авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 9 |

«И. М. АКСЕЛЬРОД-РУБИНА ЖИЗНЬ КАК ЖИЗНЬ ВОСПОМИНАНИЯ Книга 2 ИеруСАлИМ 2006 И. М. Аксельрод-Рубина ЖИЗНЬ КАК ЖИЗНЬ. ВОСПОМИНАНИЯ. Книга ...»

-- [ Страница 5 ] --

Эпизод о том, как после суда Андрею удалось при свидании с Гюзелью передать ей при поцелуе в рот текст своего последнего слова (там же, стр.165), нам рассказывала сама Гюзель.

Разбросанные в книге в различных местах общие размышле ния Андрея по поводу тех или иных событий или фактов очень интересны. Вот что он пишет о советских политических процессах (речь идет о политических процессах уже послесталинского пери ода): «В советских политических процессах есть сюрреальный элемент – жуткий и комический: обвиняемому, следователю, адвокату, прокурору и судье совершенно ясно, что все, кроме разве деталей, уже заранее решено, что-то может изменить только покаяние и предательство, а вовсе не юридическая дока занность или недоказанность того или иного эпизода;

все тем не менее стараются соблюдать предписанные юридические процедуры, как бы участвуя в странной пародии на настоящее следствие и суд» (стр.140-141). Добавлю от себя, что, наверное, именно поэтому такое сильное впечатление на нас с Виталием произвел роман Набокова «Приглашение на казнь»: по сути дела там выражена та же мысль – требование «сотрудничества палача и жертвы», только в полуфантастической, сюрреальной форме.

А вот еще одно интересное место. По поводу принятого тогда (а, скорее всего и сейчас) в лагере и на этапе «обирания» блатны ми прочих заключенных, Амальрик пишет: «За обираниями сто ит “воровская идеология”;

как и все революционные идеологии нашего века, она опирается на Ницше и Маркса, хотя блатари могли и не слышать их имен: это право сильного пренебрегать интересами слабого, активного – интересами пассивного – с одной стороны, и право бедного экспроприировать богатого – идея социального равенства – с другой» (стр.184).

В этой книге Андрея также есть размышления о будущем Рос сии, как бы с точки зрения его лагерного опыта. Вот что пишет он на стр.182-183: «Когда я слышу, что можно отбросить шестьде сят лет и вернуться к ценностям дореволюционной России или воспользоваться западными ценностями, я отношусь скептичес ки к обеим точкам зрения. Сравнивая опыт советского народа с тюремным опытом человека, можно сказать, что зэк, конечно, согласится, что до лагеря ему жилось лучше, и что тот, кто жил на воле, пока он вкалывал в лагере, сумел достичь большего, но не поверит, что тюремный опыт напрасен, что он ничего не приобрел;

кажется, что выстрадано нечто значительное, и как зэк говорит о вольном с чувством превосходства “он того не пе режил, что я” – так скажет народ в целом и никогда от опыта революционного полувека не откажется как от потраченного да ром времени». Это, собственно, и происходит сейчас в России.

Очень интересен его анализ творчества и личности Солжени цына, особенно в свете сегодняшнего дня. Вот что Андрей пишет о нем: «Фигура Солженицына доминировала на советской сцене в течение десяти лет;

позднее на вопросы об отношении к нему я отвечал, что высоко ставлю его как личность – он стойко про 1 тивостоял бесчеловечной системе, ценю как писателя и не со гласен как с идеологом. Схема эта насильственна, так как его противостояние режиму неотделимо от его книг, а книги – от идеологии, но в то же время она верна, ибо Солженицын снача ла сложился как борец, затем как писатель и только потом как идеолог» (там же, стр.296).

Далее Амальрик замечает, что после прочтения повести Сол женицына «Один день Ивана Денисовича» он увидел, что автор талантлив, «но вместе с тем на всем, что им написано, лежит неизгладимый отпечаток провинциализма». «У Солженицына не только талант, но и культура, работоспособность и ог ромная воля – но нет скептического отношения к самому себе, способность творить явно доминирует над способностью от бирать» (там же).

Об «Архипелаге ГУЛАГ» Андрей пишет, что «с выходом “Ар хипелага” мир впервые услышал одного из поколения, которое, казалось, уйдет невыслушанным».

«Завоеванная известность дала Солженицыну устойчивость для борьбы» – пишет Андрей далее. Солженицын был «лидером нравственной оппозиции, и потому каждый видел в нем то, во что верил сам: правозащитники – правозащитника, писатели – врага цензуры, верующие – борца за религию, неославянофи лы – представителя “русского духа”, грузины или армяне – за щитника малых народов […] И пока он говорил за себя своими романами, он был всем этим, каждый, кто отвергал режим, с одинаковым правом мог сказать: он наш. Солженицын и идеоло гически принадлежал всем – начав с ортодоксального марксиз ма, он, то задерживаясь, то проскакивая, как курьерский поезд, и сохраняя юношескую нетерпимость, обошел все “колесо идео логий”: ревизионизм, либерализм, популизм, чтобы оказаться среди правых славянофилов, и весь этот путь отразился на нем» (там же, стр.297-298).

Я считаю, что данная Андреем Солженицыну характеристика в целом верна. К сожалению, далее Александр Исаевич продолжал эволюционировать отнюдь не в лучшем направлении – до этого Андрей не дожил.

В тюрьме и лагере Андрею пришлось очень нелегко. Уже на этапе он тяжело заболел менинго-энцефалитом, его буквально вызволили с того света. Но, может быть, это как-то помогло ему в дальнейшем: после длительного пребывания в больнице ему хотя бы дали инвалидность, что на первых порах спасло его от тяжелой 13 физической работы в лагере. Но и в этих ужасных условиях он со хранял свою независимость и собственное достоинство: не позво лял охранникам обращаться к нему на «ты», старался не уступать там, где дело шло о явном нарушении его прав заключенного, что было совсем непросто.

В результате, как и следовало ожидать, ему попытались «на крутить» второй срок. За четыре дня до окончания срока, 17 мая 1973 года, его в воронке доставили в Магадан, где против него вновь было возбуждено уголовное дело по той же статье 190-1 УК РСФСР. Андрей пишет, что самым страшным было то, что к этому новому аресту, в отличие от 1970 года, он был не готов.

Суд состоялся 13-го июля на Талой, там, где Андрей отбывал свой лагерный срок, и он вновь был присужден к трем годам стро гого режима. В знак протеста он объявил голодовку. Когда Гюзель после суда возвратилась в Москву, она не сразу рассказала об этом нам и Павлу Литвинову, который в то время уже вернулся после ссылки в Москву. Но где-то дня через три она все же «рас кололась». Потом она оправдывалась тем, что адвокат Андрея Швейский не советовал ей поднимать шум, пока он не подаст ап пелляцию. Павел долго выговаривал ей за это: «Ну как же ты не понимаешь, что если Андрей объявил голодовку, то сделал он это для того, чтобы привлечь к себе внимание? Мы должны действо вать немедленно!» И Павел действительно постарался «задей ствовать» всех корреспондентов, чтобы этот приговор стал досто янием гласности в мировой прессе. Андрей почему-то не пишет об этом в своих воспоминаниях – может быть, Гюзель не рассказыва ла ему об этой истории. Но я очень хорошо помню этот разговор с Павлом, он происходил в нашем доме.

В ноябре Андрею объявили, что лагерь заменен ссылкой, и он снял голодовку. Всего он голодал 117 дней. Я уверена, да это под тверждается и другими источниками (например, статьей Вадима Телицина к 60-летию со дня рождения Андрея Амальрика, опуб ликованной в «Русской мысли», № 4222 от 14-20 мая 1998 года), что здесь не обошлось без давления Запада. Согласно Телицину, просьбы о помиловании поступили со всего мира, в том числе от 247 членов ПЕН-клуба.

Ссылку Андрей отбывал в Магадане, Гюзель приехала туда к нему, они получили однокомнатную квартиру, Андрея приняли на работу в отдел истории Северо-Восточного комплексного научно исследовательского института Академии наук СССР. Так что отбы вал он ссылку в более или менее приличных бытовых условиях.

На днях Маруся нашла у себя и принесла мне несколько пи 1 сем за 1973-74 годы, которые Андрей прислал нам из Магадана.

Есть даже одно письмо (от 26.10.1971) и одна открыточка еще из лагеря, в которой Андрей поздравляет нас с новым 1973 годом.

В письме из лагеря – ответе на письмо Виталия (в этом письме Андрей обращается к Виталию еще на «Вы») – он пишет, что стал заниматься английским, занимается ежедневно, но «из-за болезни не так продуктивно, как хотелось бы. Даже по-русски я стал читать несколько медленнее, чем раньше. Но думаю, что я пос тепенно сумею восстановить свои силы». Он также благодарит Виталия за его книгу «Идеология и культура Древнего Китая», вышедшую в 1970 году. Виталий послал ему эту книгу в апреле 1971 года, о чем свидетельствует дарственная надпись Виталия, помеченная 5 апреля 1971 года. По-видимому, Гюзель передала книгу Андрею при свидании в мае 1971 года. Эта книга теперь у меня. Андрей прислал ее через Гюзель Виталию к его дню рож дения со следующей надписью: «Автору, высоко ценимому его читателями, не имеющими никакого отношения к синологии, – заключенным и начальником тюрьмы, в день его рождения и накануне освобождения презентую его же книгу, побывавшую на Колыме и в Лефортово и досрочно вышедшую оттуда, пе реплетенную бывшим шахтером, сидевшим за убийство жены, и прошедшей огонь и воду, следы которой видны на ней, т.е. на книге, а не на жене шахтера. Рубин знает китайский народ, и китайский народ знает Рубина! 14.9.1975»

Из писем, которые мы получили от Андрея и Гюзели из Мага данской ссылки, следует, что мы посылали им туда посылки – с лекарствами, витаминами, а также журналы и пластинки. Так, на пример, в письме от 16.2.1974 (мы уже к тому времени перешли на «ты») Андрей пишет, обращаясь ко мне: «Что касается ви таминов, то благодаря тебе и Мае [Литвиновой] у нас их здесь столько, что хватит на несколько ссылок». Интересно, что этот факт совершенно не сохранился в моей памяти. Хотя, собственно, так и должно быть: это было тогда так естественно – помогать дру зьям, чем только можно.

