренас тый, рыжеватый, веснушчатый, и начал читать стихи. С первых же строк мы были просто заворожены – и звучанием его голоса, и манерой читать. Казалось, что это – не его собственные слова, а будто «через него» говорит какая-то высшая сила, а он является как бы ее орудием. Интересно, что почти не запомнилась его кар тавость, во всяком случае она нисколько не мешала. Читая стихи, он немного раскачивался всем телом, как бы в такт ритму, и, когда мы приехали в Израиль и увидели молящихся у Стены Плача, я сразу вспомнила, как Бродский читал свои стихи.

Это были его ранние, романтические стихи («Стансы городу», «Пилигримы», «Рождественский романс», «Холмы», «Диалог»), которые мы сразу полюбили, и которые остались моими любимы ми до сих пор. Я очень высоко ценю все творчество Бродского, но все же мне кажется, что в своих более поздних произведениях он не достигал той пронзительности выражения чувств, которая так потрясла нас тогда. Потом мы с тревогой следили за развернув шейся против него травлей, возмущались отвратительным судеб ным фарсом и приговором, запись которого, сделанная писатель ницей Фридой Вигдоровой ходила в самиздате.

Как-то на пару дней нам принесли его первый «тамиздатовс кий» сборник – «Шествие». Увидев, что мы не сможем за такой короткий срок в полной мере насладиться этой поэмой, мы с Вита лием наговорили ее на пленку. Эта пленка сохранилась у меня, и мне приятно (и больно) слышать голос Виталия и забавно, как я в своем чтении пытаюсь ему подражать. Уже совсем недавно, когда мой муж Иосиф как-то стал читать мне «Веселых нищих» Бернса, я подумала, что есть несомненная «перекличка» между этой по эмой (или, как Бернс ее назвал сам, «кантатой») и «Шествием»

Бродского. Не знаю, отметил ли это кто-то из литературоведов.

И последнее, чем я хочу закончить эту главу. 9-16-го августа 1960 года в Москве состоялся XXV Mеждународный конгресс вос токоведов. Это было, конечно, большим событием, и готовиться к нему начали задолго. Я тоже принимала участие в подготовке – переводила целый ряд тезисов докладов на немецкий язык, а также участвовала в подготовке книжной выставки. С ней, кстати, произошло следующее. На этой выставке, естественно, должны были быть выставлены не только советские книги по востоку, но и книжная продукция других стран, в том числе и США. И вот часть книг таможня (читай: цензура КГБ) задержала на границе. После 7 долгих переговоров сняли часть советских книг с явной антиа мериканской направленностью и часть американских с очень уж «крамольными» заглавиями.

Ответственным секретарем конгресса был Игорь Михайлович Дьяконов, крупный ученый, специалист по Древнему востоку, очень умный и достойный человек. Мы все, кто участвовал в подготовке конгресса, работали непосредственно под его руководством.

Перед самым конгрессом с нами провел инструктаж некто в штат ском из КГБ. Начал он с того, что собрание это совершенно секретно.

Мы сидели в зале заседаний института, расположенном на первом этаже. Было очень жарко, и все окна были открыты. Услышав слова инструктора, кто-то тут же предложил закрыть окна – раз уж это так секретно – а то ведь кто-то со двора может подслушать.

Потом лектор долго и нудно объяснял нам, как мы должны себя вести с иностранцами, приводил примеры «неправильного пове дения». В частности мне запомнились два из них, наверное, пото му, что глупее уж было невозможно ничего себе представить.

Один пример заключался в следующем: одна девушка позна комилась с молодым человеком, которого призвали в армию и послали служить на Дальний Восток. Через некоторое время она получила от него письмо, в котором было написано, что, если она подержит это письмо над свечой, то там проявится план советских ракет, и что он просит ее отнести этот план в американское посоль ство. «И тут эта девушка заподозрила неладное» – возвестил наш лектор под общий хохот присутствующих. Но он как-то вроде бы и не заметил этого, и только на минуту оторвал взгляд от бумажки.

Второй пример заключался в том, что тоже «одна девушка»

во время туристской поездки в Финляндию во-первых выразила недовольство, «что туристов вместо публичного дома (!) повели в цирк», а кроме того она познакомилась с какими-то молодыми людьми, иностранцами. «Финны они были или не финны – теперь это уже установить невозможно», – меланхолически заметил лек тор, но они пришли провожать ее на вокзал и подарили ей – тут уж он стал говорить как-то совсем неразборчиво – и мы так и не поня ли, что ей подарили: то ли «пуховый передник»(?), то ли «пуховую перину». Самое интересное было то, что одна из сотрудниц инсти тута после некоторых размышлений поняла, что речь идет о ней, но единственно верным в этой «информации» было то, что она действительно во время одной из прогулок по Хельсинки погово рила с какими-то молодыми людьми. Замечательное выражение «финны они были или не финны» вошло в институтский обиход.

 За несколько дней перед открытием конгресса с нами, перевод чиками, побеседовал некто Николай Иванович из того же учрежде ния и попросил нас на конгрессе как можно больше встречаться с иностранцами, прислушиваться к тому, что они говорят, а потом дать ему об этом отчет. На всякий непредвиденный случай он ос тавил нам свой служебный телефон.

Но за день до открытия конгресса нас вызвал к себе завкадра ми института Кошкин и сказал, что на открытие мы не поедем: у нас будет гораздо более важная задача – дежурить в институте и смотреть, чтобы никто из иностранцев не прорвался на второй этаж, где находился читальный зал спецхрана (!). Это нас, естес твенно, весьма разочаровало: очень хотелось присутствовать на открытии. Кто-то сообразил позвонить Николаю Ивановичу и пожа ловаться на Кошкина. Жалоба достигла цели: Николай Иванович очень рассердился, сказал, что гораздо более важна наша роль для контактов с иностранцами на конгрессе, и тут же отменил рас поряжение Кошкина. Вот так много раз приходилось замечать эти трения между двумя ветвями спецслужб – внутренней и внешней.

Конгресс проходил в здании МГУ на Ленинских (Воробьевых) го рах, а открытие состоялось в его актовом зале. На самом конгрессе было черезвычайно интересно. Приехала довольно большая де легация из Израиля во главе с археологом, начальником генштаба во время войны за независимость 1948-го года, Игаэлем Ядином.

Он привез доклад о письмах Бар-Кохбы, найденных в пещерах на берегу Мертвого моря, и фильм о рукописях Мертвого моря.

Для доклада выделили какую-то весьма небольшую аудиторию.

Но пришло так много народа, что пришлось перевести заседание в другую аудиторию, побольше. А о фильме вообще ничего не было сказано в программе, мы узнали об этом случайно.

Можно себе представить, в какой эйфории мы были, познако мившись с настоящими израильтянами, да еще такими известны ми, и как гордились достижениями израильских ученых в архео логии. Более близкие отношения завязались с одним из членов израильской делегации кибуцником Авраамом (Бумой) Яссуром.

Это был настоящий сабра, каким мы себе тогда представля ли израильтян: крупный, высокого роста человек, живой, веселый, уверенный в себе – без еврейских комплексов, как нам казалось тогда. Он неплохо, хотя и с довольно сильным акцентом, говорил по-русски. Его родители были выходцами из России, но сам он ро дился уже в Израиле и, как утверждал он сам, русский язык выучил не дома, а в университете. На конгрессе он выступал с докладом 7 «Современные течения в изучении Ветхого завета в Израиле», но на самом деле он занимался историей французской революции и Марксом. Мы – Анна Михайловна и я, да и другие наши женщины, прямо-таки влюбились в него.

