авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |

«И. М. АКСЕЛЬРОД-РУБИНА ЖИЗНЬ КАК ЖИЗНЬ ВОСПОМИНАНИЯ Книга 2 ИеруСАлИМ 2006 И. М. Аксельрод-Рубина ЖИЗНЬ КАК ЖИЗНЬ. ВОСПОМИНАНИЯ. Книга ...»

-- [ Страница 7 ] --

Напомню, что в те времена невозможно было позвонить из од ного государства в другое прямым набором номера с домашнего телефона, как это болшьшей частью делается теперь. Необходи мо было заказывать разговор через телефонный переговорный пункт. Насколько я знаю, так было везде, во всяком случае в Ан глии, а в СССР вообще нельзя было позвонить за границу с до машнего телефона. Нужно было итти на Центральный телеграф и оттуда заказывать разговор, который могли дать, а могли и не дать под самыми разными предлогами.

Помню, у нас был такой случай. Мы позвонили с Центрального телеграфа в Цюрих Рут Блох, одной из активисток борьбы за со ветских евреев в Швейцарии. Я явственно услышала ее голос по 1 телефону, но советская телефонистка сказала мне, что никого нет дома, и телефон не отвечает. Я не выдержала и начала кричать в телефон, то по-немецки, то по-русски, что это неправда, я слышу голос своей знакомой. И то ли телефонистка растерялась, то ли «сдалась» по какой-то другой причине, и нам удалось поговорить.

Рут с радостью сказала нам, что мы, сами того не зная, попали на ее день рождения, и она расценивает это как большой подарок.

Майкл Шерборн вспоминает, как в телефонном разговоре с от казником Габриэлем Шапиро (я упоминала о нем выше – 31-го ян варя 1971 года он принес нам долгожданный вызов из Израиля), тот впервые употребил слово «отказник», которое Майкл сначала не понял. Гарик дал ему ивритский эквивалент – «серувник» (се рув – «отказ» на иврите). «Ага, – сказал Майкл – REFUSENIK!» (ре фьюзник). Так родилось это английское слово, которое в те годы приобрело широкую известность на Западе.

Нам Майкл тоже звонил часто, пока у нас был телефон, а когда телефоны отключили, мы ходили в международный переговорный пункт на Центральном телеграфе на улице Горького, и там нам иногда удавалось поговорить с ним и другими нашими друзьями за границей.

В этот процесс переговоров и сообщения информации о нашем положении и положении других отказников были втянуты и те наши друзья, которые жили в Лондоне – Мила Мэтьюс и Эллен де Кадт, о которых я писала выше. С ними легче было получить связь – до поры до времени, пока они тоже не попали в «черный список». Докончу уже здесь о «технике» заказа телефонного разговора: Виталий, как правило, заказывал разговор под чужим именем, документов поче му-то не спрашивали, насколько мне помнится. Эти телефонные разговоры очень поддерживали нас в трудные годы отказа.

В 70-80-е годы, все еще продолжая работать в школе, Майкл тратил от 30 до 40 часов в неделю на телефонные разговоры с со ветскими евреями-отказниками в самых различных городах СССР.

По его собственным подсчетам Майкл за 12 лет провел около пяти тысяч телефонных разговоров. Во время преследований подав ших документы на репатриацию отставных минских полковников Льва Овсищера и Ефима Давидовича, сведения о которых Майкл регулярно публиковал, ТАСС разразилось «гневной» статьей, об виняя «британского лорда(!) Шерборна» в фашизме.

Именно Майкл привлек внимание известного английского жур налиста Бернарда Левина, имевшего свою рубрику во влиятель ной лондонской газете «Таймс», к проблеме отказников в Со 19 ветском Союзе. В своем дневнике (запись от 20 мая 1974г.) Ви талий пишет, что 19-го мая был телефонный разговор с группой «Conscience», на котором присутствовало более 60 человек и в том числе Бернард Левин. Он сразу же спросил Виталия, каким образом он может помочь нам, и Виталий ответил, что он может сделать это лучше, чем кто-либо другой, имея в виду его журна листскую деятельность. В этом телефонном разговоре Алан Хо уард сказал Виталию, что он уверен, что мы скоро сможем уви деться. Вот как заканчивает Виталий свою запись: «Я был взвол нован. Действительно, как подумаешь, сколько хороших людей работает для нас и о нас думает. Алан всегда говорит в таком дружественном, понимающем тоне, что я чувствую, как слезы навертываются у меня на глаза».

В 80-е годы, когда наши друзья, биологи Игорь и Инна Успен ские и семья математика Александра Иоффе, уже несколько лет находились в «глубоком» отказе, как мы говорили тогда, Бернард Левин приехал в Израиль, и в Иерусалиме снял документальный фильм о них.

Были и другие организации в Англии, которые помогали отказ никам, например, AJEX (Ассоциация евреев-ветеранов Второй ми ровой войны). В декабре 1973 года к нам приехала от этой органи зации группа из четырех человек, которую возглавлял Джеральд Ланг из Саузгетского отделения Ассоциации. Они привезли с собой в чемодане венок, который хотели возложить на могилу неизвест ного солдата в Москве. Соответствующий текст, по-английски – о том, что этим венком они хотят почтить память погибших в войне воинов-евреев, – был составлен у нас дома и напечатан на нашей пишущей машинке, и мы прикрепили его к венку. В сопровождении Виталия они подошли к могиле, и дежуривший там милиционер, не очень-то разобравшись, что к чему, помог им возложить венок.

Так что «акция» удалась. Наши соседи, увидевшие, что какие-то «подозрительные» иностранцы все время «шастают» по коридору, оделись и весьма торжественно отправились куда-то – по-видимо му, в КГБ. Но непосредственных последствий это не имело.

Особенно активно в поддержку советских евреев-отказников действовала лондонская группа женщин-домохозяек «35». Она назвалась так в честь Рейзы Палатник, отказницы из Одессы, в день 35-летия которой была основана.

Вот как описывается образование и начало деятельности этой организации в книге Дафны Гёрлис “Those Wonderful Women in Black. The Story of the Women’s Campaign for Soviet Jewry”, London 1996.

1 1-го мая 1971 года группа женщин, одетых в черное, начала 24-часовую голодовку перед советским посольством в Лондоне.

Они хотели передать жене советского посла Людмиле Смирнов ской петицию в защиту 35-летней Рейзы Палатник, библиотекаря из Одессы.

Рейза начала интересоваться Израилем, видя усиливающий ся рост антисемитизма в СССР. Ее «нездоровый интерес» был замечен КГБ, который провел обыск у нее на квартире и на квар тире ее родителей, конфисковав литературу, связанную с Изра илем. В декабре 1970 года она была арестована, а в июне года осуждена «за антисоветскую деятельность» на два года.

После ареста ее содержали в тюрьме в очень тяжелых условиях, и она подвергалась интенсивным допросам в КГБ. На суде она не признала себя виновной, и в декабре 1971 года, а потом в апреле 1972 держала голодовку. Сведения об ее аресте и заклю чении в тюрьму поступили из Израиля советнику израильского посольства в Лондоне. И группа лондонских домохозяек решила действовать. Они устроили демонстрацию у советского посоль ства в Лондоне, намереваясь передать письмо в защиту Рейзы жене советского посла.