Андрей понимал, что его письма проверяет ГБ и поэтому не писал подробно ни об их жизни, ни о каких-либо политических со бытиях. Тем не менее, ряд писем пропал. Так, в том же письме от 16.2.1974 Андрей замечает: «Не буду писать о разных мировых событиях, которые нас волнуют, чтобы не повышать возмож ность того, что и это письмо не дойдет до вас». В коротень ком письме от 20.5.1974 он пишет: «Виталий, мне хотелось бы подробно ответить на твое письмо, но опыт показал, что чем 13 длиннее пишешь письмо, тем меньше шансов, что ты его полу чишь». Мы в это время уже были в «глубоком отказе», после того, как на поданную в феврале 1972 года просьбу о разрешении на выезд в Израиль «на постоянное место жительства» в августе того же года мы получили отказ.

Письмо от 11 июля 1974 начинается так: «Дорогие Ина и Вита лий, давно не получали от вас никаких известий (после письма Ины от 6 июня), слышали только по радио, что Виталий полу чил «боевое крещение», если можно так сказать. Надеюсь, что теперь все благополучно? Напишите нам, пожалуйста». Пояс ню: в июне 1974 года в связи с приездом Никсона в Москву КГБ предпринял настоящую охоту на отказников. Виталий в числе про чих был арестован 28-го июня и в тот же день вместе с другими отказниками помещен в Можайскую тюрьму, где их продержали в сравнительно мягких условиях до 8-го июля. Это, по-видимому, и назвал Андрей «боевым крещением». Из этого же следует, что у Амальриков в Магадане была возможность слушать по радио «вражеские голоса» – зарубежные станции. В письме от 1.9. (ответ на письмо Виталия от 27.8.1974) Андрей снова возвраща ется к этому событию: «Я думаю, что выражение «боевое креще ние» все-таки до некоторой степени верно, так как в 1942 году ты был жертвой, а сейчас борцом». Но к нашим «отказным де лам» я еще вернусь в следующей главе.

Хочу привести еще один небольшой отрывок из письма Андрея от 5.10.1974, в котором говорится об их жизни в Магадане: «У нас ничего особенно интересного нет, сейчас в связи с переходом от лета к зиме чувствуем себя очень неважно, температура 10 15оС и снег еще не выпадал, тепло для здешних мест, но мы, на оборот, скорее ждем зимы, тогда станет легче, климат этот совсем не для нас с Гюзель». Затем Андрей пишет о концерте камерного оркестра, на котором он был с Гюзелью. Исполнялись произведения Генделя, Баха, Вивальди и Моцарта. «Хотя зал был полупустой, все же для Магадана народу было много, магадан цам особенно понравился Вивальди, судя по аплодисментам. Мне же больше всего понравился Бах, играли опус, не знаю, как это правильно назвать, написанный им в ожидании близкой смерти и исполненный во время панихиды. Мне так казалось, что [если] Вивальди писал для веселых людей, которые пришли слушать музыку, и он рассчитывает все эффекты для слушателей, то Бах обращается к Богу, у трона которого он стоит».

Кроме писем сохранилась также запись одного телефонного разговора с Магаданом от декабря 1973 года. Нам объяснили, как 1 подключить к телефону магнитофон, чтобы сделать такую запись, а потом я перепечатала эту магнитофонную запись на машинке.

Это было вскоре после приезда Амальриков в Магадан, они тогда еще не получили квартиру. Виталий спросил Андрея, чем он зани мается. Андрей к тому времени уже получил работу, и он ответил, что работает над темой «Проблема экономических интересов в свете структурно-системного подхода».

Весь разговор свидетельствует о том, что Андрей не потерял присущего ему чувства юмора. На вопрос Виталия, какова обста новка на работе, Андрей ответил: «Я бы сказал, неплохая – пьем шампанское там, в рабочее время – есть такая традиция». Реак ция Виталия: «Понятно, бывают худшие традиции». На вопрос Ви талия, какой момент был самым тяжелым за время его заключе ния, Андрей ответил, что, безусловно, известие о повторном суде, которое он получил за четыре дня до освобождения.

12 мая 1975 года, в день своего рождения, Андрей возвратился в Москву. Тогда мы не подозревали, что нам осталось провести в Москве вместе и видеться еще только чуть больше года. Этот период, предшествующий его эмиграции, Андрей довольно под робно описал в своей книге «Записки диссидента». В это время мы много и часто общались, когда Амальрики бывали в Москве, и поэтому мне хочется вспомнить здесь о некоторых эпизодах, сви детелями, а иногда и участниками которых мы были.

В московской прописке Андрею было отказано, и они с Гюзель решили поселиться в купленном ими так предусмотрительно доме в деревне Акулово, в котором Андрей и был арестован в 1970 году.

Но, когда они прибыли туда, выяснилось, что за время их отсутс твия дом был полностью разграблен и разрушен – остались лишь фундамент и стены. Андрей и Гюзель правильно поняли «намек»:

их выживали из России. К этому времени уже целый ряд «неугод ных» режиму лиц, в основном, деятелей культуры, в том числе и Солженицын, были высланы властями.

Вот что Андрей пишет по этому поводу: «Высылка из страны – одна из старейших форм политической расправы – была невоз можна в период миллионных репрессий, которые власти хотели скрыть от мира, но при репрессиях выборочных и при гласном протесте внутри страны возвращение к высылке как репрес сивной мере понятно, оно не противоречит принципам закры того общества, высланный может “мутить воду” за границей, но не в СССР […] Но эта власть не была бы сама собой, если бы она начала высылать своих противников, как любая автори тарная власть. Власть, которая предлагает “выбирать” депу 13 тата из списка в одного кандидата, заставляет заключенных “благодарить” за арест, оккупацию союзной страны называет “братской помощью”, повышение цен объясняет “просьбой” пот ребителей – и высылку за границу должна была обставить как добровольное желание уехать, сотрудничество палача и жерт вы было необходимо ей и здесь» (там же, стр.308-309).

Естественно поэтому, что власти хотели, чтобы Андрей уехал из СССР по израильской визе. Но и здесь Андрей настоял на своем. У него были приглашения от двух американских и одного голландско го университетов, а также частное приглашение из Голландии. И он поступил так, как поступал всегда – и как не поступил бы ни один из знакомых мне людей. Он сам обратился в КГБ и ему удалось «вы торговать» у них эмиграцию на своих условиях: прямым рейсом лететь в Амстердам, иметь возможность вывезти книги и картины, – и третье условие: до отъезда в течение трех недель он и Гюзель могут спокойно, без слежки, путешествовать по России, чтобы поп рощаться с теми местами, в которых им хотелось побывать.

А вот те два эпизода, невольными участниками которых мы с Виталием стали. 20-го февраля 1976 года, уже довольно поздно ночью, мы вчетвером возвращались от Джо Пресселла, секрета ря американского посольства, который пригласил нас послушать музыку – у него была прекрасная стереосистема. Очень хорошо помню, что мы слушали квартет Дворжака. Джо жил в одном из до мов для иностранных дипломатов, на Донской улице – кстати это было очень близко от того дома, в котором мы раньше жили с ма мой. Мы вышли на «круг», к Ленинскому проспекту, и стали ловить там такси. Вдруг прямо возле нас затормозила черная «волга», из нее выскочили двое мужчин, подскочили к Андрею и запихну ли его в машину. Не успели мы прийти в себя от неожиданности, как машина, резко рванувшись с места, укатила. Гюзель с криком бросилась за ней, но было уже поздно – вся «операция» заняла не более трех минут.

Мы с Гюзель, поймав такси, поехали к Люде Алексеевой – посо ветоваться, что нам делать в этой ситуации, как узнать, куда увез ли Андрея. Люда тут же начала звонить в КГБ самому Андропову и в конце концов, под угрозой тут же поднять на ноги иностранных корреспондентов, а через них – общественное мнение Запада, до билась ответа. Выяснилось, что Андрея отвезли пока в отделение милиции на Арбате. Гюзель и Виталий тут же поехали прямо туда.

Под утро Андрея отвезли в Калугу, а затем в Боровск – после от каза в прописке в Москве он прописался на станции Ворсино, Бо ровского района. Однако его отпустили, вручив формальное пре 1 дупреждение о трудоустройстве в течение месяца. По-видимому, угроза поднять шум на Западе все же подействовала. Это «неже ланное путешествие в Калугу» Андрей описал именно под таким названием и опубликовал в газете «Русская мысль» (№ 3110 от 1-го июля 1976).

Нечего и говорить, что аккредитованные в Москве иностранные корреспонденты узнали обо всем в тот же день. После этого про исшествия за Андреем установили постоянную слежку. Помню, как однажды Андрей поехал от нас на Арбат в такси. Мы поехали с ним: Виталий поехал, чтобы проводить Андрея – на всякий случай, а мне надо было по каким-то делам в тот же район. На поворо те на Арбат, где шофер притормозил, чтобы высадить меня, он, взглянув в зеркальце, с уважением заметил: «Однако вы, видать, важные птицы – две черных “Волги” за нами следуют!»

И еще – смешной эпизод. Еще в Магадане Амальрики завели сиамскую кошку – Дису. Поскольку, уходя из дому, они никогда не знали точно, когда они вернутся – и вернутся ли вообще, они всю ду брали с собой кошку. Как-то раз, после «очередного визита» в КГБ, они решили зайти к нам – мы жили, как я уже писала, недале ко от Лубянки. Выйдя на улицу, они увидели сотрудника КГБ, «ку рировавшего» их в Магадане. Вот как описывает Андрей эту слу чайную встречу в своей книге: «Борис Васильевич, – обрадованно крикнул я, а Диса выпучила глаза на него. – Борис Васильевич!

