авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |

«И. М. АКСЕЛЬРОД-РУБИНА ЖИЗНЬ КАК ЖИЗНЬ ВОСПОМИНАНИЯ Книга 2 ИеруСАлИМ 2006 И. М. Аксельрод-Рубина ЖИЗНЬ КАК ЖИЗНЬ. ВОСПОМИНАНИЯ. Книга ...»

-- [ Страница 6 ] --

Формально в составлении этого курса участвовало пять препо давателей – каждый готовил по одному уроку. Но общая редакция была поручена мне, и мне пришлось почти целиком всё переделать, чтобы этот курс выглядел как-то единообразно. Лена мне очень по могла в этом. Я и здесь, в Израиле, пользовалась им, особенно в занятиях с начинающими, а также при преподавании основ фонети ки. Подобные пособия с различной тематикой (например, на нашей 1 секции – «Как читать по-немецки математические, химические и другие формулы», «Словарь-минимум для чтения научной литера туры на немецком языке» и другие) составлялись преподавателями кафедры и выпускались академическим издательством «Наука» не большим тиражом для сотрудников и аспирантов Академии.

Мое сотрудничество с Леной кончилось совместной работой над составлением «Грамматики немецкого языка для перевода научно-технической литературы». Но об этом несколько позже.

С моими слушателями у меня, как правило, складывались очень хорошие, тёплые взаимоотношения, нередко переходив шие в настоящую дружбу. Виталий как-то пошутил: «Если все твои ученики будут впоследствии становиться нашими друзья ми, у нас времени не хватит на общение со всеми!» Как бы то ни было, были такие, с которыми я поддерживала отношения до самого нашего отъезда в Израиль.

Расскажу о некоторых из них. Возникли дружеские отношения с группой химиков, научных сотрудников из академических инсти тутов, занимавшихся различными областями химии. Некоторые из этих институтов были расположены на Ленинском проспекте, сравнительно недалеко друг от друга. Занимались мы в ИОХе (Институте органической химии). Народ там был молодой, в то «оттепельное» время там устраивались выставки, скажем так, «не совсем конформистских» художников, бывали и неофициаль ные просмотры не выпускавшихся на широкий экран зарубежных фильмов. Мои слушатели обычно сообщали мне, когда у них бы вало что-то интересное и проводили меня на эти мероприятия.

Так я попала на выступление Высоцкого – это было тогда совсем непросто;

кстати, впервые магнитофонную запись с песнями Вы соцкого я услышала у нас на кафедре в том самом лингафонном кабинете;

среди них были «У лукоморья» и «Кони».

Сдружилась я и с группой биологов, которые занимались у меня дома, особенно с двумя женщинами-коллегами, ботаниками, специалистами по лесным породам. Они как-то вывезли меня вес ной в Подмосковье, к себе на биостанцию. Занимались у меня и физики, в том числе научные сотрудники из ФИАНа (Физического института Академии наук, в котором работал Андрей Дмитриевич Сахаров, только-только начавший тогда впадать в немилость);

один из них – учёный секретарь института.

Очень хорошо запомнилась одна из первых моих групп сме шанного состава – мы занимались и на кафедре, и у меня дома.

Некоторый «сюрприз» меня ждал на первом же занятии.

Для первого знакомства, после объяснений по поводу экзаме национных требований и содержанию занятий (по-русски), пола галось задать несколько вопросов по-немецки о специальности, а также партийной принадлежности. Предполагалось, что слушате ли должны уметь отвечать на некоторые элементарные вопросы на иностранном языке.

Посмотрев на своих слушателей, я прикинула, что членом пар тии скорее всего может быть Гарун Исмагилович Кугушев, тоже сотрудник ФИАНа. Инженер по специальности, он руководил в ФИАНе работой ядерного ускорителя. Будучи начальником отде ла, он обязан был иметь кандидатскую степень, хотя наукой не занимался. С него я и начала опрос.

К моему величайшему удивлению он с усмешкой ответил: «Ну что Вы, Инесса Моисеевна, в нашем отделе мы таких не держим!»

Я смутилась (как-никак на дворе стоял всё ещё 1967 год) и, ничего не сказав, обратилась к другим слушателям. Выяснилось, что из семи моих учеников лишь одна женщина средних лет, химик, была кандидатом в члены партии, о чём она и доложила каким-то изви няющимся тоном.

Но это положило начало более неформальным, дружеским отношениям с Кугушевым. Он не питал никаких иллюзий относи тельно советской власти (как, полагаю, и большинство моих слу шателей), но не думал, что что-то может измениться в близком будущем. Живо интересуясь самиздатской литературой и дисси дентским движением, он не верил в его успех.

Я, естественно, не посвящала его в подробности нашего с Ви талием участия в «антисоветской» деятельности, хотя и не скры вала своих взглядов. Мы часто спорили с ним на разные темы, в особенности по больному еврейскому вопросу (его отец был тата рин, мать – русская, врач), продолжая перезваниваться и изредка встречаться и после того, как он сдал экзамен. Я не скрывала от него, что мы думаем об отъезде в Израиль. Помню, он шутил в ответ на это: «А вы подумали о том, что будет, если уедут евреи?

Ведь вот сейчас я стараюсь работать хорошо, чтобы не отстать от них. А если все евреи уедут, зачем же мне выкладываться?» Ес тественно, что после подачи нами документов на выезд, все кон такты прекратились – по моей инициативе.

Хочется рассказать и ещё об одном моём индивидуальном уче нике (я уже упоминала о нём выше). Это был геолог, потерявший зрение на фронте во время Отечественной войны. Уже к началу войны он был кандидатом наук, очень знающим геологом. После 1 того, как он ослеп, он стал заниматься историей геологии, защитил докторскую, стал членом-корреспондентом Академии наук. Влади мир Владимирович Тихомиров хорошо знал немецкий язык и стал представителем СССР в какой-то международной организации, за нимавшейся историей геологией;

если я правильно помню, некото рое время он даже возглавлял эту организацию. В этом качестве он довольно часто выезжал за границу, в основном в ФРГ (запад ную – капиталистическую – Германию), в сопровождении жены.

Заниматься языком я ходила к нему домой, он жил в акаде мических домах на улице Дмитрия Ульянова. Это был нелёгкий урок – весь материал надо было готовить для устных занятий.

Владимир Владимирович был не слишком разговорчивым, весь ма сдержанным человеком - поэтому приходилось подыскивать интересный материал для чтения вслух, придумывать темы для разговора. Язык он знал очень неплохо, но свободный разговор получался не всегда.

Обычно где-то в середине занятий в комнату входила его жена (если она была дома;

она работала врачом) и приносила угощение – чай с печеньем или пирогом. При этом она ненадолго задержи валась, начиная какой-то общий разговор. Однажды она, к моему смущению, стала ругать советскую власть и хвалить жизнь в ФРГ.

Я всё же считала рискованным вступать в такие разговоры с мало знакомыми людьми, у которых я бывала по долгу службы, и поэто му отмалчивалась. Я видела, что и ученику моему это было непри ятно. Он понимал, что она ставит меня в неловкое положение.

Я привожу все эти мелкие подробности для того, чтобы пока зать, что общество в России – я имею в виду интеллигенцию – уже тогда стало меняться, стало более открытым. Трудно себе пред ставить, чтобы при жизни Сталина такие разговоры с, в сущности, незнакомыми людьми были бы возможны.

Итак, моя служебная карьера к началу 70-х годов сложилась как нельзя лучше. Я имела, как я считаю, самую лучшую педагоги ческую работу, которую только можно было бы получить на моём «неостепенённом» уровне.

Не то было у Виталия. Он попрежнему работал в ФБОН, зани мался реферированием современной китайской литературы, от носящейся по большей части к областям, не интересующим его вовсе. Конечно, человеческая атмосфера там была очень прият ной, «комфортной», как сказали бы теперь, но научные интересы Виталия лежали в сфере истории Древнего Китая, в частности в сфере развития древнекитайской философской и политической мысли. А этим он мог заниматься лишь в свободное от работы время. Да и то, вследствие его нетривиального подхода к теме, не укладывавшегося в обязательные для советской исторической науки «марксистские рамки», результаты его трудов, т.е. статьи, которые он писал, не так-то легко было протолкнуть в печать.

Записи в его дневнике свидетельствуют о том, что уже в конце 1966 года он стал искать возможности перейти на такую работу, которая соответствовала бы его способностям и интересам и где бы он мог заниматься наукой. В записи от 29.11.1966 года читаем:

«Уж больно осточертело писать рефераты. Не хочется как то работать тут, надоело. Значит, надо переходить. Значит, это правильно».

Однако все попытки Виталия осуществить это намерение (он, при поддержке знакомых, работавших в других академических уч реждениях гуманитарного профиля, зондировал почву в Институ те философии, в Институте мировой экономики и международных отношений, в Институте Дальнего Востока Академии наук) натал кивались на непробиваемую стену антисемитизма, полуофици ально (в основном, с помощью инструкций, письменных, а чаще устных) «выстраиваемую» сверху государственными органами и поддерживаемую присущим русскому народу подозрительным от ношением к евреям, как к «чуждому элементу». На «пятый пункт»

у Виталия накладывался ещё один минус: он был беспартийным.

И эти два обстоятельства перевешивали то, что он был участни ком войны. К тому же, я думаю, играли отрицательную роль и его диссидентские связи, которые без сомнения, были хорошо извес тны соответствующим органам.

Казалось бы, было ясно, что попасть в Институт Дальнего Вос тока, который был выделен из Института востоковедения на фоне ухудшающихся отношений Советского Союза с Китаем специально для изучения современного Китая и который поэтому был весьма секретным учреждением, у Виталия не было абсолютно никаких шансов. Тем не менее в январе 1969 года именно туда его и при няли исполняющим обязанности (и.о.) старшего научного сотруд ника. Правда, тогда этот Институт формально снова (официально, но не территориально) «возвратился» в Институт востоковедения (переименованного в Институт народов Азии и Африки) в качестве отдела Китая.