Наша семья тогда жила, как это было принято у москвичей ле том, на даче в Кратово, а дома у нас был полный разгром: вос пользовавшись тем, что квартира была почти пуста (часть соседей тоже была в отъезде), я заказала дезинфекцию (клопы тогда – увы!

– были непременной принадлежностью коммуналок;

недаром же в популярном анекдоте о вопросах, задаваемых армянскому радио, одним из вопросов был: «Куда уходят деньги и откуда берутся кло пы?»), а после дезинфекции надо было несколько дней не жить в квартире и держать окна закрытыми. И все же в один из вечеров мы пригласили Яссура к себе, извинившись за то, что он увидел (а, может быть, это было интересным дополнением к его представле ниям о жизни в России?).

Наши взгляды во многом не совпадали, он был убежденным марксистом-социалистом, членом «красного» кибуца Мерхавия, одного из старейших в Израиле. Кажется, там только совсем не давно перестали петь Интернационал и вывешивать красные флаги по «революционным» праздникам. Но тем не менее он был западным человеком и даже спорить с ним было интересно.

Он преподавал новейшую историю в Хайфском университете.

Контакты с ним продолжались и после его отъезда. В частности, мы дали ему статью Арона Ильича «Кант и Маркс», которую он опубликовал в 1971 году в своем переводе на иврит в журнале «Башаар», издаваемом кибуцным издательством и посвященном социальным и культурным проблемам. Мы регулярно переписы вались, и, как ни странно, большинство писем доходило. Правда, книга Симоны де Бовуар (какой-то феминистский роман), которую он прислал мне на адрес института, попала в спецхран, о чем мне и сообщил Кошкин. Но, поскольку допуска к «секретной» литерату ре у меня не было, я так ее и не увидела.

Потом Авраам на год уехал в Париж, откуда прислал Виталию целый ряд книг по Китаю и общей истории (уже на наш домаш ний адрес), а также прекрасную книгу о Шагале, которая и сейчас стоит у меня на полке. В первые годы после нашего приезда мы встречались, когда он приезжал в Иерусалим;

мы были и у него в кибуце, очень красивом. Сейчас, к сожалению, связь порвалась.

Последний раз я видела его осенью 1989 года, когда возила к нему в кибуц Фильштинских, гостивших у меня.

 После окончания конгресса был устроен прием в Кремле.Снача ла пригласили лишь официальных участников конгресса, т.е. уче ных, выступавших с докладами на конгрессе. Но Игорь Михайлович сказал, что без тех, кто участвовал в подготовке конгресса, он на прием не придет. И тогда был организован автобус, который повез всех нас – «мелкую сошку» – в Кремль. Это, конечно, было приятно и интересно. Угощение было а-ля-фуршет, и было забавно смотреть, как иностранцы накинулись на еду, естественно, весьма неплохую.

Я поняла, что надо не зевать, и оказалась рядом с каким-то уже пожилым голландским ученым, который, как выяснилось, не только занимался Индонезией, но и много лет прожил там, до получения Индонезией независимости, вернее до того, как в 1958 году всех голландцев выслали из Индонезии. Он с ностальгией вспоминал о своей жизни там. На прощание он подарил мне набор открыток до мика Петра I в Голландии. В целом этот прием в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца остался в памяти.

Игорь Михайлович устроил нам еще один сюрприз. После кон гресса и перед его возвращением в Ленинград (он жил и работал там) он организовал для нас двухдневный выезд на природу с па латками и вообще всем, что полагается. За время работы по под готовке конгресса мы сдружились, и было очень приятно посидеть вместе вечером у костра, поболтать. И погода нам благоприятс твовала, только вечером второго дня, уже перед самым отъездом домой, разразилась летняя гроза – но это маленькое приключение тоже было приятным.

Естественно, что отчет Николай Иванович от нас потребовал.

Но это было несложно. Конечно, об израильтянах я просто не упо мянула. Написала об одном немецком ученом, с которым я пару раз беседовала… по-русски. Насколько мне помнится, он занимал ся новейшей историей Китая, много лет жил в Шанхае, или даже родился там в семье инженера, работавшего вместе с русскими на КВЖД. А в целом, я написала, что все иностранные ученые были очень высокого мнения об организации конгресса, о гостеприим ности хозяев и т.д. и т.п. Что, между прочим, было правдой. Ни колай Иванович этим вполне был удовлетворен. Больше я с ним, слава Богу, никогда не встречалась.

В том же 1960 году, весной, Виталий защитил кандидатскую дис сертацию о «Цзо Чжуань» – основном письменном источнике по ис тории Древнего Китая. Это тоже прошло не совсем гладко. Одним из его оппонентов была Таня Степугина, китаистка, работавшая в Институте востоковедения. У них с Виталием были хорошие отно  шения, они вроде бы дружили. Но Таня никак не могла прочесть диссертацию и дать Виталию свои замечания. Потом мы поняли, что это просто было в ее характере: если надо что-то сделать для человека, которого она считала своим другом, то можно было быть и не обязательной – друг может подождать, он ее простит. Исклю чение составляли те люди, которых она считала несчастными. Вот для них она была готова на все возможное и невозможное, часто в ущерб себе, а еще чаще – в ущерб своим близким друзьям. (Та же история повторилась, кстати, с ее коллегой Лерой Переломовым, когда она тоже была оппонентом на его диссертации).

Она дотянула буквально до последнего дня. За пару дней до защиты Таня, наконец, явилась к нам, часа в четыре дня. Они с Виталием засели в нашей комнате за письменный стол, и Таня начала методично проходить всю диссертацию, страницу за стра ницей, показывая Виталию свои замечания, не упуская ни одного, даже если речь шла о какой-то небольшой опечатке. Так продол жалось почти до четырех утра.

Я, не выдержав, легла спать в той же комнате. Таня нещадно ды мила, прикуривая одну сигарету от другой, Виталий уже перестал возражать по существу и вообще реагировать на ее замечания. Со фья Сауловна вначале пару раз заходила и спрашивала, не надо ли вызвать такси, чтобы Таня могла попасть домой. Но на Таню эти «намеки» не действовали. Я уж и не помню, когда она ушла.

За день до защиты она принесла Виталию черновик своего от зыва на диссертацию. Прочитав его, Виталий ужаснулся: «Таня, ты постаралась сделать все, чтобы меня засыпать!» Таня обеща ла исправить отзыв. Защита проходила в МГУ, на Моховой. Блед ная от волнения Таня перед началом защиты показала Виталию «исправленный» отзыв. Он оказался ничуть не лучше.

Уже во время выступления Виталия произошел еще один не очень приятный инцидент – в зал вошел директор Института вос токоведения Гафуров. По-видимому, он пришел на защиту второ го диссертанта, сотрудника Института. Не обращая внимания на то, что он мешает выступающему, он, проходя к своему месту в первом ряду, стал здороваться с некоторыми из сидящих за руку.

Виталий остановился в своем выступлении и ждал, пока Гафуров не сел на свое место. И только после этого продолжил.

Я ужасно волновалась. Но все прошло в целом благополучно:

вторым оппонентом был доктор наук, историк, занимавшийся ан тичностью, Киселев, который выступил очень доброжелательно.