– крикнула Гюзель, и Тарасов не то чтобы побежал от нас – ни толстый живот, ни полковничье звание этого не позволяли, но засеменил с быстротой необычайной. Бедняга, подумал я, ведь начальство, а боится разговаривать: остановись он с нами на виду перед главной квартирой КГБ, пришлось бы потом писать объяснительную, о чем говорил и не сговорился ли тайком с Амальриком» (стр.340). Придя к нам, Андрей и Гюзель со смехом рассказывали нам, как они бежали вслед за Тарасовым, Андрей с рюкзаком, а Гюзель с Дисой на руках.

Но даже после того, как Амальрики сдали документы в ОВиР и взяли билеты на самолет, КГБ продолжал их преследовать: нака нуне предполагаемого отъезда Андрей был вновь схвачен мили цией, его вновь отвезли в Боровск, где в очередной раз «предуп редили» о необходимости трудоустройства.

И тогда Амальрики без всякого «высочайшего позволения» уе хали путешествовать. Они побывали и в Средней Азии, и в цент ральной России, и в Грузии, где провели четыре недели вместо намечавшихся четырех дней: известный тогда грузинский дисси дент Звиад Гамсахурдия оформил Андрея садовником в своем 1 доме. Признаться, мы с некоторой тревогой следили за всеми эти ми передвижениями;

мы боялись, что КГБ в конце концов потеряет терпение и прекратит все эти «игры» самым простым доступным ему способом – арестом. Однако, как ни странно, все кончилось благополучно.

Уже после нашего отъезда из СССР 16-го июня 1976 года, поч ти точно через месяц, 15-го июля того же года Амальрики уехали в Амстердам. Нам удалось увидеться с Андреем последний раз в сентябре 1976, когда мы возвращались из нашей поездки в США – об этом я упоминала выше. После Голландии Амальрики ка кое-то время жили в Швейцарии, потом в США, затем вернулись в Европу, где купили дом на берегу Женевского озера. Андрей много писал и печатался, давал интервью, читал лекции в аме риканских и голландских университетах. Вскоре после прибытия на Запад он был награжден премией Международной лиги защи ты прав человека. 9 декабря 1976 года, в Америке, на приеме, организованном в его честь в связи с присуждением ему пре мии, Андрей выступил с речью, как всегда умной и интересной.

В числе прочего, говоря о Западе, он сказал, что «либерализм – идеология, которая создала современное западное общество, – переживает кризис и, быть может, кризис смертельный. Я не люблю слова “идеология”, с годами я все более убеждаюсь, что главное в жизни – это простые человеческие чувства, как любовь к своей семье или уважение к своим друзьям. Я вижу зло, которое внесли в мир идеологии, когда для одних идеология становится религией, а для других – религия идеологией. Не знаю, что хуже». Под этими его словами я готова подписаться обеими руками.

В архиве Андрея, который сейчас находится в Америке, в уни верситете Брандайс вместе с архивами А.Д. Сахарова, сохрани лись два моих письма Амальрикам, уже из Израиля, от 8 марта и от 20 апреля 1977 года и ответы Андрея от 1 апреля и 11 мая года. В письме от 8 марта я благодарю Гюзель за присланную мне книгу о ее детстве (о ней я писала выше), а Андрея за его стихи, присланные мне. Это действительно очень хорошие стихи, они по мечены 1962 годом и опубликованы в «Русской мысли» № 3064 от 14 августа 1975 года.

В ответном письме из Утрехта (Голландия) от 11 мая Андрей пишет, что в Утрехте он читает курс о советской жизни и у него есть мысль о составлении учебника по этому курсу. «Не знаю, на сколько я справляюсь с этой задачей, но здесь на Западе нужен такой курс – даже те, кто занимается советологией, русской историей или литературой, весьма плохо представляют себе, какова реальная обыденная жизнь в СССР».

В этом письме он пишет и о своих намерениях в будущем посе тить Израиль. К сожалению, эти планы остались неосуществлен ными. Андрей погиб в автокатастрофе 11 ноября 1980 года, почти точно за год до гибели Виталия.

Он ехал в Мадрид на Конференцию по безопасности в Евро пе, где он собирался поднять вопрос о нарушении прав человека в СССР и советской аггрессии в Афганистане. Он ехал из Мар селя на собственной машине как турист, поскольку испанское правительство отказалось выдать ему визу в Марселе. Вместе с ним в машине были Гюзель, а также Виктор Файнберг (участник демонстрации против введения советских войск в Чехословакию на Красной площади) и Владимир Борисов, один из основателей Движения за создание свободных профсоюзов в СССР. Под Гва далахарой, в 65 км к северо-востоку от Мадрида, ночью, на узкой горной дороге, им встретился грузовик. По рассказу Гюзели, Анд рей около 20 часов провел за рулем. Водитель он был не слишком хороший, по-видимому, он задремал. Грузовик только «слегка»

задел их машину, Андрей вылетел из машины, стукнулся виском и умер по дороге в больницу. Из остальных пассажиров никто не пострадал. С Гюзелью я виделась несколько раз после его гибели.

Она живет в Париже, стала очень религиозной христианкой (како го-то особого направления), что несколько затрудняет общение. К сожалению, она перестала рисовать. Последний раз я была у нее в августе 1991 года, и Диса тогда еще была при ней.

Я посчитала необходимым так подробно написать здесь об Амальриках потому, что, как мне кажется, Андрей и его роль в становлении правозащитного движения в СССР незаслуженно забыты. А ведь он был одним из первых настоящих интеллектуа лов-нонконформистов. Можно сказать, что он, так же, как и Андрей Димитриевич Сахаров – понятно, каждый в своем ключе – стояли у истоков этого движения. Он был одним из первых, кто встал на путь открытой борьбы с советской властью, причем его оружием стало то, чего власть боялась больше всего: свободное слово. Он понял, что его услышат лишь тогда, когда его слово будет произ несено полным голосом на весь мир. И он сумел этого добиться.

В те времена нужно было быть очень мужественным человеком, чтобы решиться на такое. Известный советолог Макс Хейуорд в предисловии к книге Андрея «Нежеланное путешествие в Си бирь», написанном в 1970 году, называет его «писателем с ори гинальным складом ума;

он пишет непредвзято, без иллюзий, 1 без чувства обиды – и, прежде всего, с исключительной смелос тью». Несмотря на все испытания, выпавшие на его долю, он не был сломлен – ни морально, ни физически. Он публиковал свои произведения на Западе под своим собственным именем, отстаи вая свои права, существующие даже в рамках советских законов.

«Это – новый для России тип человека».

И еще об одном человеке мне хочется написать в заключение этой главы – об Александре Мене. Я не могу похвастаться тем, что он был нашим близким другом, но было время, когда мы тепло и по-дружески общались – с ним и с его младшим братом Павлом.

И я, и Виталий, и Маруся – мы всегда относились к нему с очень большим уважением за ту миссию, которую он взял на себя – ду ховно и душевно помогать людям, заполнять ту духовную пустоту, которую нес с собой бесчеловечный режим. Мне кажется, он был именно идеалом священника, таким, каким должен быть настоя щий духовный пастырь. Таких людей всегда было немного. Его дело продолжает сейчас отец Александр Борисов, с которым мы тоже были близко знакомы.

Отец Александр Мень был необыкновенно обаятельным чело веком, вызывающим безусловное доверие к себе с первого слова и взгляда. Мы общались с ним больше всего именно в 60-е годы, когда он еще не был таким знаменитым, когда его деятельность подвергалась преследованиям как со стороны официозов от рели гии, так и со стороны КГБ. Летом 1964 года мы виделись довольно часто: мы снимали дачу в Кратово, там же, на соседней с нами улице, жили и его родители, к которым он нередко приезжал.

В июле 1964 года умерла Софья Сауловна, мать Виталия, от сердечного приступа. Виталия в этот день на даче не было, Ма руся была далеко – в экспедиции, в Сибири. На даче в это время были только я и моя мама. Софья Сауловна скончалась на руках у моей мамы, пока я бегала за врачом. Мы с мамой очень тяжело пережили эту смерть – в отсутствии ее детей, которых она так лю била. Виталий должен был приехать к вечеру, и мне предстояло встретить его на станции и сообщить ему эту горестную весть. В своем отчаянии я бросилась к Меням. Отец Александр оказался дома, и он был первым, который нашел нужные слова утешения и подкрепил меня в моей трудной роли вестника горя. А вечером, когда уже приехал Виталий, он тоже пришел к нам.

И в 1968 году, после несчастного случая в лесу, о котором я писала выше, я обратилась к нему. Мне хотелось как-то поблаго дарить Бога за то, что я избежала более тяжелой травмы, а, может быть, и смерти. Я должна, по-видимому, написать здесь, что, не 14 принадлежа официально ни к какому религиозному направлению, я, тем не менее, не считаю себя атеисткой. Мне трудно объяснить свою веру – я не могу поверить в того Бога, который предстает перед нами в «официальных» религиозных культах. Мне кажется, что именно в соблюдении обрядности, внешней стороны религии много лицемерия, если эта обрядность становится основным в вере. «Мой» Бог не может быть таким мелочным, чтобы подсчиты вать, какие релиозные обряды я выполняю и как, он не может за ниматься тем, чтобы смотреть, какие свечи и когда я зажигаю. Но мне кажется, что существует какая-то высшая сила, которая стоит за этим миром. Христианство мне ближе – хотя бы потому, что я больше о нем знаю. Но это отнюдь не значит, что когда-либо я ду мала о крещении. Это было бы изменой еврейству – это я всегда понимала. От своего еврейства я никогда не отказывалась.

Но тот образ Христа, который предстает перед нами в Еванге лиях, я тоже не могу принять безоговорочно. Идея полного сми рения – «ударившему тебя подставь другую щеку» – мне чужда.

