авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |

«И. М. АКСЕЛЬРОД-РУБИНА ЖИЗНЬ КАК ЖИЗНЬ ВОСПОМИНАНИЯ Книга 2 ИеруСАлИМ 2006 И. М. Аксельрод-Рубина ЖИЗНЬ КАК ЖИЗНЬ. ВОСПОМИНАНИЯ. Книга ...»

-- [ Страница 4 ] --

Помню, какое сильное впечатление этот факт произвел на нас, и именно поэтому запомнился мне. Интересно, что сейчас, когда  я пыталась найти сведения об этом поступке Павла в имеющихся у меня материалах, я нигде не могла найти никаких сведений об этом, даже в книге Люды Алексеевой. И вот удача: Андрей Амаль рик написал об этом в своей книге «Записки диссидента» (изд.

«Ардис», 1982, стр.36). Вот что пишет Андрей: «Разговор в КГБ произвел на меня огромное впечатление – и думаю, не на меня одного. Не сам разговор, конечно, ибо в подобных разговорах и предупреждениях недостатка не было, а то, что Павел запи сал его и предал гласности, бросив открытый вызов не только КГБ, но одному из важнейших неписаных законов советского об щества, своего рода соглашению между кошкой и мышкой, что мышка не будет пищать,если кошка захочет ее съесть (там же, стр.36-37).

Той же осенью 1967 года Павел Литвинов и Лариса Богораз (жена Юлия Даниэля) составили обращение в Верховный Совет СССР с требованием открытого суда над Галансковым и Гинзбур гом. Это обращение подписали более ста человек, оно распростра нялось в самиздате. А уже во время самого суда, состоявшегося в январе 1968 года, на котором специально подобранная публика – активисты райкома и гебешники – свистела, шумела, топала но гами, перебивала свидетелей, не давала говорить подсудимым и их защитникам, на четвертый день суда, как пишет Андрей Амаль рик, Лариса и Павел передали иностранным корреспондентам, находившимся около здания суда, свое обращение «К мировой общественности». Они требовали «осуждения этого позорного процесса» и «освобождения подсудимых из-под стражи».

Андрей так оценивает этот поступок в уже цитировавшейся мной книге: «Одним прыжком был преодолен невидимый, но ка завшийся непреодолимым барьер: обратились не к власти, а к общественному мнению, заговорили не языком верноподданных, но языком свободных людей, и, наконец – обратились к мирово му общественному мнению…» (стр.44). В тот же вечер Би-Би-Си передала обращение. На Западе поняли его важность, оно было напечатано во многих газетах.

Зимой 1967-1968 года среди интеллигенции Москвы, Ленингра да, Киева ходило несколько петиций и писем протеста, особенно после этого неправедного суда. Письма были адресованы в руко водящие советские инстанции, в газеты, а также деятелям науки, культуры и искусства. Под этими письмами подписалось в общей сложности около 700 человек. Мы тоже поставили свои подписи под одним из таких писем, так называемым «Письмом 170». Весной 1968 года начались репрессии против «подписантов»: исключение из партии, увольнение с работы, проработка на собраниях и т.п.

Однако как это представляется теперь, по-видимому, лишь в отношении членов партии были даны четкие указания: почти все подписавшие были исключены из партии. В отношении же беспар тийных, судя по всему, руководство на местах не имело четких инструкций. Этим, пожалуй, и объясняется то, что в ФБОН эта кампания прошла сравнительно мягко: ограничились личной бе седой замдиректора, секретаря парторганизации и зав.отделом с соответствующим «подписантом» с глазу на глаз. А моя подпись (я тогда уже работала на кафедре иностранных языков Академии наук) просто осталась никем не замеченной.

Последствия этой подписи для Виталия сказались позже, когда в январе 1969 года он из ФБОН перешел на работу в Институт вос токоведения. Именно тогда в институт поступили сведения о том, что целый ряд сотрудников института подписали это письмо про теста. О том, как Виталия «прорабатывали», сначала на парткоме института (хотя он никогда не был не только членом партии, но и комсомольцем), а потом на собрании отдела Китая, в котором он работал, Виталий пишет в дневнике. Впрочем, этими словесными «проработками» все и закончилось – «оргвыводов», т.е. увольне ния или перевода в младшие научные сотрудники (Виталий был принят в институт на должность и.о. старшего научного сотрудни ка, и таким и оставался вплоть до увольнения в связи с подачей документов на выезд в Израиль в январе 1972 года), чего можно было опасаться тогда, не последовало.

Виталий так оценивает общую ситуацию в то время: «Все же борьба, которую ведут твердолобые, безнадежна. Ибо она ве дет в тупик. Ее опора – тупость, оболванивание. Уже сейчас эти милые люди сделали нас во всем, кроме человекоубийства, глухой провинцией. Но у них уже нет сил для того, чтобы пове левать всей интеллигенцией, она выходит из-под контроля, и без запугивания, без террора здесь ничего не поделаешь» (за пись в дневнике от 31.5.1969).

Ися Фильштинский и Ася Рапопорт, о которых я вкратце уже писала выше, написали отдельное письмо. Письмо это было вы держано во вполне лояльном тоне, но Ися имел неосторожность показать его одному из сотрудников отдела, в котором он рабо тал. Это видела другая его сослуживица, которая тут же и донес ла на него. Исю стали вызывать в партком института (после его освобождения из лагеря он автоматически был восстановлен в партии) и взяли крепко в оборот: прочтение письма кому-то уже подходило под «антисоветскую агитацию». Исключение из партии грозило увольнением с работы, а в это время они с Асей как раз собирались официально оформить свой брак. По иронии судьбы исключение Иси из партии совпало с регистрацией брака.

Я в этот день, купив букетик цветов (кажется, это было весной 1968 года), отправилась к Фильштинским, чтобы их поздравить.

Исино членство в партии казалось мне всегда таким нонсенсом, что я думала, что Ися будет даже рад выбыть из ее рядов. О том, что это может повести к увольнению с работы, мне как-то в голову не пришло. Когда я явилась в их дом, обстановка там была весьма траурная, и я получила хороший втык от Аси за свой скромненький букетик. Но в интервью, данном Исей в 1998 году корреспонденту журнала «Человек», он сказал, что день исключения из партии был для него счастливым днем: «По иронии судьбы это произошло в день моей свадьбы. Причем райком находился на одной стороне Басманной, а загс на другой, ровно напротив. Это дало осно вание институтскому партийному начальству, докладывая о моем исключении на общем собрании, сказать: «Он с удоволь ствием отдал партийный билет и был настолько циничен, что в тот же день женился». Это заявление вызвало в зале гомери ческий хохот».

По счастью, Исю не уволили. И диссидентством продолжали весьма активно заниматься оба. В частности, использовали пре красное знание Асей английского языка. Она переводила различ ные документы и письма протеста для передачи на Запад, учила диссидентов, а потом и активистов еврейского движения, в том числе Юру Орлова, Андрея Амальрика, Толю Щаранского, Сашу Воронеля, Виктора Браиловского и многих других английскому. Да и большинство их друзей были активными диссидентами. Встреча лись они и с иностранцами – т.е. во всем вели нормальную для тог дашней интеллигенции диссидентскую жизнь «на полную катушку».

Уже после нашего отъезда в Израиль в 1976 году они участво вали в издании самиздатского журнала «Евреи в СССР». В конце концов в 1978 году, в связи с обыском, проведенным на квартире у Фильштинских, Исю уволили из Института востоковедения «по совокупности» диссидентских грехов. Подробно об этом Исаак Моисеевич Фильштинский рассказывает в том же интервью журна лу «Человек» (Москва), № 3 за 1998 год. Только уже после пере стройки, когда Ися «разменял» восьмой десяток жизни, его допу стили до преподавательской работы в МГУ – работы, к которой у него был прирожденный талант.

Вскоре после того, как Павел и Лариса написали свое обраще ние, мы и познакомились с Павлом. Вернее, как бы возобновилось знакомство с семьей Литвиновых. Сестра Виталия Маруся в свое время училась вместе с Флорой Литвиновой, матерью Павла, на втором курсе биофака МГУ. После возвращения из эвакуации в 1943 году Маруся восстановилась в МГУ, куда она поступила в перед началом войны. На третьем курсе их пути разошлись: Флора специализировалсь по физиологии животных, а Маруся осталась на зоологии. Но они встречались в общих студенческих компаниях.

К тому времени Флора была замужем за Мишей Литвиновым, сыном бывшего наркома иностранных дел Максима Максимовича Литвинова, и у нее уже был сын – Павел. После окончания уни верситета они виделись редко – Маруся поступила на работу на биостанцию в Михнево, под Москвой, а у Флоры к тому времени родилась дочь Нина. Павла привел в наш дом сотрудник Маруси Сережа Росницын, который дружил с Павлом. Мы подружились, несмотря на разницу в возрасте. Павел привлекал к себе своей от крытостью, бесстрашием, энергией. Как пишет Андрей Амальрик, к 1968 году Павел стал «ключевой фигурой» правозащитного дви жения. В 1967-1968 годах мы часто встречались – у нас и у него дома в общих диссидентских компаниях. Через него мы познако мились со многими интересными людьми, активно занимавши мися тогда правозащитной деятельностью – Людой Алексеевой, Анатолием Красновым-Левитиным, отцом Сергием Желудковым, Наташей Горбаневской, Петром Григорьевичем Григоренко.

Наиболее важной для нас тогда темой разговоров были со бытия в Чехословакии – попытка тамошних молодых либералов трансформировать советский режим в «социализм с человечес ким лицом», то, что позже получило название «Пражской вес ны». Мы все с большим волнением следили за происходящим в Чехословакии: лица молодых руководителей там действительно были человеческими и потому внушали надежду. Однако очень скоро стало ясно, что советские руководители пресекут эти по пытки либерализации – они почувствовали в этом угрозу своей неограниченной власти.