Переход Виталия в этот отдел стал возможным лишь благо даря руководителю отдела Льву Петровичу Делюсину. В 1950- годах Делюсин был корреспондентом «Правды» в Китае и вообще 1 был очень влиятельным человеком в партийных кругах. При этом он действительно был ученым, а не просто партийным деятелем, и ценил знания и труды Виталия.

Думаю, здесь также необходимо пояснить, что значит «испол няющий обязанности»: это означало временный статус данного сотрудника. Таким образом, даже Делюсину, при всех его связях, не удалось полностью преодолеть сопротивление отдела кадров и сразу же взять Виталия на должность, которую он считал для него подходящей. Позже ходили слухи, что, для того чтобы взять Ви талия к себе в отдел, Делюсин добился нескольких дополнитель ных ставок для Института народов Азии и Африки. Вот что пишет Виталий в дневнике: «Гора с плеч! Вопрос решён. Сегодняшний день, оказывается, поворотный день в моей жизни. Теперь смогу целиком отдаться любимой работе» (запись от 2.I.1969).

2. Мысли об отъезде в Израиль (1968). – Ленинградский «самолетный процесс». – В Вильнюсе у Гельцеров (1958) – Песах 21.4.1973. – Борис и Шура Цукерманы. – Просьба о вызове для выезда в Израиль (начало 1971) – Ожидание получения вызова. Занятия ивритом. – Знакомство с аме риканскими учеными. Пола Рубель. Эллен де Кадт. Линда и Юра (Джордж) Герштейны. Кэрил Эмерсон. – Получение вы зова (31.12.1971). – Подача документов 25.2.1972. – Ожидание ответа из ОВиРа. – Смерть мамы (21.4.1972). – Получение нами (Виталием и мной) отказа (13.7.1972). – Отъезд Маруси в Израиль (10.8.1972). – Введение закона об уплате выезжающими на постоянное жительство за полученное ими образование.

Уже начиная с 1968 года Виталий стал задумываться о репатри ации в Израиль. Я думаю, что решающую роль (во всяком случае так это было для меня) сыграла Шестидневная война. Пропитан ная ненавистью ложь о скорой победе арабов, обрушившаяся на нас в советской печати и по радио, заставила нас особенно остро почувствовать нашу общность с нашим народом в Израиле, вы зывая почти физическую боль и тревогу за страну. Именно тогда мы почувствовали, что наше место там, в Израиле. Тем радостнее было ликование по случаю победы. Надо сказать, что молниенос ная победа Израиля вызвала уважение и среди русских, а в При балтике народ почти открыто выражал евреям своё восхищение.

В 1968 году стали поступать и первые слухи о возможности для евреев выезда в Израиль. Вот что пишет Виталий по этому поводу в дневнике: «Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Всю ночь сегодня не спал, думал, мечтал. Неужели правда? Неужели удас тся начать жизнь снова, почувствовать себя свободным челове ком среди свободных людей?» (4.11.1968). И тут же, на следующий день: «Был в ОВИРе, убедился, что всё это – плод Wunschdenken».

Виталий употребляет здесь это немецкое слово, примерно означа ющее: «принимать желаемое за действительное».

Хотя мы были тесно связаны с диссидентами и с их деятельнос тью, со многими из них были в близких дружеских отношениях (об этом я писала в предыдущей главе), Виталий, по его собственным словам, чувствовал определённое различие между центром своей духовной жизни и их. Вот что находим в его дневнике: «Для меня вопрос о судьбе еврейского народа был центральным, и я не го тов был делать вид, как это принято очень часто в кругах ин теллигенции в СССР, что от того, что я принадлежу к русской интеллигенции, вопросы еврейской судьбы для меня утратили свою актуальность […] В разговорах русских диссидентов пос тоянно подчёркивается, что борьба против [тоталитарного] государства является общим делом всех народов, населяющих СССР, […] что подобная борьба, являясь прежде всего внутрен ней потребностью всех честных людей, в то же время может улучшить общее положение в СССР. И тут я чувствовал, что моя позиция решительно расходится с этими людьми, ибо, при знавая благородство их мотивов и их самоотверженность, я всегда чувствовал, что, участвуя в общей борьбе против врага, являющегося врагом номер один всего человечества, наш народ имеет и свои собственные задачи, и именно эти задачи пред ставлялись мне наиболее существенными. Так, я считал, что среди всего комплекса прав человека, за которые борются де мократы, для нас, евреев, важно особенно одно право, одна сво бода: свобода передвижения». (Запись от 9.6.1981, уже в Израиле, в связи с подготовкой к выступлению по телевидению).

И ещё более сильным, решающим толчком к репатриации пос лужил так называемый Ленинградский самолётный процесс. Ле том 1970 года были арестованы 12 человек, замысливших угон не большого самолёта, курсировавшего из Ленинграда в Приозёрск.

Они собирались связать лётчика, а затем собственными силами (один из этой группы – Марк Дымшиц – был лётчиком) вылететь за пределы СССР. Большинство «самолётчиков» были евреи, ко торые безуспешно добивались разрешения на выезд в Израиль.

Часть из них отдавала себе отчет в том, что шансы на благополуч ный исход этого предприятия очень невелики. Но они считали, что необходимо привлечь внимание мировой общественности к набо левшей проблеме положения советских евреев и невозможности законным путем репатриироваться в Израиль. Советские власти с самого начала следили за участниками этой группы и решили использовать их замысел для разгрома еврейского движения. Они были арестованы прямо на аэродроме, еще даже не успев при близиться к самолету, на котором хотели вылететь. Вскоре после ареста «самолётчиков» были арестованы и другие участники ев рейского движения – в Ленинграде, Кишинёве, Риге, которые в по пытке угона самолёта не принимали участия. Прокатилась волна обысков по многим городам.

Моей задачей здесь не может быть описание возрождения еврейского национального движения в СССР, ставившего своей целью выезд (репатриацию) в Израиль. Об этом написано мно го исследований, есть статьи в энциклопедиях и других издани ях. Антисемитизм существовал в России всегда, и в этом смыс ле СССР стал «достойным» преемником царской России, хотя и в других формах. Апогея государственный антисемитизм достиг перед смертью тирана – печальной памяти «дело врачей» не мо жет забыться. Но и в годы так называемой «оттепели» положение евреев улучшилось ненамного.

Как это видно из всего предыдущего, написанного мной, доступ к высшему образованию, к научной работе, к работе в сфере куль туры для евреев попрежнему был затруднён. Нечего и говорить о том, что в сталинские времена никакого национального еврей ского движения существовать не могло. Как стало известно уже потом из работ, написанных в Израиле и в эмиграции, те неболь шие группы, а также отдельные личности, пытавшиеся сохранить и развивать еврейские традиции и иврит, могли делать это только в глубоком подполье или в тиши своих кабинетов в полной тайне даже от самых близких людей. Как только подобная деятельность становилась известной властям, она немедленно пресекалась са мым жестоким образом.

То, что возрождение еврейского самосознания и попыток ре патриации в Израиль началось в Прибалтике, не удивительно. Всё же там советская власть просуществовала относительно недолго и не успела искоренить все следы еврейских традиций. И, несмот ря на тотальное уничтожение евреев немцами во время войны, еврейские общины таких городов, как Вильнюс, Каунас, Рига пос 1 ле войны возродились за счёт евреев, вернувшихся из эвакуации и (несколько позже) из советских лагерей и ссылок, куда они были отправлены сразу после захвата Прибалтики в 1940 году. Мы сами смогли убедиться в этом, побывав в 1958 году в Вильнюсе у друга Виталия, Миши Гельцера.

Помню, как удивила тогда меня (да и Виталия) еврейская атмос фера, царившая в доме Миши и Сусанны Гельцер. Ведь мы оба (я – особенно) были очень далеки от еврейских традиций и еврей ской культуры, можно сказать, полностью были ассимилированы, как, я полагаю, и большинство русско-еврейской интеллигенции.

Хотя Арон Ильич, также как и мой отец, знал и иврит и идиш, у Ру биных дома господствовала русская культура. А я вообще росла в русской среде, без отца – впрочем, я думаю, останься отец в живых, большой разницы в моём воспитании не было бы тоже.

Не то в семье Гельцеров и их друзей. Помню, как мы с Витали ем чувствовали себя весьма неловко, когда собравшиеся у Гель церов друзья перешли на идиш, и мы могли следить за беседой только с большим трудом. Не знаю, что чувствовал Виталий, но мне было стыдно, что я практически ничего не знаю о своём наро де, и одновременно было странно, что, вот, есть среда, где хра нятся еврейские традиции и существует еврейская жизнь, а мы об этом как-то ничего и не знали.

Особенно запомнился среди собравшихся в доме у Сусанны художник Рафаил Хволес. Во время войны он был в эвакуации, но вернувшись в Вильнюс сразу после окончания войны, он самым тщательным образом обошел всё, что осталось от Вильнюсского гетто, пытаясь запечатлеть это на бумаге. Запомнились его пас тели и акварели, которые нам потом удалось увидеть ещё раз в Москве у друга Рубиных художницы Лидии Максимовны Бродской.

Они производили очень сильное впечатление.

А потом Сусанка пела песни на идиш, аккомпанируя себе на пи анино, играла еврейские мелодии, спела и марш борцов гетто (на мотив известной советской песни «Оседлаю я горячего коня…»), и для нас всё это было новым и удивительным. Это пребывание в Вильнюсе оставило очень глубокий след в моей душе, приоткрыло мне окно в другой мир, новый для меня.

Немного здесь о Мише и Сусанне Гельцер, которые сыграли большую роль в жизни Виталия и моей, и с которыми я дружу до сих пор. Виталий познакомился с Мишей на Рижском взморье, в Пярну, в 1952 году, т.е. ещё задолго до нашей с Виталием встречи.

А я в первый раз увидела Мишу Гельцера, когда он приехал в Мос кву и зашёл к нам. Это было вскоре после нашей женитьбы, осе нью 1956 года. Он показался мне тогда очень необычным челове ком. Полноватый, с небольшими усиками «щёточкой», он казался старше своих лет. Потом я узнала, что мы ровесники. Он курил трубку и говорил с каким-то странным акцентом. В моей задурен ной советской пропагандой голове вдруг промелькнула идиотская мысль: вот так, наверное, и выглядят американские шпионы!