Вот как вспоминает об этой первой демонстрации активистка этой организации Дорин Гэйнсфорд. Это было еще в то время, ког да такие демонстрации не были массовыми, еще не было заграж дений, которые воспрепятствовали бы демонстранткам подойти к посольству.

Недалеко от того места, где собрались женщины, была теле фонная будка, и Дорин названивала из этой будки журналистам, работникам радио и телевидения. Она говорила: «Хэлло, нас здесь 35 женщин около Советского посольства. Мы проводим де монстрацию в защиту 35-летней еврейки, которая арестована со ветскими властями только за то, что она хочет уехать в Израиль».

Во время одного из звонков она услышала, как взявший трубку клерк сказал: «Ну вот, опять эти 35». Так вошло в обращение на звание этой организации. В течение дня участницы демонстрации заходили в посольство, и один раз их принял первый секретарь.

Он сказал: «В СССР не существует еврейского вопроса. Это кле вета, придуманная евреями. В СССР нет евреев, которые хотели бы покинуть страну». «Такая реакция – заключает свой рассказ Дорин, – была для нас весьма важной: мы поняли, как чувстви тельны русские в отношении этой проблемы» («Those wonderful women…», стр.29-30) Другая участница демонстрации, одна из первых учредитель ниц организации, Барбара Оберман, вспоминает, что, когда из израильского посольства им пришло сообщение о том, что Рейза Палатник переведена из изолятора КГБ в обычную тюрьму, она поняла, что демонстрация «35-и» подействовала. Думается, что и относительно мягкий приговор – два года – тоже был дан под влиянием протестов, поднявшихся не только в Англии. В ноябре 1975 года на пресс-конференции в Лондоне Рейза, к тому времени уже жившая в Израиле, сказала, что реакция протеста на Западе против ее ареста привела к улучшению ее положения в лагере и в конечном счете, к ее освобождению.

Вот как формулирует в своей книге Дафна Гёрлис те задачи, которые организация английских домохозяек «35» ставила перед собой:

1. Налаживание телефонной связи с отказниками;

2. Поездки в СССР для встречи с отказниками;

3. Материальная помощь отказникам и евреям - узникам совет ских тюрем и лагерей;

4. Пропагандистские кампании в Англии для привлечения вни мания английских СМИ, членов парламента и общественного мне ния к положению советских евреев;

5. Выпуск еженедельного бюллетеня новостей;

6. Писание писем самим отказникам, а также писем протеста в различные инстанции, как в Советском Союзе, так и в других странах.

Мне бы хотелось немного рассказать здесь о том, как важны были для нас, Виталия и меня, эти письма поддержки от совер шенно незнакомых нам людей. Конечно, не все письма доходи ли. Но вот например, почти в течение всех лет отказа я получала письма от молодого человека из Лондона, Николаса Фельдмана.

Впервые мы встретились с ним уже после нашего приезда в Лон дон из Израиля в октябре 1976 года.

Это были письма как бы с «другой планеты»: он писал о своей повседневной жизни, о поездках по Англии, о книгах, которые он читал, о своем садике, в котором цвели цветы – то есть, о том, что не имело никакого отношения ни к политике, ни к тому, что про исходило с нами. (Может быть, поэтому эти письма и проходили цензурные преграды?) Но эти письма были громадной моральной поддержкой. Они говорили о том, что где-то существует нормаль ная жизнь с нормальными человеческим чувствами и пережива ниями, а не атмосфера вечного страха, необходимости борьбы за свои права, ожидания новых преследований.

Конечно, и в той жизни были проблемы и несчастья – но это были нормальные человеческие проблемы, а не те, которые были навязаны нам бесчеловечным режимом, который главной своей задачей считал уничтожение любой мыслящей личности, превра щение всех своих подданных в безгласные винтики всеохватыва ющей системы подавления. Иногда эти письма (Николас посылал их обычно раз в месяц) приходили в более или менее «драмати ческие» моменты. Так, одно из писем пришло сразу после обыс ка, проведенного у нас в мае 1973 года (об обыске я напишу под робнее несколько ниже). Но именно в такие моменты очень важно было знать, что, несмотря на все, нормальная жизнь существует и что, может быть, когда-нибудь и мы будем жить так же.

Среди учредительниц «35» и первых участниц демонстраций была Сильвия Бекер с которой мы очень подружились. В первом томе «Краткой Еврейской Энциклопедии» в столбце 633 есть фо тография одной из демонстраций «35», на которой «женщины в черном» и среди них Сильвия, подметают одну из улиц в Лондоне в знак протеста против того, что крупного ученого, подавшего доку менты на выезд в Израиль, уволили с работы, оставив без средств к существованию. Рассказывая мне об этих демонстрациях, Силь вия говорила, что им, группе «35», приходилось быть очень изоб ретательными, устраивая демонстрации, чтобы добиться внима ния и проходящих мимо людей, и средств массовой информации.

Очень часто такие вот демонстрации устраивались именно по по воду одного какого-нибудь конкретного человека - преследуемого отказника, или семьи отказника.

Уже попав в Израиль и прожив здесь некоторое время, я смогла лучше понять и оценить ее слова. Ведь в свободном обществе – демонстрации не редкость, закон дает всем своим гражданам пра во организовывать мирные демонстрации и участвовать в таковых.

Вопрос в том, чтобы привлечь к ним внимание общественности.

Как я уже упоминала выше, одной из задач группы «35» было вовлечение в борьбу за советских евреев-отказников членов анг лийского парламента. Так, Сильвия работала с членом парламен та сэром Родсом Бойсоном, будучи чем-то вроде его секретаря по данному вопросу, естественно, на добровольных началах. Он, в частности, конкретно занимался и нашим делом, письма за его подписью отправлялись советскому послу в Англии, а также и в другие официальные инстанции в СССР.

Сильвия и две ее дочери с 1980 года живут в Израиле. Одна из дочерей, Розалинд, вышла здесь замуж за грузинского еврея, у них трое детей. Я была на ее свадьбе. Сильвия до сих пор работа ет в оффисе одной фармакологической фирмы..

Другие наши близкие английские друзья, Наоми Голдуотер и ее муж Стэнли тоже активно участвовали в борьбе за отказников.

Мы познакомились с ними во время их приезда в СССР в феврале 1976 года. Вот что сообщила мне Наоми в ответ на мою просьбу написать о том, как они встретились с нами.