Мне лично все это стало особенно ясно после совещания меж ду чехословацкими и советскими руководителями в Черне-над Тиссой в июне 1968 года. Это совещание показывали в кинохро нике перед началом киносеансов. Я случайно увидела эту хронику – и сразу же сказала: «Для чехов это добром не кончится». И, хотя часть диссиденствующей интеллигенции, в том числе и некото рые наши друзья, да и сам Виталий, несколько успокоились после этого, мне было достаточно чисто эмоционального впечатления:

сравнения лиц и «морд» по разные стороны стола переговоров, чтобы почувствовать тревогу.

Вот запись из дневника Виталия от 11-го июля: «Сегодня – беспокойные новости из Чехословакии. Советские войска от казываются уйти – что будет? Думаю, что придется volens nolens. Пойти на бойню в центре Европы – вряд ли они на это решатся».

И вечером того же дня: «Весь день ходил сам не свой, еще пос ле одного разговора о вероятности интервенции. Но уже в часов из передачи “Голоса [Америки]” узнал о том, что мое ут реннее пророчество, как будто, сбывается: советские войска должны убраться восвояси в субботу. Еще “подбавила” статья в “Правде” с недвусмысленными угрозами. Но, по-видимому, та кая интервенция слишком дорого бы стоила, и эти “невесомые” моменты, наконец, научились не сбрасывать со счетов: на де сятилетия – ухудшение отношений с Западом, всеобщая нена висть и отвращение». Вот, даже Виталий их тогда «недооценил»!

Что им «ухудшение отношений с Западом»! Да плевать они хотели на все – слишком уж чувствовали угрозу своей власти.

4. Лето 1968 г. в Усть-Нарве. – Вторжение советских войск в Чехословакию. – Демонстрация протеста на Красной площади. – Суд над демонстрантами. – Л.З. Копелев. – Отъезд Павла и Майи Литвиновых в США (1973 г.) В июле 1968 года мы с мамой уехали на отдых в Усть-Нарву, чудесный эстонский городок, тогда еще сохранявший нечто доре волюционное, что-то от начала века, хотя бы курзал. Население – в основном, русское.

Интересной (типичной!) была история подруги нашей хозяйки.

Наслушавшись советской пропаганды, она вместе со своей подру гой решила перейти границу в Союз, чтобы учиться там на летчи цу. Естественно, что обеих глупых девочек (им было по 17 лет) тут же отправили в лагерь. Через пару месяцев после этого Эстонию присоединили к СССР, но девочки отбывали срок в сибирском ла гере до 1946 года.

Вместе с нами в Усть-Нарве отдыхали Ира Смилянская с доч кой Олей и Хиса Израйлевна Кильберг (о них я уже писала). Оля, которой тогда было лет 6, называла Хису Израйлевну – Кисой Из 10 райлевной. Виталий приехал к нам позже – 26-го июля. А 31-го июля произошло несчастье со мной: в результате взрыва (не тер акта!) я потеряла средний палец на правой руке (как мне видится это сейчас – очень легко отделалась).

Вот как это произошло. Мы гуляли в лесу. Настроение было ка кое-то подавленное – думаю, в связи с чехословацкими событиями.

Виталий читал тогда книгу Гессе «Игра в бисер» по-немецки. Ему вообще не очень хотелось итти на прогулку. Было около шести ча сов вечера, но лето в тот год стояло жаркое, поэтому мы и отправи лись гулять уже под вечер. Мы сначала сидели в лесу вместе, по том мне захотелось немного походить, а Виталий остался с книгой.

Я углубилась в лес, и вышла на небольшую полянку. Навстречу мне попалась группа ребят, человек 5-6, разного возраста, пример но от 10 до 14. Я даже не слишком обратила на них внимание.

Вдруг я увидела, что на этой полянке стоит печка-«буржуйка», в которой полыхает огонь. И тут, совсем не вовремя, взыграло во мне «гражданское чувство»: Как же! Такое сухое, жаркое лето, может, не дай Бог, загореться лес! Я стала думать, как бы поту шить огонь. Даже открыла для этого дверцу и посмотрела внутрь, где бушевало пламя. Тогда я подумала, что, если чем-то накрыть сверху отверстие, предназначенное для трубы, то, может быть, огонь погаснет, так как уменьшится тяга воздуха.

Я увидела немного в стороне какую-то плиту из железа, отвер нулась от печки и нагнулась, чтобы поднять эту плиту и накрыть ей отверстие. И тут раздался взрыв. Конечно, все это произошло намного быстрее, чем мое описание. Сначала я только очень ис пугалась и не почувствовала никакой боли. Только какой-то щел чок, от которого я как бы оглохла. И еще запомнила что-то вро де внезапно налетевшего «черного» вихря. С криком «Виталий, Виталий!» я бросилась бежать. Виталий услышал звук, как ему показалось, выстрела и побежал навстречу звуку. Только уже ког да мы встретились, я увидела, что и мое платье, и рука в крови.

Оказалась простреленной средняя фаланга среднего пальца на правой руке. Пулей (а может, чем-то другим) выбило косточку из фаланги, а в грудной кости застрял небольшой осколок, от кото рого и была кровь на платье. Уже позже я с ужасом подумала о том, что было бы, если бы взрыв раздался в тот момент, когда я заглядывала в печку!

Когда мы направлялись к лесу, мы прошли мимо пионерского лагеря – туда мы и побежали за помощью. Медсестры очень ис пугались, когда увидели меня. Лицо у меня тоже было в крови, так как, по-видимому, взорвалась вся печка, и у меня было множество мелких ранений осколками. Медсестры решили, что меня необхо димо препроводить в больницу. Они стали вызывать по телефону машину с завода, от которого был организован этот лагерь.

Но тут появилось начальство – директор лагеря – и строго-на строго запретил им что-либо предпринимать в этом отношении.

Оказалось, что этот лагерь относится к «закрытому» городу, кото рого даже не было на карте Эстонии (с пляжа Усть-Нарвы город был виден вдалеке, поскольку он был расположен на косе, вдавав шейся в море). Там был завод «тяжелой воды», от которого и был этот лагерь. Нашелся, правда, в конце-концов какой-то человек, который на своей машине доставил нас с Виталием в городскую больницу в Нарве.

К тому времени рука моя так распухла, что врач уже не могла снять обручальное кольцо. Она сразу же предложила ампутиро вать две верхних фаланги пальца. Она объяснила, что палец, мо жет быть, и срастется, но я все равно не смогу им пользоваться, и он будет мне только мешать. Думаю, что ее решение было пра вильным. Домой мы вернулись только в 10 часов вечера. Бедная моя мама! Мы не могли ее предупредить – в доме, где мы жили, не было телефона. Потом нам объяснили, что в лесу, где шли во время войны жестокие бои (помните? «Мы похоронены где-то под Нарвой…»), осталось много различных патронов. Любимым раз влечением местной детворы было собирать эти патроны, а затем с помощью костров (в данном случае – печки) взрывать их. Такие забавы нередко приводили к несчастным случаям – но мы-то этого не знали. Никто нас не предупредил. Кто-то из наших знакомых потом предположил, что это был минометный патрон.

Несколько дней после этого палец, которого уже не было, силь но болел, не давая мне спать. Это были так называемые «фантом ные боли». Иногда даже и сейчас, по прошествии стольких лет, возникает чувство, что под ноготь этого пальца попала заноза, ко торую надо извлечь.

Конечно, мы сразу же вернулись в Москву, как только сумели достать билеты на поезд. В Москве как-то ни в каких медицинских учреждениях не хотели мной заниматься. Пришлось обратиться в нашу академическую поликлинику (я тогда уже работала в Акаде мии наук). Мелкие осколки, застрявшие в руке как занозы, начали нарывать, и я попросила хирурга их удалить. Он совсем не пришел в восторг от такой перспективы. Его медсестра тоже решительно отказалась. В конце концов он сказал: «Ну, ладно, попробую. Но 10 я ведь не могу обезболить вам все эти места» (сейчас я задаюсь вопросом, а почему, собственно, нельзя было это сделать?). Я решительно ответила: «А я вас об этом и не прошу. Но вы ведь можете попробовать извлечь их пинцетом?» Он нехотя принялся за работу (медсестра демонстративно отвернулась), но смотрел не столько на мою руку, сколько мне в лицо, время от времени спрашивая: «Неужели не больно?» Но все же я добилась своего:

большую часть этих осколков он удалил.

Надо сказать, что первые несколько лет этот «косметический»

дефект (в остальном отсутствие пальца я чувствовала мало) мне мешал, я пыталась забинтовывать палец, но вскоре мне это надо ело. Я решила и, думаю, правильно, что близкие люди привыкнут и перестанут замечать этот дефект (так оно и произошло), а что каса ется посторонних – ну что ж, придется и им этого «не замечать».

Я очень хорошо помню, где и как я услышала о вторжении советских войск в Чехословакию. Я была дома одна, вытирала пыль в нашей столовой. Радиоприемник был включен. И вот раз дался «официальный» голос (Левитан? или уже не он), зачитав ший заявление ЦК о вводе советских войск в Чехословакию для «оказания братской помощи чехословацкому народу». В первый момент мне захотелось чем-либо тяжелым запустить в ни в чем не повинный радиоприемник. Слезы бессильной ярости, жгучего стыда за страну, в которой я имела несчастье родиться, высту пили на глазах. «Все кончено!» – вот первая мысль. Естественно, я не помню точных формулировок этого заявления, но по пово ду «братской помощи» впоследствии ходило много анекдотов, в частности, такой: «Что такое танк? Карета скорой братской помо щи».

Все наши друзья и знакомые переживали это событие как свое личное горе. Мы ведь были, несмотря ни на что, достаточно на ивны, чтобы связывать с Пражской весной надежды на какие-то изменения в сторону либерализма и в СССР, да и просто по-чело вечески сочувствовали чехам. Оккупация Чехословакии положила конец всем этим надеждам и поставила либеральную часть интел лигенции перед нелегким выбором: покориться властям, забыть о мимолетной «свободе» и вновь впасть в рабское безмолвие или открыто протестовать против совершающегося насилия, что явно грозило репрессиями.

Наиболее распространенным способом протеста был отказ проголосовать в поддержку этой акции на собраниях и митингах, проводившихся по всей стране. Но открытый протест, т.е. откры тое голосование «против», влекло за собой исключение из партии – для членов партии – и немедленную потерю работы. Немногие решались на это. Многие просто уклонялись от явки на эти митин ги под разными предлогами и без оных.