Это впечатление «подкреплялось» и тем, что Миша весьма сво бодно и откровенно говорил о своём неприятии советской власти, точнее, говорил о «советах» просто с ненавистью и презрением.

Много говорили об Израиле, Миша был очень осведомлён обо всём, что касалось этой страны. Уже давно его мечтой было уе хать в Израиль. Всё это было очень необычно для меня. А позд нее, тоже во время одного из его приездов в Москву, наверное, в 1957 году, в связи с Израилем зашёл и разговор о предполагаемой женитьбе Миши на Сусанне Фейгенберг. Было известно, в том чис ле и нам, что жителям Литвы, советским гражданам, в прошлом имевшим польское гражданство, можно было в то время выехать из Литвы в Польшу. А уже оттуда евреи уезжали в Израиль. Так поступила старшая сестра Сусанны Белла с семьей.

Отец Сусанны, Яков Ильич Фейгенберг, был в Вильнюсе (кото рый до революции входил в состав Польши) известным детским врачом, т.е. формально Сусанна имела право на отъезд в Польшу.

Скорее всего, это и было первопричиной желания Миши жениться на Сусанне. Но, ближе познакомившись с ней и её семьёй, Миша, я думаю, понял, что это его судьба. Сусанна с её ярко выражен ной еврейской внешностью была вполне в духе Миши. Правда, в своей книге воспоминаний «Ещё одна» Сусанна Гельцер пишет, что поначалу перспектива уехать из родительского дома в чужую страну показалась ей страшноватой.

Миша был родом из Таллина. Его отец, уроженец Витебска, после революции 1917 года жил в Таллине, имел там небольшой магазин часов. Сусанна пишет в своей книге, что семья Миши была настроена отнюдь не сионистски, скорее просоветски. Тем не ме нее, в 1941 году, после оккупации Эстонии советскими войсками, и отец и мать Миши были арестованы якобы за то, что утаили то вар в магазине. Это, конечно, была неправда. В 1947 году, пройдя тюрьму и лагеря, они вернулись в Эстонию, но без права жить в Таллине. Они поселились в Пярну и умерли там же в 1953 году.

После ареста родителей Мишу взяла к себе его тётя Эстер, жена брата Мишиной мамы. С её семьёй Миша был и в эвакуации. А 1 дядя, супруг тёти Эстер, врач, погиб в Таллине от рук нацистов.

Тетя Эстер, к которой Миша испытывал глубокую привязанность всю жизнь, умерла в Израиле, отпраздновав своё столетие.

Миша в 1945 году поступил на Восточный факультет Ленинг радского университета, чтобы изучать историю еврейского наро да. В тот послевоенный год поступить в ЛГУ было нетрудно даже еврею. Миша с детства знал несколько языков – русский, немец кий, английский, эстонский (кстати, как я уже упоминала, почти на всех языках он говорит с весьма своеобразным, свойственным ему слегка «окающим» акцентом). Он вообще очень способен к языкам, и учёба, включающая овладение древними языками, да валась ему легко. Его специальностью стала история Древнего Ближнего Востока. В то время на Восточном факультете ЛГУ учи лось много евреев. Но в 1950 году, когда государственный антисе митизм в СССР уже расцвёл пышным цветом, при распределении на работу по окончании университета выпускники-евреи получили «свободные» дипломы. Им пришлось самим устраиваться на ра боту – большей частью на ту, которая подвернётся. Мише при шлось вернуться в Эстонию: ленинградской прописки у него не было. Только в эстонской провинции ему удалось получить препо давательскую работу по самым разным гуманитарным предметам, в том числе и по русскому языку, в техникуме и школе.

Но Мишины учителя, профессора Ленинградского университе та (среди них – крупные востоковеды И.М. Дьяконов, К.Б. Стар кова, В.В. Струве), ценившие его знания и способности, помогли ему написать ряд статей-исследований и опубликовать их в «Вес тнике древней истории». Миша сумел быстро написать кандидат скую диссертацию, и те же профессора помогли ему защититься в Эрмитаже. После получения кандидатской степени ему удалось перебраться в Таллин, где он стал завучем заочной средней шко лы. Сусанна так пишет об этом: «Если б он захотел вступить в Коммунистическую партию, заняться историей Эстонии, то, очевидно, сделал бы карьеру. Но вот этого-то он принципиаль но не хотел. Не без влияния фельетонов, книг, статей Жабо тинского [….] Миша Гельцер понял: раньше, чем заниматься чу жим, евреи должны знать своё» (Шошана бат Яаков, «Ещё одна», стр.99-100).

Миша и Сусанна поженились в январе 1958 года. Но к тому вре мени выезд в Польшу для евреев был уже затруднён, разрешения на выезд они не получили и остались в Вильнюсе, у Сусанниных родителей. Там мы с Виталием и познакомились с семьёй Сусан 17 ны летом 1958 года. Миша далеко не сразу нашёл работу в Виль нюсе, а Сусанна, окончившая с отличием филфак Вильнюсского университета, преподавала в Шауляйском пединституте.

Мы подружились. Миша, когда бывал в Москве, всегда заходил к нам, несколько раз останавливался у нас, мы тоже несколько раз с удовольствием бывали у них в Вильнюсе. В январе 1972 года Сусанна и Миша вместе с родителями Сусанны приехали в Изра иль. Миша стал профессором Хайфского университета, его глубо кие познания по истории Древнего Ближнего Востока оценены во всём учёном мире, у него издано около пятисот работ. Вскоре в Израиль переселилась и средняя сестра с семьёй. У Миши и Су санны трое детей, уже взрослых. Мы встречались с ними и здесь, наши дружеские отношения продолжаются до сих пор. Более того, Иосиф Фейгенберг, мой теперешний муж, оказался дальним родс твенником Сусанны.

22 апреля 2003. Песах 31 год со дня смерти мамы. Как много воды утекло с тех пор! Вот уже почти 27 лет я в Израиле и уже более 20 лет без Виталия… На днях получила от Шуры Цукерман интересный документ: за пись телефонного разговора Виталия с канадским раввином Фрид бергом от 21 апреля 1973 года. Тогда тоже был Песах, и раввин устроил в одной из синагог Оттавы собрание молодёжи в знак со лидарности с советскими евреями. О возможности такого разгово ра Виталий был предупреждён Геней Интратор, которая вместе с семьёй эмигрировала в Канаду из России ещё в 1934 году. Геня стояла у самого начала возникновения движения солидарности с советскими евреями в Канаде и служила переводчицей во всех те лефонных разговорах, которые вели активисты движения с отказ никами. Мы в то время уже год как находились в отказе, и Виталий подготовил очень хорошее выступление на английском языке, но не очень верил в то, что Гене удастся дозвониться к нам из Оттавы.

То, что этот документ я получила тоже в праздник Песах, я вос приняла как некий знак и толчок к тому, чтобы вновь вернуться к заброшенным мной воспоминаниям и постараться закончить их.

А теперь немного о Шуре Цукерман и её (ныне покойном) муже Борисе. Мы познакомились с ними ещё в Москве, они были близ кими приятелями Фильштинских. Борис Цукерман был очень не обычным человеком. Будучи талантливым математиком, он тоже включился в диссидентскую деятельность, но пошёл особым, ха 1 рактерным для него путём. Он досконально (как и всё, за что он брался) изучил советское право и после создания в ноябре года Комитета по правам человека в СССР (его основателями были Валерий Чалидзе, Андрей Твердохлебов и академик Андрей Дмитриевич Сахаров, все трое – физики) стал экспертом Комите та по правовым вопросам вместе с известным правозащитником математиком Есениным-Вольпиным.

Вот небольшой пример из его многосторонней диссидентской деятельности. Когда ему становились известны факты нарушения прав человека в СССР, он обращался с письмами, заявлениями и жалобами не только в официальные советские инстанции, но и писал письма протеста на английском языке в различные право вые и другие общественные институты иностранных государств и отправлял их по почте заказными письмами. Естественно, письма эти не доставлялись, а оседали в архивах КГБ. Тогда он в соот ветствии с советским законодательством подавал в суд на почту и требовал компенсации – 9 рублей за письмо. Как правило, связан ную с этим судебную волокиту он доводил до конца.

Конечно, не только в этом он проявлял себя, но, думаю, именно своим непоколебимым упорством и настойчивостью в достижении поставленной цели он, говоря современным языком, «достал» со ветские власти. Недаром он любил говорить: «Я открою границу для выезда». В начале 1971 года он получил разрешение на вы езд и с женой и двумя детьми уехал в Израиль. С ним мы послали просьбу о вызове.

Весь 1971 год прошёл в ожидании получения этого вызова, и мы постепенно начали готовиться к отъезду. Конечно, мы не могли ос тавить мою маму, хотя я понимала, что на старости лет ей нелегко так резко поменять свою жизнь, оставить друзей и родных. Но Вита лий сказал ей, что он не может уехать без меня, а я, в свою очередь, не могу расстаться с ней. И она согласилась поехать с нами.

Мы начали заниматься ивритом с Володей Золотаревским, ко торый довольно скоро уехал в Израиль. Здесь, в Израиле я его ни разу не встретила, но говорят, что у него все в порядке.

Учебников тогда почти не было, мы с трудом, в конце концов, достали «Элеф милим» (израильский учебник для начинающих «Тысяча слов»). Володя был учеником Изи Пальхана. Изя был одним из первых активистов еврейского движения, с которым я познакомилась лично. Вокруг Изи и его брата сложилась группа молодых сионистов, которые и стали первыми учителями иврита для евреев, решивших репатриироваться на историческую родину 17 (пользуюсь словами, принятыми тогда в нашей среде). Это была молодёжь с очень высокой степенью мотивации, очень активная и преданная идеям сионизма. Достаточно привести такой пример:

своего первенца, родившегося, в 1969 или 1970 году, Изя Паль хан назвал Иудой (естественно, в честь Иуды Маккавея). Регист раторша в ЗАГСе долго уговаривала родителей не портить жизнь мальчику, но родители настояли на своём, не вдаваясь в особые объяснения.