Утверждения в ВАКе пришлось, как обычно, ждать довольно долго (объясняли это тем, что выписыванием каллиграфическим почер ком диплома занимался какой-то старичок, который часто болел), но в конце концов, «искомая степень» была получена. Однако в ста тусе Виталия, за исключением некоторой прибавки к жалованью, это ничего не изменило: он продолжал работать референтом в ФБОН, а наукой мог заниматься только в свободное от работы время.

Глава 9. Шестидесятые годы.

1. «Шестидесятники» ХХ века. – Доклад Хрущева на ХХ съезде. «Оттепель» – «Самиздат» и «тамиздат». – Наши друзья-диссиденты. – Мила Бибикова. – Г.С. Померанц.

– «Литературная газета». – Арик и Фира Гуревичи.

Думается мне, что «60-е годы» ХХ века стали таким же емким понятием, как и 60-е ХIХ, с той только разницей, что шестидесят ники XIX века вошли в историю как революционеры-разночинцы, а мы, «шестидесятники» XX – как диссиденты, (или как «право защитники», «инакомыслящие»). Не так давно я в русскоязычном журнале «Время и мы» прочитала статью, в которой автор «с вы соты» восьмидесятых годов осуждает шестидесятников за их «из лишнюю» ангажированность, политизированность. Что ж, это дейс твительно так. Мы действительно были «политизированы» – мы пытались как-то воздействовать на господствовавший в то время режим в сторону его большей открытости. Мы пытались, пользу ясь только легальными методами борьбы, заставить власти соб людать хотя бы ими самими продекларированные законы. Думаю, что наши усилия в какой-то степени и привели к так называемой «перестройке». Во всяком случае, если бы не было правозащит ников 60-х годов, то не было бы и «свободного творчества» 80-х.

Поэтому мне и захотелось посвятить эту главу шестидесятым го дам, вернее, тому, как они запомнились мне. Однако мой рассказ ни в коем случае не претендует ни на полноту изложения событий, ни на точную хронологическую последовательность.

Известная правозащитница Людмила Алексеева в своей кни ге «История инакомыслия в СССР» (Вильнюс-Москва, 1992;

пер вое издание книги вышло в 1984 году за рубежом, в издательстве «Хроника-пресс») так характеризует «движение за права челове ка» (или «правозащитное движение»):

«Это название наиболее близко к сути: защита прав личнос ти и требования соблюдения законов – основа этого движения  и его отличительный признак». И далее: «Правозащитное дви жение родилось главным образом из опыта людей, проживших жизнь в условиях беззаконий, жестокости и попрания личности в “интересах коллектива”, или ради “светлого будущего всего человечества”. Отказ от такого “коллективного” подхода озна чал отрицание основ официальной идеологии, защищаемой всей мощью советского государства. Требование соблюдения закон ности в советских условиях является революционным, так как это, по существу, требование к советскому государству пере стать быть тоталитарным, стать демократическим. Соблю дение этого требования означало бы изменение власти, изме нение всего жизненного строя» (стр.191).

Но мы в то время, хотя и принимали посильное участие в пра возащитной деятельности, не очень-то верили в то, что такие ра дикальные изменения произойдут уже на нашем веку.

Люда Алексеева пишет, что принципом правозащитного дви жения было осуждение всякого насилия для осуществления какой бы то ни было цели. «По самосознанию и по характеру деятель ности правозащитное движение является не политическим, а нравственным» (там же). Люда приводит слова Андрея Амальри ка (о нем я еще буду писать) о том, что правозащитники «сделали гениально простую вещь – в несвободной стране стали вести себя как свободные люди и тем самым менять моральную ат мосферу и управляющую страной традицию» (там же). Замечу здесь однако, что для нас полное ощущение того, что мы – «сво бодные люди», пришло позже – когда мы подали документы на выезд в Израиль.

Я уже упоминала о том, что еще осенью 1955 года мы с мамой получили справку о реабилитации отца, а также свидетельство о его смерти с фальсифицированной датой смерти.

25-го февраля 1956 года на закрытом заседании ХХ-го съезда КПСС Хрущев выступил со своим знаменитым антисталинским до кладом. Этот доклад произвел впечатление разорвавшейся бом бы. И не только потому, что многие не представляли себе всех размеров сталинского произвола, но и потому, что впервые в исто рии СССР ее вождем, первым секретарем ЦК КПСС, была сказана если не вся, то какая-то правда о том, что творилось в стране в годы сталинского режима.

Вот как пишет об этом известный правозащитник Юрий Орлов в своей книге «Опасные мысли» (Москва, 1992): «Его [Хрущева] сообщение о злодействах сталинской эпохи зачитывалось на 8 закрытых партийных собраниях. Оно ошеломило даже тех, кто, как я, были уже готовыми антисталинистами. Я впервые ясно осознал страшный, невероятный масштаб преступлений. У власти стояли преступники и могли оказаться там снова, по тому что в принципе структура не изменилась» (стр.113-114).

Выше я писала, что Виталий, его семья и их близкие друзья очень рано разобрались в сути советского режима. Поэтому не удивительно, что в первые же годы хрущевской «оттепели» (увы!

– весьма кратковременной) нам стали доступны самиздатовские, а позже и «тамиздатовские» материалы. И мы как-то незаметно включились в их распространение, перепечатывая их на старень ком портативном «ундервуде», который был приобретен Рубины ми еще до войны.

Здесь я хочу позволить себе некое «лирическое отступление»

о пишущих машинках и их роли в нашей тогдашней жизни. Тем более, что, в связи с победоносным шествием компьютеров по всей планете, они очень скоро уйдут (частично уже ушли) в му зейное прошлое. Первая пишущая машинка появилась в нашей семье очень давно: папа привез из какого-то своего заграничного путешествия портативную машинку системы «Адлер». Она отли чалась от обычной машинки тем, что система печатания, т.е. рас положение молоточков с буквами, у нее была другая, чем у более распространенных тогда «ундервудов»: эти молоточки не опуска лись на бумагу сверху, а выдвигались. Поэтому она выглядела бо лее компактной, была «элегантнее» внешне и более удобна для перевозки, поскольку крышка у нее была плоской. Эта машинка здорово выручала нас во время эвакуации. За печатание платили неплохо. Помню, как мы с мамой при свете «коптилки» перепеча тывали рукопись какого-то инженера-изобретателя, написанную жутким почерком, о двигателях грузовых автомобилей, работав ших на деревянных чурочках. Но потом машинку пришлось про дать. Это было уже после возвращения из эвакуации, машинку мы продали писательнице Вере Пановой, довольно популярной в то время. Так что, возможно, рукописи каких-то ее книг напечатаны именно на этой машинке.

И во время моей работы в Институте географии машинка тоже сослужила мне хорошую службу. Тогда я довольно много подра батывала переводами, как с немецкого на русский, так и, в основ ном, на немецкий, так как за это платили в два раза больше – рублей за печатный лист. Именно поэтому мне нужна была ма шинка с латинскими буквами. Купить такую машинку в магазине  было непросто, да и очень дорого. Выручил мастер, который чи нил и чистил институтские машинки. Он предложил собрать для меня машинку с латинским шрифтом из разных частей, всего за 100 рублей. Как раз в то время я делала срочный перевод с не мецкого для Мурзаева, доктора географических наук, сотрудника института. Он был весьма плодовитым ученым, у него было много популярных книг по географии СССР, главным образом по Сред ней Азии. Работа, которую я сделала для Мурзаева, как раз была размером в 2 печатных листа, т.е. на 80 рублей. Учитывая то, что ее надо было сделать срочно, я, после некоторых колебаний, ре шила попросить за нее сто рублей, чтобы оплатить машинку. С не совсем спокойной совестью я пошла к Эдуарду Макаровичу, что бы отдать ему перевод, и на его вопрос, сколько он мне должен, с несколько замирающим сердцем сказала: «Сто рублей». Очень ясно помню, как он вынул бумажник, в котором виднелась пачка сторублевок, и без всяких вопросов выдал мне одну. Так что я тут же успокоилась.