«Была суббота. Виталий ждал нас у синагоги и настоял на том, чтобы мы пошли к вам домой на чай. Я помню, что была удивлена, когда увидела, что у входа в дом, в снегу, стоит ка гебешник, куря сигарету. Виталий сказал нам, чтобы мы не бо ялись. Но я все же немного испугалась, хотя потом это чувс тво прошло. Вы угостили нас прекрасным чаем и пирогом с ка пустой. И мы узнали очень много интересного от вас во время этого визита». (Кстати, пирог с капустой был моим «фирменным блюдом», которым я угощала не только приезжих иностранцев, но и отказников, когда по субботам собирались у нас. Когда мы приехали в Израиль, я попробовала угостить пирогами и коллег Виталия. Но они мои старания не оценили – может быть, потому, что я сказала, что угощу их «угой», не зная в то время, что на ив рите «уга» - это только сладкий пирог, торт, а пирогов с несладкой начинкой вообще не пекут).

Голдуотеры встречались не только с евреями-отказниками, но и с диссидентами, в том числе побывали в Грузии у Звиада Гамсахур дия, который в то время был членом Инициативной группы защиты прав человека в Грузии. Мы только удивлялись их мужеству. Но все прошло благополучно. В последующие наши визиты в Англию мы неизменно встречались с ними, а в 1982 году мы с Марусей после экскурсии по Шотландии несколько дней прожили у них в Лондоне.

По ассоциации (вернее, по ассоциации «от противного») вспо минается, как в мае 1973 года, вскоре после проведенного у нас обыска по диссидентскому делу Болонкина и Балакирева, нас по сетил какой-то швед, получивший наш адрес от шведских еврей ских организаций. Когда в конце его пребывания у нас, Виталий попросил его адрес, тот с жалобным лицом сказал: «Но у вас же был обыск! А у меня есть дети». Так велик был страх перед КГБ даже у людей, живущих в свободных странах.

Группа «35», как я уже упоминала, действовала в контакте с другими группами, в том числе с «Межпарламентским комитетом в защиту советских евреев», возглавляемым членом Палаты общин Гревиллом Дженнером.

В этой связи вспоминается забавный эпизод, который произо шел с нами. Уже после нашего приезда в Израиль, в октябре года, Виталий и я поехали по приглашению этого самого комитета в Лондон для встречи со всеми теми, кто помогал нам в годы отказа.

Во время паспортного контроля при выходе в лондонский аэ ропорт, где нас встречала Сильвия Бекер, таможенный офицер задал нам обычный вопрос, с какой целью мы приехали в Англию.

Виталий сказал, что мы приехали по приглашению Английского парламента. Если офицер и был удивлен, то он ничем этого не выразил, как говорится, «и ухом не повел». Однако затем после довал вопрос, где мы собираемся жить в Лондоне. Виталий так же невозмутимо заявил, что об этом позаботится Английский парла мент. Тут уж на лице таможенника проявилось нечто вроде любо пытства: «Ну а все-таки, деньги у вас с собой есть?» «Да – гордо ответил Виталий. – У нас есть 50 долларов». «Но, вы знаете, это уж не такая большая сумма», – с легким вздохом сказал офицер.

Я была готова провалиться сквозь землю. А по ту сторону стеклян ной перегородки, отделявшей встречающих от прибывших, Силь вия с некоторой тревогой наблюдала за «длительной» беседой, пытаясь показать через стекло какую-то фирменную бумагу – по видимому, то самое приглашение.

И еще один эпизод из нашей поездки в Англию. Виталий поехал с Сильвией и Гревиллом Дженнером по целому ряду городов Анг лии, туда, где были активные группы «35-и». Я осталась в Лондо не. Наоми возила меня по Лондону, в том числе привезла меня и в Олд Бейли, посмотреть на заседание английского суда, о котором мы так начитаны, в частности, в романах Диккенса.

Это было очень занятно. Само помещение, в котором происхо дило судебное заседание, было весьма впечатляющим: высокие потолки, толстые белые стены, заставленные старинными шка фами, которые были наполнены старинными же фолиантами. Во время разбирательства дела то адвокат обвиняемого, то обвини тель, то судья время от времени подходили к шкафам, вынимали из них соответствующий фолиант, листали его и зачитывали то, что было им необходимо. И судья, и представитель обвинения, и адвокаты были в черных мантиях и париках. Такое воочию (а не в кино) я видела первый раз в жизни!

Было запланировано также выступление Виталия в Board of Deputies of British Jews (представительный орган Британских ев реев – как бы «еврейский парламент»;

был учрежден в 1760 году).

Но для этого Виталий должен был бы прервать свое «турне», вер нуться на один день в Лондон, а затем вновь продолжить поездку.

20 После некоторых колебаний наши хозяева решили, что для «ев рейского парламента» сойду и я. Мне написали речь, в которой были одни сплошные благодарности различным еврейским уч реждениям и их руководителям от имени советских евреев-отказ ников. Я, естественно, очень волновалась – английский мой был не самым лучшим, да и вообще в больших аудиториях, да еще по-английски мне до этого выступать не приходилось. Наоми, Рита Экер (одна из руководительниц) и другие леди из «35» старались успокоить меня, говоря, что это учреждение не играет такой уж большой роли, что это всего лишь пара десятков пожилых евреев и мне нечего волноваться.

Однако, когда я вышла на сцену в большом зале и передо мной оказалась довольно большая аудитория, не менее сотни человек весьма респектабельных леди и джентльменов, я немного стру сила. Я еще раньше решила, что одними благодарностями я не ограничусь, а выскажусь о том, что борьбу за репатриацию совет ских евреев в Израиль необходимо продолжить, и от того, как себя будут вести еврейские организации и, в частности, такая предста вительная, как Борд оф депьютиз, зависит очень многое. Нали чие такой важной аудитории подкрепило меня в моем намерении.

В начале я допустила довольно забавную оплошность: выражая благодарность нашим главным благодетелям – организации «35»

- я обмолвилась и вместо «35» сказала «45», что вызвало смех и реплику, что эта цифра, в общем-то, ближе к истине. Но это меня не очень смутило, тем более, что смех был доброжелательным.

И я выполнила свое намерение, хотя из первых рядов, где сиде ли руководительницы «35», мне показывали бумажки с надписями крупным шрифтом «Еnough!» и «Stop it!».

Когда Виталий вернулся из своей поездки по Англии, мы побы вали на заседании Палаты общин, на что тоже «в живом виде»

было очень интересно посмотреть: спикер так-таки сидит на меш ке, а депутаты парламента в париках. При голосовании депутаты проходят в две разных открытых двери – слева и справа. Одна дверь для тех, кто «за», другая – для тех, кто против. Перед дверь ми стоят специальные служащие, которые и считают проходящих.

Так что никакой подлог или обман невозможен. Во всяком случае, так мне это запомнилось. Может быть, за прошедшие без малого 30 лет что-то и изменилось. А потом Межпарламентский комитет устроил для нас очень приятный прием в фойе парламента.

Во время этого же пребывания в Лондоне Наоми отвезла нас с Виталием в Брайтон к Айви Вальтеровне, вдове Максима Мак симовича Литвинова, которая к тому времени, в уже весьма пре клонном возрасте, вернулась в Англию. После этого Наоми сама несколько раз ездила в Брайтон навестить ее. В 1978 году дочь Литвиновых, Таня, приехала к матери и осталась в Англии. Она и теперь живет в Брайтоне.

4-го июня 2004.