Ожидание получения вызова было томительным. Об этом мно го свидетельств в дневниках Виталия. Приведу лишь несколько записей.

«Вчера думал о том, что если мы действительно стремим ся на свободу, готовиться к этому надо сейчас же. Здесь два фактора: 1) риск;

2) лишения, связанные с тем, что необходимо иметь деньги на паспорт. На книжке должно быть не менее тысяч рублей, совершенно неприкосновенных. Так у нас не бы вает, чтобы просто взял и уехал. Для этого нужна настойчи вость почти маниакальная. Как у Бориса [Цукермана]» (запись от 12 марта 1971).

И ещё:«Не является ли всё, абсолютно всё, что я сейчас делаю, бессмысленным, если исходить из того, что я отсюда уеду? То, что я пишу сейчас и о чём думаю, напечатано здесь не будет, если не будет здесь меня. […] Между тем, время не ждёт. Каждый день, который я провожу здесь, а не там, минус.

При существующих условиях, когда ни одной строчки нельзя вы везти, значительная доля потраченных усилий пропадёт вооб ще» (22 марта 1971).

Наконец, 12-го июня 1971 года пришла телеграмма из Тель Авива от незнакомого нам человека с подтверждением того, что вызов нам выслан. Однако самого вызова так и не было.

Дневник Виталия свидетельствует о сомнениях и раздумьях, которые одолевали его в связи с выбранным им путём. Вот запись от 14-го июня 1971 года:

«Думаю всё время об одном, и подчас мысль: а почему бы тебе не отказаться, почему не удовлетвориться тем, что есть? Но когда представляю себе будущее без этого, вижу, что оно бес смысленно. Ну, напишу ещё пару книг, но буду постоянно рабом, в том смысле, что не смогу говорить то, что думаю. Влачить такое существование ещё 10, 20 лет… Нет, не стоит. Лучше сделать отчаянную попытку вырваться. В конце концов, что я теряю? Материальное благополучие, безопасность, спокойс 1 твие, хорошую работу? Конечно, материальное благополучие – вещь неплохая, но в общем-то голод (в буквальном смысле) мне не угрожает. Угрожают лишения, невозможность что-то купить, куда-то поехать. Всё это в общем не страшно […] Безопасность… Да, конечно, сейчас я ничего не боюсь, тог да придётся бояться, что придёт милиция, что будут куда-то таскать, приставать, чего-то требовать. Мало приятно, но сейчас всё же не смертельно.

Конечно, надо быть готовым к худшему, ко всему, но наде яться на лучшее […] Да, страшно, но зато волнующе, зато с надеждой. Вот в чём суть – в надежде. Это – путь надежды, путь свободы. За него надо платить.

И, наконец, хорошая работа. Сначала, два с половиной года назад, то, что у меня есть возможность беспрепятственно за няться любимым делом, меня очень вдохновляла. Но этот эн тузиазм пропал. Почему? Потому, что я не могу быть глухим ко всеобщей атмосфере апатии, охватившей эту страну, и к тому, что есть люди, сумевшие вырваться на свободу из этой клетки. Вот на этом-то и сосредоточились теперь все мысли.

Но надо помнить о том, что это не легко, это страшно;

и тог да можно преодолеть и страх. Readiness is all.

А работа? После того, как все помыслы сосредоточились на отъезде, к работе пропал вкус. Я, безусловно, закончу моногра фию, но в ней не будет того порыва и задора, который был в первой книжке. Чтобы создать что-то поистине значительное, надо этому отдаться. А когда не получается, когда барьер не здесь, и для того, чтобы его преодолеть, надо напрячь все силы – тогда пишешь что-то проходное. Да и мысль, что всё равно этого не напечатают, особой бодрости не придаёт».

Эта запись говорит о том, что Виталий в каком-то смысле пред видел те трудности, с которыми нам пришлось столкнуться в годы отказа. Он понимал, что это будет непросто, что надо преодолеть страх перед этим необратимым шагом, который изменит всё при вычное течение жизни.

Ну а я? Что я думала тогда? Мне очень трудно восстановить мои тогдашние мысли и чувства. Дневник я не вела, так что справиться негде. Думаю, что по своему характеру (недаром Виталик иногда в шутку называл меня «а беззаботнер менш»!) я, скорее всего, не особенно-то и размышляла о тех трудностях, что нас ждут.

Всех нас тогда охватывало непреодолимое отвращение к совет скому режиму со всем его убожеством;

надоело постоянно ощущать 17 над собой «недремлющее око», следящее за твоей лояльностью;

угнетало чувство, что нет никакой надежды на перемену.Чешские события, Шестидневная война (то, как это освещалось в советских средствах информации) и «дело самолётчиков» было последней каплей. Отъезд в Израиль казался реальным средством вырваться на свободу, начать новую (пусть непривычную и трудную) жизнь.

Так подошёл 1972 год.

К этому времени у нас уже были знакомые иностранцы.

В своём отчёте Николаю Ивановичу, представителю КГБ, кото рый «курировал» переводчиков на XXV Международном конгрес се востоковедов (об этом я писала в 8-й главе), я не упомянула ещё одного иностранца – американца, с которым имела несколько интересных встреч в кулуарах конгресса. Сейчас я не могу при помнить, где он работал и по каким странам Востока специали зировался. Но он-то, между тем, как раз и мог бы заинтересовать Николая Ивановича. Он показал мне инструкцию, которую давали американцам, выезжавшим в Москву или другие города СССР на конференции, а также по другим делам. Я не запомнила в подроб ностях, о чём там говорилось конкретно, но, безусловно, это были сведения, необходимые для наивных западных людей, не пред ставляющих себе и в отдалённой степени, что такое тоталитарный режим, даже в его смягчённом варианте, который установился в СССР после ХХ съезда. Естественно, я тут же сказала ему, чтобы об этой инструкции он не говорил никому из советских товарищей:

это был готовый «компромат» на него! С точки зрения советских людей такая инструкция несомненно была составлена ЦРУ, и кто же ещё мог иметь её при себе, как не шпион?

Через пару лет в Москву приехала молодая пара американцев и уже «с подачи» этого моего конгрессного знакомого встретилась с нами.

В эти годы начался приезд некоторых учёных из-за рубежа для стажировки или проведения какой-то научной работы в Москве по так называемому «научному обмену». Советские власти поняли, что в их же интересах (в том числе и для того, чтобы заниматься экономическим и прочим шпионажем) наладить научные связи с Западом. Естественно, все эти «обмены» происходили под стро гим контролем «органов».

Пола Рубель была специалисткой по Калмыкии. Во время вой ны некоторая часть калмыков ушла с немцами, а затем сумела перебраться в США. Там сейчас имеется довольно большая кал мыцкая община. Пола приехала, чтобы побывать в Калмыкии и 1 познакомиться с жизнью калмыков там. Вроде бы всё было дого ворено на соответствующем уровне. Однако когда она пошла в ОВиР за разрешением для поездки в столицу Калмыкии Элисту (такое разрешение в то время было необходимо всем иностран цам для передвижения по СССР за пределы того города, в кото рый они прибывали), ей просто и ясно сказали, что такого города в СССР не существует. Когда же она показала этот город на совет ской карте, ей ответили, что с этим городом никакого сообщения нет. Так она и вернулась в Штаты ни с чем. Но книгу о калмыках всё же написала.

А осенью 1970 года, уже «с подачи» Полы, мы познакомились с её подругой Эллен. Она была американкой, но жила в Лондоне.

Если я правильно помню, она приехала в Москву, чтобы попрак тиковаться в русском языке. Она нас всех тотчас очаровала сво ей открытостью, какой-то непринуждённостью, раскованностью.

К тому же, по нашим понятиям, она была очень привлекательна (потом мы с удивлением узнали, что в глазах американцев она не считалась красивой – на их взгляд, она была полноватой).

Она неплохо говорила по-русски. Конечно, её тотчас же начал «охмурять» какой-то молодой человек, якобы из богатой семьи ки норежиссёров. Он возил её на шикарную дачу на своей машине и оказывал прочие знаки внимания. Напрасно мы предупреждали её о том, что этот молодой человек скорее всего связан с КГБ. Кон чились их отношения более или менее откровенным разговором, когда этот молодой человек и его «друг», предложили Эллен не кий «вид сотрудничества» и одновременно предупредили её, что наша семья не самая лучшая для неё компания. Она страшно пе репугалась, но сделала для себя определённые выводы. Правда, это случилось уже незадолго до её возвращения в Лондон.

И, наконец, весной 1971 года в Москву приехали Линда и Юра (Джордж) Герштейны. С ними у нас сложились настоящие дружес кие отношения. Юра (так он предпочитал называть себя) – физио лог, специалист по головному мозгу. Он приехал по обмену в один из академических институтов. Его русский (очень хороший, совер шенно свободный!) – из семьи;

его родители – выходцы из России.

Линда занималась (и занимается до сих пор) русской литерату рой, архитектурой и вообще русским искусством начала прошлого века. Она надеялась собрать материал для книги об историке и литературоведе Иванове-Разумнике, ей даже обещали, что в Пуб личной библиотеке в Ленинграде ей дадут посмотреть какие-то архивы. Они приехали всей семьёй, с двумя детьми, мальчиком 1 девяти и девочкой четырёх лет, на несколько месяцев. Мы подру жились, ездили вместе за город и вообще интенсивно общались, благо никаких ограничений в смысле языка не было.

К ленинградским архивам Линду так-таки не подпустили. Она рассказала нам о своём разговоре с директором Публичной биб лиотеки. Когда он отказал ей в просмотре архивов под предлогом, что никаких архивов у них нет, она с возмущением сказала ему:

«Но ведь даже в России есть такое средство сообщения, как те леграмм!», имея в виду, что ей могли бы сообщить об отказе по телеграфу.

Значительно позже, в январе 1974 года мы познакомились и подружились с очаровательной американкой Кэрил Эмерсон, уже «с подачи» Линды Герштейн. Вот что пишет Виталий о ней в днев нике (запись от 5-го января 1974 года): «... у нас появилась Кэрил Эмерсон – благороднейшее существо, посланное нам Линдой».