Мастер, продавший мне машинку, и впоследствии выручал нас, когда мы стали перепечатывать и распространять самиздат. Когда у кого-нибудь из наших знакомых был обыск, и мы знали, что там могут быть материалы, перепечатанные на нашей машинке, мы просили его поменять шрифт и валик под предлогом, что буквы износились. Он делал это, не задавая никаких лишних вопросов.

Впоследствии выяснилось, что он сам дружил с целым рядом на ших хороших знакомых-диссидентов, брал у них читать самиздат и оказывал им те же услуги. Ну вот, какое длинное отступление «в честь» пишуших машинок получилось.

Однако в 1960 году диссидентства как такового еще не было.

Общество не сразу доросло до сознательного противостояния ре жиму. Но доклад Хрущева все же стал стимулом к некоему бро жению, к более критичному отношению к власти. Начались и кое какие послабления. Так, в ФБОН некоторые «крамольные» книги, в основном, написанные на иностранных языках, были выпуще ны из спецхрана (увы, не надолго!). Таким образом нам удалось прочесть кое-что интересное, например, книгу о деятельности во время войны польской армии генерала Андерса, о существо вании которой мы вообще не слышали, «Скотский хутор» (другое название – «Ферма животных»;

эту книгу мы прочитали также и в самиздатовском переводе) и «1984» Оруэлла, «Мрак в полдень»

А.Кестлера, «По ком звонит колокол» Хемингуэя (да, да, этот ро ман был в спецхране, как это ни странно слышать сейчас).

8 С романом Хемингуэя получилось забавно. Читала я его в ос новном в электричке, когда ездила в Фирсановку, где мы летом 1957 года снимали дачу. Английский я тогда знала еще весьма не важно, в электричке, естественно, словарем не пользовалась, так что целый ряд слов так и оставался непонятным. Однако, общий смысл я воспринимала. Кстати, я считаю такое чтение на иностран ном языке (в преподавании языков оно называется «курсорным») очень полезным для изучения языка. Оно учит не переводить бук валистски текст, а понимать его, исходя из контекста. Те слова, которые я не знала и не могла «вычислить» из контекста, хотя они повторялись довольно часто, я в конце-концов искала в словаре.

Так получилось у меня со словом «Gipsy» (цыган). Приезжая в го род, я всякий раз забывала посмотреть это слово в словаре. Так и дочитала этот роман почти до середины, не зная, что оно значит.

Самое сильное впечатление было, конечно, от «1984» Оруэл ла. Его мы впоследствии прочитали уже и в русском переводе, сделанном специально для членов ЦК. Каждый экземпляр этого тиража был пронумерован. Но, как нам сказали, некоторые цеков ские товарищи кроме партийных циркуляров, в крайнем случае га зет, вообще ничего не читали и просто выбрасывали эти книги в корзину. Предприимчивая обслуга, вырезав аккуратненько номер, продавала их на сторону. Так они попадали к диссидентам. Мы читали именно такой экземпляр. На обложке, сделанной из черной бумаги, названия не было.

Примерно в это же время, то есть в конце 50-х годов, стали появляться в самиздате и запрещенные ранее литературные про изведения – стихи и проза Цветаевой, Мандельштама. Помню, с каким упоением мы читали цветаевского «Крысолова», ее прозу, воронежские стихи Мандельштама. Должна признаться, что для меня эти поэты, как и ранние стихи Пастернака, были просто от крытием. О «Докторе Живаго» Пастернака я уже писала раньше;

записная книжка Виталия с записями 1959-1962 года открывается стихами из этого романа.

«Оттепель» (как известно, это название привилось к той поре с легкой руки Эренбурга, опубликовавшего в 1954 году повесть под тем же названием) сказывалась на многих сторонах общественной жизни. Так например, главным редактором «толстого» литератур ного журнала «Новый мир» в 1958 году стал Твардовский, придав ший журналу либеральный характер, что вскоре сделало его весь ма популярным среди интеллигенции. Именно благодаря Твардов скому в 1961 году стало возможным опубликование в этом журнале  повести Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Мы же про чли эту повесть раньше, осенью 1960 года, в ее самиздатовском варианте под названием «Один день одного З.К.», и были уверены, что в советской печати она никогда не будет опубликована.

На нас эта повесть произвела очень сильное впечатление, мы читали и обсуждали ее всей семьей. Хочу сказать, что я увидела в этой, казалось бы, простой повести об одном дне (не самом пло хом) заключенного и другой, более глубокий, философский смысл – ведь, в сущности, и вся человеческая жизнь так проходит: прожил неплохо день – и слава Богу! Во всяком случае, у меня было тогда такое ощущение, и в этом я чувствовала величие Солженицына как писателя. Мне кажется, что именно тогда, или чуть позже, во время написания «ГУЛАГ’а», «Ракового корпуса», «Круга первого»

он достиг своих высот, а уж с «Августа 1914 года» начался «спуск вниз». «Колеса» же просто невозможно читать: это и не объектив ное изложение исторических событий и не литература. Я уж и не говорю о его последнем труде «Двести лет вместе», где он, по видимому, в подражание Достоевскому хочет «обелить» себя от упреков в антисемитизме. Однако, как и Достоевскому, ему это не удается. И это не только мое мнение.

Я уже писала выше, что и в Институте востоковедения, да и в ФБОН, где работал Виталий, было много интересных людей, и часть из них были нашими друзьями. Это были люди, безусловно принадлежавшие к интеллигентской элите того времени, интелли генты в самом настоящем, «русском» смысле этого слова, такие, как Майя Улановская, Василий Николаевич Романов и его жена Лена Огородникова, Лена Серебряная, Мила Бибикова, Белла Межова, о которой я уже писала выше. Со многими из них мы со шлись ближе, стали хорошими друзьями, часто встречались. Так например, именно в такой компании – Романовы, Мила, Белла – мы довольно часто ездили вместе за город, гуляли. Иногда к нам присоединялись и Миша с Аллой (воспитанник Беллы и его жена).

Это всегда были очень приятные поездки.

Лена Огородникова прекрасно знала поэзию Пастернака. Она написала Пастернаку после присуждения ему Нобелевской пре мии. Он ей ответил, и переписка продолжалась. Цитаты из его пи сем Лене Ольга Ивинская приводит в своей книге о Пастернаке «В плену времени». Лена была на похоронах Пастернака, читала стихи на его могиле.


Часто от ФБОН устраивались автобусные экскурсии в ближнее и дальнее Подмосковье: мы побывали таким образом и в Пере 8 славле-Залесском, и в Муроме, и даже на Украине, не говоря уже о таких городах как Звенигород, Калуга, Тула (включая Ясную По ляну), имение Тургенева Спасское-Лутовиново, Ярославль.