Прервусь ненадолго в своих воспоминаниях. Хочу рассказать о вчерашнем вечере, который тоже имеет некоторое отношение к борьбе за выезд советских евреев. Вчера бывшие отказники встре чались с известным английским историком сэром Мартином Гил бертом. 6-го июня в Еврейском университете в Иерусалиме ему бу дет присвоено почетное звание Doctor Philosophiae Honoris Causa.

С Мартином Гилбертом я познакомилась случайно. Дело было весной. Я повезла кого-то из очередных гостей, это были англи чане, как мне помнится, в Яар Иерушалаим (Иерусалимский лес).

Весной там чудесно, цветут ракафот (местные мелкие альпийские фиалки), иногда это просто целые лужайки таких цветов – чудес ное зрелище. Мы расположились на пикник, и тут подошли две пары, которые оказались знакомыми моих гостей. Одной из этих пар и был Мартин Гилберт с женой Сузи. Они присоединились к нам, и Сузи тут же вынула всякие припасы, в том числе англий ский кекс, испеченный ей самой. Кекс оказался очень вкусным, и я попросила рецепт. Рецепт был очень простым, я впоследствии тоже часто пекла этот кекс, и у нас он шел под названием «Мартин Гилберт».

Потом я встретилась с Мартином уже через пару лет, когда ста ло известно, что он тоже включился – и очень активно – в борьбу за советских евреев. В 1983 году он побывал в Советском Союзе и встречался там, в Москве и Ленинграде, со многими отказниками.

Результатом его поездки стала книга «The Jews of Hope. The Plight of Soviet Jewry Today». («Евреи надежды. Положение советских евреев в настоящее время». Лондон, 1984).

В предисловии к книге он пишет о том, что именно помогло ему выбрать название для своей книги. В 1963 году Эли Визель на писал книгу о советских евреях, которую он назвал «The Jews of Silence» (Евреи молчания). В ней он написал о положении 2,5 мил лионов советских евреев, которые в те годы, испытывая дискри минацию во многих областях жизни (при поступлении в высшие учебные заведения, устройстве на работу и т.п.), в то же время не могли свободно выразить себя как евреи. Они не могли свободно исповедовать свою религию, т.к. во многих городах синагоги были 20 закрыты, не было никаких еврейских учреждений, учебных заве дений и вообще центров еврейской культурной жизни. Евреи, как национальное меньшинство как бы не существовали, т.е. у них не было никаких возможностей для изучения своей культуры, своего исторического наследия. Я, например, прекрасно помню, что, когда мы в школе изучали древнюю историю, то евреи как народ, не упо минались вообще, не говоря уже об их роли в последующие перио ды европейской истории. В то же время в паспорте сохранялся так называемый «пятый пункт» (запись о национальности – «еврей»), который, как уже говорилось, весьма часто служил серьезным пре пятствием в продвижении по службе. Более того, любой «нездоро вый» интерес к Израилю, к своим еврейским корням, к еврейской культуре, к языку иврит (в особенности!) клеймился как «буржуаз ный национализм», «сионизм», что также вело к преследованиям, начиная (в лучшем случае!) с увольнения с работы, исключения из высшего учебного заведения, а в худшем случае – к аресту, тюрь ме или лагерю. И никаких изменений в этом положении не предви делось. Как известно, любое желание эмигрировать из СССР было уголовно наказуемо, приравнивалось к «измене родине».

Когда Мартин Гилберт посетил СССР 20 лет спустя, в 1983 году, положение евреев было уже совсем другим. Он пишет в предис ловии, что это положение «изменилось драматически». Приоткры лась возможность эмиграции, более четверти миллиона евреев покинули СССР. Неофициально возродилась в какой-то степени и еврейская жизнь, несмотря на все препоны и преследования со стороны властей. Потенциальные репатрианты в Израиль стали изучать иврит, интересоваться еврейской религией и культурой.

Появилась НАДЕЖДА. Отсюда и название книги. Однако приот крытые двери эмиграции грозились захлопнуться опять. Власти пытались вновь закрыть их. Но пробудившуюся надежду не так-то легко было убить. Мартин указывает, что ко времени его поездки в СССР около 10 000 евреев находились в состоянии «отказа». В Москве и Ленинграде он встречался и беседовал со многими из них. И в своей книге он описывает их состояние как бы «в небы тии». Подав документы на выезд в Израиль, живя надеждой на эту перемену в своей жизни, они потеряли все, что имели в прошлом:

работу, определенное положение в обществе. Они были выклю чены из советской жизни, и вынуждены были заниматься посто янной, ежедневной борьбой за свое право на репатриацию, быть готовыми к различного рода преследованиям и не терять надежду на то, что их мечта когда-нибудь осуществится. Это была первая книга такого рода, и она получила широкий отклик.

Вечер с Мартином Гилбертом прошел в очень теплой, какой-то семейной атмосфере, без всякой официальщины, хотя и сопро вождалось все съемочной группой по заказу какой-то американки, которая собирается делать документальный фильм о Мартине.

Было человек 30, в основном бывшие ленинградские отказники 80-х годов: Саша Бейзер, Леонид Кельберт, Евгений и Ира Леины, а также – из знакомых – Юлик Кошаровский, Иосиф Бегун, наши друзья Успенские и Алик Иоффе. Приехал и Толя Щаранский. Он был со старшей дочерью Рахелью, чудной пятнадцатилетней де вочкой, просто копией своей мамы Авиталь. Мы встретились с ним очень тепло.

Во время вечера вспоминали всякие эпизоды из встреч с Мар тином, говорили о его феноменальной работоспособности. В час тности, я рассказала о том, что во время встречи с ним у него дома в Иерусалиме, когда он уже полностью перешел к работе над своей семитомной биографией Черчилля, я, узнав об этом, с некоторой горечью сказала ему: «Ну, теперь уже Вам будет не до советских евреев?» Он очень обиделся и повел меня в свой кабинет. Там он показал мне большие каталожные ящики, в кото рых была картотека всех отказников. Он ежедневно писал письма отказникам и вел подробные записи в своей картотеке. И где он находил время на все? Я была очень смущена тем, что задала ему такой неподходящий вопрос.

Мартин сам тоже очень мило выступил. Он вспоминал, как пару лет назад, возвращаясь из Гонконга в Англию, он проехал на поез де через весь бывший СССР, имея на руках путеводитель по со ветским лагерям и тюрьмам, составленный Э. Шифриным. Остат ки бывших лагерей он зачастую мог видеть прямо из окна поезда.

А потом, уже в частной беседе, я напомнила ему о том, как он в 80-е годы ездил в СССР по приглашению советского Министерства обороны. В Москве его встретил человек, отрекомендовавшийся директором музея военной истории при Министерстве обороны. Он свободно говорил по-английски. Мартин в то время заканчивал ра боту над биографией Черчилля, и в одном из американских журна лов был напечатан отрывок из этой биографии, в котором речь шла о секретных приложениях к договору о послевоенном устройстве Европы, подписанному Сталиным, Рузвельтом и Черчиллем на Ял тинской конференции, проходившей в феврале 1945 года.