Вот что пишет Виталий в дневнике: «После пережитого – чувс тво пустоты и давящей усталости. Острый период позади, но чувство стыда остается». (28-го августа 1968 г.). И далее, 2-го сентября: «Настроение ужасное. Удушающая жара прибавляет ся к удушливой обстановке безнаказанного преступления».

А я 24-го августа уехала в дом отдыха на станцию Сенеж не далеко от Москвы. Как никак, до первого сентября у меня еще ос тавался официальный отпуск, а сидеть в Москве без дела – зани маться чем-то активно мешала еще не зажившая рука – было очень тоскливо в такую жаркую погоду, в общей угнеающей обстановке.

По счастью, в этом же доме отдыха в это время был Игорь Эн гельгардт, коллега Виталия по ФБОН. Он был сыном журналистки Раисы Лерт (1906-1985), активно «публиковавшейся» в самиздате.

После ее смерти Игорь издал ее статьи в виде книги под названием «На том стою», в серии «Публикации самиздата» (Москва, 1991).

Думаю, что от него (у него был приемник) я узнала о состояв шейся 25 августа на Красной площади демонстрации протеста против вторжения советских войск в Чехословакию, а, может быть от Виталия, когда он приехал навестить меня. Среди семерых участников были наши друзья: Павел Литвинов, Лариса Богораз и Наташа Горбаневская.

Помню, как почти все мое пребывание в этом доме отдыха проходило под непрерывные споры о вторжении в Чехословакию.

Естественно, подавляющее большинство отдыхающих – стопро центных «советских людей» – полностью одобряли случившееся.

«Мы их освобождали, а они…» – это было самым распростра ненным высказыванием. Мы с Игорем, как могли, пытались вести «разъяснительную работу» – но нам это не очень-то удавалось, в частности потому, что говорить совершенно свободно все, что мы думаем по этому поводу, было бы просто небезопасно. И так мы позволяли себе зачастую больше, чем следовало.

Но у нас нашлись и единомышленники. Некоторые предпочи тали выразить свою солидарность с нами, когда никого другого не наблюдалось поблизости, но были и такие, которые не боялись поддерживать нас открыто – и в первую очередь, это были три негра – студенты, учившиеся в Москве. Двое из них были из Руан ды, а один, с которым я подружилась – из Ганы. Это был весьма 10 интеллигентный, тихий и приятный молодой человек, религиоз ный. Он принадлежал к христианской секте, именовавшей себя «Christo-Delphians» – во всяком случае, так мне это запомнилось.

Вот сейчас пыталась найти что-либо об этой секте в имеющихся дома энциклопедиях, но ничего найти не удалось. Помню толь ко, что Джордж – мы с ним говорили, естественно, по-английски – утверждал, что это всемирная организация, насчитывающая не сколько десятков тысяч членов.

Мы часто ходили вместе гулять в лес, сопровождаемые косыми взглядами отдыхающих. Как-то во время одной из таких прогулок, Джордж спросил меня, еврейка ли я. Я ответила утвердительно.

Он радостно сказал: «Я сразу догадался. Только евреи в этой стране – самые умные и интеллигентные люди, с которыми можно общаться». Оставляю это утверждение на его совести.

Был разговор на еврейскую тему и с другим молодым челове ком, русским, который сначала показался мне довольно интелли гентным. Он вроде бы даже сочувственно относился к чехам. Но мне он пытался доказать, что евреи лишены творческого гения, они ничего не создали в мировой культуре: среди евреев нет ни крупных писателей, ни выдающихся композиторов. Про науку он, естественно, такого сказать не решался. Я даже и не особенно спорила с ним: спорить с антисемитами не имеет смысла, просто старалась избегать его. Но все же основные споры велись вокруг Чехословакии.

Демонстрация на Красной площади была наиболее известным актом в защиту Чехословакии. Участники демонстрации – их было 7 человек – сели на парапет Лобного места и развернули лозун ги: «Да здравствует свободная и независимая Чехословакия!» (на чешском языке), остальные – на русском: «Позор оккупантам!», «Руки прочь от ЧССР!», «За вашу и нашу свободу!». Лозунги не продержались и пяти минут: на демонстрантов тут же набросились сотрудники КГБ в штатском, дежурившие на Красной площади.

Хотя демонстранты не сопротивлялись, их избили, затолкали в ма шины и увезли. Одному из участников – Виктору Файнбергу – вы били зубы, и впоследствии, чтобы он не рассказал об этом на суде, его отправили без суда в психушку. Наташу Горбаневскую, у кото рой был грудной ребенок, отпустили. Но о ней «вспомнили» позже:

за написанную ею и опубликованную на Западе книгу об этой де монстрации «Полдень», а также за участие в издании самиздатско го сборника «Хроника текущих событий», в котором публиковались сведения о нарушениях прав человека в СССР, она была аресто вана в декабре 1969 года и отправлена в психбольницу.

Мне кажется интересным привести здесь то, что пишет Амаль рик об этой демонстрации в своей книге «Записки диссидента»:

«Мне казалось тогда, что демонстрация была ошибкой – во вся ком случае, тактической. Я считал, что если Движение сосредо точится на внутренних вопросах, то сможет найти все более широкую поддержку, властям все труднее будет представлять нас в виде кучки отщепенцев. Но если выступить в защиту Че хословакии, то это останется непонятым, а власти арестуют всех демонстрантов и лишат движение руководителей и актив ных участников, что сможет на несколько лет привести его к распаду. […] Думаю теперь, что я был неправ. Было бы очень печально, если бы из самой России не раздался этот слабый и отчаянный крик протеста. Исторически было необходимо – и это важнее тактических соображений, – чтобы было сказано “нет” советскому империализму;

быть может, в конечном сче те решительное “нет” семи человек на Лобном месте окажется весомее, чем равнодушное “да” семидесяти миллионов на “соб раниях трудящихся”». (стр.75).

А вот что написала Лариса Богораз в записке, адресованной ее адвокату, Дине Каминской: «Не ругайте нас, как все нас сей час ругают. Каждый из нас сам по себе так решил, потому что невозможно стало жить и дышать… Не могу даже подумать о чехах, слышать их обращения по радио, -- и ничего не сделать, не крикнуть».

Мы, естественно, восхищались мужеством демонстрантов, по нимали, на каком судилище они предстанут, и очень волновались за них. Но были уверены в том, что и на суде они будут держаться твердо и проявят достоинство.

Суд над демонстрантами состоялся в октябре, в народном суде Пролетарского района. Возможно, что именно этот суд был вы бран КГБ потому, что здание суда расположено в тихом переул ке, выходящем на набережную Яузы, как мне кажется, недалеко от нынешнего здания Библиотеки иностранной литературы. Само собой разумеется, что мы были там почти все те три дня (9- октября), когда происходил судебный процесс. Стояла красивая московская «золотая осень», довольно прохладная.

Естественно, что в зал суда собрали специально подобран ную публику. Из «посторонних» никого, кроме родственников, не пустили. И вот в памяти возникает такой «кадр»: переулок, как это бывало и при других политических процессах, заполнен дру зьями и единомышленниками обвиняемых и … гебешниками – шпиками, топтунами, пытающимися «внедриться» в толпу, чтобы подслушать ведущиеся разговоры. Вдруг появляется группа лю дей, резко отличающаяся от «морд», занявших подходы к вход ной двери. Это Нина, сестра Павла, которую я вижу в первый раз, и, как мне помнится, еще две высоких красивых женщины – Таня Литвинова (сестра Миши, отца Павла) с дочерью – Верой или Машей. Они шли, глядя прямо перед собой и как бы не замечая гебешников, столпившихся на подходе к дверям. Может быть, конечно, что память меня обманывает, что там был кто-то еще – Миша, или Геня, муж Нины, но то, что перед этой группой выде лявшихся из толпы красивых людей, гебешники как бы невольно расступились, пропустив их, мне запомнилось очень четко. Их окружала какая-то особая «аура» аристократизма – у меня даже дух перехватило при виде этой сцены, которая и продолжалась то всего несколько минут. Запомнился также Петр Григорьевич Григоренко, окруженный группой друзей и шпиков и споривший с кем-то из гебешного начальства.

Подробнее о демонстрации и о судебном процессе над ее учас тниками можно прочитать в книге Дины Каминской, которую я уже упоминала. Приговор был сравнительно «мягким»: Павлу – 5 лет ссылки (он отбывал ее в Усуглях, маленьком поселке горняков в Читинской области), Ларисе Богораз – 4 года ссылки. Уже совсем недавно, из архивов КГБ выяснилось, что за Павла хлопотала Айви Вальтеровна, вдова Литвинова. Она написала письмо Мико яну. Известно мне об этом стало лишь в 1998 году, когда 21 мая, в день рождения Сахарова, в Иерусалиме состоялся вечер под на званием «Незабываемый 1968-й. Год великого подписантства».

На этом вечере был представлен на стенде целый ряд доку ментов того времени, сканированных Буковским в архивах КГБ и специально присланных им для этого вечера. В их числе было и вышеупомянутое письмо Айви Вальтеровны, датированное 4 сен тября 1968 года. На письме хорошо видна рекомендация Микояна Брежневу: «Леонид Ильич, прошу обратить внимание, в данный момент устроить суд над внуком Литвинова и др. – это значит дать новую пищу нашим врагам. На этот раз ограничиться предупреж дением было бы разумнее…» Очень возможно, что эта рекомен дация сыграла свою роль.

Наташа Горбаневская приходила к нам в эти дни каждый вечер и приносила записи, которые она – или кто-нибудь другой – тайком делали в зале суда. Это хорошо помнит Маруся, сестра Виталия.

Она и перепечатывала их потом на машинке для последующего опубликования в «Хронике текущих событий». Рукопись книги На таши об этой демонстрации «Полдень» тоже перепечатала на ма шинке Маруся.

Майя Копелева, жена Павла, поехала за ним в Усугли. Павел работал там на шахте, где добывались полудрагоценные камни.