Немного о Миле Бибиковой, с которой мы очень сдружились в то время – я продолжаю дружить с ней и сейчас, хотя видимся мы, конечно, очень редко, поскольку живем в разных странах. Судьба Милы – это и необычная и в то же время весьма нередкая судьба для сталинских времен. Отец ее, Борис Бибиков, секретарь Черни говского обкома (Украина), был арестован и, как выяснилось впос ледствии, расстрелян в 1937 году. Вскоре после этого была аресто вана и выслана в Казахстан и его жена Марта. Обе дочери – Людми ла, которой в то время было 3 года, и Ленина, старше Милы почти на 10 лет – были отвезены в детскую тюрьму в Симферополе.

В начале войны Ленину послали на рытье окопов, и она потеря ла всякую связь с сестрой. Только в 1943 году ей удалось разыс кать сестру в детском доме в Соликамске, на Урале. Мила была в это время очень тяжело больна. У нее развился костный туберку лез, поразивший тазобедренный сустав. Хромота так и осталась на всю жизнь, но благодаря этому ей дали кончить десятилетку (я уже писала о том, что детдомовских детей, как правило, ста рались пораньше выпихнуть в самостоятельную жизнь, особенно если это были дети репрессированных родителей. Здесь, кстати, я могу упомянуть еще об одном подобном случае. В Инязе на том же курсе, что и я, только во французской группе, училась девоч ка, которой два раза пришлось пережить арест родителей: сна чала родных, а потом и приемных, которые ее удочерили, взяв из детдома. У нее был врожденный вывих обеих ног, который в условиях детдома, естественно, не лечили. Благодаря этому она и училась в Инязе).

Мила окончила школу с медалью и поступила на исторический факультет МГУ, скрыв при поступлении тот факт, что родители ее были арестованы. После окончания она получила работу в биб лиотеке ИМЭЛ (Институт Маркса-Энгельса-Ленина) в Москве. Ей даже дали маленькую комнатку на Арбате в одной из старых ком муналок. В 1963 году она познакомилась с англичанином, Мерви ном Мэтьюсом, который учился в МГУ.

Они полюбили друг друга. Но вмешался КГБ, который, конечно, не спускал своего недремлющего ока с Мервина. Его пытались за вербовать, он отказался, и это кончилось его высылкой из Союза.

Милу уволили из ИМЭЛ’a, но взяли на работу в ФБОН, где Вита лий с ней и познакомился. Куда только ни обращался Мервин за  помощью, чтобы добиться разрешения жениться на Миле – вплоть до королевы! Только в 1969 году трем таким разделенным парам советские власти разрешили сочетаться законным браком в ходе весьма сложной сделки по обмену шпионами. Впрочем, Мервин сам все это очень хорошо описал в своей книге «Mila & Mervusya – A Russian Wedding», вышедшей в 2000 году в Лондоне.

Мила уехала вместе с Мервином в Лондон, где и живет сейчас.

У них двое детей, Оуэн и Эмили. Дети неплохо говорят по-русски, более того, Оуэн до последнего времени работал корреспонден том «Ньюсуик» в Москве, а Эмили – переводчицей при английских делегациях, посещающих Россию. Сказались русские корни.

В 1996 году Оуэн опубликовал в газете «Мoscow Times», выхо дящей в Москве на английском языке, статью о судьбе своей се мьи. Он заканчивает ее таким воспоминанием из своего детства.

В 1976 году, когда его бабушка Марта приезжала в Лондон, чтобы повидать дочь и внука, Оуэн, играя с ней в полицейских и воров, надел ей на руки игрушечные наручники. Она заплакала. И только после того, как Оуэн, почти через 60 лет после ареста деда, был допущен в Киевском ГБ к просмотру его дела, он понял, почему во время детской игры заплакала его бабушка.

Яркой фигурой среди наших друзей в то время был Гриша По меранц. После освобождения из лагеря он поступил на работу в ФБОН, но ближе мы познакомились с ним в 1959 году. Лагерное прошлое (а многие из наших друзей имели такой опыт) само по себе уже создавало в наших глазах некую положительную репута цию, особую ауру данному человеку. Но Гриша выделялся другим:

нетривиальностью мысли, умением блестяще ее сформулировать и изложить, огромной эрудицией (так это все нам представлялось тогда). У него было, как говорится, «легкое перо». Недаром мы так увлекались в то время его блестящими эссе, которые он нам давал читать и которые ходили в самиздате. В записной книжке Виталия, в записи от 31 декабря 1962 года, есть выписки из его работы о До стоевском. В 1990 году, в 11 номере журнала «Октябрь» был поме щен отрывок из его воспоминаний, озаглавленный «Корзина цветов нобелевскому лауреату». Отрывок посвящен А.Д.Сахарову. Но на стр. 148 этого очерка Гриша пишет: «В 1981-1982 годах в связи со смертью моего приятеля Виталия Рубина готовился какой-то израильский сборник. Меня попросили написать статью. То, что получилось, я назвал «За поворотом». Впоследствии, (кажется, в начале 1985 г.), статья была опубликована в журнале «Страна и мир» (Мюнхен, номера я никогда не видел)».

8 Очерк «За поворотом» действительно был опубликован в жур нале «Страна и мир», № 1-2 за 1985 год. Во вступлении от редак ции сказано, что отрывок печатается «без согласования с авто ром» и что в нем говорится о «московском востоковеде В. А. Ру бине». В этих воспоминаних Гриша пишет о том сравнительно либеральном и в чем-то веселом времени начала 60-х. Мы были молоды тогда и, как я уже упоминала выше, лелеяли надежды на перемены в России. Приведу кратко некоторые эпизоды, которые, как мне кажется, характеризуют и Гришу, и Виталия.

В те годы кратковременного «расцвета либерализма» устра ивалось довольно много публичных докладов и семинаров (на пример, семинар Левады, семинар Гулыги), на котором наиболее смелые могли попытаться выразить свои мысли, идущие вразрез с партийными установками. Гриша использовал каждую такую воз можность. Он сам пишет, что пытался «вклиниться в дискуссии», которые велись в то время в институтах Академии наук:

«Я приходил, садился, слушал. На что-то хотелось возра зить. Начнут в голове мелькать мысли, я их набрасываю на каталожные карточки и прошу слова. Иногда выходило хорошо, иногда не очень, но своего я добился. В ноябре 1965 года меня пригласили сделать двадцатиминутный доклад на конферен ции “Личность и общество” в Институте философии. Я не знал, что будут говорить другие и кто будет в зале. Но обстановка сама по себе сложилась такая, как надо. Лед растопил Виталий своей речью о совести историка. Это была именно речь, а не научное сообщение. Он говорил, что ему стыдно назвать свою профессию: историк. Что слово история стало синонимом лжи, бессовестной фальсификации, духовной продажности… Гово рил горячо, проводили его аплодисментами» («Страна и мир», 1985, №1-2, стр.100).

Зимой 1965 года в Институте истории Академии наук Гриша и Ви талий присутствовали на докладе о циклических теориях историчес кого процесса. Вот как пишет об этом Гриша в своих воспоминаниях:

«Я спросил Виталия: где будет какой-нибудь интересный доклад или дискуссия? Он ответил: «Сегодня в Институте истории – доклад Елены Михайловны Штаерман о циклических теориях ис торического процесса». Циклические так циклические. Попробую выступить. […] Пока Виталий стоял в очереди за винегретом, я присел за столик и набросал на каталожной карточке несколько мыслей по поводу циклических теорий. С таким идейным багажом мы поехали в Институт истории и стали слушать».