В Москве Мартину было сделано заманчивое предложение:

написать биографию Сталина. Для этого ему якобы готовы были предоставить все необходимые архивы. Его даже свозили на 20 «ближнюю дачу» Сталина, которая в то время еще не была от крыта для публики. Кстати, и гонорар за такую работу предлагал ся немалый. Но при этом «ненавязчиво» попросили не упоминать о секретных Ялтинских соглашениях в готовящемся к публикации последнем томе биографии Черчилля. «И зачем? Ведь и Черчил ля это не красит!»

Я, конечно, тут же сказала Мартину, что так называемый дирек тор Института военной истории несомненно был крупным чином КГБ. Мартин, конечно, и сам это понял. Да это и подтвердилось во время его последней поездки в Россию. Тот же «директор» при гласил его к себе домой, где на стене висел его портрет в полной форме генерала КГБ. Собравшиеся у него чины, не стесняясь, во всю ругали новый режим за то, что их лишили прежних привиле гий. И больше всего они сожалели о «потерянном рае» в Крыму, почему-то ругая за это Горбачева.

И еще один забавный эпизод, рассказанный Мартином. Когда в 1983 году он ездил в СССР, в получении визы ему помогал совет ник Советского посольства в Лондоне некто Ханжонкин. Во время встречи с ним Мартин попросил его и о визе в Ленинград, и тот выполнил его просьбу. Как известно, в Ленинграде Мартин весь ма активно встречался с отказниками. И вот, во время последнего визита Мартина в Россию Ханжонкин позвонил ему в гостиницу по телефону, и стал жаловаться на то, что Мартин своим поведением в Ленинграде его очень подвел, «просто сломал ему всю карье ру». Его отозвали из Лондона и послали в советское посольство в Алжире. Так вот, может быть, Мартин сумеет «во искупление сво ей вины» устроить его на работу в London School of Economics.

Но вернусь к своему повествованию.

У «35» были налажены и тесные связи с американскими еврей скими организациями, которые боролись за право на репатриацию советских евреев. В Штатах действовало тогда несколько органи заций в защиту советских евреев. Основными, с которыми у нас существовала постоянная связь, были: Union of Councils for Soviet Jewry (UCSJ), National Conference on Soviet Jewry и Student Struggle for Soviet Jewry (о последнем я еще буду писать более подробно).

По-видимому, теперь придется сказать о весьма непростых от ношениях, которые существовали как между этими организация ми, так и в их отношении к нам. Дело в том, что борьбой за выезд советских евреев из СССР в общем и целом руководила израиль ская организация, связанная со службами безопасности Израиля, так называемая «Лишкат-а-кешер» («Отдел связи»). Возглавлял ее в то время кибуцник Нехемия Леванон. У него были свои поня тия о том, каким образом вести эту борьбу. В Израиле считалось, что все еврейские дела в международном плане следует вести при помощи тайных переговоров с соответствующими властями.

Евреи данной страны, в данном случае сами евреи СССР, должны вести себя тихо. Они не должны вмешиваться ни в какие внутрен ние политические дела. Они являются как бы чуждым, посторон ним элементом в стране их проживания и ничто, кроме чисто ев рейских дел не должно их интересовать. Естественно, я несколько огрубляю, но в сущности политика Леванона и его сотрудников сводилась именно к этому.

Может быть, для евреев царской России, живших своей еврей ской жизнью в местечках, такая политика была бы правильной. Но евреи Советского союза, в особенности еврейская интеллиген ция, проживавшая в основном в столице и крупных городах, была вполне ассимилированной, погруженной и в русскую культуру, и в политические события, происходящие в стране. Что касается еврейских традиций, то к 70-м годам ХХ века власти весьма пре успели в том, что большинство евреев СССР были очень далеки от этих традиций. В лучшем случае они знали о «Йом кипуре» и о таких еврейских праздниках, как Песах и Симхат Тора. Больше всего Леванон и его сотоварищи были против того, чтобы – упаси бог! – отказники принимали участие в общем диссидентском дви жении, набиравшем силу в России.

И среди самих отказников образовались как бы две группы, одна из которых была связана с «Лишкой» и старалась выполнять ее ука зания (Паша Абрамович, Володя Престин, Вениамин Файн, Влади мир Лазарис и другие, близкие к ним), а другая – в которую входил и Виталий, и Толя Щаранский, и Cаша Лунц, и Бейлины, и Слепаки и многие другие – не чуралась совместной борьбы с диссидентами.

Во всяком случае так обстояло дело до середины 70-х годов.

При этом первая группа во главу угла своей деятельности ста вила изучение иврита, истории евреев и Израиля, а также возрож дение еврейской культуры и еврейских традиций. Нельзя сказать, чтобы мы были против такой деятельности, но все же главной своей задачей мы считали борьбу за отъезд, борьбу за «открытие границы», за «прорыв железного занавеса». А в этой борьбе мы считали вполне законным и полезным для обеих сторон быть в со юзе с другими диссидентскими движениями, тем более, что одной из целей правозащитного движения, признанным главой которого был Андрей Дмитриевич Сахаров, было право для любого челове ка свободно покидать свою страну. Другими словами, мы считали, что в общей борьбе против режима, путем его ослабления легче будет достигнуть и наших целей.

Как бы параллелью к такому «раскладу» были и организации в США (в Великобритании тоже – об этом подробнее написано в уже упоминавшейся книге “Those wonderful women…”). Так, более ак тивной и «милитантной» в США на наш взгляд была группа UCSJ, которую в 70-е годы возглавляла Айрин Манекофски. Это была пол ная, крупная женщина средних лет с ярко выраженной еврейской внешностью. Помню ее первый приезд в Москву. Она была совер шенно неутомима. Юлик Векслер (отказник, я уже упоминала о нем) был при ней переводчиком. Бывало, к вечеру он, который годил ся Айрин в сыновья, уже падал с ног от усталости, а Айрин готова была продолжать беседы с отказниками, была свежа «как огурчик».

После ареста Толи Щаранского, когда Авиталь вела кампанию за его освобождение по всему миру, в Америке главной силой, подде рживавшей ее борьбу, была именно Айрин и ее организация.

В заключение этой темы хочу извиниться здесь перед теми, ко торых я не упомянула здесь – людьми, которые, живя в других странах и ведя нормальную жизнь, бескорыстно помогали нам. Я очень благодарна им всем за их моральную, а также и материаль ную поддержку.

6. Эпизоды из жизни в отказе. – Обыск по диссидентскому делу Болонкина-Балакирева. Допрос на Лубянке (23.5.1973).

– ХХ1Х Международный конгресс востоковедов в Париже (июль 1973 г.). – Сорванная пресс-конференция 11.10.1973.

– Семья Полтинниковых. – Голодовка (февраль1974 г.) – Концерт Галича.

Буду теперь все же записывать отдельные эпизоды, придержи ваясь хронологического порядка – так мне проще.

Хочу начать с довольно важного эпизода в нашей жизни того периода.