Там родилась Лариса, их дочь, которая была названа так в честь Ларисы Богораз. Маруся ездила к ним в Усугли три лета подряд:

в 1969, 1970 и 1971 годах. Вернулись они из ссылки осенью года, уже после отъезда Маруси в Израиль.

Майя была дочерью известного диссидента, германиста Льва Зиновьевича Копелева, автора нескольких книг, в том числе ме муаров «Хранить вечно» (Анн Арбор, 1975) и «Утоли моя печали»

(Москва,1991). Копелева арестовали 5-го апреля 1945 года, когда он был во фронтовых частях в районе Данцига. Он провел в тюрь мах, шарашках и лагерях почти десять лет, сидел вместе с Солже ницыном и послужил прообразом Рубина в романе Солженицына «В круге первом». Его освободили лишь в декабре 1954 года.

Впервые я увидела Льва Зиновьевича в Библиотеке иностран ной литературы, где он читал публичные лекции по современной немецкой литературе. Думаю, что это было в начале шестидесятых годов, т.е. тогда, когда я училась на курсах повышения квалифика ции при Инязе. Он также представлял немецких писателей, при езжавших в основном из ГДР и выступавших в Библиотеке иност ранной литературы, находившейся тогда еще в ее старом уютном злании. Помню две таких встречи с писателями, которые вел Лев Зиновьевич: одна – это встреча с молодым писателем из ГДР Ди тером Ноллем. Думаю, что это было в 1961 году. Он (почти мой ро весник) в 1960 году опубликовал свой роман «Приключения Вер нера Хольта», который пользовался успехом. Это так называемый «Entwicklungs- или Erziehungsroman», т.е. роман о становлении и формировании юноши, молодого человека, вступающего в жизнь.

Такие романы, которые часто были в большой мере автобиогра фическими, были особенно популярны в 19-м веке – например, «Воспитание чувств» Флобера, «Потерянные иллюзии» Бальза ка, «Красное и черное» Стендаля, «Годы странствий Вильгельма Майстера» Гете – список можно продолжить.

В романе Нолля говорится о поколении немецкой молодежи, одурманенной нацизмом и о том, как, пройдя через войну и пора жение Германии, эта молодежь постепенно прозревает и пытается найти свое место в новом обществе – в данном случае в «социа листической» ГДР. В целом, Нолль и его роман, который мы «про ходили» на курсах, производили неплохое впечатление. Помню, как кто-то из публики задал ему вопрос, для какого читателя он пишет. Он, конечно, ответил во вполне «советском» духе (может быть, еще и потому, что, находясь в гостях у «большого брата», никаких вольностей себе позволить не мог), что, мол, пишет он для самого широкого круга читателей, рабочей молодежи и т.п.

Вскоре после этого была встреча с Генрихом Беллем. Он, ес тественно, очаровал нас всех. Тогда в русском переводе, в жур нале «Иностранная литература», появился его «Биллиард в по ловине десятого». Мы все зачитывались этим романом, так не похожим, в том числе и по стилю, на все то, что мы читали до тех пор. Конечно, нам прежде всего бросалось в глаза сходство нацистского режима со сталинским. Выражение «причастие буй вола» вошло в наш лексикон.

И вот я, вспомнив во время встречи с Беллем о вопросе, для кого пишет автор, который был задан Дитеру Ноллю, набралась храбрости и задала этот же вопрос Беллю. Он как-то смущенно посмотрел на меня и, немного замявшись, ответил, что, собствен но, когда он пишет, он как-то не думает о читателе. Он пишет пото му, что не может не писать. Его ответ вполне удовлетворил меня.

Жаль только, что впоследствии он «попался на удочку» банды Бадер-Майнхоф – его роман «Утерянная честь Катерины Блюм»

написан явно в тоне сочувствия к ним.

В 1968 году Копелев был исключен из партии за протест против оккупации Чехословакии, и после этого преследования властей по отношению к нему уже не прекращались. В конце 1980 года Лев Зи новьевич вместе со своей второй женой, Раисой Орловой, вынуж ден был эмигрировать. Они уехали в Западную Германию и в янва ре 1981 года были лишены советского гражданства. В Германии они и жили до своей кончины. Выехать в Германию и обосноваться там им помог Генрих Белль, с которым Лев Зиновьевич подружился.

В интервью, данном им корреспонденту газеты «Нью-Йорк Таймс» в августе 1994 года, Лев Зиновьевич сказал, что главной целью его жизни стала борьба с предубеждениями по отношению ко всему чужому, чуждому, непохожему, к людям другой расы, национальности, веры, языка, людям иного жизненного уклада и образа мыслей. Необходимо воспитывать терпимость к чужому мнению, толерантность. В заключение он сказал: «Двадцатый век был перегружен разными идеологиями. В 21-м веке жиз нью людей должен управлять здравый смысл» (New York Times International, August 31, 1994). Халвай – хорошо бы, как говорят у нас, но что-то пока непохоже!

11 Как я уже упоминала выше, Павел и Майя вернулись в Москву осенью 1972 года. Павел довольно скоро вновь включился в свою прежнюю деятельность: встречался с диссидентами и иностран ными корреспондентами, читал и распространял сам- и тамиздат.

Естественно, это не прошло мимо КГБ. Когда 5 декабря – в День конституции – Павел отправился на традиционную демонстрацию правозащитников на Пушкинскую площадь, на Тверском бульва ре его перехватила группа гебешников – дюжих парней, которые вполне недвусмысленно (в том числе и с помощью рукоприкладс тва) дали ему понять, что заниматься диссидентством ему не поз волят. Вскоре его вызвали в КГБ и уже открытым текстом сказали, что в его же интересах эмигрировать, если он не хочет вновь от правиться в другую сторону. Кстати, Виталий еще раньше пред лагал Павлу этот выход – мы сами к тому времени уже твердо решили репатриироваться в Израиль. В переписке между Павлом, когда он был в ссылке, и Виталием эта тема фигурировала неод нократно. Интересно, что именно эти письма Виталия, в которых затрагивался вопрос об эмиграции, беспрепятственно доставля лись Павлу в Усугли.

После разговора в КГБ Павел решил подать документы в ОВиР.

Однако, как ни странно, в начале 1973 года (как мне кажется, это было в феврале) документы ему вернули с отказом под тем пред логом, что первый муж Майи не дал ей разрешения на выезд (у Майи есть сын от первого брака). Прямо из ОВиРa Павел зашел к нам – это был вполне естественный путь: дом, где мы жили, был расположен примерно на равном расстоянии от КГБ (площадь Дзержинского), ЦК (Новая площадь), ОВиРа (Спасоглинищевский переулок) и Большой Московской синагоги (улица Архипова). Так что путь многих наших друзей, направлявшихся в вышеуказанные учреждения или возвращавшихся оттуда, лежал через наш дом.

Павел в некотором недоумении показал Виталию возвращен ные ему из ОВиРа документы. И тогда Виталий высказал предпо ложение, что бумаги Павла рассматривал кто-то из нижних чинов в ОВиРе, и его просто не «вычислили». Виталий взял красный фло мастер, подаренный нам кем-то из иностранных корреспондентов»

(фломастеры тогда были большой редкостью в нашей среде), и от черкнул красным фамилию Павла и еше некоторые данные, чтобы на них обратили внимание соответствующие товарищи.

И это подействовало! То ли в ОВиРе решили, что эти подчер кивания были сделаны в КГБ, то ли по другой какой причине, но к Майиному мужу явились на работу (до тех пор он отказывался 11 вообще вступать в какие-либо контакты с Майей), на служебной машине доставили его в ОВиР, в соответствующий кабинет, где он и подписал все необходимые документы, разрешающие Майе выехать из СССР вместе с его сыном. Заявление Павла было рассмотрено очень быстро, и он с семьей эмигрировал в Штаты.

Мы были на его проводах в аэропорту Шереметьево. Когда его и Майю с детьми уже пропустили через таможню, за ним последо вал гебешник, чья физиономия была нам знакома, с толстой пап кой в руках. Мы посмеялись: дело Павла, по-видимому, решили передать в ЦРУ. А кто знает? Может, так оно и было… Литвиновы сначала жили в Нью-Йорке, но позже Павел получил работу по специальности – учителя физики в частном колледже в Территауне, маленьком городке в часе езды от Нью-Йорка Это очень милый городок, в котором много зелени, много старинных домов, построенных в колониальном стиле. Сам колледж и дома для сотрудников расположены в лесу, где много белок, скунсов и другого зверья, которое по ночам подходит прямо к дому. Там он работает до сих пор. Я была там у него два раза: первый раз с Марусей в 1987 году, когда мы встретились там с его родителями и вместе с ними совершили путешествие по Америке на маши не, а второй раз уже с Осей в 1994 году. И оба раза между нами вновь возникали та теплота и то полное взаимопонимание, кото рые были всегда.

5. Создание Хельсинкской группы. – Юрий Орлов. – Андрей Амальрик. – Фонд имени Герцена. Карел ван хет Реве.

14-го мая 2001.

Вчера по телевидению смотрели отчеты о проходившей в Мос кве конференции, отмечавшей 10-летие создания «Группы содей ствия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР». Напомню, что 1-го августа 1975 года на «Совещании по безопасности и со трудничеству в Европе» был подписан «Заключительный акт», в котором среди прочих подписанных всеми участниками Совеща ния, в том числе и Советским Союзом, документов, была так назы ваемая «третья корзина» – соглашения, касающиеся соблюдения всеми участниками совещания прав человека в своих странах. Из вестный диссидент и крупный физик Юрий Орлов (о нем я упо минала выше) в мае 1976 года предложил создать Хельсинкскую группу. Он ее и возглавил. От еврейского движения за репатриа цию в группу вошли Виталий и Толя Щаранский.

11 В уже цитировавшейся мной книге Андрея Амальрика «Записки диссидента» он пишет о создании Хельсинкской группы следую щее: «Зимой 1975-1976 года мы с Орловым часто обсуждали, что можно сделать, чтобы вывести [правозащитное] Движение из круговорота «арест-протест-арест» и добиться большего вли яния. Мы оба считали, что важно явление «назвать», и составили проект декларации Движения за права человека в СССР. Мы вы ступали за права человека во всем мире и хотели предостеречь против опасной тенденции борьбу за них в одних странах проти вопоставлять борьбе в других. Кто борется за права человека в своей стране, тем самым борется за них везде» (стр.330).