Докладчица долго «крутилась вокруг высказываний Маркса, Энгельса, Ленина. Кончила она примерно на том, с чего начала:

что классики марксизма кое-что о циклических теориях говори ли, но ничего определенного из их высказываний не вытекает.

А отойти от цитат и прямо сказать, что она сама думает, докладчица не решилась» (там же, стр.99). Что ж, это был доклад вполне в советском стиле. А в своем весьма вольном, собственно, я бы сказала, почти «хулиганском» выступлении, Гриша ирони зировал над «моделью циклизма». Когда председатель призвал его к порядку, спросив, нельзя ли держаться поближе к истории, Гриша среди других привел пример из истории древнего Китая, о котором сам услышал только за пару дней перед этим от Виталия, сидя с ним в ФБОНовском буфете.

Теперь, когда я читаю Гришины «Воспоминания» «с высоты»

своего возраста и тридцатилетней жизни в Израиле, многое мне кажется не столь уж глубоким и оригинальным, иногда просто легковесным. Этаким литературно изложенном «трепом на мос ковских посиделках» того времени. Выше я упомянула, что Гри ша писал много и легко. Пока это были его остроумные, легкие по стилю эссе, так отличающиеся от той псевдоученой мути, которой нас кормили в советское время, мы все восхищались им. Позже, в конце 70-х и особенно в 80-е годы, когда Гриша взял на себя роль «учителя жизни», его слог стал зачастую излишне пафосным, пре вращающимся в «слова, слова, слова». Такое же впечатление ос тавила и недавно транслировавшаяся из России телевизионная передача в серии «Беседы с мудрецами».

И еще один пример нашей деятельности той поры, в котором пассивной участницей оказалась и я. Люди моего поколения на верняка помнят «Литературную газету» того времени, которая казалась нам тогда весьма либеральной. В частности, одним из нововведений была «дискуссионная» страница, в основном, на научные темы, где помещалась какая-либо «неправильная» ста тья некоего заграничного ученого, на которую тут же давался «правильный» ответ советского ученого. Причем ответ этот был по большей части выдержан в довольно корректных тонах, без принятой в партийной печати (журнал «Коммунист» и ему подоб ные) зубодробительной ругани.


Мы таким образом получали возможность знакомиться с неко торыми идеями западных ученых и философов, идущими в разрез с советской идеологией. И вот, вместе с Валей Турчиным, которого Гриша в своих воспоминаниях характеризует как одного из «ред  ких в России умеренных, но настойчивых и твердых либералов»

(«Октябрь», 1990, №11, стр.157), Гриша, Виталий и я поехали в редакцию «Литературки» на обсуждение очередной дискусионной страницы.

Очень хорошо помню это собрание, которое вел заместитель главного редактора Сырокомский. Темой этой страницы должно было быть положение с генетикой. В это время после всех гоне ний, которые эта наука претерпела в пору господства Лысенко, она вновь начинала возрождаться. Турчин говорил о том, что необхо димо откровенно сказать об этих преследованиях, показать, какой ущерб они нанесли советской науке. Сырокомский предложил, не останавливаясь на «прошлых ошибках», рассказать, как из неболь шого коллектива, который возглавил опальный в прошлом Дубинин (тогда его чествовали как героя), возник институт, решающий про блемы, «которые не под силу решить аналогичным зарубежным уч реждениям… или под силу!» – неожиданно закончил он свою речь.

Вот эту «оттепель», это брожение в умах – начальный период некоего духовного и политического пробуждения общества, пусть и ограниченного небольшим слоем интеллигенции (помните Лени на? «Узок круг этих революционеров, слишком далеки они от на рода» – так вот, и «диссиденты 60-х гг.» были тоже весьма далеки от народа, как, впрочем, и вся российская интеллигенция) очень верно характеризует Гриша в своих воспоминаниях. Он пишет, что это было не новое политическое движение, а как бы просто «новое настроение, стиль жизни, еще не выраженный в понятиях. По нятия пришли потом и сложились в теорию, согласно которой всякое политическое движение – бесовщина, и всякая революция – зло». И самое большое зло, отличающее именно Октябрьскую революцию в России – это то, что она «попросту отменила нравс твенный опыт трех тысяч лет. Грешат все, но катастрофой была отмена самого понятия “грех”. Как ни страшно любое на силие, еще страшнее насилие “по совести”: “нравственно то, что полезно революции”. Никакая цель не оправдывает средств.

Дурные средства пожирают любую цель» (там же, стр.145).

Вот привела эту цитату и подумала, насколько неоспорима эта истина для нас, переживших на себе все «прелести» тоталитарно го режима. И как горько сознавать, что здесь, в Израиле, где евреи надеялись жить как «свободный народ на своей земле» это нам не дано именно из-за этой самой бесовщины – исламского наци онализма. Ведь прояви палестинцы хоть какое-то желание жить с нами в мире – места хватило бы всем. Нужна лишь добрая воля.

Но для них мы здесь – чужеродный элемент, их лидеры думают только о себе, а тупой народ можно повернуть куда угодно при помощи умелой пропаганды.

В отрывке из своих воспоминаний, посвященном памяти Вита лия, Гриша Померанц пишет в связи с нашим отъездом в Израиль:

«Чувствовал ли Виталий трагизм израильской судьбы? Сознавал ли он, что меняет положение узника на положение бойца в осаж денной навечно крепости, который может отбивать врагов, де лать вылазки, но не может снять осаду?» («Страна и мир», 1985, №1-2, стр.103). Похоже, в этом Гриша оказался пророком.

Из тех друзей, которые не были связаны с Виталием по рабо те в ФБОН, кроме Фильштинских, о которых я уже писала, ближе всего нам были Арик и Фира Гуревичи. Фира и Виталий учились вместе на первом курсе в университете, у них было нечто вроде юношеского романа. Фира была очень красива, весьма своеобраз ной красотой – я ее помню именно такой. Ее нельзя было назвать красавицей в классическом смысле этого слова. В ее лице было что-то «японское»: чуть выступающие скулы, несколько прищурен ные глаза, маленький нос, к тому же волосы она высоко зачесы вала назад. Все это, вместе с чуть лукавой, иронической улыбкой, создавало неповторимую прелесть. То, что Виталий был в нее влюблен, мне было понятно. Сохранились письма, которые Вита лий писал ей с фронта.

Арон Яковлевич Гуревич - теперь один из ведущих медиевис тов России. Во время кампании против «космополитов», в 1950- годах, он работал вместе с Ароном Ильичем, отцом Виталия, в Калининском пединституте. Арик и Фира поженились после войны.

В 1957 году, в первое лето после нашей женитьбы с Виталием, они и мы сняли дачу в Фирсановке. Тогда у Гуревичей только что ро дилась дочь Лена, и я вместе с Фирой катала ее колясочку. Потом, когда Лене было уже лет пять, мы вместе отдыхали в Прибалтике, в небольшом и очень милом эстонском городке Вильянди.