И в записи от 23-го января 1974: «Сегодня улетает Кэрил. Силь нейшее впечатление от нее, от ее красоты, благородства».

Так же, как и Линда, Кэрил хорошо говорила по-русски и препо давала русский язык и литературу в университете. Она несколь ко раз бывала в Москве, а в январе 1976 года привезла с собой в Москву группу студентов. Мы познакомили ее с Амальриками, Фильштинскими, Надеждой Марковной Улановской и другими сво ими друзьями.

По поводу встреч с ней и ее студентами в январе 1976 года Виталий пишет в дневнике: «Кэрил берет на себя ежегодно ог ромное бремя – тащить на своих плечах всю ораву. Делает она это ради своих студентов и ради себя, видя в своей работе пе дагога глубокий смысл, любя своих учеников и обладая огромным запасом энергии и оптимизма. И эта ее вера, вместе с непобе димым очарованием, втягивает и нас» (запись от 6.1.1976). Она привезла нам пластинку с записью некоторых песен, которые она исполняет по-русски, в том числе песни Окуджавы – «По Смолен ской дороге...» и «Песенку американского солдата».

Общение с Кэрил, как и с Герштейнами и некоторыми другими посещавшими нас инстранцами, было для нас, как глоток свежей воды в пустыне нашего тогдашнего существования. С ними можно было совершенно свободно говорить обо всем, хотя со многими из них, в основном настроенных леволиберально, часто возника ли споры, в особенности, по поводу марксизма и социализма, о которых нам и слышать-то было противно. Что и говорить, тогда капитализм мы видели в весьма «розовом» свете!

Наши контакты продолжались и позже. Весной 1975 года Ма руся поехала в США, где она участвовала в кампании Колумбий ского университета за наше освобождение. Тогда она побывала и у Кэрил в Вермонте, и у Герштейнов. Мы с Виталием гостили у Герштейнов в Вермонте, когда в 1976 году ездили в Штаты. А в 1988 году мы с Марусей принимали их в Израиле.

И вот наконец долгожданное событие произошло. 31-го дека бря 1971 года, к вечеру, к нам вдруг пришёл известный уже тогда активист еврейского движения Габриэль Шапиро в сопровожде нии молодой и очень экспансивной американки. На шее у неё на длинном шнуре висел маген-давид, «вырубленный» из рублёвого Ленина – «обрезанный Ленин», как она выразилась. Она-то и при несла нам израильский вызов.

На встречу 1972 года мы пригласили Герштейнов, был также мой двоюродный брат Жора из Львова и Гюзель Амальрик (Анд рей Амальрик в это время ещё был в лагере). Уже давно мы так хорошо не проводили время. Была очень теплая и хорошая ат мосфера, были надежды на будущее, мы развеселились и даже танцевали. Незаметно прошла ночь, и мы заснули лишь под утро.

«Длинная ночь русской судьбы для нас подходит к концу» – запи сал Виталий в дневнике 1-го января 1972 года.

И вот ещё одна запись из его дневника (от 7.1.1972, в годовщи ну смерти Арона Ильича), которую мне бы хотелось привести:

«Был на кладбище, долго говорил с папой и думал о новом смысле стихотворения “Чему бы жизнь нас ни учила, но сердце верит в чудеса” [начальные строки стихотворения Тютчева, выби тые на надгробной плите на могиле родителей Виталия]. Эти лю бимые слова папы настолько подтвердились, что теперь можно было бы сказать: “Жизнь нас учит верить в чудеса”. Папин оптимизм, его вера в лучшее будущее были в то мрачное время поразительным чудом. Как он торжествовал бы сейчас, ведь он так умел радоваться».

Мы почти сразу, в январе, пошли в ОВиР, чтобы узнать, какие нам нужны документы. Их оказалось немало – точно уже не пом ню, какие именно. Помню только, что в анкете надо было указы вать родителей, а также всех братьев и сестёр, независимо от того, живы они или умерли. У нас с Виталием, а также у Маруси с этим, понятно, никаких проблем не было, а вот над маминой анке той пришлось изрядно потрудиться. Не говоря уже о том, что годы смерти своих родителей она помнила лишь приблизительно – она осиротела ещё в детстве – но она, кроме того, была последним, 1 четырнадцатым ребёнком в семье, а половина из её братьев и сестёр умерла в детстве. Мы решили ограничиться упоминанием трёх из них, доживших до преклонного возраста, тех, с которыми у неё были более близкие отношения.

Самым болезненным была проблема так называемой характе ристики, которую необходимо было получить с места работы. Эта характеристика должна была быть, как и обычно, подписана «тре угольником»: руководителем предприятия, парторгом (независи мо от того, состоял ли ты в партии или нет) и председателем про фсоюза. Но в той характеристике, которую нужно было принести в ОВиР, должно было быть чёрным по белому написано, что она дана для представления в ОВиР в связи с «отъездом в Израиль на постоянное место жительства».

Вначале, в 1970-71 годах, на предприятии обычно устраивалось общее собрание (или собрание отдела, а иногда – и то, и другое), на котором каждый сотрудник должен был «заклеймить» отъезжа ющего, как «изменника родины». Лишь немногие решались не яв ляться на такие сборища. Кончалось это увольнением. Члена пар тии, естественно, из партии исключали. Эта процедура была мно гоступенчатой: собрание членов партии отдела, общее собрание членов партии предприятия, в заключение - заседание райкома.

Поэтому многие предпочитали уйти с работы «по собственному желанию» (в том числе, чтобы не подводить своего начальника, для которого это нередко кончалось выговором по партийной ли нии), как бы «в обмен» на выдачу характеристики. Кроме того, для взрослых детей, у которых были живы родители, не уезжавшие вместе с ними, необходимо было принести письменное разреше ние от родителей, заверенное в домоуправлении, где сакрамен тальные слова об отъезде в Израиль на постоянное место житель ство также должны были быть упомянуты. Необходимо было пред ставить разрешение на отъезд и от бывших жён (мужей). Из всего сказанного ясно, насколько была затруднена подача документов в ОВиР на выезд в Израиль, какой нервотрёпки это стоило.

Мы решили, что Виталий, чтобы не подводить своего начальни ка Делюсина, уйдёт с работы по собственному желанию, а харак теристику представит из домоуправления. Но одна характеристика на семью должна была быть обязательно с работы – в Советском Союзе не могло быть такого положения, чтобы и муж и жена, не достигшие пенсионного возраста, оба не работали.

6-го февраля (это был конец недели, возможно, четверг) я пошла к заместительнице Базиева (о которой упоминала выше) 18 для объяснений. Я попросила об увольнении по собственному же ланию с понедельника, «в обмен» на характеристику. Выслушав меня, она очень испугалась, но характеристику дать обещала. Я действительно получила характеристику, но уволена была прямо со следующего же дня.

Но с Леной Троянской дело обстояло сложнее. Как я уже упомина ла, мы вместе с ней подготовили учебник по грамматике немецкого языка специально для перевода научно-технической литературы. Я написала довольно большой раздел по синтаксису, а также раздел о модальных глаголах. Мне так жаль, что единственный мой экзем пляр этого учебника пропал уже здесь, в Израиле. Не представляю себе, кто его у меня зачитал. Учебник был представлен как внепла новая работа, т.е. мы даже должны были получить за него какой-то гонорар. Он прошёл опробирование и, если память мне не изменя ет, уже в декабре 1971 года был сдан в издательство. Как только мы получили вызов, я сразу же сказала об этом Лене. Мы решили, что я попытаюсь спасти учебник тем, что пойду в издательство и офи циально попрошу под каким-нибудь благовидным предлогом снять мою фамилию. Все мои черновики я передала Лене.

Разговор в издательстве был довольно неприятным, там никак не могли взять в толк, почему я настаиваю на отказе от авторства.

Я сама понимала, что все мои ссылки на плохое здоровье, чрез мерную занятость, необходимость ухода за больной матерью и т.п. не выглядят убедительными. Но все же заявление мое приня ли. Естественно, учебник это не спасло.

Уже много позже я узнала, что Лену прорабатывали на общем собрании Кафедры за «потерю бдительности», а учебник, как «си онистский», был снят с плана издательства и передан Лене на пе реработку. Рассказывали, что Лена держалась замечательно, но нервы ей, конечно, потрепали изрядно. Всё же учебник вышел, но уже как безгонорарный и значительно позже, чем мог бы. Естест венно, всё то, что было написано мной, сохранилось в учебнике в том же виде. Я очень жалею, что мне не удалось встретиться с Леной во время моих приездов из Израиля в Москву В конце-концов все необходимые бумаги были нами собраны, и 25-го февраля 1972 года мы вчетвером (Виталий, Маруся, моя мама и я) подали документы в ОВиР.

Началась ещё одна томительная пора ожидания – ожидания ответа из ОВиРа. Вот что пишет Виталий в дневнике: «От долгого безделья (в смысле профессиональном) развивается некоторая неуверенность в своих силах» (запись от 20.3.1972).

1 И ещё: «Когда долго не пишешь, не строишь, наступает ощущение пустоты. С этим надо бороться, ибо главное сейчас – сохранить бодрость» (6.4.1972). «Приближается два месяца со дня подачи, и ожидание становится тревожнее. П. вчера сказала, что, по слухам, Отдел науки протестовал против того, чтобы меня отпустили, на том основании, что я читал в спецхране. Не лепость подобного обвинения бросается в глаза» (21.4.1972).

Запись от 7-го мая: «Научиться мужеству ждать». 12-го мая:

«Не так-то это просто. Когда охватывает тревога, когда не находишь себе места, не так-то это просто». Запись от 30-го мая 1972: «Длительное ожидание деморализует. Не работаю уже 4 месяца, не могу похвастаться и успехами в иврите. Де лать ничего не хочется до решения. Напоминает фронт – пол ная неизвестность в отношении завтрашнего дня».

Знали бы мы тогда, что это ожидание продлится более четырёх лет!