Я привела здесь эту цитату еще и потому, что она кажется мне весьма актуальной именно сейчас – она вызывает самые прямые ассоциации с сегодняшним положением в мире: так же, как и тог да, государства, борющиеся с террором, обязаны бороться с ним везде, террор не может считаться легитимным средством борьбы никогда и нигде.

В идее создания Хельсинкской группы участвовал и Толя Ша ранский. Как пишет Амальрик, Толя «как-то сказал, что есть смысл обратиться к общественному мнению стран, подписав ших Хельсинкское соглашение, с предложением обсудить, как можно содействовать выполнению его гуманитарных пунктов.

Мы ухватились за эту идею: открывалась возможность исполь зовать Хельсинкское соглашение, «третью корзину» которого мы рассматривали не более чем попытку Запада «сохранить лицо» – было ясно, что СССР не будет выполнять свои обяза тельства, а Запад требовать их выполнения» (стр.331).

Вместе с Юрой Орловым Андрей составил проект обращения, где предлагалось «создание независимых от правительства национальных комитетов, из представителей которых был бы сформирован межнациональный комитет» (там же, стр.332).

12 мая 1976 года на пресс-конференции, состоявшейся на кварти ре академика Сахарова, Юрий Орлов объявил о создании Москов ской Хельсинкской группы. «С терпимостью к чужим взглядам и умением объединять людей, не навязывая им свою волю, – пишет Андрей, – Орлов оказался прекрасным руководителем. Хельсинк ская группа послужила мостом между разными направлениями оппозиции – правозащитным, национальным, экономическим, между интеллигенцией и рабочими, а Запад побудила реагиро вать на нарушения советским правительством Хельсинкских соглашений» (там же, стр.332).

11 С Юрой Орловым мы познакомились задолго до этого – его будущая жена Ира жила в одной квартире с хорошей знакомой семьи Рубиных, художницей Лидией Максимовной Бродской (не родственницей известного советского художника Бродского – что она сама всегда подчеркивала). Лидия Максимовна хорошо зна ла несколько иностранных языков и подрабатывала переводами.

Когда Арон Ильич лишился работы, она временами доставала для него переводы на свое имя. Кстати, при этом произошел однажды довольно смешной эпизод. Лидия Максимовна дала Арону Ильи чу для перевода с итальянского некий технический текст (что-то из области военной техники). Арон Ильич, не очень, по-видимому, вникнув в суть этого текста, в каком-то случае вместо «кнопок глав ного управления» перевел «пуговицы главного командования».

Лидия Максимовна, полностью доверяя Арону Ильичу, не стала проверять за ним перевод и так и сдала работу, за что и получила хороший «втык». Арон Ильич любил рассказывать эту историю.

Виталий сразу оценил и Юрин интеллект, и его стремление «дойти во всем до самой сути». Они подружились. Когда Юра, как бы в ответ на письмо Андрея Дмитриевича Сахарова «Размыш ления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» (июнь 1968 года) написал свою работу на сходную тему, он принес ее Виталию. Потом мы встретились в США, когда я была там в 1987 году, уже после гибели Виталия. Мы с Марусей тог да поехали в Штаты, чтобы встретиться с Литвиновыми, которым первый раз после отъезда Павла в эмиграцию разрешили поехать к нему в Территаун.

Оттуда мы вместе со старшими Литвиновыми совершили путе шествие по Америке на взятой напрокат машине. Я сидела за ру лем, а Миша Литвинов оказался прекрасным лоцманом. Во время путешествия мы заехали и в Итаку, где Юра Орлов преподавал в университете, после того как в сентябре 1986 года его выдворили из СССР в обмен на какого-то очередного провалившегося совет ского шпиона. Тогда он поразил меня тем, что попрежнему нос тальгировал и как-то еще не вошел в американскую жизнь, хотя в университете ему создали очень хорошие условия. Была у него там и подруга-американка, которая помогала ему с языком (Ира вернулась в Россию). Несколько лет назад мне прислали упомя нутую выше книгу Юры. Она произвела на меня очень сильное впечатление. Я знала и раньше, что Юра происходит из простой семьи, но описание его детства, проходившего в 20-е – начале 30-х годов сначала в деревне, а затем в Москве, было для меня 11 во многом новым, приоткрыло мне тяжелую жизнь простых людей, ради которых вроде бы и совершалась кровавая революция. Вот что пишет о нем Андрей Амальрик: «Он показался мне сначала человеком мягким – понял я, однако, что он будет тверд, когда необходимо быть твердым. Он, пожалуй, единственный извест ный мне человек, у кого отточенное научное мышление соединя ется с большим житейским опытом» (там же, стр.322).

В «Эпилоге» своей книги Орлов пишет, что необходимо, по крайней мере, извлечь урок из «величайшего и наиболее траги ческого из человеческих экспериментов». Он заканчивает свою книгу такими словами: «Методы важнее целей в цивилизо ванной борьбе за идеи [выделено Юрой – И.Р.]. Наши мечты могут быть самыми прекрасными на свете, но если мы пойдем на кровь и террор, чтобы претворить их в жизнь, мы придем к нашей цели, разрушив самих себя» (стр.347). Мне кажется, что Юра в этих словах прекрасно сформулировал эту, в общем-то, уже много раз высказанную мысль, которая остается весьма ак туальной и поныне.

Но из всех наших друзей того времени наиболее интересным и своеобразным человеком был Андрей Амальрик. Мы познакоми лись с ним во время процесса над участниками демонстрации на Красной площади, о котором я написала чуть выше;

вернее, мы слышали об Андрее и раньше, но как-то не привелось встретиться.

Мы стояли в группе друзей, когда кто-то из них показал нам Андрея, который, несколько в стороне, прогуливался с кем-то по набережной Яузы. Как оказалось, он прогуливался с одним из ге бешников из начальства. Вот в этом был весь Андрей – он почти всегда поступал не как все, ему необходимо было итти «против течения». Маверик – «одинокий волк», так назвал его один из иностранных корреспондентов.

Кстати, Андрей был первым, кто установил связь с иностранны ми корреспондентами. Как пишет Люда Алексеева в своей книге, это произошло через год после процесса над Синявским и Даниэлем, т.е. в конце 1966 – начале 1967 года. Он же был и первым постоян ным «связным» с Западом вплоть до 1969 года. Через него шли на Запад документы правозащитного движения, а также публицистика и художественный самиздат. Люда называет его «офицером связи»

и пишет, что он сам вершиной своей деятельности считал передачу на Запад статьи А.Д.Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» (1968 г.).

Отец Андрея был историком, и сам он в 1959-60 и 1962-63 годах 11 тоже учился на истфаке МГУ, но был исключен за работу «Нор манны и Киевская Русь», в которой не побоялся изложить свои взгляды, весьма отличные от официально принятых.

В первый раз он пришел к нам, как мне кажется, для того, чтобы показать Виталию свою работу о будущем России, еще в рукопи си. Это было, скорее всего в начале 1969 года. Тогда статья носи ла название «Просуществует ли Советский Союз до 1980 года?».

Увидев это название, Виталий сказал Андрею: «Ну, уж если вы взяли 80-й год, то лучше назвать ваше эссе «Просуществует ли Советский Союз до 1984-го года». Виталий при этом имел в виду роман-антиутопию Оруэлла «1984». Выяснилось, что Андрей не только не читал этот роман, но и вообще не слышал об Оруэлле.

Виталий вкратце пересказал ему содержание романа, и Андрею эта идея очень понравилась.

Рукопись ему удалось переправить на Запад, и в 1969 году эта работа в виде отдельной брошюры была опубликована в Амстер даме Фондом имени Герцена, который возглавлял Карел ван хет Реве – неизменный друг и покровитель советских диссидентов.

Интересно, что Андрей почти точно предугадал развал СССР, только он думал, что причиной краха будет «китайская угроза».

Вот что пишет об этом сам Андрей в уже цитировавшейся мной книге «Записки диссидента»: «Я считал, что из-за косности ру ководства СССР рано или поздно переживет такой же кризис, как и Российская империя в 1904-18 годах, причем роль Японии и Германии сейчас сыграет Китай».

По поводу Оруэлла он пишет, что его роман он «прочел толь ко пять лет спустя, в магаданской ссылке, поражен был прони цательностью Орвелла и обрадован, что взял дату из такой замечательной книги». Но главным, по словам Амальрика, было то, что «наступил момент, когда я чувствовал необходимость высказать все, что я думаю об этом отвратительном режи ме. В частности, простую, но важную вещь: советская импе рия, при всей ее силе и бахвальстве, не вечна […] Я чувствовал себя мальчиком, который собирается крикнуть: “А король-то голый!”» (стр.90-91).

В предисловии к брошюре, изданной Карелом ван хет Реве, Андрей пишет: «Я хочу подчеркнуть, что моя статья основана не на каких-либо исследованиях, а лишь на наблюдениях и раз мышлениях. С этой точки зрения она может показаться пус той болтовней, но – во всяком случае для западных советологов – представляет уже тот интерес, какой для ихтиологов пред ставила бы вдруг заговорившая рыба» (стр.1-2).

11 В этом же издании есть примечание о том, что рукопись была передана Карелу для публикации 4 июля 1969 года – в день аме риканского национального праздника, а подписана к печати 7 но ября того же года, т.е. в день советского национального праздника.

Андрей с иронией замечает по этому поводу, что Карел, по-види мому, сделал это, «чтобы таким образом содействовать сбли жению и взаимопониманнию двух великих народов». Карел указал также, что книга «соответственно Основному закону Королевс тва Нидерландов и Конституции СССР напечатана без предва рительной цензуры». Комментарий Андрея: «действительно, в советской конституции слово цензура ни разу не упомянуто»

(«Записки диссидента», стр.98). О предстоящем издании Андрей услышал по радио «Свобода».