Встречаться с ними было всегда интересно. Фира никогда и ниг де не служила;

она была очень начитана, прекрасно разбиралась в литературе. Думаю, что она помогала Арику в его работе – хотя бы тем, что была первым читателем его трудов. Арик Гуревич, имея та кую «неблагозвучную» в России фамилию и к тому же будучи очень талантливым историком, шедшим в науке своим путем, естественно, не пользовался благорасположением начальства, хотя и работал в Институте истории Академии наук (после того как 16 лет «оттрубил»

в Калининском пединстиуте). И, хотя он был единственным в Союзе  серьезным специалистом по средневековой истории скандинавских стран, до самой перестройки его не выпускали за рубеж. Один раз его скандинавские коллеги в знак протеста даже отменили конфе ренцию, на которой он должен был делать основной доклад, но не получил на это разрешения советских партийных бонз.

Помню еще один маленький эпизод, о котором он сам со смехом рассказывал своим друзьям. Он всегда писал довольно много, его статьи охотно печатали, и как-то один из редакторов сказал ему:

«Вы печатаетесь почти в каждом номере нашего журнала. Хорошо было бы, если бы вы взяли себе какой-нибудь псевдоним». «Ну что ж, – ответил Арик. – У меня есть готовое предложение. Я могу печататься под псевдонимом А. Рабинович».

Фиры уже нет, она была очень больным человеком и умерла в августе 1997 года после долгой и тяжелой болезни. Лена стала лингвистом, специалистом по скандинавским языкам, с мужем она развелась вскоре после рождения сына, мальчика воспитывали дедушка с бабушкой. Арик ослеп – это ужасное несчастье, но он по-прежнему много работает, читает лекции, публикуется. Сейчас опорой семьи, как я слышала, является внук Петя, так как Лена унаследовала от родителей не только блестящие способности, но, к сожалению, и склонность к болезням.

Совсем недавно мне попала в руки прекрасная книга А.Я. Гуре вича «История историка» (Москва, «Росспэн», 2004) – об истории развития советской медиевистики с середины 40-х годов прошло го века по настоящее время – на примере его собственной судьбы в сталинскую эпоху. Было очень интересно ее читать, попадались, естественно, и знакомые фамилии. Кстати, каюсь, именно из книги Арика я и «содрала» метод разбивки крупных глав на подглавки.

Это очень хорошо организует написанное.

2. Правозащитное движение. А. Есенин-Вольпин. – Первая демонстрация правозащитников (5.12.1965). – А.Синявский и Ю.Даниэль. – Юра и Люся Брегели. С. Хмельницкий.

Как я уже писала выше, в самом начале шестидесятых годов открытых выступлений интеллигенции против политики властей, – может быть, правда, за исключением единичных случаев, – еще не было. Однако как пишет в своей книге «Записки адвоката»

(Харьков, 2000) известный московский адвокат (теперь жительни ца Вашингтона) Дина Каминская, в обществе «шел непрерывный процесс самоосознания», «процесс раскрепощения духа, медлен ный в рамках жизни одного поколения».

9 Она вспоминает, что в дни травли Пастернака из-за не санкци онированной властями публикации на Западе его романа «Док тор Живаго» звучала только официальная пропаганда. Ни один голос тогда в России не прозвучал открыто в его зашиту. «И это не потому – пишет Каминская, - что не было людей, мучительно страдавших от этой гнусной и безжалостной травли. И даже не потому, что чувство страха не ушло еще из сознания людей.

Мне кажется, что многим, к которым причисляю и себя, прос то даже и не приходила в голову сама возможность свободного участия в общественной жизни» (стр.146).

Помню, что и мы очень тяжело переживали эту позорную трав лю, а потом и смерть поэта. Но на похоронах Пастернака мы не были, о чем я сожалею до сих пор. Правда, в академических уч реждениях в день похорон особенно зорко следили за тем, чтобы сотрудники никуда не отлучались в утренние часы. Но Лена Ого родникова, презрев все запреты, была на похоронах. И читала на свежей могиле стихи Пастернака, которые она прекрасно знала и нередко читала и нам. Об этом так пишет Каминская: «Людьми, пришедшими на эти похороны, владело не только чувство утра ты, но и чувство солидарности. Желание хоть в этот послед ний трагический момент выразить свое несогласие с позицией властей и выразить не неучастием, а, может быть, впервые в жизни, – действием» (стр.147-148).

В своей книге «История инакомыслия в СССР» Люда Алексеева пишет: «Днем рождения правозащитного движения можно счи тать 5 декабря 1965 г., когда в Москве на Пушкинской площади состоялась первая демонстрация под правозащитными лозун гами» (стр.194). Это была демонстрация протеста против ареста писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля, публиковавших свои произведения на Западе под псевдонимами.

Инициатором демонстрации был математик Александр Есенин Вольпин, человек во многих отношениях необычный. Он рано на чал свою «карьеру» инакомыслящего, за что и подвергался в раз ное время заключению в психиатрические больницы, первый раз еще в 1949 году за «антисоветские» стихи. Как пишет Люда в сво ей книге, он был «пионером правового просвещения. Он разъяс нял всем желавшим его слушать простую, но непривычную для советских людей мысль: что законы следует понимать так, как они написаны, а не так, как их трактует начальство, и требо вать их буквального выполнения» (стр.203). Надо отметить, что и доклад Хрущева, в котором эвфемистически упоминались «на  рушения законности» в сталинское время, давал также некоторую возможность действовать именно в этом направлении, что и было использовано правозащитниками.

Мы были знакомы с Есениным-Вольпиным, но не близко, встре чали его у друзей. Поскольку он никогда не скрывал своих «ан тисоветских взглядов» целый ряд его знакомых просто боялись встречаться с ним на улице. Про него ходили разные истории в плане именно этой его «просветительской» деятельности. В част ности, говорили, что, встретившись случайно с кем-либо из своих знакомых, скажем, в троллейбусе, он тут же громким голосом мог начать с ним разговор на политические темы, поэтому, завидев его, эти знакомые обычно старались поскорее сбежать, выходя из троллейбуса на первой же остановке.

Мы были 5-го декабря на Пушкинской площади и видели эту де монстрацию, но тогда участие в ней нам казалось просто безумием.

В дневниках Виталия этому событию посвящена одна единственная строка: «Вчера видели то, что происходило на Пушкинской площа ди». Такая сдержанность в записях, надеюсь, понятна: приходилось всегда думать о том, что дневники могут попасть в руки ГБ.

С Андреем Синявским и Юлием Даниэлем мы не были зна комы в то время. Правда, друг Виталия и дальний родственник Софьи Сауловны, преподававший во ВГИКе зарубежную литера туру, Дима Бахмутский рассказывал нам как-то, как он побывал у Синявских в их «подвальчике», где по определенным вечерам собиралась московская интеллигентская элита. Помню, как меня поразило, что, по словам Димы, хозяева в конце вечера предлага ли гостям внести посильную денежную лепту на подобные вечера в специальный висевший у двери мешочек. Это было как-то не принято тогда в наших кругах.

Виталию кто-то дал прочитать «Суд идет» Абрама Терца;

рас сказ поразил его своей необычностью, но мы тогда не знали, что под этим псевдонимом публиковал свои произведения Андрей Синявский. Позже, уже после суда, мы прочитали и «Суд идет», и «День открытых убийств» Юлия Даниэля, печатавшегося под псевдонимом Николай Аржак. А я, как это выяснилось уже после их ареста в сентябре 1965 года, какое-то время работала вместе с Марией Розановой, женой Синявского: я преподавала во ВГИКе немецкий язык в 1959-1961 годах, а Розанова некоторое время ра ботала там в библиотеке.