Придется начать издалека. Где-то, по-видимому, еще до подачи документов в ОВиР, мы познакомились с Валерием Балакиревым.

Кто привел его к нам – уже не помню. Это был молодой человек лет 30 из довольно простой семьи. Не могу также вспомнить ни где он работал, ни чем конкретно занимался. Но он, так сказать, своим умом почувствовал неудовлетворенность от всего происходящего в советском обществе и стал искать пути для получения какой-то объективной инофрмации. Он показался нам достойным доверия человеком, Виталий давал читать ему различные книги – самиз дат и тамиздат.

Через некоторое время Надежда Марковна Улановская дала почитать нам «Большой террор» Роберта Конквеста на английс ком языке. Для нас в то время это была первая подробная книга о репрессиях 37-го года, с попыткой очень умного и глубокого ана лиза происходившего. Книга произвела на нас очень сильное впе чатление, и мы загорелись мыслью перевести ее на русский язык и распространять в самиздате. Мы познакомили Валерия с Надеж дой Марковной, он взял у нее книгу и сделал с нее фотокопию (именно фотокопию, ксерокопирование тогда еще было в России совершенно недоступно для простых людей). Получился доволь но пухлый том. Чтобы ускорить перевод, решили раздать по гла вам знакомым, знающим английский. Успели перевести три гла вы (одну из них – я). У Валерия был самодельный множительный аппарат, и он предложил размножать эти переводы отдельными выпусками и распространять их по знакомым за символическую плату, чтобы покрыть расходы на типографскую краску и бумагу.

С некоторыми колебаниями мы решились на это – уж очень хо телось, чтобы эту книгу прочитало как можно больше людей. Пе чать получилась весьма неряшливой и, что хуже всего, на многих страницах были отпечатки пальцев тех, кто печатал, поскольку это были неопытные люди, которые не пользовались перчатками во время печатания. Примерно в это же время на том же множитель ном аппарате Валерий напечатал партию листовок.

Короче, следственные органы КГБ вышли на Балакирева, и в сентябре 1972 года он и некто Александр Болонкин, о существо вании которого мы просто не знали, были арестованы по одному делу. Следствие шло довольно долго. Как мы узнали позже, Вале рий под давлением КГБ (они устроили ему встречу с матерью, ко торая умоляла его раскаяться) согласился с ними сотрудничать, в результате чего получил сравнительно небольшой срок. Мы узна ли обо всем этом довольно поздно, лишь в начале мая 1973 года.

Пока, т.е. до конца 1972, да и в начале 1973 года, нас не трогали.

Однако 23-го мая пришли с обыском.

Утром, около 9 часов (мы еще были в кровати, я читала книгу Светланы Аллилуевой «20 писем другу») раздался резкий звонок в дверь. Я накинула халат, вышла в коридор. На вопрос «Кто там?» от ветили «Телеграмма». Я стала открывать дверь, но почувствовала резкий толчок, дверь открылась, отбросив меня назад (что непроиз вольно вызвало у меня восклицание: «Вот сволочи!»), и в коридор буквально ворвалось несколько человек – от неожиданности я даже не сразу разобрала, сколько. Первый вошедший, разыгрывавший из себя главного, объявил: «Обыск!» и сразу же бросился мимо меня – за ним все остальные –к двери, ведущей в наши комнаты.

А вот описание обыска в дневнике Виталия: «Утром 23-го проснулся от того, что в комнату быстро входили какие-то незнакомые мужчины в штатском. Первый, довольно высокий молодой человек (как выяснилось впоследствии, старший сле дователь Носов) громко говорил на ходу: «Вставайте. Обыск.

“Сволочь” будет занесена в протокол» (запись в дневник была сделана позже, 1-го июня). («Сволочь» – это мое восклицание в коридоре. Занесено в протокол не было). Одевшись, Виталий поп росил предъявить документы, что и было сделано. Это были два следователя, Хвостов и Носов (надо же, какие у них почти всегда бывают странные фамилии – или это «псевдонимы»?), еще какой то тип «старой формации» и двое «понятых», мужчина и женщина, явно какие-то мелкие сотрудники ГБ. В ордере на обыск было на писано, что он проводится «ввиду необходимости изъятия матери алов, относящихся к делу № 380». «Перед началом обыска Носов объявил о его порядке. Он заявил, что мы не должны общаться друг с другом (что, как потом выяснилось, было незаконно), и предложил выдать имеющиеся у нас оружие, боеприпасы, яды и антисоветскую литературу. Ина спросила, что такое антисо ветская литература, на что Носов ответил, что это литера тура, содержащая клевету на советский общественный и госу дарственный строй. Тогда Ина заявила, что такой литерату ры у нас нет» (из той же записи Виталия от 1-го июня).

Когда я бросилась открывать дверь, я на всякий случай сунула книгу Аллилуевой под подушку – она тут же с торжеством была об наружена и конфискована. На столике около кровати тоже лежал какой-то тамиздат.

Надо сказать, что накануне у нас дома была целая группа аме риканских евреев. Насколько мне помнится, это были адвокаты, которые приехали в Москву на конференцию. Они принесли нам много учебников иврита, словарей, и еще разную литературу на английском. Все это так и лежало на обеденном столе. Американ цы ушли довольно поздно, и мы договорились, что встретимся еще раз. Они остановились в гостинице Россия.

Когда мы их провожали, то заметили в проходном дворе каких то подозрительных личностей. Американцы несколько испугались этого, но мы их успокоили. Так что первой моей мыслью, когда гебешники вошли во вторую комнату, (она была одновременно и нашей спальней, и кабинетом Виталия, и тем, что здесь, на За паде, называют «салоном» – там мы принимали гостей, если их было много), была: «Как жаль, теперь они заберут всю эту ценную для нас литературу!» Однако, именно литературу, связанную с ив ритом, они как раз и не взяли, демонстративно откладывая ее в сторону – ведь они пришли к нам по диссидентскому делу! Тогда они еще играли в «либерализм».

Хвостов и Носов начали с книжных шкафов и полок, которых у нас было немало в обеих комнатах. Они вынимали каждую книгу, пролистывали ее и даже встряхивали. Что они надеялись найти таким образом – непонятно. Увидели книгу Виталия с надписью Амальрика (я ее приводила выше, в главе о шестидесятниках), а также поэму Сергея Смирнова с пародийным «посвящением», написанным Павлом Литвиновым, когда он был в ссыслке в Усуг лях, и «поэму» Изи Фильштинского на отъезд Маруси – все это они читали очень внимательно, но без каких-либо комментариев. «По дороге» отложили в сторону какие-то книги на английском, кото рые потом и конфисковали.

Пожилой гебешник начал было осматривать письменный стол Виталия. Он выдвинул несколько ящиков, в которых увидел акку ратные стопки рукописей, папки, картотеки и т.п. Было совершен но ясно, что просматривать их ему совершенно не хотелось. Он бодро задвинул ящики обратно, закрыл дверцы стола и объявил вошедшему в это время в эту комнату Хвостову, что письменный стол он осмотрел и ничего интересного там не нашел (в этом слу чае он сильно ошибался – кое-что там было, в частности, начатая Виталием статья для еврейского самиздатского журнала «Евреи в СССР). Потом Хвостов перешел в комнату моей мамы, где в ящи ке ее комода нашел бумажку в пять долларов, которую с торжест вом показал Носову. Но тот только рукой махнул.