Cо свойственной ему в этих вопросах щепетильностью, Андрей написал в примечании, что название подсказал ему «специалист по древнему Китаю и поклонник английской литературы». Ког да Виталий это увидел, он сказал Андрею: «Боюсь, что вы просто выдали меня с головой: не так уж много в Москве специалистов по древнему Китаю, ценителей английской литературы». Андрей был несколько смущен, но нашей дружбы это не нарушило.

И вот еще один маленький эпизод, уже из повседневной жизни, тоже относящийся к одному из первых посещений Андреем наше го дома. К его приходу (это было вечером, может быть, кто-то из наших друзей тоже был у нас) я испекла популярный тогда торт с лимоном. Андрей попробовал кусок торта и сказал: «То ли вы сахара не доложили, то ли лимона переложили в этот торт». Я не обиделась (вкус торта должен был быть несколько кисловатым), но удивилась, что гость, который приходит в дом чуть ли не в пер вый раз, делает замечание хозяйке дома по поводу ее угощения.


Мне хотелось бы здесь написать немного о Кареле ван хет Реве (1921-1999) и о созданном им Фонде имени Герцена. Фонд был создан Карелом вместе с Яном Виллемом Беземером и из вестным английским советологом Питером Реддавеем в мае года. Как сказал сам Карел в интервью, взятом у него незадолго до его смерти проживающей в Голландии русской писательницей и журналисткой Ириной Гривниной и озаглавленном «Антисовет чик, сын коммуниста» («Новое русское слово», 27-28 марта 1999, стр. 40) идея создания Фонда заключалась в том, чтобы служить как бы независимым посредником между диссидентами и запад ными журналистами. Кроме этого эссе Амальрика, благодаря ко торому он стал очень популярен на Западе, Фонд имени Герце на опубликовал целый ряд рукописей, поступавших по каналам самиздата, в том числе «Нежеланное путешествие в Сибирь»

Амальрика, «Мои показания» Анатолия Марченко, «Катастрофа и второе рождение» Е.А. Гнедина и многие другие. Мы помним ха рактерные мягкие красные обложки этих книг. Но, как мне кажется, эссе Андрея было первой публикацией Фонда.

Вот что рассказывает о себе Карел в этом интервью. Отец его был журналистом и писателем, работавшим в газете голландской компартии. В начале 30-х годов он ушел из газеты и стал секре тарем Общества друзей Советского Союза. На законный вопрос журналистки, каким образом сын коммуниста, друга Советского Союза, выросший в «просоветской» атмосфере, стал «антисо ветчиком», Карел отвечает, что это произошло постепенно. Когда ему было 20 лет, он стал посещать курс русского языка в Амстер дамском университете, потом работал библиотекарем в Русском Институте, читал книги о России, занимался этой страной. «Быть славистом, руссистом и оставться коммунистом – такого почти не бывает» – говорит Карел. «Потому что читать “Правду” и остаться коммунистом – это довольно хитрое дело». (От себя мне хочется здесь добавить: имея при этом и другие источники информации).

В 1967 году газете, в которой сотрудничал в войну отец Ка рела, амстердамскому «Паролю», понадобился корреспондент в Москве. Карел берет отпуск на год и едет в Москву. Он пишет еженедельные сообщения для газеты, из которых после состави лась книжка «С двумя банками ореховой пасты – в Москву». Там в 1968 году Карел установил первые контакты с диссидентами.

Через пушкиниста Юлиана Оксмана он познакомился с Аркадием Белинковым, а тот взял его с собой к зданию, где проходил суд над Гинзбургом и Галансковым за составление и передачу ими на За пад «Белой книги» о процессе над Ю. Даниэлем и А. Синявским. В здании суда Карел познакомился с Андреем Амальриком, который дал ему свою визитную карточку. Карел бывал у Андрея на улице Вахтангова, встречал там Павла Литвинова. Там он и получал от них самиздатские материалы. Карел говорит, что в то время мно гие редакторы западных газет вообще не верили в существование диссидентского движения в Союзе, они считали, что все это было организовано КГБ.

Самым важным документом из тех, которые он получил в этот год, Карел считает меморандум А.Д. Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свобо де», который ему передал Андрей. «С этим меморандумом было немного трудно, – рассказывает Карел – это была слишком длин ная статья для газеты. Такой длинный текст можно поместить только в “Нью-Йорк таймс” […] А у меня был такой обычай: я полу чал новости – письма протеста, об арестах диссидентов, и старал ся сделать так, чтобы эти известия попали не только в мою газету, но и в крупные газеты Западной Европы и Америки. И я передавал в “Нью-Йорк таймс”, но так, чтобы моя статья вышла в то же са мое время, когда это будет публиковаться в “Нью-Йорк таймс”. И я передал экземпляр меморандума Сахарова в “Нью-Йорк таймс”.

С одной стороны у меня был долг журналиста – дать материал в свою газету и ничего не говорить другим. Но был еще высший долг перед миром, чтобы эти вещи стали известны не только в Голландии». (Опять же хочется добавить от себя: побольше бы таких журналистов!).

Карелу пришлось ждать, пока корреспондент «Нью-Йорк таймс»

в Москве переведет меморандум на английский. «И в один пре красный день он мне позвонил и сказал: мой перевод готов, мы намерены поместить его в газете завтра. И у меня уже была го това первая половина этого меморандума: я ее передал одному голландцу, который возвращался в Амстердам. И я рекомендовал своей газете эту статью напечатать, сказал, что это очень важное событие. Они понятия не имели, кто такой Сахаров, по телефо ну я не называл Сахарова по фамилии. Они решили поместить этот текст, а через неделю – вторую половину. Но такая оказия в Амстердам – редкость, и я передал вторую часть по телефону.

Я полчаса кричал в телефон… А после этого, уже в Голландии, я встретился с корреспондентом ТАСС в Гааге Юрием Корниловым.

Он подошел ко мне и сказал: Карел, откройте мне профессиональ ный секрет – вы это получили от “Нью-Йорк таймс” или “Нью-Йорк таймс” получила это от вас? И я ему ответил, что, к сожалению, забыл, как это было на самом деле».

А Андрей Дмитриевич в своих воспоминаниях пишет: «…были сделаны попытки несколькими лицами передать мою рукопись за рубеж – через корреспондента американской газеты “Нью-Йорк таймс”, но он отказался, опасаясь подделки или провокации…»

Естественно, зарубежных корреспондентов тоже можно понять: они были наслышаны и проинструктированы о методах работы КГБ в то время. Именно для этой цели и был впоследствии создан Фонд имени Герцена. От советских граждан корреспондент «Нью-Йорк таймс» побоялся взять рукопись эссе Сахарова, а от Карела – взял.

Вот какие интересные подробности выясняются! Когда в 1978 году Андрей Амальрик писал свои «Записки диссидента», он еще не мог выдать все зачастую сложные пути передачи самиздатских рукопи сей на Запад, а Карел – в 1999 году – уже вправе был это сделать.

О Кареле ван хет Реве в Амстердаме ходили легенды. Якобы КГБ из мести подложил бомбу в его автомобиль;

уезжая из Моск вы, он вывез чуть ли не тонну самиздата…А вот что рассказывает он сам: «Может быть, в КГБ подумали, что это моя машина, но это случилось с машиной главы Ассошиэйтед Пресс. И я не вез с со бой самиздат, я заранее передавал рукописи через других людей.

Нас все время посещали знакомые из Голландии или туристы, ко торые хотели с нами познакомиться. И одним я сказал, что хочу послать подарок дочери в Амстердам. Пакет, завернутый в краси вую бумагу, с ленточкой. И они взяли и передали дочери. Это было немножко бессовестно по отношению к этим туристам: они ведь не знали, что везут. Но, может быть, так даже лучше, потому что они не нервничали и не вызывали подозрения. Я так отправлял потом еще много раз». Замечу здесь, что, когда мы отправляли матери алы на Запад, мы всегда говорили посещающим нас, что мы им даем. Но это были другие времена и другие люди: они прекрасно знали, кто мы, и были готовы взять на себя известный риск.

Через год Карел ван хет Реве вернулся в Амстердам. Он про должал учить студентов, руководил Лейденским семинаром пе реводчиков. А материалы из Москвы продолжали поступать. Их привозили студенты Лейденского университета, получавшие от своего профессора адрес Андрея Амальрика и соответствующие инструкции. Они прекрасно знали, что они везут, но знали и то, что в случае провала на таможне их могли лишь занести в «черный список» и лишить возможности ездить в СССР, как это было сде лано с Карелом: основав Фонд имени Герцена, он стал для Москвы «персона нон грата». Уже позже, во времена Брежнева, КГБ ужес точил свои методы: нежелательным иностранцам могли и подло жить какой-нибудь криминал, например листовки или…наркотики, чтобы иметь возможность привлечь их к суду. Карел продолжал писать о русских делах в «Пароле». Два раза он пробовал попасть в Россию, но визы ему не дали. Только в 1988 году он с женой смог приехать в Москву как гость голландского посла.

На вопрос журналистки, не было ли ему страшно общаться в Москве с диссидентами, таскать с собой самиздат, Карел отвеча ет: «Страха я не испытывал. Волновался, конечно, пока эти паке ты шли на Запад. Потому что могло пропасть, но страха не было.

Я представлял себе, да, что меня могут арестовать, но это было бы очень интересно, должно быть: быть арестованным, сидеть в Лефортово. Можно книжку писать. Или переводить “Евгения Оне гина”. Никто не мешает, нет радио, нет ТВ, нет посетителей. Не страшно, нет. Ведь я жил пять лет под немцами, это было гораздо опаснее. В последние два года оккупации я был членом подполь ной группы помощи евреям и другим людям, которых разыскива ли немцы, и ходить по улицам Амстердама, где бывали облавы, с фальшивым паспортом для человека, который прятался, – это было гораздо опаснее, чем ходить по Москве с самиздатовски ми материалами. […] Нет, опасность, конечно, была, диссиденты сами были в опасности, и нужна была осторожность, чтобы их не компрометировать». Замечу здесь лишь, что даже у такого хорошо информированного человека, как Карел, были несколько слишком «розовые» представления о Лефортовской тюрьме.