Суд состоялся в феврале 1966 года;

писателей обвинили в ан тисоветской пропаганде и агитации по статье 70 Уголовного кодек 9 са РСФСР. Даниэль был приговорен к пяти годам лагерей, Синяв ский – к семи. Целый ряд людей, даже из интеллигенции, не одоб ряли тогда того, что эти писатели передавали свои произведения для публикации заграницей, но их арестом и предвзятостью суда были возмущены все. Однако тогда еще не последовало открытой реакции интеллигенции – кроме демонстрации, в которой приняли участие совсем немногие, и «Белой книги» о суде над ними, со ставленной Александром Гинзбургом.

Расскажу здесь еще об одном эпизоде, косвенно связанном с делом Синявского и Даниэля, вернее, с самой фигурой Андрея Си нявского. В своей автобиографической книге «Спокойной ночи», вышедшей в Париже в 1984 году, Синявский пишет о своем школь ном товарище – друге и сопернике – Сереже Хмельницком. Мы же слышали о нем раньше от других наших друзей – Юры Брегеля и его жены Люси.

Юра Брегель работал в институте востоковедения с года, мы дружили. Он успел окончить первый курс истфака МГУ еще до войны, участвовал в войне, а потом, еще пару лет после войны его никак не хотели демобилизовывать, поскольку он был офицером. Его полк стоял в Польше, и кто-то из его фронтовых друзей посоветовал ему изобразить из себя алкоголика, чтобы побыстрее освободиться от армейской службы – естественно, что Юре хотелось продолжить учебу в университете. В конеч ном счете ему это удалось, хотя и было нелегко: в компании Юра иногда выпивал, но до «алкоголика» ему было очень далеко.

Забавно, что демобилизовали его с характеристикой, в которой, после обычного стандартного набора советских штампов, была следующая концовка: «... морально неустойчив;

партии Лени на-Сталина предан». Если бы отсутствовала эта последняя сак раментальная фраза, то путь у Юры был бы только один – арест.

Юра сам не без удовольствия любил рассказывать эту историю.

Однако ареста он не избежал.

После демобилизации он восстановился в университете на истфаке, продолжал учиться. Их было трое товарищей: Юра Бре гель, Володя Кабо и Сережа Хмельницкий. Они часто встречались и вели между собой довольно откровенные разговоры – после тяжелого военного опыта это не было редкостью среди бывших участников войны: они многое повидали и перечувствовали, в частности увидели и другую жизнь за «железным занавесом» (ого ворюсь тут же, что понятие это возникло значительно позже). Двое первых не знали одного: Сережа был сексотом. Каким образом это получилось, подробно описано и в книге Синявского «Спокойной  ночи», и в письме самого Хмельницкого (нечто вроде исповеди), напечатанном в журнале «22», № 48 за июнь-июль 1986 года.

В 1949 году, как это описывает сам Хмельницкий, гебисты, с ко торыми тогда он был уже накрепко связан, заставили его под угро зой ареста донести на своих товарищей. В 1949 году Юру и Володю арестовали, они получили по 10 лет лагерей. В ходе допросов они поняли, кто донес на них – собственно, это было вполне ясно и так.

Они вышли на свободу через пять лет, после смерти Сталина.

В 1956 году Юра закончил университет, специализировался по истории Средней Азии и в 1961 году защитил диссертацию. И вот в апреле 1964 года, когда Хмельницкий защищал диссертацию в Институте востоковедения, Брегель и Кабо пошли на совершенно беспрецедентный акт. Воспользовавшись буквой закона, позволя ющей любому человеку высказаться о личности диссертанта во время его защиты, Юра публично зачитал заявление от своего и Кабо имени о подробностях их дела.

Хмельницкий «искомую» степень получил, хотя его ответ на справедливые обвинения Юры прозвучал очень неубедительно.

Он сказал что-то в таком роде, что, если бы это было правдой, то посадили бы всех его знакомых – а так вот, только двух. Кто-то из присутствующих выступил примерно так, что, мол, все мы не без греха, дело прошлое, есть срок давности и для более тяжких пре ступлений, а ведь и Брегель и Кабо не погибли в лагере, а вышли на волю и занимаются любимым делом.

Ученый совет проголосовал за Хмельницкого. Но его ждал молчаливый бойкот на всех уровнях. Он пытался как-то бороть ся с этим, собрал друзей, но вместо того, чтобы рассказать всю правду и покаяться, он пытался оправдаться. Однако как это вы яснилось впоследствии, именно к делу Синявского он был непри частен в том смысле, что он не доносил на них, хотя и проходил свидетелем по их делу.

Он лишился всех своих друзей, под каким-то предлогом его уволили из Института, он перебрался в Душанбе. Но и туда донес лась его «слава», и он практически и там оставался в одиночестве.

Помню, я слышала следующую историю. Кто-то из бывших коллег Хмельницкого – а он был очень талантливым специалистом по архитектуре и археологии Средней Азии – случайно встретил его в Душанбе и, не зная всех подробностей его истории, очень ему обрадовался и напросился к нему в гости на вечер. Однако, в те чение дня он побывал в Среднеазиатском госуниверситете, и там его, естественно, «просветили» относительно Хмельницкого, так что он к нему уже не явился. Потом он вспомнил, что на вопрос, 9 может ли он зайти к нему, Хмельницкий как-то робко спросил: «А ты действительно хочешь придти ко мне?» Сейчас, по прошествии стольких лет, в чем-то его, конечно, жаль. Но тогда мы были моло ды и относились к подобному поведению совершенно беспощад но, считали, что он получил по заслугам.

3. «Подписантская кампания». Павел Литвинов.

Лариса Богораз. – «Социализм с человеческим лицом»

в Чехословакии.

Для нас более активное участие в диссидентстве началось поз же. Мне кажется, что началом такой деятельности не только для нас, но и для многих других можно считать участие в так называе мой «подписантской кампании».

В январе 1967 года в Москве был арестован Юрий Галансков, которого обвиняли в составлении и передаче на Запад самиздат ских материалов. 22 января 1967 года на Пушкинской площади прошла демонстрация с требованием освободить арестованных и пересмотреть статьи 70 и 190 (антисоветская агитация и про паганда) Уголовного кодекса РСФСР. Участники демонстрации – Владимир Буковский, Виктор Хаустов, Евгений Кушев и Вадим Делоне были арестованы. Хаустов и Буковский были осуждены по новой статье 190-1 на три года каждый.

Осенью 1967 года Павел Литвинов (внук бывшего наркома иностранных дел Максима Максимовича Литвинова) был вызван в КГБ, где ему сказали, что им известно о составленном Павлом сборнике о процессах над Хаустовым и Буковским – «Дело о де монстрации» -- и что ему «советуют» этот сборник уничтожить;

в случае его хранения и, тем более, распространения Павел будет привлечен к уголовной ответственности. С точки зрения КГБ это было очень мягким предупреждением (возможно, сыграло роль то, что Павел был внуком своего знаменитого деда).

Но этот вызов в КГБ имел неожиданный результат: Павел не только отказался дать подписку о неразглашении этого «конфи денциального» разговора, но, напротив, записал свой разговор с гебешниками и начал его распространять в самиздате. С помощью Андрея Амальрика, «офицера связи» с зарубежными корреспон дентами (так в своей книге его называет Люда Алексеева), «Раз говор в КГБ» был опубликован заграницей, и радиостанция Би-Би Си даже транслировала его театрализованную запись на СССР.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.