Признаться, я несколько беспокоилась, что они найдут спрятан ный в одной из книг «фальшивый» бумажный доллар, на котором был изображен, кажется, Брежнев – в общем, что-то «антисоветс кое». Потом выяснилось, что Виталий уничтожил эту антисоветчи ну за несколько дней до обыска.

Еще до окончания обыска Виталия увезли на допрос. Вот что пишет Виталий об этом в дневнике (запись от 7-го июня):

«Лупоглазый Хвостов сначала думал меня взять запросто:

с улыбкой он сказал мне: “Вам, наверное, не нужно мое имя-от 21 чество;

будете называть меня «товарищ следователь»”. “Как бы не так”, – подумал я. Потом он начал какую-то бодягу о моем псхическом состоянии, чувствую ли я себя в настроении давать правдивые показания. Я прервал эту муру замечанием, что ни о каких психологических вопросах я с ним гворить не намерен и буду отвечать только на протокольные вопросы.

Когда он спросил, почему, я думаю, я попал сюда, я ответил ему, что, согласно УПК, он мне должен сказать, почему я сюда вызван, а не я ему;

он с большим неудовольствием подчинил ся и сообщил, что вызван я в связи с Балакиревым. Затем он предложил мне рассказать о встречах с Балакиревым, на что я снова заметил ему, что, согласно УПК, он должен мне сначала сообщить, по какой статье обвиняется Балакирев. Он снова, недовольно заметив что-то о моем слишком хорошем знакомс тве с УПК, подчинился, ответив, что по статье 70. Тут я ему сказал: “Пишите: поскольку Балакирев обвиняется по статье 70, я отказываюсь давать показания, так как считаю эту ста тью неконституционной”. Это ему уже совсем пришлось не по нутру. “И давно это вы занимаетесь определением конститу ционности советских законов?” – спросил он. “А вам-то какое дело, давно или недавно” – ответил я. “И кто дал вам право этим заниматься?” –“Это право, как я считаю, имеется у каж дого человека”».

Надо заметить, что Виталий не зря оказался таким подготов ленным в смысле знания УПК. Не напрасны были уроки Володи Альбрехта, о которых я писала в главе «60-е годы». Кроме того, когда нам стало известно, что Балакирев дает показания, причем говорит много именно о Виталии, мы в известной степени готови лись к такому развитию событий, и советовались об этом с Пав лом Литвиновым. Виталий записал 12-го мая в дневнике:

«Кстати, Павел считает для меня вполне возможным вооб ще отказ от участия в следствии. Один из его знакомых (по вполне понятным причинам Виталий здесь имени не упоминает – И. Р.) заявил, что отказывается участвовать в следствии, поскольку считает, что 70 статья неконституционна».

Меня увезли на допрос после окончания обыска, это было часа в три или четыре дня. Отвезли нас, правда, недалеко от дома – на Малую Лубянку. Заодно забрали и несколько английских книг о проблеме тоталитаризма, а также четыре дневниковых тетради Виталия. Их, правда, вернули потом и даже забыли (или специаль но оставили?) в одной из тетрадей листок со своими заметками.

Сначала меня допрашивал тот же Носов. Не помню уже, с чего началась «беседа» (занимать ту же твердокаменную позицию от каза от показаний, как это сделал Виталий, я не чувствовала себя способной;

к тому же, как это ни странно, меня даже разбирало любопытство, если можно так выразиться, что именно они захотят узнать от нас).

Вскоре у меня с Носовым вновь как бы завязался спор о том, что надо понимать под термином «антисоветская литература». Носов явно затруднялся дать четкое определение, пытаясь сослаться на то, что я сама должна это понимать. Но я с такой позицией не со гласилась. В какой-то момент он выдвинул один из ящиков своего стола и указал на лежащую в нем книгу. «Не узнаете?» – сказал он с ухмылкой. Сейчас я уже не помню, что это была за книга – но, без условно, даже только по виду вполне мне знакомая, какой-то тамиз дат, которую Валерий взял у нас почитать. Я ответила, что на таком расстоянии, когда он показывает книгу «из-под полы», я ничего ему ответить не могу. Дальше он эту тему продолжать не стал.

Зато перешел к другому. «Какого числа в октябре приходил к вам Валерий?» Я ответила, что не отмечаю в календаре крас ным карандашом числа, когда к нам приходил Валерий. Он бывал несколько раз, брал читать различные книги. «Но вы были дома одна?» – «Может быть». На самом деле, я прекрасно поняла, о чем идет речь. В октябре Валерий действительно пришел, когда Виталия не было дома, и принес мне ролик с пленкой, на которой, как он сказал, была напечатана фотокопия какого-то труда, кажет ся, по экономике социализма, «построенного» в России. Он поп росил меня с помощью знакомых журналистов переправить эту пленку на Запад. Думаю, что фамилию автора он мне не назвал – мы тогда считали, что чем меньше подробностей мы будем знать о таких вещах, тем легче нам будет отрицать свою причастность к этому в случае допроса. Кстати, потом корреспондент, которому я передала эту пленку, рассказывал, что он долго искал, куда бы ее понадежнее спрятать до тех пор, пока не представится оказия ее переправить (он прекрасно понимал, что в доме бывают обыски во время отсутствия хозяев), и спрятал ее в конце концов на кухне в одной из банок, в которых хранилась какая-то крупа. Был ли этот труд когда-либо опубликован, я так и не узнала.

Носов продолжал: «Он принес вам нечто, ну, такую штучку...» И он повертел пальцами в воздухе. Я с негодованием ответила, что на такие вопросы я вообще отвечать не собираюсь, потому что не понимаю, о чем идет речь. Пусть он выскажется определенней.

21 Он еще несколько раз повертел пальцами, а затем со значением сказал: «А ведь у нас есть свидетель. Когда Балакирев передавал вам это, его содельник Болонкин стоял на углу Кривоколенного переулка и знал, зачем Валерий пошел к вам». Тут уж я просто рассмеялась. «Ничего себе, свидетель, который стоит где-то на углу за километр от совершения “преступления”!».

Носов помрачнел, вышел, а потом «передал» меня Хвостову. О чем тот говорил со мной, я просто не помню. В общем, через пару тройку часов меня отпустили. Запомнилось, правда, что во время разговора с Хвостовым кто-то несколько раз звонил ему по теле фону, напоминая, что пора идти смотреть футбол. Тот каждый раз отвечал, что он уже заканчивает. А во время допроса у Носова меня все время коробило, что он называл Балакирева «Валера», причем в таком контексте, как если бы именно я так к нему об ращалась. Но все же я решила, что «цапаться» с ним по такому поводу было бы глупо.