Выпуская в 1970 году свою книгу «С двумя банками ореховой пасты – в Москву», Карел ван хет Реве написал шуточную рецен зию на себя самого – от имени голландской коммунистической газеты – и поместил ее на обороте обложки. Там упоминалась «финансируемая ЦРУ газета “Пароль”» и «созданный на деньги ЦРУ так называемый Фонд Александра Герцена». И здесь он явно недооценил КГБ, который не преминул использовать эту «ценную информацию». Вскоре в журнале «Звезда» появилась статья не коего В. Стрепетова «Зловещая паутина»: «Недавно в Голландии создан новый антикоммунистический центр, состоящий из ве дущих голландских советологов. Для отвода глаз этому центру присвоено звание Александра Герцена. […] Наиболее колоритной фигурой новой антикоммунистической организации является Карел ван хет Реве, автор антисоветских пасквилей, вышед ших на Западе. Он известен как один из самых усердных агентов ЦРУ». Да, с КГБ шутки плохи!


Вот какая интересная история. Думаю, что она опубликована только в этой газете – потому и решила поместить ее здесь.

Мы много слышали о Кареле от Андрея, но познакомились с ним и его женой Юзиной лишь в сентябре 1976 года, когда по бывали в Амстердаме на обратном пути из США в Израиль. Мы остановились в Амстердаме, чтобы повидаться с Амальриками, которые уехали из СССР в июле 1976, т.е. вскоре после нас. В это время они как раз жили у Карела. Оба они – и Карел, и его жена – произвели впечатление очень интеллигентных и близких нам по духу людей. Прекрасное знание Карелом русского языка удивля ло и восхищало. Жили они в скромном, но очень милом старом 12 двухэтажном доме на берегу одного из каналов Амстердама. Мы провели с ними два или три прекрасных вечера, полных теплоты и взаимопонимания.

6. Гюзель Амальрик. – Джон Шоу. Положение и роль иностранных корреспондентов в СССР. – Борьба с «тунеядством». – Книга А. Амальрика «Нежеланное путешествие в Сибирь».

Возвращаюсь к своему повествованию. Вскоре мы познакоми лись и с женой Андрея, Гюзелью. Гюзель родилась в бедной та тарской семье. В 1943 году, когда ей было около года, ее родите ли перебрались из голодной татарской деревни в Москву – тогда тоже голодную для простого люда. Отец ее устроился работать сначала грузчиком, а потом дворником. Первые ее воспоминания относятся к подвалу, в котором они жили первое время. И к тому, что она всегда чувствовала голод. В семье было четверо детей, все ютились в маленькой комнатке. Все дети, по-видимому, были талантливы, но ужасные условия, в которых прошло их детство, не дали им развиться. С детства Гюзель хотела рисовать, зани маться музыкой, танцевать. По счастью, когда ей было 15 лет, она встретила художника, который угадал в ней талант и стал учить ее рисовать картины. Она прекрасно, с присущей ей непосредствен ностью и талантом, описала свои детские годы и своего учителя, художника Василия Яковлевича Ситникова, в книге «Воспомина ния о моем детстве», которая была издана тем же Фондом имени Герцена в Амстердаме в 1976 году.

Когда мы первый раз пришли к Андрею, Гюзель держалась как то в тени как настоящая «восточная жена», мы почти не слышали ее голоса. Она была тогда очень красива, необычной, несколько «диковатой» красотой. У меня сохранились фотографии.

Уже позже, после ареста Андрея, мы очень с ней подружи лись. Мы помогали ей в связях с корреспондентами, познакоми ли ее с Джоном Шоу, первым нашим коррреспондентом, который «достался» нам через Надежду Марковну Улановскую. Джон был московским корреспондентом очень влиятельного и популярного лондонского еженедельника «Тайм мэгэзин». Он был очень инте ресным человеком, одним из тех, кого называют «self-made man».

Примерно ровесник Виталия, Джон родился в Шотландии, в бед ной шахтерской семье, рано осиротел. Подростком лет 16 решил уехать в США. Спрятался в трюме парохода, идущего в Америку.

Его довольно скоро нашли, и свой «билет на проезд» он отраба тывал в кочегарке.

В Америке стал играть в футбольной команде, потом стал ком ментатором по футболу, сотрудничал в спортивных газетах. В по исках более интересной жизни уехал в Австралию, стал профес сиональным журналистом, быстро выдвинулся, стал репортером крупных местных газет, женился, вернулся в Англию и, в конце концов, стал корреспондентом журнала «Тайм мэгэзин».

Мы познакомили его со многими диссидентами. Гюзель он впер вые увидел в больнице, куда она попала в связи с неполадками с печенью. Это был летом, наверное, в июне 1972 года. Я помню, как мы все четверо – Виталий, Джон, Гюзель и я прогуливались в больничном саду, помню, с каким вниманием и восхищением Джон смотрел на Гюзель. Потом он много помогал нам во время отказа, но об этом позже.

В уже цитировавшейся мной книге Андрея «Записки диссиден та» – умной книге, как и все, выходившее из-под его пера, – у него есть несколько страниц, где он очень верно пишет о роли и поло жении иностранных корреспондентов в Москве в то время. Мне хочется кратко изложить их содержание здесь.

Он цитирует маркиза де Кюстина, который писал, что в России «каждый иностранец представляется спасителем толпе угне тенных, потому что он олицетворяет правду, гласность и сво боду для народа, лишенного всех этих благ…» Во всяком случае для хрущевского и брежневского режимов это было так же верно, как и для России времен Кюстина.

С другой стороны, положение иностранного журналиста в стра не с чуждой ему культурой и чуждой ментальностью ее жителей, с тоталитарным режимом, каким в то время был Советский Союз, без полной уверенности в своей безопасности, в стране, где жур налист сам должен определять, что ему можно, а что нельзя, было довольно сложным. И это давало советским властям возможность пытаться манипулировать западной прессой. Конечно, советские власти понимали, что они не в состоянии так управлять иностран ной печатью, как они управляли советской, но воздействовать на иностранных корреспондентов в Москве с помощью политики кну та и пряника они пытались. Андрей Амальрик пишет, что и у того, и у другого средства есть еще к тому же целый ряд градаций. Для некоторых корреспондентов само пребывание в Москве – с высо кой зарплатой, секретарем и шофером – было уже, по существу, «пряником», для них возвращение на родину означало переход 12 к более скромному образу жизни. Некоторые корреспонденты, в частности, коммунистических газет, получали от советских влас тей прямую денежную «дотацию», иногда и в валюте.

Были и менее прямые способы поощрения – например, доступ к интересной для корреспондента информации, чаще только обе щание доступа. Неудивительно поэтому, что с помощью разного рода подачек властям удавалось обзавестись целым рядом вер ных людей, готовых в той или иной мере служить советской про паганде. Такие люди могли сделать неплохую профессиональную карьеру, как например, это было с Генри Шапиро, главой москов ского бюро «Юнайтед пресс интернэйшнл», который прослужил в Союзе в течение сорока (!) лет. Подав в отставку г-н Шапиро сказал: «Тот, кто верит в пропагандистский журнализм, не должен работать здесь. Если вы принимаете чью-то сторону […], вы пе рестаете быть репортером». «Не трудно понять, чью сторону занимал репортер, которому разрешили пробыть сорок лет в Москве» -- комментирует его слова А. Амальрик. («Записки дисси дента», «Ardis», 1982, стр.50) «Кнут» тоже имел несколько градаций: от предупреждения, сде ланного в вежливой форме, до угрозы ареста – как с корреспон дентом «Лос-Анджелес Таймс» в 1977 году, или до привлечения к суду «за клевету» – как с корреспондентами «Нью-Йорк Таймс» и «Балтимор Сан» в 1978 году. Каждый раз это делается и для пре достережения другим корреспондентам – и иногда это действует очень хорошо. Однако далее Андрей пишет: «Роль иностранных журналистов в СССР как важного источника информации была и остается огромной, в частности, без них Запад имел бы гораз до меньшее представление об оппозиции [в СССР]. Многие жур налисты, несмотря на трудности, не поддались шантажу…»

(там же, стр.51).

Хочу добавить, что и для нас иностранные корреспонденты, как и западная пресса и радио, были не только важными источниками информации, но и столь же важными посредниками для передачи информации о нас на Запад. Кроме того, во время нелегких лет отказа они очень помогали нам сносить и бытовые и моральные трудности нашей жизни.

Весной 1970 года Андрей Амальрик написал статью «Иност ранные корреспонденты в Москве», которая, по словам его адво ката, явилась последнй каплей для властей. В ней Андрей писал не только о трудностях работы иностранных корреспондентов в СССР. У большинства корреспондентов «отсутствует чувство корпоративности, в Москве до сих пор нет объединения или клуба журналистов – выступи они совместно, власти уступили бы им, ибо сами боятся изоляции. Западные посольства игра ют скорее сдерживающую роль, склоняя журналистов не писать ничего, что было бы неприятно советским властям, а их редак ции отступают под тем предлогом, что иначе вообще закроют бюро в Москве. Как быстро люди, попадая в условия тоталитар ного режима, принимают его основное правило – иметь дело с каждым в одиночку» (там же, стр. 51-52) В августе 1968 года Амальрики купили дом в деревне Акуло во, Рязанской области. Андрей так пишет о своих соображениях в пользу покупки дома: «Я считал, что мне тюрьмы не миновать, потом ни в Москве, ни в Московской области меня не пропишут, и заранее хотел купить крестьянский дом где-нибудь к югу от Москвы, чтобы снова не оказаться бездомным, как по возвра щении из Сибири» (там же, стр.73). В этом доме Андрей и писал свое эссе «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?»

«Ожидание ареста, разочарование, вызванное концом “Пражской весны” и репрессиями – пишет Андрей в книге «Записки дисси дента» – сказались на ее апокалиптическом тоне Отчасти она была задумана как ответ Сахарову, и интересно прочесть нас одного за другим. Принадлежность Сахарова к истэблишменту, отсутствие опыта преследования, воспитание в научной сре де и занятия наукой, вера во врожденное благородство людей в такой же степени отразились на его брошюре, в какой соци альная отверженность, опыт ссылки, поэтическая интуиция, скептическое отношение к социальной роли науки и сознание че ловеческого несовершенства – на моей. В доме не было ни элек тричества, ни письменного стола, так что я писал при свечах на доске, положенной на два ящика […]. Я не думал тогда, что книжка выйдет на многих языках и, что называется, “сделает мне имя”, я был бы рад, если бы ее прочли десять-двадцать со ветологов» (там же, стр.97).