А что я чувствовала тогда? Почему-то не могу ясно припомнить своих переживаний. Скорее всего, и мне это было нелегко, но я была занята повседневными делами: зарабатывала уроками на жизнь, беспокоилась, видя плохое настроение Виталия, была оза бочена ухудшающимся здоровьем мамы, учила иврит.

Наконец, 13-го июля 1972 года позвонила инспектор Сивец из ОвиРа и сказала, что Виталий и я получили отказ, а Маруся и моя мама – разрешение. Но мамы к тому времени уже не было в жи вых, о чём Виталий сообщил в ОвиР сразу после ее смерти.


Мама умерла 21-го апреля. Ещё за год до этого она тяжело заболела – у неё был герпес, называемый в просторечьи «опо ясывающий лишай». Это острое воспаление нерва, вызываемое вирусом, близким к вирусу ветряной оспы. Оно вызывает сильные невралгические боли, обычно по ходу межрёберного нерва. Из за диабета выздоровление у мамы шло очень медленно. Больше двух месяцев она страдала от сильных болей, и эта болезнь очень подкосила её. Ишемия сердца у неё началась ещё раньше. Она принимала соответствующие лекарства, но тем не менее у неё бо лело сердце и бывали приступы стенокардии. В начале апреля у неё был тяжёлый сердечный приступ. Оказалось, что это обшир ный инфаркт, от которого она так и не оправилась.

Я очень тяжело переживала её смерть, хотя Виталий и пишет в дневнике, что я держалась молодцом. Потом, во время нашего четырёхлетнего отказа и всяких преследований со стороны КГБ, я, если можно так сказать, была даже рада, что ей не пришлось пе 18 режить всего этого. Ей это было бы слишком тяжело. А тогда я не могла не упрекать себя в том, что оказывала ей слишком мало вни мания, что отдалилась от неё в последние годы, что не посвящала её в свои проблемы, мало общалась с ней по-настоящему, и она, живя вместе с нами, всё же чувствовала себя одинокой. Наверное, пока кто-то из родителей жив, кажется, что так будет всегда, и не ценишь этого по-настоящему. Конечно, я заботилась о том, чтобы у мамы было всё необходимое – но этого мало! Я очень любила её, но не думала о том, что это нельзя считать само собой разуме ющимся. Людям, которых ты любишь, надо говорить об этом чаще – это им необходимо. Необходимо и тебе. Теперь уже ничто не вернёшь, не поправишь. И эта боль остается на всю жизнь.

16-го июля 1972 года Виталий записывает в своём дневнике:

«Оказалось, отказ перенести легче, чем я думал. Я страшился отказа, как катастрофы, подобной смерти;

думал, что буду оп равляться от этого удара неделями. Но сейчас я уже пережил этот удар и думаю о том, как на него ответить».

Однако в записи от 1-го июня 1976 года, уже после получения нами разрешения на отъезд, Виталий пишет немного по-другому:

«Я помню, каким ударом было для меня получение отказа: я всё таки думал тогда, что при полном отсутствии секретности они мне не откажут. После этого я часто вспоминал поразившее меня место из “The Wall” [“Стена” - роман о Варшавском гетто, на писанный на основе документов, найденных там после освобож дения Варшавы – И.Р], где человека, идущего на собственный день рождения, хватают немцы и заставляют участвовать в каком-то совещании муниципалитета гетто. Он пытается до казать, что это несправедливо, и тогда другой говорит ему:

“Но почему вы думаете, что речь вообще здесь может идти о справедливости?” Так и у меня. Сначала было чувство, что со мной происходит что-то чудовищное, какая-то совершенно ис ключительная и вопиющая несправедливость. Потом я убедил ся (даже я должен был в этом убеждаться!), что о справедливос ти здесь нет речи. И тогда я успокоился, принял свою участь и постарался использовать время как можно лучше».

Перечитывая сейчас эти строки я думаю о том (может быть, именно в старости начинаешь это понимать), что вообще в жизни человека не идёт речь о справедливости. Такой категории в этом плане, по-видимому, не существует. Есть судьба – ты, если мо жешь, делаешь что-то, чтобы «справиться» с ней по своим силам и своему умению. Мне кажется, нынешняя молодёжь в этом смыс 1 ле умнее, чем были мы в юности. Они более трезво и прагматично смотрят на жизнь и потому испытывают меньше разочарований.

24-го июля, вскоре после того как мы получили устный отказ из ОВиРа в ответ на наше заявление о выезде в Израиль, Виталию «позвонил приятный мужской голос» (так он сам пишет в дневни ке, запись от 25-го июля), отрекомендовавшийся Виталием Васи льевичем Бойко из Бауманского райкома КПСС. Он оказался заве дующим отделением агитации и пропаганды.

Когда Виталий пришел к нему, тот предложил ему, не более и не менее, устроиться на работу, и не где-нибудь, а в отделе Китая Института востоковедения АН СССР (ИВАНа), т.е. в том самом от деле, в котором Виталий работал до своего ухода перед подачей документов на выезд. Когда Виталий в ответ на это предложение ответил, что он не собирается отказываться от своего намерения уехать в Израиль, Бойко сказал: «Что вы, что вы, разумеется, вы просто будете ждать, а когда получите визу, к вам не будет ника ких претензий». По его словам, райком крайне обеспокоен тем, что такой специалист без работы.

Казалось бы, прекрасное, гуманное предложение. Но мы, про жившие при этом режиме всю нашу жизнь, понимали, что просто так такого не бывает. Виталий правильно вычислил, что инициа тива исходит, по-видимому, от его бывшего шефа Льва Петрови ча Делюсина, который высоко ценил Виталия как специалиста и в 1969 году добился его зачисления в отдел Китая ИВАНа, который он сам и возглавлял.

Виталий решил отказаться от этого предложения, тем самым вступив на путь открытой борьбы с власть предержащими. Вот как он мотивировал свой отказ в уже упомянутой записи в дневнике.

«Я стал думать, что все это значит, и пришел к выводу, что они хотят отказать мне, сославшись на то, что я крупный спе циалист и могу быть использован здесь. Если я при этом буду на работе и буду получать зарплату, их позиция будет как-то звучать, если нет, она будет чрезвычайно слабой. Исходя из этого я решил дальше в эту западню не лезть. [...] Вчера отправил письмо Бойко с изложением мотивов, по ко торым я не могу принять его предложения:

1. Мне было достаточно ясно показано, что как ученый я здесь существовать не могу. Числиться и получать зарплату ученого, не выступая как ученый – такая ситуация меня не устраивает.

2. Полная невозможность взять на себя политические и идео логические обязательства, вытекающие из работы в идеологи ческом учреждении».

18 И в более поздней записи, от 17-го августа 1972:

«Ситуация ученого... Когда работает ученый-техник или фи зик – то ясно, что он приносит пользу своим злейшим врагам, строит новый Рамзес фараонам. Поэтому позиция их ясна. Что же касается моей позиции, то она сложнее. Фактически они не хотят, чтобы я был там;

буду ли я работать на них здесь, им безразлично. Но я чувствую отвращение к тому, чтобы возвра титься в Институт, я ощущаю это как капитуляцию.[...] Я буду китаеведом во внутреннем изгнании;

будет очень не плохо, если в иностранных журналах будут появляться мои ста тьи назло советским товарищам. Ведь и до сих пор мое твор чество по существу относилось не к советской науке. Так что в общем мало что изменится».

Сейчас можно задаться вопросом, правильно ли поступил Ви талий? Ведь это, помимо всего прочего, означало «дразнить вра га», т.е. напрямую «вызвать на себя огонь». Многие отказники про должали тихо сидеть и работать, дожидаясь каких-то перемен и «милостей» от начальства. Когда мы только что поженились, один из моих знакомых сказал мне: «Знаете ли вы, что вы вышли замуж за Дон-Кихота?» Я сказала, что, если это так, это большая честь для меня. Я не считаю Виталия Дон-Кихотом: в данном случае он поступил правильно, ни в чем не поступаясь чувством собственно го достоинства. Согласившись на их предложение, он изменил бы самому себе, потерял бы уважение к себе.

26-го июля пришел «официальный» ответ из ОВиРа: Виталию действительно отказали в разрешении на выезд «как крупному специалисту», а Маруся получила разрешение. Вот что пишет Ви талий в дневнике в связи с этим (запись от 4-го августа 1972 года):

«7-го мая я записал “научиться мужеству ждать”. Это теперь еще во сто раз важнее. Ждать, надеяться, не терять бодрос ти. Не так всё это просто».

10 августа Маруся уехала – с маленьким чемоданчиком. Очень хорошо помню, как мы провожали её. В тот год в Москве стоя ла сильная жара, горели подмосковные торфяники. Небо было в дымке, пахло гарью. По дороге в аэропорт водитель такси принял ся было рассуждать о том, что, вот мол, «они» уезжают, «им» на всё здесь наплевать, вот «они» и поджигают леса. Виталий резко оборвал его рассуждения, и он замолчал. Естественно, «положен ные» ему чаевые он не получил, чем был очень раздосадован.

Маруся долетела очень быстро – мы получили от неё телеграм му, что уже 11-го она была в Иерусалиме. А вскоре в Москве по ползли слухи о том, что 3-го августа был принят закон о том, что 1 за вузовский диплом с уезжающих будут брать от 6 до 11 тысячи рублей. Слухи эти вскоре подтвердились, и мы были очень рады, что Маруся успела вовремя уехать. Такие деньги, при наших-то зарплатах, нам и во сне снились.

Вот что пишет Виталий в дневнике в связи с этим: «Если это так, то выезду образованных людей будет положен конец, во всяком случае, на ближайшие годы. Посмотрим. Во всяком слу чае, мы не одиноки» (запись от 13.8.1972).

И далее, в записи от 16-го августа 1972:

«Основной смысл меры, как мне кажется, ликвидировать алию образованных людей [...] Недавно я перечитывал свои дневники за 63-65 годы. Они пол ны ощущения безнадежности. При всей тяжести удара, который нам нанесен, даже и он не может лишить нас надежды. Прошед шие полтора года показали, как они слабы;

они показали, что решительной борьбой можно добиться многого;

показали, как сильна поддержка нам зарубежных евреев. Они показали – и это главное - что возможно чудо, возможны вещи, которых никто и никак не мог предвидеть. Для нас же лично они были годами, когда у нас появились близкие друзья за рубежом. Все это – залог надежды;

этот бесценный дар им не удалось у нас отнять».