Добру тоже иногда нужны кулаки. Мне кажется, главное – это жить в согласии со своей совестью, по мере возможности помогать лю дям, нуждающимся в тебе, не обманывать, не предавать, не изме нять себе. Я бывала в церквях – и православных, и католических.

Мне нравится церковная служба, особенно по праздникам – она как-то поднимает над уровнем повседневности. Синагогальная служба мне менее понятна, хотя и там, особенно в реформистских синагогах, где служба проводится, в основном, по-английски и по этому можно следить по тексту, тоже чувствуешь этот подъем в какие-то иные сферы. Но, чтобы выполнять все требования еврей ской религии, надо с детства воспитываться в этой среде – тогда и кашрут, и другие мицвот станут неотъемлемой частью жизни. Вер нуться же к еврейской религии в конце жизни – очень трудно, тогда это должно занимать все время, все силы, этому нужно посвятить всю оставшуюся жизнь. На это я не готова, да и не считаю при нципиально важным, хотя отношусь к действительно религиозным людям (не фанатикам и не лицемерам) с большим уважением.

Хочу еще добавить, что общение с отцом Александром всегда было очень теплым и интересным. Разговор с ним – это было то, что «поднимало ввысь». При этом он никогда, ни одним словом, ни даже намеком не пытался, что называется, «обратить» нас в христианство. Он прекрасно понимал, что не это притягивает нас к нему. Об этом никогда не заходила речь, разговор касался общих тем, философских, иногда актуально-политических. С Виталием он много консультировался, когда писал о конфуцианстве и даосизме.

1 Меня всегда поражала и восхищала его готовность без промедле ния притти на помощь к людям в беде, к тем, кто нуждался в его помощи – и это несмотря на его чудовищную занятость. Так напри мер, когда в больнице умирала от рака наша соседка и сослуживица Виталия Белла Межова, он по первой просьбе Виталия отправился вместе с ним в больницу, чтобы причастить ее. При этом он риско вал многим: по советским законам это было строжайше запрещено.

По счастью, никто из соседей Беллы по палате не донес на него.

Он успевал так много! Читал, переводил религиозную литерату ру, готовился к службе в церкви, которая никогда не была для него просто синекурой. И всегда находил время внимательно отнестись к просьбам людей, поговорить с ними по душам. В последние годы перед нашим отъездом мы встречались реже – мы не хотели на влекать на него дополнительные неприятности. Его трагическая гибель – огромная потеря для интеллектуальной России. Он по гиб утром 9 сентября 1990 года по дороге в храм, где он служил.

Убийца так и не был найден – думаю, что искать было недалеко.

Александр Мень был неудобен, неугоден и режиму, и официаль ной православной церкви. Ему нанесли удар по голове сзади, со спины. Николай Николаев, журналист, ведший свою программу «Независимое расследование» на НТВ (Независимое телевидение России) очень убедительно показал, что нанесенная отцу Алексан дру рана имеет форму, соответствующую саперной лопатке, со стоящей на вооружении спецназа. Кто бы ни был убийца – он был наемником, а заказчиков, мне кажется, надо искать выше. Светлая ему память! Все, кто встречался с ним, его не забудут.

Думаю, что на этом можно поставить точку в этой главе. Мне кажется, сейчас не так уж часто вспоминают о «шестидесятниках»

еще и потому, что тот режим, который создается теперь в России, весьма далек от того, что рисовалось нам в наших мечтах. Резкая поляризация общества на богатых и бедных при полном «беспре деле» криминальных структур и каком-то общем снижении нравс твенного уровня общества – вот что возникло в результате. Это, конечно, не может радовать. Похоже, что одной только свободы, в том виде, в каком она понимается сейчас в России – далеко не достаточно. Чем объяснить такое развитие? Думаю, что во многом всей предыдущей историей России, которая была почти полностью лишена каких-либо демократических традиций. И, на мой взгляд, темнотой и необразованностью народных масс, серостью жизни, лишенной духовных интересов. Оставим однако историкам под робный анализ сложившегося в настоящее время в России строя.

14 Глава 10. Борьба за выезд в Израиль.

1. Смерть А.И.Рубина (7.1.1961) – Поступление на работу во ВГИК (осень 1961 г.) – Курсы переквалификации при Инязе (1963-1965). – Отдых в Пушкинских Горах. – Преподавательская работа в МИСИ. – Поступление преподавателем-почасовиком на Кафедру иностранных языков АН СССР (осень 1966 г.). – Е.М. Расстригина. – Работа на Кафедре. – Завкафедрой А.П. Базиев. – Переход в штатные преподаватели Кафедры (март 1967 г.) – Переход Виталия из ФБОН в Институт Дальнего Востока АН СССР (январь 1969 г.) Всю предыдущую главу я посвятила диссидентскому движе нию, и поэтому получилось так, что я несколько отошла от хро нологического описания событий нашей личной жизни. Теперь же мне придётся немного вернуться назад.

Зима 1961 года была для всей нашей семьи очень тяжёлой.

Ещё осенью 1960 года заболел Арон Ильич, отец Виталия. Сна чала у него были какие-то неопределённые боли в голени, он с трудом стал ходить, и особенно трудно ему было подниматься по лестнице. Врач назначил ему парафиновые прогревания, но лучше не стало. 20-го ноября 1960 года у него случился инсульт, после которого он потерял речь и больше уже не вставал. Он умер 7-го января 1961 года. Виталий очень тяжело переживал его смерть.

А весной серьёзно заболела Софья Сауловна – у неё было тяжёлое воспаление лёгких, которое диагностировали не сразу.

Я проработала в библиотеке Института востоковедения недол го – всего лишь два с половиной года. Осенью 1961 года мне через знакомых предложили перейти на преподавательскую работу во ВГИК (Всесоюзный государственный институт кинематографии), готовивший кадры для советского кино.

Заведующим кафедрой иностранных языков во ВГИКе был в то время Георгий Степанович Кнабе, талантливый филолог, спе циалист по античности, прекрасно владевший не только основны ми тремя европейскими языками (английским, немецким и фран цузским), но и хорошо знавший санскрит и литовский языки. Сам он преподавал во ВГИКе английский. Он был полон новых идей в области преподавания языков и старался провести их в жизнь.

Поэтому он предпочёл искать кандидата на освободившееся во ВГИКе место преподавателя немецкого языка через знакомых. То, 1 что у меня не было никакого педагогического опыта, его не смуща ло. Он сказал, что с администрацией ВГИКа обо всём договорено, меня возьмут на работу, но что я должна пойти к проректору по учебной работе – это просто формальность.

Следует, по-видимому, сказать здесь, что через пару лет пос ле окончания Иняза, я решила, что мне надо досдать педагоги ческие предметы, чтобы получить право в случае необходимости преподавать немецкий язык. Мало что осталось в памяти от этого – помню только, что лекции и по педагогике и по методике были очень скучные и не дали мне ничего для практики преподавания.

Но искомую бумажку я получила, так что формально могла пре тендовать на место преподавателя.

Виталий очень хотел, чтобы я перешла на педагогическую ра боту, он по праву считал её более творческой, а я несколько бо ялась что-то менять – я себя чувствовала вполне комфортно на своей библиографической работе в Институте востоковедения. Но всё же я пошла на приём к проректору ВГИКа по учебной работе.

Он сидел в огромном кабинете за огромным письменным столом.

На полу лежала ковровая дорожка, ведущая к креслу, одиноко сто явшему перед столом.

Когда я вошла, он, не поднимая глаз от каких-то бумаг, лежа щих перед ним на столе, коротко бросил: «Проходите и садитесь».

Когда я села в кресло, я поняла, что как-то «утопаю» в нём, так что голова начальства по ту сторону широкого стола оказалась надо мной. Таким образом во всё время разговора мне приходилось как бы вытягивать шею, чтобы я могла хотя бы взглянуть в лицо, нависающее надо мной. Довольно неприятное чувство! Вместе с тем, начальник был достаточно любезен, хотя и весьма холоден.

Посмотрев мои документы, он сказал, что говорил с Кнабе, но его смущает, что у меня нет педагогического опыта и поэтому меня возьмут временно на два месяца. Если выяснится, что я подхожу, то меня оформят в штат.

Я молча выслушала его, но всё его поведение мне как-то не пон равилось. Уж очень свысока он со мной держался – и в переносном смысле, да и в прямом. По дороге домой я перебирала свой разго вор с ним, и всё это мне нравилось всё меньше и меньше.

Я решила поехать на работу к Виталию, в ФБОН, и сразу, по свежим следам, рассказать ему обо всём. После моего рассказа Виталий тоже был возмущён поведением чиновника и сказал мне:

«Если у тебя сложилось такое впечатление и ты не хочешь туда переходить – позвони ему по телефону и откажись». Что я тут же и сделала. Я сказала говорившему со мной проректору: «Вы зна 14 ете, Ваше предложение меня не устраивает. У меня сейчас очень хорошая постоянная работа. Зачем мне менять её на что-то не определённое? А вдруг через два месяца Вы найдёте кого-то, кто Вам больше понравится? Уволить временного работника ничего не стоит. Я согласна лишь на штатную должность, временная ра бота меня не устраивает. В конце концов, и при штатной долж ности есть месяц испытательного срока. Если я вам не подойду, вы сможете отказаться от меня». На той стороне телефона было сначала молчание, потом короткое: «Хорошо». Я повесила трубку вполне удовлетворённая собой.

Вечером позвонил Кнабе и просто обрушился на меня: как я могла так поступить, так резко говорить с начальством – теперь меня туда не примут. «Ну и не надо, – ответила я, – мне хорошо и в библиотеке». Но Кнабе всё же добился своего. Дело в том, что ему не только хотелось заполучить меня, но и устроить на моё место свою хорошую знакомую.

Самое интересное – это то, что проректор, разговаривавший тогда со мной, уже после того как я поступила на работу во ВГИК, очень любезно первым здоровался со мной, встречая меня в инс титутских коридорах! Более того, когда он уже перестал работать в Институте (ушёл «на повышение», кажется, в Комитет по делам кинематографии – так, вроде бы, называлось тогда это учрежде ние), я как-то случайно встретила его в метро. Он просто-таки ра достно бросился ко мне, чтобы пожать мне руку! А я даже не сразу его узнала.