В этом же доме, в Акулово, Андрея и арестовали 21 мая года.

Арест этот не был первым в жизни Андрея. Весной 1965 года он был заключен в тюрьму по обвинению в том, что его пьесы, напи санные в 1963-64 годах и нигде не опубликованные и не поставлен ные, носят «явно антисоветский и порнографический характер».

Однако это уголовное дело было прекращено, обвинение пере квалифицировано на «паразитический образ жизни – тунеядство», и тюрьма заменена ссылкой на два с половиной года в Сибирь, в 12 деревню Кривошеино, в ста километрах к югу от Томска.

Может быть, стоит сказать здесь несколько слов о так называ ваемой «борьбе с тунеядством». В 1961 году был принят указ об «усилении борьбы с лицами, ведущими паразитический, антисо циальный образ жизни». Согласно этому указу, любой человек, не имевший постоянного места работы в течение более месяца, мог быть сослан на срок от двух до пяти лет в одно из «традиционных»

российских мест ссылки: Сибирь, север европейской части Рос сии или на Дальний Восток. Таким образом власти как бы одним ударом убивали двух зайцев: очищали крупные города от «асоци альных элементов» и обеспечивали рабочей силой отдаленные районы, где условия работы были особенно тяжелыми.

Однако весьма часто этот закон стали применять и для распра вы с диссидентами – так например, «за тунеядство» в 1964 году был сослан на Север поэт, будущий лауреат Нобелевской премии, Иосиф Бродский. Впоследствии, в 70-е годы, т.е. уже в брежневское время, указ этот широко использовался против евреев-отказников.

В Сибири Андрей работал в деревне Гурьевка (в Кривошеино ему места не нашлось), в колхозе, на самых разных работах: рыл ямы для столбов линии электропередачи, работал пастухом и воз чиком. Историю своей ссылки он описал в книге «Нежеланное пу тешествие в Сибирь», сначала тоже опубликованной заграницей.

Объективно, без эмоций, даже, я бы сказала, несколько педан тично-суховато, он описывает в этой книге нищую жизнь колхозни ков и ссыльных в сибирской глуши, не озаренную никакими духов ными стремлениями. Единственную возможность «расслабить ся», как сказали бы сейчас, позабыть о тяготах жизни, они находят в водке. Андрей много говорит в своей книге о неэффективности подневольного труда. Он пишет: «Я думаю, с этими людьми [име ются в виду колхозники – И.Р.] можно сделать все, что угодно […] Власти могут экспериментировать по своему желанию;

можно повысить или понизить зарплату, можно разрешить держать скотину или запретить. И если правительство решит отоб рать у колхозников частные участки земли и частные дома, со гнав всех крестьян в бараки – это тоже можно сделать без вся ких трудностей. Но из всех подобных экспериментов ничего не может выйти, пока колхозники не научатся уважать самх себя и не перестанут разрешать делать с собой все, что вздумается властям – только тогда они начнут работать по-настояще му» («Involuntary Journey to Siberia», New York, 1970, стр.169). Мне кажется, эту книгу стоило бы почитать всем ностальгирующим по «прекрасным прежним временам» большевистского правления.

Правда, не знаю, многое ли изменилось там с тех пор.

Во время пребывания Андрея в Сибири, в сентябре 1965 года, умер его отец. Андрею дали освобождение на две недели, и он по ехал в Москву. Отец Андрея был тяжело больным человеком пос ле ранения, полученного им на фронте в Отечественную войну.

Еще до своего ареста Андрей познакомился с Гюзелью. Во вре мя пребывания в Москве он разыскал ее, они встречались почти ежедневно, и перед возвращением в Сибирь Андрей предложил Гюзели выйти за него замуж и уехать вместе с ним. Родители Гю зели были против, мать пыталась спрятать ее паспорт, отец ее проклял, но Гюзель уехала вместе с Андреем. Официально заре гистрировать свой брак в Москве они не успели. Вот как пишет Гюзель об этом в «Письме из Сибири», опубликованном в конце ее книги «Повесть о моем детстве»: «Как странно все получается в жизни, какие неожиданные повороты и всякие столкновения, хитрые сплетения человеческих судеб, и каждому человеку, жи вущему на земле, уготована из всех этих сплетений – своя спле тенная из соломы дорога. А моя дорога с самого детства ви лась из сплетений моих родителей совсем в другую сторону […] А как хотели мои милые родственники приобщить меня к свое му татарскому патриархату, что просто смешно вспоминать […] Но их дочь нежданно-негаданно для всех них, с неожиданной стороны совершила переворот в семье, разрушила татарский патриархат, ушла из дома, вышла замуж за безбожника, за “ка торжника” и уехала с ним в Сибирь» (стр. 147).

Жизнь в Гурьевке была очень трудной. У Амальриков совер шенно не было денег – настолько, что для регистрации брака им пришлось одолжить два рубля. Помню, как они сами со смехом рассказывали нам с Виталием об этом. Морозы доходили до –50, полуразвалившийся дом, в котором они жили, продувался на сквозь. Через шесть месяцев Гюзели пришлось вернуться в Моск ву – иначе она бы потеряла московскую прописку.

Но и Андрею удалось вернуться в Москву в июле 1966 года: по ходатайству его адвоката Виктора Косачевского приговор был оп ротестован Верховным судом РСФСР, и Андрей был освобожден досрочно. В воспоминаниях Косачевского об Андрее Амальрике, опубликованных в газете «Русская мысль» № 3971 от 19-25 марта 1993 года, т.е. через тринадцать лет после гибели Андрея, он под робно описывает и следствие, и сам судебный процесс. «Уже че рез двадцать пять минут рассмотрение дела было закончено.

Суд удалился на совещание, чтобы решить судьбу Амальрика и его беспомощного отца. Впрочем, судьба уже была решена:

в зале, где рассматривалось дело, появилось два милиционера.

Дождавшись, когда будет вынесен уже наверняка известный им вердикт, они тут же взяли Амальрика под стражу. Это было мая 1965 года. В тот же день Амальрика усадили в столыпинс кий вагон и отправили в Томскую область. Цель была достигну та. Москва была избавлена от беспокойного диссидента Андрея Амальрика».

Косачевский пишет также, каких неимоверных трудов ему сто ило добиться пересмотра дела. В числе прочего он пишет, что как только его жалобы на беззаконность суда над Амальриком попа дали в инстанции, зависимые от Москвы, «зримо ощущалось вме шательство руки – направляющей и руководящей» – руки КГБ. И ответ был предопределен: оснований к отмене приговора нет.

7. Второй арест А. Амальрика (1970 г.) Суд. – «Записки диссидента». – Ссылка в Магадан. – Отъезд Амальриков из СССР. Гибель Андрея (1980 г.) – Александр Мень.

После второго ареста Андрея в 1970 году мы очень сблизились с Гюзелью. Я уже писала о том, что мы познакомили ее с Джоном Шоу, корреспондентом журнала «Тайм мэгэзин», и о том, как про изошла их первая встреча. Свой второй арест, следствие и суд Ан дрей подробно описывает в уже цитировавшейся мной книге «За писки диссидента». Я не собираюсь пересказывать его книгу, но ка кие-то эпизоды, которые мы переживали вместе с Гюзелью, а также некоторые выдержки, которые мне кажутся очень существенными для характеристики Андрея, мне хотелось бы здесь привести.

Андрею предъявили обвинение по статье 190-1 УК РСФСР:

«Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». Может быть, будет не лишним привести полный текст этой статьи, которая была принята указом Президиума Верховного Совета РСФСР 16.9. года. Вот этот текст: «Систематическое распространение в устной форме заведомо ложных измышлений, порочащих советский го сударственный и общественный строй, а равно изготовление или рапространение в письменной, печатной или иной форме произ ведений такого же содержания наказывается лишением свободы на срок до трех лет или исправительными работами на срок до одного года или штрафом до 100 рублей».

1 Если бы советское правосудие действительно придерживалось текста этой статьи, то в суде по меньшей мере требовалось бы доказать, что то, что ставится в вину обвиняемому – это действи тельно «измышления, порочащие советский строй», к тому же еще и «заведомо ложные». Однако, как отмечает и Андрей в своей кни ге, ни следователям, ни прокурору даже и мысль такая в голову не приходила.

Андрею ставились в вину его произведения, как опубликован ные, так и не опубликованные за границей. По-видимому, для того, чтобы избежать слишком большой огласки процесса и протестов в Москве, дело Андрея связали с неким Убожко, который жил в Свердловске и которого Андрей никогда до этого не встречал. По этому следствие и суд происходили в Свердловске.

Суд состоялся 11-12 ноября 1970 года. Андрей получил три года лагерей усиленного режима. Срок приговора, как считал и сам Андрей, был наверняка заранее установлен КГБ, но, возмож но, что «усиленный режим» добавили после зачтения Андреем своего последнего слова, которое было достаточно резким. В частности, он сказал, что «преследование за взгляды напоми нает средневековье с его “процессами ведьм” и индексами за прещенных книг». Андрей прямо сказал о грядущем развале ре жима: «Власти понимают, что развалу режима предшествует его идеологическая капитуляция, но могут противопоставить идеям только уголовное преследование и психиатрические больницы. Страх перед высказанными мною мыслями застав ляет сажать меня на скамью подсудимых, но этот страх луч ше всего доказывает мою правоту, мои книги не станут хуже от бранных эпитетов, какими их здесь наградили, мои взгляды не станут менее верными, если я буду заключен за них в тюрь му» («Записки диссидента», стр. 162). Поэтому же, по-видимому, было выбрано и место, где Андрею предстояло отбывать срок:

Колыма. Было известно, что условия содержания в тамошних ла герях были наиболее тяжелыми.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.