И еще: «Теперь интересно будет написать анализ нынешней ситуации. Новый чудовищный открыто антисемитский акт по казывает лживость болтовни об отсутствии еврейского воп роса. Он существует, и для предотвращения отъезда евреев на свою родину требуются такие свирепые меры. Фактически своим последним актом советское правительство открыто покончило с высшим образованием для евреев. В какой-то мере это отвечает их целям – низвести евреев на последнее место в обществе. Но, как это часто бывает, то, что дает непос редственный эффект, в конечном счете оборачивается против тех, кто это измыслил. Такова судьба насилия не подкрепляемо го ничем, кроме злобы. (...) Конечно, важно единодушие – единодушный ответ может что-то дать, одиночные акты эффекта не дадут. Нет, это не верно. Одиночные акты мужества, благородства, самоотвер женности могут сыграть огромную роль – роль примера» (за пись от 19.8.1972).


Мне кажется, в этой последней фразе – весь Виталий. Мужес тво, благородство, самоотверженность – для него это не были пустые слова, это было его «путеводной звездой» на протяжении всей его так рано оборвавшейся жизни.

18 3. Лидеры еврейского движения. – Причина отказа Виталию. М.Л. Титаренко. – «Человек ли ученый?» – Профессор Цви Шифрин.

За этот год – 1972 – движение за выезд в Израиль набирает силу. Выделяется группа лидеров – Володя Слепак, Саша Лунц, Марк Азбель, Виктор Яхот, Александр Воронель, Володя Престин, Паша Абрамович и другие. Я не собираюсь писать здесь историю еврейского движения 70-х годов в России, для этого у меня нет ни необходимых знаний, ни сил, я просто буду ограничиваться опи санием тех событий, в которых мы либо сами принимали какое-то участие, либо они каким-то образом нас касались.

В записи от 16-го июля, почти сразу же после получения устного отказа, Виталий пишет, что после того, как Маруся уедет, «надо на чать борьбу на всех фронтах». Ещё раньше, в мае, Виталий поду мывал об обращении с письмом к американским учёным, синоло гам. Он хотел написать о том, что происходит в СССР с учёными, пожелавшими воспользоваться элементарным (с точки зрения за падного человека) правом - уехать в другую страну, где они будут иметь возможность свободно заниматься любимым делом.

К этому времени учёных-отказников становилось всё больше.

Советские власти, по-видимому, поняли, что они совершили ошиб ку, разрешив в начале 1971 года выезд в Израиль. Они не учли, что это будет началом массовой эмиграции евреев, причём тогда это, в основном, были люди с высшим образованием, специалисты высокого класса. И тогда посыпались отказы. Под разными пред логами. Виталий тоже получил отказ как «известный специалист».

Уже значительно позже, получив во время очередного похода к ка кому-то начальству именно такой ответ на вопрос, почему нас не выпускают, я сказала: «Но ведь здесь его лишили работы!» Ответ был: «Главное, чтобы он не работал там». Замечательная логика!

Впрочем, как выяснилось позднее, отказ Виталию был просто актом личной мести и устранением «конкурента». М.Л. Титаренко, китаист, в то время заведующий отделом ЦК КПСС, «курировав шим» востоковедение, написал опус по истории Древнего Китая.

Это произведение было дано В. Рубину на внутреннюю рецензию.

Отзыв Виталия был отрицательным. Вопреки существующим пра вилам Титаренко сообщили имя автора этой рецензии. Возмож ность реванша представилась, когда В. Рубин подал документы на выезд в Израиль. Думаю, что Титаренко, пользуясь своим положе нием в ЦК, сообщил «кому надо» о нежелательности выезда Ру бина – и мы, по его воле, просидели в отказе четыре года. Самое интересное то, что уже в «перестроечное время» Титаренко стал директором академического Института Дальнего Востока, а также возглавил Российскую ассоциацию востоковедов.

Знакомство Виталия с учёными-отказниками стало для него ещё одним толчком к тому, чтобы написать о положении учёных отказников в СССР.

Как я упоминала выше, к тому времени мы были уже хорошо знакомы с московским корреспондентом лондонского еженедель ника «Тайм мэгэзин» Джоном Шоу. Он хорошо ориентировался в советской обстановке – ему не надо было долго объяснять, что к чему. Мы подружились, и он предложил Виталию помочь помес тить его «Открытое письмо американским синологам» в «New York Review of Books». Письмо было напечатано в октябрьском, 5-м но мере журнала за 1972 год.

Письмо начиналось вопросом «Человек ли учёный?» В письме Виталий так охарактеризовал ситуацию, в которой он оказался:

учёный, которому отказывают в праве на репатриацию как «извес тному специалисту», вынужден был ещё до подачи документов в ОВиР уйти с работы;

с 1-го февраля он не работает, оставшись, таким образом, без средств к существованию;

рукописи, подготов ленные им к печати, были изъяты из издательств;

из всех книг и статей его коллег, находящихся в процессе публикации, были изъ яты ссылки даже на его предыдущие работы, его книга изымалась из библиотек и из библиотечных каталогов. Таким образом, в Со ветском Союзе он был объявлен как бы несуществующим.

Вот как он закончил своё письмо: «Когда советские власти отказывают еврейским учёным эмигрировать в Израиль, они заявляют, что эти учёные имеют доступ к секретным матери алам и что их эмиграция может нанести ущерб безопасности государства. Но моими материалами является китайская клас сика;

они не более секретны, чем Библия или трагедии Шекспи ра. Я лишён своих человеческих прав, потому что я учёный. Я шлю это письмо с надеждой, что обращение с Вашим коллегой вам не безразлично. Советские лидеры сейчас часто говорят о большом значении международного сотрудничества учёных. Од нако трудно понять, как можно ценить знания и в то же время лишать учёных их человеческих прав».

Оценивая сейчас это письмо и ту ситуацию, в которой мы оказа лись, я не могу не признаться, что тогда мне это письмо не показа лось удачным. О каких правах может идти речь в нашем положении, когда любого советского гражданина, пожелавшего покинуть «вели 1 кую родину трудящихся всего мира», считали просто изменником?

И не только власти, но и большинство верноподданных советских граждан. Поэтому я не ждала большого успеха от этой акции.

Однако для свободных людей на Западе вопрос о правах чело века, в том числе о праве учёного на свободу творчества, не был пустым звуком. Письмо вызвало большой отклик в западном мире, как среди учёных, коллег Виталия, так и в еврейской среде. Нача лась борьба за наше освобождение. Эту борьбу с самого начала возглавил и организовал профессор-синолог Иерусалимского уни верситета Гарольд Цви Шифрин, в то время директор Института Азии и Африки.

Маруся встретилась с ним уже в сентябре, т.е. через месяц пос ле своего приезда в Израиль и ещё до публикации письма Вита лия. 21-го сентября Шифрин позвонил нам домой из своего каби нета в Иерусалимском университете. Он сказал, что для Виталия есть место в университете, что ряд синологов уже знают об отказе и протестуют против этого решения. Потом он сказал, что рядом с ним Маруся и что она сейчас будет говорить с Виталием.

Имя Виталия не было новым для профессора Шифрина. Думаю, что Виталий установил с ним контакт либо сразу после подачи до кументов на выезд, либо ещё до этого. Во всяком случае они были знакомы друг с другом по литературе. Цви подарил свою книгу о Сунь Ят-сене Виталию. Думаю, что Виталий послал Цви свою ра боту о Цзы-чане и городе-государстве в Древнем Китае, которую ему удалось опубликовать в весьма престижном западном журнале «T’oung Pao» ещё в 1965 году (об этом я уже упоминала раньше).

Профессор Шифрин сразу же начал организовывать кампанию за наше освобождение, задействовав при этом крупнейших сино логов Запада. В архиве, который он передал мне, я нашла замет ку из американской газеты “Jewish Tribune” от октября 1972 года, в которой говорится, что более сотни ученых-синологов в разных странах мира получили призыв Цви Шифрина помочь советскому синологу Виталию Рубину, которому было отказано в разрешении на выезд в Израиль. В заметке говорилось также и о том, что Цви послал телеграмму академику Келдышу, президенту АН СССР, требуя его вмешательства в дело Рубина. Телеграмма заканчи валась следующими словами: «Мы горячо надеемся на то, что Вы поддержите Виталия Рубина в его праве жить в стране его выбо ра, праве, являющимся одним из основных прав каждого челове ка. Мы ждем от Вас решительных действий». Естественно, что на это письмо Шифрин никакого ответа не получил.

Перебирая документы из этого архива, я вижу, сколько самых разных людей, в том числе и очень известных учёных – синоло гов и востоковедов – были в той или иной степени заняты нашей проблемой: писали письма протеста в советские учреждения, вы сказывали свой протест советским учёным, посещающим США и другие страны Запада. Более подробно я напишу об этом чуть позже. Заранее приношу извинения в том, что, по-видимому, не сумею перечислить всех знакомых и не знакомых нам людей, ко торые помогали нам морально и материально.

4. Материальная сторона жизни в отказе. – Частный урок в Тучкове. – Помощь из-за рубежа. – Система сертификатов.

Теперь, пожалуй, стоит написать о совсем другой стороне нашей жизни той поры. Мы, конечно, ещё до подачи документов знали, что с работы придётся уйти и, таким образом, лишиться основного источника существования. Никаких денежных накоплений у нас не было. Виталий надеялся подрабатывать рефератами, я – уроками и переводами. Однако, на самом деле такая работа не могла обес печить нас полностью. Не говоря уже о том, что жизнь отказника, особенно отказника, который не смиряется со своим положением, а ведёт открытую борьбу за своё право на выезд, подвержено вся ческим неожиданностям. Так например, в феврале 1974 года, во время голодовки Виталия на квартире у Азбеля (об этом я пишу подробно ниже), у нас отключили сначала наш личный телефон, который был установлен у Виталия еще в то время, когда он был лежачим больным после пребывания в лагере, а 27-го июня года, во время визита Никсона, и квартирный телефон, которым кроме нас пользовались ещё три семьи.