В конечном счёте я не жалею об этом шаге, который сильно изменил всю мою жизнь. Но начало моей новой работы, которая требовала от меня гораздо больших усилий, чем работа в библи отеке, было нелёгким.

Помню один из моих первых уроков, на котором присутствовал Кнабе. Это была хорошая группа: десять мальчиков, будущих кино операторов, в общем и целом – интеллигентные, живые ребята. С ними у меня впоследствии сложились очень хорошие отношения.

Георгий Степанович разругал мой урок в пух и прах, закончив так: «Урок этот никуда не годится, Вам нужно многому ещё на учиться, но преподаватель из Вас выйдет хороший». Боюсь, что особо хорошего преподавателя из меня так и не вышло, но мои ученики, как правило, меня любили.

На Кафедре было несколько преподавателей английского и немецкого языков, кажется, одна преподавательница французс кого и одна – русского (для студентов-иностранцев). Немецкую 1 секцию воглавляла Лидия Степановна – русская дама, хороший администратор, весьма уверенная в себе – муж её был, кажется, военный лётчик.

Вскоре на нашу секцию потребовался ещё один преподаватель.

Взяли Викторию Наумовну Коршунову – мы с ней очень подружи лись. Кто-то из преподавателей рассказывал нам потом, что адми нистрация института не была в восторге от того, что решили взять еврейку. Но Лидия Степановна со свойственной ей прямотой ска зала: «Если вы хотите взять хорошего преподавателя иностранно го языка, то без евреев вам не обойтись».

Вика рано овдовела – её муж, военный, погиб в результате не счастного случая на манёврах. Она одна воспитывала дочь. Де тство Вики несколько напоминало моё: её отец был разведчиком, но по линии ГРУ (Главное разведовательное управление армии).

Работал он, в основном, в Америке, а его жена и дочь (с ярко выраженной еврейской внешностью) жили в Берлине в качестве шведских(!) граждан – и это в 1935-38 годах.

Вика прекрасно знает немецкий, у неё великолепное берлин ское произношение – не то, что моё, австрийское. Кстати, о про изношении. По-видимому, тот язык, который учишь в детстве, по том сохраняется уже на всю жизнь – в том числе и произношение.

Так, здесь мне довольно часто говорят, что на иврите у меня нет характерного русского акцента. Те же, кто знает немецкий, сразу определяют: «У вас австрийский акцент».

После возвращения из Америки отец Вики был арестован как американский шпион – и это при том, что он привёз советскому правительству с собой в чемоданчике миллион долларов зеле ненькими! Он был отправлен на Колыму (как это выяснилось поз же в период «позднего реабилитанса») и погиб в лагере во время восстания политзаключённых. Теперь Вика с дочерью и младшим внуком живёт в Нью-Йорке.

Во ВГИКе у меня сложились хорошие отношения и с коллегами и, по большей части, со студентами. Самыми приятными были, как я уже упоминала, группа кинооператоров, а также вечерняя группа киноведов. Это были, в основном, люди, которые уже имели какой то жизненный опыт, некоторые из них уже закончили другой вуз. С ними у меня тоже сложились хорошие отношения.

Самыми тяжелыми были группы актёров и художников. Актёров – потому, что знание иностранного языка (тем более – немецко го) они считали абсолютно ненужным для себя, а также и потому, что очень неприятно было наблюдать их взаимоотношения между собой, определяемые жестокой конкуренцией (актеров набирали 14 больше намеченного числа и после первого курса многих отчисля ли). Эта конкуренция была особенно заметна среди девочек.

Художники, как правило, были симпатичные ребята, но рабо тать с ними было очень трудно. Кроме своей специальности их, за редким исключением, больше ничего не интересовало. После каждой очередной отчётной выставки их работ в институте, что происходило обычно осенью после летних каникул, учить с ними язык можно было вновь начинать с нуля: волнения и пережива ния, связанные с выставкой, вытесняли из их сознания абсолютно всё. Среди художников было немало и нуждающихся студентов, приехавших из провинции и живших в общежитии, многие из них подрабатывали. Им было нелегко учиться.

Кроме работы, во ВГИКе весьма привлекательной была воз можность смотреть хорошие зарубежные фильмы, как классику, так и – иногда – современные. Я ходила и на лекции по истории кино – это тоже было интересно.

А один раз одна моя студентка взяла меня в учебную студию посмотреть, как снимается фильм. Это был фильм для детей, и снимался эпизод, в котором мальчик и девочка лет 10-12, укрыв шиеся в подвале от дождя, ведут какой-то важный для их отно шений разговор.

По ходу действия около них (или между ними) должна была пробежать вымокшая под дождём кошка. Кошку предоставил кто то из сотрудников Института (эта студия находилась при ВГИКе).

Бедную мокрую кошку много раз гоняли туда и сюда, но она ни как не хотела бежать в предназначенном ей направлении. Дети нервничали;

в каком-то месте по сценарию девочка должна была заплакать, у неё это плохо получалось. Помню, что весь процесс оставил у меня весьма тягостное впечатление, и про себя я поду мала, что, если бы у меня были дети, мне бы очень не хотелось, чтобы они снимались в кино.

Такое же тягостное чувство осталось и от встречи с Колей Бур ляевым, героем «Иванова детства». Это было года через два-три после постановки фильма, и Коля произвёл тогда впечатление юноши с весьма нарушенной психикой.

Но зато я посмотрела несколько прекрасных фильмов, которые в то время невозможно было увидеть на советском экране – в том числе чаплиновского «Диктатора», не потерявшего своей прелес ти и сейчас, а также фильм «Унесённые ветром» с бессмертной Вивьен Ли в роли Скарлетт, фильмы с Джульеттой Мазини.

Интересная история вышла тогда с фильмом «Пожнёшь бурю»

известного американского режиссера Стенли Крамера (фильм об «обезьяньем процессе» – судебном процессе против учителя, преподававшего в школе теорию Дарвина). Мы посмотрели этот фильм во ВГИКе до того, как он вышел на экраны. Фильм мне очень понравился, и когда он пошёл в кино, я сагитировала Вита лия пойти его посмотреть.

Я тоже пошла посмотреть его во второй раз – и вдруг, к своему изумлению, увидела «другой вариант»: целый ряд эпизодов был выброшен (например, эпизод с демонстрацией, на которой сжи гают чучело учителя), а конец фильма (адвокат, прекрасный ак тёр Спенсер Трейси, защищавший учителя, в конце фильма очень символично берёт с собой книгу Дарвина вместе с Библией) был просто отрезан.

Но самое интересное было в том, что этот номер не прошёл.

Культурный атташе американского посольства не поленился пос мотреть фильм и заявил официальный протест. Пришлось совет ским чиновникам выкручиваться: дело, мол, в том, что киносеанс в советских кино рассчитан на 1 час 30 минут, и «сокращения» были произведены именно поэтому. Но ничто не помогло: урезанный вариант пришлось снять с экрана, и через некоторое время был восстановлен полный фильм, который шёл уже в двух сериях. Все эти подробности я, естественно, узнала из разговоров во ВГИКе.

В целом этот период моей жизни, связанный с работой во ВГИ Ке, я вспоминаю с тёплым чувством.

Однако так получилось, что и во ВГИКе мне пришлось порабо тать недолго. В 1963 году при Инязе были созданы двухгодичные курсы по повышению квалификации. Они готовили преподавате лей для вузов;

одновременно заключительные экзамены по язы ковым предметам приравнивались к сдаче кандидатского миниму ма. На курсах платили стипендию – 120 рублей, т.е. столько же, сколько я получала во ВГИКе, не будучи кандидатом наук, только со стипендии не снимались налоги.

Для поступления на курсы был и возрастной ценз – принима лись лица до 35 лет. Как раз в том году летом, 29 июля, мне долж но было исполниться 35, но вступительные экзамены на курсы происходили в июне. Таким образом, формально я имела право поступить. И мы решили попробовать. Экзамены я сдала с лёг костью, даже и не помню, в чём они состояли. После экзаменов мы с Виталиком уехали отдыхать, не дождавшись результатов, кото рые должны были быть объявлены через месяц.

Этот отдых мне запомнился как один из самых интересных и приятных в той нашей совместной жизни. Мы поехали через Псков в Пушкинский заповедник.

1 Лето в том году стояло очень жаркое, и в Псковской, и в Ленинг радской областях была засуха, кое-где горели леса. Из Пскова нам удалось съездить в Северо-Печёрский монастырь. Впечатление было очень сильным. Вот как мне запомнилась эта поездка. Мо настырь расположен в низине, дорога идёт поверху, и монастырь становится виден, только когда уже близко к нему подъезжаешь.

И вот он встал перед нами – белокрасный, нарядный, купола свер кают на ярком солнце. Вокруг толпа: мы попали на молебен о дож де. Процессия верующих во главе со священниками и монахами обходит храм. Торжественно и как-то необычно звонят колокола – они подвешены на отдельно стоящих звонницах – такое я виде ла впервые. Всё это зрелище казалось нереальным – как мираж.

В Святых (тогда Пушкинских) Горах нам удалось остановиться в «доме колхозника», старинном двухэтажном здании, которое в былые времена предназначалось для небогатых паломников. Надо сказать, что почти всё там (включая так называемые «удобства») не изменилось с дореволюционной поры. Но мы были рады, что там нашлось место – в то время почти по всему СССР найти частному лицу место в гостинице во время поездок было очень трудно.

Мы провели там около недели, много гуляли, ходили в Михай ловское, Тригорское, сидели на берегу Сороти. Поскольку мы ос тановились в Святых Горах, мы имели возможность приходить в усадьбы-музеи до наплыва туристов, и это было прекрасно!

Так и сейчас стоят в памяти «кинокадры»: чудесная еловая ал лея (высоченные ели!) при входе в Михайловское, дорога из Михай ловского в Тригорское, скамейка в липовой аллее в Тригорском.

Вот мы сидим на берегу над Соротью;

река под нами делает из гиб, а за ней открываются луга, и на них резвятся две лошади с жеребенком. Все дышет каким-то спокойным весельем. И вот ещё «кадр»: в небе над поляной у входа в Михайловское вдруг возника ет небольшая стая журавлей с характерным курлыканьем;

я впер вые в жизни вижу летящих журавлей, причём летящих низко, так что можно рассмотреть буквально каждый взмах больших перистых крыльев – по-видимому, они тренируются перед будущим отлётом в тёплые края. Эти дивные картины навсегда останутся в памяти.

В ночь перед отъездом из Святых Гор обратно в Псков про шла, наконец-то, сильная гроза (помогли молебны?). Когда мы ут ром пили чай, я вдруг опрокинула стакан с чаем. «Нечаянность!»

– вспомнила я поговорку моей тёти Саши. И правда: в Пскове на почтамте нас ждала телеграмма, что я принята на курсы в Иняз. В тот же день вечером мы отпраздновали это событие в ресторане гостиницы, в которой нам (к нашему большому удивлению) уда лось получить номер. А на следующий день вечером мы отплыли на пароходе через Псковское и Чудское озёра в Тарту.


Два года на курсах при Инязе прошли быстро и очень приятно.

Из ВГИКа пришлось уйти без обязательства быть принятой обрат но. Совмещать учёбу с работой не было никакой возможности.

Вместо меня во ВГИК была принята Неля Креленштейн, с ко торой мы тоже подружились (и не теряем связи до сих пор). Она, я думаю, была гораздо лучшим преподавателем, чем я, не говоря уже о том, что она обладала кандидатской степенью: в отличие от меня, у неё была склонность к научной работе и способность серьёзно заниматься и педагогическими и языковыми проблема ми. Я за свои два года работы во ВГИКе лишь попыталась (без особого успеха) создать учебный киноролик на немецком языке, используя довоенный австрийский фильм «Маленькая мама» с Франческой Галь в главной роли. Этот фильм я очень любила, я видела его ещё в детстве в Вене, когда была там с мамой, и мне доставляла большое удовольствие работа в монтажной, где плён ку фильма можно было крутить вперёд и назад, возвращаясь к от дельным эпизодам.

Учёба на курсах не требовала такого напряжения, как педаго гическая работа во ВГИКе. Два года учёбы пролетели незаметно.

Нам читали лекции по немецкому языку и по общему языкозна нию, в том числе по структурализму и другим новым веяниям в филологии, само упоминание о которых в годы моей учёбы в Инс титуте было под запретом. И лекции, и семинарские занятия у нас вели лучшие педагоги. Очень много дали практические занятия по методике преподавания немецкого языка. Большинство препо давателей и лекторов были евреями. Только здесь, в Израиле, я поняла, что фамилия одной из наших преподавательниц Раисы Александровны Черфас – происходит от слова «Царфат», что зна чит «Франция» (не уверена, что самой нашей преподавательнице это было известно). Были, конечно, и минусы – в частности, обяза тельные лекции и занятия по так называемому «научному комму низму». Но это было неизбежное зло.

Однако главным минусом для меня было другое: какое-то весь ма прохладное отношение ко мне со стороны других членов нашей группы. С таким отношением к себе в коллективе я сталкивалась впервые. Я была единственной еврейкой в группе – может быть, в этом было дело? Но тогда такие мысли мне в голову не приходи ли. Группа была небольшой, менее десяти слушателей. Не могу 1 сказать, чтобы отношение ко мне было враждебным, но по-насто ящему хороших, дружеских отношений не сложилось ни с кем.

Курсы помещались в Сокольниках, в бывшем здании ИФЛИ (ис торико-филологического факультета МГУ, ликвидированного ещё до войны;

среди выпускников этого факультета было много талан тливых литераторов и историков). Нужно было доехать до послед ней станции метро по нашей же линии, а потом две остановки на трамвае. Если была хорошая погода, то на обратном пути мы шли пешком до метро через Сокольнический парк. Но и тогда, во вре мя этих прогулок, более тёплых, доверительных бесед с моими сокурсниками не возникало;

была какая-то настороженность в от ношениях, какая-то «стена».

У одной из слушательниц, Вали, был блат по доставанию биле тов в консерваторию, и благодаря этому, мне удалось за эти годы попасть на несколько очень хороших концертов – в частности, на выступление оперных певцов из «Ла Скала», на концерт дирижёра Лорина Мазеля, исполнявшего одну из симфоний Малера, и другие концерты, на которые я сама вряд ли могла бы достать билеты..

Приведу лишь несколько эпизодов из того времени.

Газетную лексику у нас преподавал парторг переводческо го факультета, еврей. Это был очень амбициозный товарищ, из тех евреев, которые, по меткому выражению Галича, «шили себе ливреи». Он прекрасно знал немецкий, и, я думаю, преподавание газетной лексики не было для него самым интересным занятием.

Урок у нас начинался обычно с того, что один из нас должен был дать «сводку новостей». Затем его дополняли другие слушатели.

Мы дома в то время благодаря переделанному коротковолново му приёмнику, слушали в основном Би-Би-Си, иногда «Немецкую волну». Как-то я, совершенно машинально, рассказала о чём-то, кажется, что-то о Вьетнаме или Китае, о чём в советской прессе не упоминалось. Часть слушателей посмотрела на меня с неко торым удивлением, но наш преподаватель сделал вид, что всё в порядке, и даже дополнил моё сообщение. Тем не менее, по долгу службы, он, естественно, «толкал» на занятиях всякую патриоти ческую муть тоже.

Как-то, встретив его в метро по дороге на курсы, я не выдержала и спросила его напрямую, неужто он доволен тем, что вынужден преподавать такой предмет (как я уже упоминала выше, в чём-то мы были ригористами тогда). Он несколько смутился, но стал мне доказывать, что это интересно, и даёт ему много материала по лексике. Потом мне сказали, что его дочь кончает Иняз, и он ста 15 рается «пробить» ей аспирантуру. Позже мне стало известно, что в аспирантуру её всё же не взяли, несмотря на все его старания.

И ещё один эпизод, совсем из другой области. На втором курсе у нас была практика: мы должны были провести несколько уроков в том же Инязе, на факультете немецкого языка. Мне досталась группа первокурсниц, я должна была давать им в течение меся ца уроки по грамматике. Это были девочки, в основном из богатых семей, выпускницы немецких школ. Часть из них побывала в Гер мании вместе с родителями, которые были там на дипломатичес кой или иной работе. Все они одевались очень хорошо, следили за собой, чуть ли не каждый день являлись с новой причёской, так что поначалу мне даже трудно было их узнавать. Они всегда были готовы к занятиям, отвечали на вопросы образцово-показательно.

На первый урок я приготовила, как мне показалось, очень мно го материала, с запасом. И что же? Мне едва его хватило на пер вый час. Потом я уже приноровилась, старалась делать уроки ин тересными, зная весьма высокий уровень моих учениц. На часть моих уроков приходили слушатели из моей и других немецких групп (так же, как и я должна была посещать уроки, которые да вали мои сокурсники), а также наши преподаватели и по грамма тике, и по методике преподавания. Потом эти уроки обсуждались на общих занятиях всех трёх немецких групп. Это было очень по лезно и интересно – выслушать мнение о своих уроках не только преподавателей, но и своих товарищей. Должна признаться, что подробности выветрились из памяти. Помню только, что в целом мои уроки были оценены неплохо. Я многому научилась тогда на этих курсах.

И, пожалуй, ещё один эпизод – зачёт с оценкой по научному коммунизму. Помню, что я пошла сдавать его с другой группой – так мне было удобнее. Среди других мне достался также вопрос о том, где Маркс впервые упоминает о диктатуре пролетариата.

Ничтоже сумняшеся, я назвала «Коммунистический манифест».

Ан нет! Оказывается, Маркс упомянул об этом ещё до того в ка кой-то статье (сейчас уже опять забыла, в какой, да это и неваж но). И преподаватель (кстати, сын преподававшего в своё время у нас в Инязе известного специалиста по географии Англии и Гер мании Зимана, пострадавшего во время космополитической кам пании) отказался поставить мне зачёт. Я ушла после некоторого препирательства с ним («Так поставьте мне тройку! На остальные вопросы я ведь ответила»). Потом мне рассказали, что оставшие ся слушатели выразили своё возмущение его поведением (как-ни 1 как, это уже была «хрущёвская оттепель»), а он в отместку самым «строптивым» снизил оценку. Так что я не одна пострадала. Зачёт я сдала со своей группой, прочитав, правда, требуемую статью.

А во время завершающего экзамена по этому же предмету, уже на втором курсе, мне нужно было рассказать о новой хрущёвской политике «сосуществования с капиталистическими странами». Я обрадовалась, что мне достался такой лёгкий вопрос и быстренько изложила суть дела. Преподаватель слушал меня с весьма мрач ным выражением лица: «Но вы же не дали определение Никиты Сергеевича!» – «Но разве я сказала что-нибудь не так?» – «Да нет, в принципе это правильно, но нужно знать определение, которое дал этому процессу Никита Сергеевич!» И он торжественно процитиро вал Хрущёва. Довольно раздражённым тоном я нагло заявила, что не считаю нужным заучивать эти формулировки наизусть, я сказала совершенно то же самое, только немного другими словами. За что и получила четвёрку вместо пятёрки. Но я даже была этим довольна.

Было бы неприлично получить пятёрку по этому предмету.

Курсы я кончила, но осталась без работы. Правда, почти сразу же я устроилась почасовым преподавателем в МИСИ (Московский инженерно-строительный институт), безуспешно попытавшись до этого поступить на работу в Институт железнодорожного транспор та. Там, насколько я могла понять, фамилия моя не понравилась.

Преподавать в МИСИ было не самым приятным делом – кроме основного здания, расположенного не так далеко от нашего дома, студенты, особенно вечерники, занимались в самых различных зданиях, разбросанных по всей Москве.