Время от времени за нами устанавливалась довольно плотная слежка, так что приглашать домой учеников было небезопасно для них. Правда, на первое время после ухода с работы, т.е. практи чески на всю весну 1972 года, я позаботилась о том, чтобы у меня были какие-то уроки.

Особенно приятной выдалась одна неделя в конце мая. Дело в том, что моя институтская подруга Нора Смирнова, о которой я писала раньше, в это время работала преподавателем на геофаке МГУ. Несколько сотрудников и преподавателей геофака готови лись к защите диссертаций, и им необходимо было сдать кандидат ский минимум по иностранному языку. Согласно университетским правилам Нора не могла сама преподавать им и порекомендовала меня. Они же придумали следующее. У одной из них родствен 1 ница имела собственный дом, настоящий деревянный деревенс кий дом, в Тучкове (Подмосковье). Они решили взять отпуск на неделю, поехать в этот загородный дом вместе со мной (он был достаточно велик, чтобы вместить всех нас – 7 человек), и там в течение этой недели заняться интенсивным и целенаправлен ным – подготовкой к экзамену - изучением языка. Я согласилась.

Мне весьма улыбалось временно отключиться от всех забот, от мучительного ожидания, побыть на природе. Прошло еще совсем немного времени после смерти мамы, и это была возможность не много уйти от грустных дум.

Компания сложилась неплохая: двое молодых людей, сотруд ников геофака, остальные – женщины. Ни их имен, ни профессий я, к сожалению, не помню. Особенно близко я сошлась с одной из них, еврейкой, работавшей преподавательницей на геофаке.

Только с ней я поделилась нашими планами об отъезде, и она от всей души пожелала мне успеха.

День наш проходил следующим образом: с утра и до обеда мы обычно занимались дома, т.е. на прилегающем к дому участке или на террасе. Об обеде, естественно, заботились сами ученики.

После обеда мы немного отдыхали, а потом шли гулять, по дороге «репетируя» то, что изучали утром. Погода нам весьма благопри ятствовала. Конец мая – это, я думаю, самое чудесное время в Подмосковье: свежая зелень, деревья только что распустились, цветут яблони, а потом черемуха, вишня, по вечерам поют соло вьи. Деревня, в которой мы жили, была расположена недалеко от верхнего течения Москва-реки, и именно туда мы большей час тью и ходили гулять. Дорога шла вдоль леса, а с другой стороны расстилались поля. Особенно хорошо запомнился один вечер: мы возвращались с прогулки уже на закате, солнце медленно, как это бывает в Подмосковье, опускалось к горизонту. Над полями еще слышалось пение жаворонков, а в лесу вдруг неожиданно громко защелкал соловей. Мы все остановились и долго стояли непод вижно, слушая его дивное пение. Мне это запомнилось – это было как бы прощанье с прекрасной, задумчивой и немного грустной русской природой.

Я остановилась на том, что после полученного нами отказа мы оказались совершенно необеспеченными в материальном отноше нии. Какую-то сумму удавалось получать за счет продажи обширной библиотеки, в основном по философии, Арона Ильича. Эти книги мы все равно не могли бы вывезти – большей частью это были до революционные издания. Но этого явно было недостаточно.

19 И тут начала поступать помощь из-за границы. От имени Маруси приходили продуктовые посылки – в основном пакетики с супами, кофе. Только потом мы узнали, что эта помощь была организова на Cохнутом. Потом стали приезжать американские евреи, а также евреи (и неевреи) из других стран. Помню одного из первых визи теров, американца, который прощаясь, оставил нам чек на 200 дол ларов. Эти чеки тогда, как это ни странно, можно было обменять в банке на рубли – правда, по смешному курсу (что-то вроде 65 копе ек за доллар). Когда он дал этот чек Виталию, мы очень смутились, а Виталий сказал: «Но вы же понимаете, что у меня нет никакой возможности вернуть вам эти деньги?» На что американец ответил:

«Ничего, вы отдадите их когда-нибудь кому-нибудь другому, кто бу дет в этом нуждаться». А вскоре, уже как бы в централизованном порядке, стали поступать сертификаты, которые и распределялись среди нуждающихся. (Пожалуй, необходимо объяснить, что это та кое. В то время советские граждане, работавшие за границей, полу чали часть зарплаты в виде сертификатов – специальных купонов, на которые можно было «отовариться» в такой называемой «Бе резке» - cети специальных магазинов. Причем было два или три вида сертификатов, в зависимости от страны, где проходила рабо та. Самыми ценными были сертификаты, выдаваемые на доллары и западноевропейскую валюту, затем шли страны так называемого соцлагеря, а затем уже страны третьего мира).

Мы получали на доллары сертификаты самого высокого класса.

На них можно было купить дефицитные товары и продукты. Пом ню, когда мы впервые пришли в «Березку», мы поразились тому, что там были всякие деликатесы и сладости, которые мы помнили еще по временам нашего детства – например, вафли «шоколад ные ракушки», балык, черная икра и т.п. – и которые в 60-70е годы уже полностью исчезли из открытой продажи.

Обычно мы покупали там какие-либо дефицитные товары – лучше всего шерсть (так называемый «мохер» в мотках), которые можно было выгодно продать, в том числе и в государственных коммиссионных магазинах, чтобы иметь деньги на каждодневную жизнь. Приходили также посылки из-за границы с одеждой, кото рую мы тоже иногда продавали через знакомых. Вся эта «деятель ность» не доставляла мне никакого удовольствия. Но что было де лать? Жить-то надо было как-то. Сейчас я думаю, что при желании КГБ ничего бы не стоило привлечь нас за спекуляцию – но этого почему-то не делалось.

1 5. Помощь зарубежных еврейских организаций. – Лондонский комитет поддержки советских евреев “Conscience”. Алан Хоувард. – Майкл Шерборн. – Ассоциация евреев-ветеранов Второй мировой войны (AJEX). – Группа «35». Сильвия Бекер. Наоми Голдуотер. – Поездка в Англию в октябре 1976 года. – Вечер с Мартином Гилбертом 4.6.2004. – «Лишкат-а-кешер». – Американские еврейские организации в поддержку советских евреев.

Через Веню Горохова – журналиста-отказника – мы познакоми лись (по телефону) с англичанином Аланом Хоувардом, лондонс ким адвокатом, возглавлявшим Комитет поддержки советских ев реев (Inter-denominational Committee for Soviet Jewry “Conscience”), в который входили представители самых различных групп – евреи и неевреи (среди них – сэр Барнетт Дженнер, член Палаты лордов;

главный раввин Лондона сэр Иммануэль Якубович;

священник Пи тер Дженнингс и другие). Мы впоследствии очень подружились с Аланом. Увы, он очень рано умер от лейкемии, ему едва исполни лось 50 лет. Это был прекрасный, умный, обаятельный человек, готовый в любую минуту притти на помощь.

В феврале 1973 года Виталий сломал ногу (коленную чашечку) и три недели пролежал в Институте им. Склифосовского. В это время Алан с женой Анджелой были в Москве, и я привела их в Институт навестить Виталия. Там как раз были наши друзья Игорь и Инна Успенские, которые тоже пришли навестить Виталия. Они в то время еще только подумывали об отъезде в Израиль. Позже, когда они и брат Инны, известный математик Алик Иоффе, тоже стали отказниками, Алан и его Комитет приложили много усилий к их освобождению. Уже после гибели Виталия, в 80-е годы, Алан организовал в Лондоне несколько лекций в память Виталия. Так, 30-го октября 1984 года епископ Бирмингема Хью Монтефиоре прочел лекцию «Сэр Мозес Монтефиоре (1784-1885) и евреи Рос сии», а 19-го мая 1986 года я выступила с лекцией – рассказом о Виталии и его жизни.

Надо сказать, что английские евреи вообще очень активно бо ролись за выезд советских евреев и оказывали всякую помощь отказникам, начиная с писем протеста в советские официальные органы, а также своим членам парламента, и кончая организацией демонстраций и других акций протеста, в том числе и во время визита советских официальных лиц и организаций в Лондон.

Одним из первых в Англии, кто понял необходимость подде ржки советских евреев в их стремлении репатриироваться в Изра 19 иль, был Майкл Шерборн, учитель французского и русского языка в школе. Он начал свою борьбу в 1969 году и продолжал ее в тече ние всего времени, до тех пор, пока после «перестройки» выезд из СССР не стал свободным. Он хорошо знал русский язык, который выучил самостоятельно, и поэтому взял на себя непростую мис сию ведения телефонных разговоров с отказниками. Полученные от них данные и свежие новости он переводил на английский и передавал в различные организации, оказывавшие помощь совет ским евреям. В 1962, 1963 и 1964 годах он побывал с группами своих учеников в СССР и тогда уже сам смог увидеть реальное по ложение евреев там. После 1970 года он попал в «черный список»

КГБ, и визу на въезд в СССР ему больше не давали.

Когда я стала писать этот отрывок, я позвонила Майклу в Лондон, и он рассказал мне, что его первый телефонный разговор с отказни ками состоялся в октябре 1972 года, когда он позвонил в Ленинград Валерию Панову, известному танцовщику Кировского театра оперы и балета. Панов подал документы на выезд в Израиль вместе с же ной, также известной балериной. К этому времени они оба уже на ходились в отказе, причем их обоих, как это и полагалось, уволили из театра, не давали нигде работать и вообще подвергали всячес ким преследованиям. Майкл сумел дозвониться только в два часа ночи. Он начал разговор с извинений по поводу того, что ему уда лось дозвониться лишь в столь поздний час. А в ответ он услышал:

«Ну что Вы, я всегда рад телефонным звонкам от друзей!» Сейчас Валерий Панов после долгого пребывания в Бельгии и других стра нах, где он руководил балетными труппами, вернулся в Израиль. У него балетная студия в Ашдоде, в новом, недавно построенном там дворце культуры, и он успешно гастролирует с очень интересными программами по разным городам Израиля.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.