Мне, как почасовику, и достались главным образом вечерники, так что много времени уходило на разъезды из одного здания в другое. План занятий был, с одной стороны, очень жёстким: он утверждался на Кафедре и не подлежал никаким изменениям, не допускалось никакой «самодеятельности». Регулировалось содер жание буквально каждого занятия – например: начать с такого-то упражнения – 10 минут, следующее упражнение – ещё 10 минут, потом чтение нового текста – столько-то минут и т.п.

С другой стороны, самым главным для завкафедрой было, чтобы «часы не пропадали». Поэтому была такая практика: если кто-нибудь из учителей заболевал, то его группу старались «при соединить» к группе другого преподавателя, занимавшегося в том же здании, независимо от курса, программы и т.д. Так что очень часто, едва начав урок со своей группой, скажем, первокурсников, приходилось срочно «перестраиваться», поскольку являлась сек 15 ретарша с другой группой со старших курсов, которую присоединя ли к твоему уроку. Поэтому всегда необходимо было иметь набор текстов разной сложности, чтобы хоть чем-то занять студентов.


Можно себе представить, какой толк был в таких занятиях.

Преподавателей на Кафедре было много (примерно человек 50), мы почти не встречались. Я проработала там 1965/66 учебный год, и мне как-то мало что запомнилось из этого периода моей жизни.

После этого я все же решила поискать более интересную ра боту, но это оказалось очень непросто. И поэтому какое-то вре мя я удовлетворялась временной работой: писала рефераты для реферативных журналов ВИНиТИ (Всесоюзный институт научной и технической информации), которые, кстати, неплохо оплачива лись (по советским меркам), давала уроки;

иногда удавалось до ставать переводы. Удалось ненадолго устроиться на временную работу в библиотеку Института истории естествознания АН СССР (этот институт, между прочим, был славен тем, что, как и в ФБОН, туда, с ведома его директора академика Кедрова, брали людей «с подмоченной репутацией»: евреев, диссидентов и т.п.).

Там я занималась тем, что, сидя, в основном, у себя дома, «из давала» (на пишущей машинке) бюллетень новых поступлений, включая журнальные статьи, по тематике института. Однако Шун ков, директор ФБОН, в ведении которой находилась и библиотека Института истории естествознания, не утвердил мое назначение на следующие два месяца, чем невероятно напугал заведующую библиотекой (еврейку), поскольку обычно утверждение сотрудни ков на временную работу по представлению директора институт ской библиотеки было абсолютно рутинной процедурой. Но дело было в том, что в это время у Виталия, попрежнему работавшего в ФБОН, уже была репутация диссидента. К тому же, будучи членом профбюро, Виталий неоднократно вступал в конфликт с дирекци ей по поводу дел других сотрудников. И Шунков, по-видимому, ре шил «отыграться» на мне.

Однако очень скоро мне вдруг «пофартило». Преподаватель ница кафедры иностранных языков при Академии наук СССР (эта кафедра занималась подготовкой аспирантов Академии к сдаче кандидатского минимума по иностранному языку) Елизавета Ми хайловна Расстригина предложила мне устроиться на временную работу на кафедре. Дело в том, что на этой кафедре кроме учеб ных групп существовали и платные, так называемые разговорные, языковые группы. Сотрудники Академии наук могли изучать в них по своему желанию иностранные языки с разговорным уклоном.

1 Эти группы немецкого, а также польского языка вела исключи тельно Елизавета Михайловна: кроме неё на кафедре среди пре подавателей немецкого не было таких, которые могли бы вести разговорные группы. Может быть, правда, некоторые просто не хотели обременять себя излишней работой за ту же не слишком высокую зарплату (преподаватели, не имевшие учёной степени, получали всего лишь 120 рублей в месяц);

преподавание перево да научной и технической литературы – а именно это требовалось при сдаче кандидатского минимума – было достаточно хорошо разработанным, рутинным делом. Для преподавания же языка в разговорных группах, естественно, требовался некий творческий подход. Сейчас я уже не могу припомнить, каким образом Елиза вета Михайловна «вышла на меня».

Быть может, стоит написать здесь о ней несколько слов. Она была человеком с довольно необычной судьбой (хотя в 20-м веке немало было необычных судеб, особенно у евреев). В 20-е годы она вместе со своими родителями, ортодоксальными евреями, приехала из России в Палестину, где окончила гимназию «Герц лия» в Тель-Авиве. Родители вскоре умерли, и Лиза оказалась в Галилее, в кибуце.

Однако ещё в России она стала комсомолкой;

сионизм она счи тала слишком узконационалистической идеологией, он её не при влекал, и она решила вернуться в советскую Россию – строить коммунизм. Это было в 1929 году, ей не исполнилось в то время ещё и 20 лет. На пароходе, на котором она возвращалась в Россию, на хорошенькую юную девушку обратил внимание писатель Артур Кестлер, который в то время, также разочаровавшись в сионизме, возвращался в Германию. Он описал эту встречу в своей книге “Arrow in the Blue: an Autobiography” (New-York, 1952, стр.205-207).

Характеризуя её как убеждённую коммунистку, он вкладывает в её уста следующие слова: «Если действительно так необходим мес сия, мы его уже имеем: мессия всего человечества – это Ленин».

Кестлер комментирует: «Она возвращалась из Земли Обетованной на землю, обещавшую так много» (по-английски здесь игра слов:

“She was on her way from the Promised Land to the Land of Promise”).

В Триесте, конечной цели парохода, они должны были рас статься, но Кестлер решил показать ей Венецию. Они провели там два дня. Кестлер заметил при этом, что единственным её багажом была небольшая кожаная сумочка, которую она носила на ремеш ке, перекинутом через плечо. Потом Лиза купила билет на поезд в Москву, и Кестлер понял, что она истратила на билет все ос 15 тавшиеся деньги. Он уговорил её взять небольшую сумму у него.

Её последними словами были: «Вы знаете, я не могу послать вам деньги из России, я смогу отдать вам долг лишь после победы мировой революции – а это может потребовать ещё три-четыре года». Кестлер пишет, что получил от неё одно письмо из Москвы.

Оно не содержало никакой конкретной информации, но по его тону чувствовалось, что автор письма не слишком-то счастлив. Он тут же откликнулся на письмо, но ответа не получил. Он был уверен, что она погибла в сталинских лагерях.

Но Лизе повезло: она не попала под колеса сталинского терро ра, как большинство из тех, кто проделал тот же путь, что и она.

Она вышла замуж, у неё родился сын, она, по её собственным сло вам, работала какое-то время в советской разведке в Австрии. Во всяком случае, мне она намекала на то, что хорошо знала моего отца. Сейчас я жалею, что как-то мало расспрашивала её об этом.

Но, надо сказать, разговаривать с ней было не очень легко. Она обычно говорила какими-то недомолвками, полунамёками, так что создавалось некоторое ощущение того, что не всё правда из того, что она рассказывает. Может быть, это было просто моё личное ощущение, но мне всегда трудно говорить с такими людьми.

В конце концов она вновь приехала в Израиль – через Америку.

В Америке у неё каким-то образом оказался родной брат. В 60-е годы ей разрешили его навестить, после поездки в Америку она вернулась в СССР. Потом брат умер и оставил ей наследство, ей вновь разрешили поехать в Америку за наследством. И вот тогда она не вернулась, через некоторое время перебралась в Израиль, и поселилась в Иерусалиме.

Во время её первого пребывания в Израиле у неё был юношес кий роман с одним из молодых кибуцников. Но он, по-видимому, не смог тогда увлечь её идеями сионизма. И вот, представьте себе, её прежняя любовь, тот самый кибуцник, теперь уже крупный про фессор иудаистики, оказался в Иерусалиме, и они встретились.

Он к этому времени был вдовцом, жена умерла, одного из сыно вей он потерял в войне за независимость. Короче, они вновь на шли друг друга, и некоторое время, до его смерти, жили вместе в Иерусалиме. Из Израиля она написала Кестлеру, который очень обрадовался её письму.

Однажды, много лет тому назад, я побывала у неё в гостях.

В конце 80-х годов, после того, как дочь Эренбурга передала в Яд-ва-Шем (Национальный институт памяти жертв Катастрофы и героизма в Иерусалиме) часть архива своего отца, Елизавета Ми 1 хайловна активно добивалась полного опубликования так называ емой «Чёрной книги», составленной Эренбургом о преследовании и гибели евреев на территории России в период Отечественной войны. Эта книга так и не была издана в России – уже набранный текст был рассыпан в 1948 году. Часть материалов, предназна ченных для книги, была опубликована в журнале «Знамя» (№ 1-2, 1944). Первая часть книги была издана – с некоторыми пропуска ми – в Иерусалиме в 1980 году на русском языке (подробнее см.

«Краткая Еврейская Энциклопедия», т.10, ст.683) Думаю, что Елизавета Михайловна уже покинула этот мир – ведь она была намного старше меня. Но я навсегда сохраню к ней благодарность.

И вот, получилось так, что первой же группой, которая мне до сталась, оказалась как раз группа сотрудников ФБОН, желавших заниматься немецким языком. Поскольку изучение нового иност ранного языка считалось как бы повышением квалификации (кста ти, такая практика принята и в Израиле), то занятия в группе раз решалось проводить в рабочее время.

Как и в большинстве советских учреждений, со свободными помещениями в ФБОНе было весьма туго. Поэтому занимались мы по утрам… в кабинете директора ФБОН Шункова – того са мого, который не пожелал утвердить меня в качестве временного сотрудника в библиотеке Института истории естествознания. Бо лее того, во время занятий я сидела в директорском кресле за его письменным столом. Мои ученики, бывшие в курсе наших с Виталием «сложных» взаимоотношений с Шунковым, шутили, что Шунков «выставил меня за дверь, а я влезла через окно прямо в его кабинет». В чём-то это тоже была «ирония судьбы».

Работа на кафедре иностранных языков Академии наук СССР очень мне нравилась. Там было много плюсов: маленькие (7- человек) группы, ученики – аспиранты и сотрудники Академии, т.е. взрослые, как правило, интеллигентные и образованные люди (с детьми заниматься языком я так и не научилась), сво бодное расписание.

Самыми существенными минусами были маленькая зарплата и необходимые контакты с администрацией, вернее, не столько даже с руководством кафедры, сколько с её секретарями, кото рые следили за «отчётностью». Это были две средних лет дамы, с которыми мне было трудно наладить отношения. Возможно, сле довало бы преподносить им какие-то подарки, но этого я никогда не умела делать. И вообще, в их круг интересов я как-то не вписы 1 валась: телевизора у нас дома не было – следовательно, обсуж дать c ними последние передачи «голубого огонька» (была такая весьма популярная в те годы передача) я не могла, последним «криком моды» я тоже не слишком интересовалась, в смысле «до ставания» дефицитных продуктов я просто была полным нулём.

Так что со мной они всегда держались весьма сурово, а я робко (внутренне себя за это презирая) послушно соглашалась со всеми их претензиями.

Но не они составляли «дружный рабочий коллектив» (пользу юсь фразеологией тех лет). На кафедре работало много препода вателей, в основном, английского языка. Наша секция немецкого языка состояла всего из 12 человек, одним из которых оказалась моя бывшая соученица по школе Лена Троянская. За это время она защитила кандидатскую диссертацию и считалась одним из веду щих преподавателей секции. Интересно, что именно на кафедре я встретилась с ней впервые после окончания школы, хотя кончали мы один и тот же вуз. Больше кандидатов наук в секции не было.

Кроме английской секции, самой многочисленной, как я уже упоминала (более 50 преподавателей), была небольшая секция французского языка, а также секция преподавателей русского языка для иностранных аспирантов Академии.

Занимались мы (частично) в небольшом здании кафедры, вер нее даже не здании. Здания как такового у кафедры иностранных языков Академии наук не было. Она занимала нижний этаж в од ном из жилых домов Академии на улице Вавилова, недалеко от Ленинского проспекта. Я написала «частично», поскольку комнат для занятий на кафедре было так мало, что по большей части за нятия наши проходили в тех самых институтах, где работали наши аспиранты или сотрудники. Иногда, особенно с немецким языком, не набиралась полная группа в одном институте, и тогда слушате лей объединяли по «географическому принципу» – т.е. набирали сотрудников из нескольких близлежащих академических институ тов в одну группу.

У меня получилось так, что в двух группах пришлось объединить слушателей из весьма удалённых друг от друга институтов – и в ре зультате им разрешили заниматься у меня дома (естественно, не официально), что устраивало всех слушателей (поскольку наш дом находился недалеко от метро), а меня особенно. Каждое занятие длилось три академических часа, т.е. 2 часа 15 минут. Поскольку был только один перерыв, то это означало выигрыш во времени, т.е. ещё один плюс в работе. И самым существенным плюсом в на шей работе был весьма продолжительный отпуск. 36 рабочих дней нам как преподавателям полагалось по закону. Но аспирантские эк замены заканчивались обычно в конце июня - начале июля, а новые группы аспирантов начинали языковые занятия не раньше октября.

И, хотя формально в сентябре мы не могли уехать куда-то надолго, практически «рабочий сезон» продолжался всего 9 месяцев. Я уже не говорю о том, что часто имелась и возможность дополнительно го приработка: некоторые сотрудники, не попавшие в аспирантуру официально, нуждались в частных занятиях по языку.

Возглавлял кафедру Ахья Панаевич Базиев – не то кабардинец, не то балкарец – этого я и раньше никогда не могла запомнить.

Это была очень колоритная личность: дородный мужчина с кра сивым розовым лицом, белоснежной густой шевелюрой и такими же бачками и усами наподобие будённовских. Кроме кафедры он возглавлял также профсоюз сотрудников Президиума Академии наук (наша кафедра числилась как бы при Президиуме), и поэтому во время всяких торжественных заседаний в обязательном поряд ке украшал собой президиум, иногда даже председательствовал.

Говорили, что он получил кандидатскую степень (без неё он не мог бы возглавить кафедру) за перевод на кабардино-балкарский (?) язык сказки Андерсена «Гадкий утёнок». Очень может быть.

В учебные дела (в смысле содержания и методики преподава ния) он не вмешивался, но администратор и хозяйственник был пре восходный (до того, как он возглавилкафедру, он и работал на ней заместителем по хозяйственной части) – надо отдать ему должное.

Быть может, «история» моего поступления на кафедру на штат ную должность является тому неплохим примером. Я уже упоми нала, что сначала меня взяли на кафедру почасовиком. Если мне не изменяет память, почасовику-преподавателю без степени пла тили за академический час (45 минут) полтора рубля, т.е. за кажде занятие с группой я получала 4 рубля 50 копеек. Отпуск и праз дничные дни не оплачивались. В таком качестве я проработала примерно полгода.

Отдельным крупным учёным, а также административным ра ботникам высокого ранга, полагались индивидуальные препо даватели языка, если это им было необходимо по работе. Таких учеников у меня было двое: Владимир Владимирович Тихомиров, геолог, член-корреспондент Академии наук, потерявший зрение во время Отечественной войны (о нём несколько позже), и руково дитель планово-финансового отдела Президиума Академии наук, еврей (увы! – его имя, отчество и фамилия не удержались в моей дырявой голове), т.е. человек, фактически распоряжавшийся фи 1 нансами Академии наук. Обычно для занятий я либо ездила к ним домой, либо на работу (начальник финансового отдела присылал за мной свою машину). Это был очень деловой, но вполне симпа тичный человек, с которым мне по-человечески было легко и прос то, поскольку и он держался со мной очень просто, без всякого начальственного гонора. Что касается его успехов в занятиях язы ком, то тут было сложнее: ни о каких домашних заданиях думать не приходилось, да и обычные занятия зачастую срывались из-за его занятости. Время от времени он расспрашивал меня о моей жизни, и очень удивился, узнав, что я – внештатный сотрудник ка федры. В какой-то момент он спросил меня, хотела бы я работать на кафедре постоянно. Я ответила, что об этом могу только меч тать. Это было, я думаю, где-то в феврале 1967 года.

В начале марта меня вызвал к себе завкафедрой Базиев и ска зал, что, вот мол, руководство кафедры решило предложить мне полставки в штате. У меня непроизвольно вырвалось: «Большое спасибо, и то хлеб!» Базиев был несколько смущён и попросил объяснений. Я тоже смутилась, но тем не менее попыталась объ яснить, как мало это в денежном выражении. Он несколько заду мался, а потом сказал: «Хорошо, мы подумаем».

И вот накануне 8-го марта, «женского праздника», он вызвал меня и торжественно объявил, что меня решили взять в штат на полную ставку и что я могу рассматривать это как подарок к 8-му марта. Обрадованная, я поблагодарила его – это на самом деле был прекрасный подарок. И вдруг он сказал: «А вы знаете, что значит моё имя?» Я очень удивилась этому вопросу и ответила отрицательно – я действительно не представляла себе тогда, что может значить имя Ахья. «Оно значит “брат бога”!» Я была в пол ном недоумении и ничего не ответила. А теперь вот я прикидываю:

а не был ли он горским евреем?

Так я была принята в штат. После этого у меня была всего пара тройка занятий с моим финансистом и на одном из них он спросил, довольна ли я тем, что принята в штат. Из этого я сделала вывод, что это произошло не без его участия.

Но и это ещё не конец этой истории. Где-то в конце июня, на за ключительном заседании кафедры по случаю окончания учебного года, Базиев весьма торжественно объявил, что финансовый от дел Президиума выделил нам 20 тысяч рублей на оборудование лингафонного кабинета. «Эге!» – подумала я. – «А, может быть, это я стою именно столько?» Конечно, это всё просто мои домыс лы – но уж очень ясно просвечивается именно этот путь. О финан систе я после этого больше ничего не слышала.

Заведующей нашей, немецкой, секцией была Эмилия Констан тиновна Оборина, красивая, несколько холодноватая дама лет 50, очень следящая за собой, всегда тщательно и красиво одетая. Она держалась с нами весьма сдержанно, достаточно официально. На кафедре она старалась ничем не выделяться, выступала крайне редко и всегда поддерживала все начинания начальства.

Она числилась немкой по паспорту, и это обстоятельство, я думаю, играло немаловажную роль в её поведении. Помню та кой случай. На заседании нашей секции как-то разгорелся спор по поводу неких методических вопросов. Застрельщицей всяких новшеств и нововведений выступала Лена Троянская. Будучи одинокой (она развелась после недолгого замужества) и, действи тельно, имея «вкус» к филологии и методике преподавания, она с удовольствием занималась составлением учебных пособий (что, между прочим, полагалось нам всем по должности), писала статьи по грамматике и лингвистике немецкого языка. Её поддерживала Вика, молодая преподавательница, дочь заместительницы Базие ва (о ней, как раз, было известно, что она по происхождению была из кавказской народности татов, т.е. горской еврейкой), недавно кончившая Иняз. И вот, во время этого учёного спора, в котором наша начальница, Эмилия Константиновна, участия не принима ла, Лена вдруг спросила её: «Ну, а вы-то, Эмилия Константиновна, на чьей стороне?» И Эмилия Константиновна сказала без долгих раздумий: «Ну, я, конечно, буду на стороне большинства». Думаю, что это характеризует её в достаточной степени. При этом она была очень неплохим человеком. Она умерла от лейкемии через несколько лет после моего поступления на кафедру.

Лена и меня хотела подвигнуть на какую-то научно-педаго гическую работу. Не без её участия, а, вернее, понукания, я со ставила учебное пособие «Фонетико-грамматический начальный курс по немецкому языку», состоявший из пяти уроков. Он вклю чал самые начальные, основные сведения по произношению и базовой грамматике и лексике с фонетическими и грамматичес кими упражнениями.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.