Когда я уходила, я, естественно спросила, что с Виталием. Хвос тов меня тут же успокоил: «Не беспокойтесь, Инесса Моисеевна, он уже давно дома». Когда я вернулась домой, Виталия там, конечно, не было – их обычная подлость. Я впала просто в истерику, не зная, куда же мне теперь бежать и что делать. По счастью, Виталий поя вился довольно скоро. А потом тут же пришел и Павел Литвинов, с которым мы все это обсудили и более или менее пришли в себя.

Однако, находиться в квартире, в которой только что прошел обыск, было как-то неприятно, все об этом напоминало, и мы ре шили уехать куда-нибудь, чтобы отдохнуть от всей этой нервот репки. Мы уехали в Прибалтику, в чудное тихое местечко Энгуре, где и провели около месяца. Гуляя теплым летним вечером в прекрасном сосновом лесу, мы в вечернем выпуске Би-Би-Си ус лышали сообщение о том, что свыше 1200 востоковедов из стран обратились к советскому правительству с просьбой раз решить специалисту в области китаеведения доктору Виталию Рубину выехать из СССР по приглашению на 29-й Международ ный конгресс востоковедов, который должен был состояться в Париже в июле 1973 года.

Напомню немного об этих конгрессах. Я уже писала о 25-м кон грессе, который проходил в Москве в августе 1960 года, и в подго товке которого я принимала участие в качестве переводчика. Кон грессы созывались довольно регулярно каждые три-четыре года в разных странах мира, в основном в тех, в которых были развиты должным образом востоковедческие науки.

Естественно, что на Парижский конгресс Виталия не пусти ли.13-го августа (!) сотрудница ОВиРа Сивец позвонила нам по те лефону. Она сказала, что «от имени МВД сообщает нам об отказе в визе на конгресс ориенталистов в Париже». Я ответила, что мы уже догадались, что на конгресс, который начался 16-го июля, Ви талию поехать не удастся. Сивец упавшим голосом сказала: «Но ведь я не от себя это вам говорю». В ответ я сказала: «Я понимаю, что вам надо поставить галочку. Ну и поставьте ее». Сивец отве тила: «Хорошо». Вот сейчас, отсюда, через столько лет, мне как то даже стало жаль их, этих сотрудников, которые должны были выполнять все эти бессмысленные процедуры.


На Парижском конгрессе присутствовал в числе прочих деле гатов от Израиля и профессор-китаевед Цви Шифрин, будущий шеф Виталия, который и направлял всю кампанию в нашу защиту.

Он регулярно звонил нам из Парижа (тогда телефон еще не был отключен) и сообщал о ходе Конгресса. Так, 20-го июля он расска зал, что на заседании синологов была принята резолюция, выра жающая сожаление по поводу того, что не разрешили приехать Рубину. Голосовало около сотни ученых. Шифрин потом говорил на эту тему со Сладковским, директором Института Дальнего Вос тока АН СССР, в котором работал Виталий до подачи документов на выезд, но тот никаких веских аргументов, кроме уже упомянутых (т.е., что Виталию отказано в выезде как «крупному специалисту») привести не смог. Когда же Шифрин спрашивал, как объяснить, что одновременно провозглашают человека крупным специалис том и в то же время изымают из печати все его работы, никто из советских товарищей ничего ему сказать не мог. Гафуров вообще прекратил разговор, когда Шифрин упомянул о Виталии. Шифрин рассказал, что о Виталии упоминалось в статьях в газетах «Крис чен Сайенс Монитор» и «Чикаго Трибьюн». Он сказал также, что, как это ни странно, но советские делегаты хорошо говорили о кни ге Виталия «Идеология и культура Древнего Китая», вышедшей в 1970 году (от себя замечу, что это все же делает им честь;

думаю, правда, это было в частных разговорах с Цви).

Но самый большой скандал произошел на заключительном за седании, когда решался вопрос о месте проведения следующего конгресса. Советская делегация предложила Москву, мексиканс кая – Мехико-сити. После выступления главы советской делегации Гафурова, директора Института востоковедения АН СССР, кото рый приложил немало усилий, чтобы выдвинуть Москву и в своем заявлении цитировал «классиков», выступил известный арабист Бернард Льюис и сказал;

«Вы путаете науку с политикой. Нам не 21 зачем слушать тут политические заявления. Скажите лучше, поче му вы не отпускаете Рубина». Когда Гафуров начал отвечать, ему устроили обструкцию, и микрофон не работал. При голосовании свита Гафурова (не члены оргкомитета) тоже голосовали вместе с Гафуровым, но это дело не прошло, проголосовали в пользу Мек сики. Это, конечно, был тяжелый удар по престижу Советов.

Рассказывали потом, что Челышев, заведующий отделом лите ратур Востока Института востоковедения, говорил о Конгрессе, что там он «увидел воочию звериный лик сионизма». Он изображал дело так, что была «коалиция трех сил»: сионисты, американцы и еще какой-то востоковед, который «организовал востоковедение»

сначала в Австралии, а потом и в Мексике. Когда у Гафурова вы ключили микрофон, он отреагировал: «Где же ваша хваленая де мократия?» В общем, скандал был хороший.

Вот что пишет Виталий по этому случаю в дневнике (запись от 7.8.1973):

«То, что произошло на последнем заседании Конгресса, как мне кажется, беспрецедентно: в отличие от неоднократно де монстрировавшегося позорного равнодушия ученых – особенно гнусно это было продемонстрировано психиатрами в Осло [на конгрессе, где поднимался вопрос о злоупотреблении психиатри ей в СССР – И. Р.] – востоковеды показали высокий образец со лидарности ученых».

И еще: «Сегодня был разговор о том, что это, может быть, скажется отрицательно на нашей судьбе. Никто заранее таких вещей знать не может, и я ответил то, что говорил не раз:

мы не можем в своих действиях исходить из того, что помощь мешает. Мы уже фактически из этого не исходим, и на этом мы стоим. По сути дела не может быть сомнения в правильности этого, и всеми нашими успехами мы обязаны именно этой ли нии. Без этого не могло бы сложиться того единого фронта, который на деле существует сейчас.

Альтернативной могла бы быть только прежняя линия стра ха, “тише воды, ниже травы”, та самая линия, которая давала возможность безнаказанно расправляться с нами десятилетия ми. Этому пришел конец и вернуться к этому нельзя».

После обыска перед Виталием встала проблема, стоит ли вес ти дневник (учитывая конфискацию органами КГБ четырех тет радей дневника). Вот что пишет Виталий в дневнике (запись от 31.5.1973): «Проблема дневника: глупо его вести или нет? Пос ле обыска об этом много было разговоров. (...) Но тут ситуация для меня такова, что нельзя писать и нельзя не писать. Я могу решить некоторые проблемы, только взяв в руки перо. Это мне помогает жить. Более того, это выход и самовыражение при моем в известном отношении замкнутом характере».

Насколько Виталия занимала эта проблема, видно и из дальней ших записей в его дневнике. Так, 7-го июня 1973 года он пишет, что, ведя дневник, «нарушил закон 1984 года» (имеется в виду зна менитый роман Оруэлла «1984»). Он размышляет о том, что факт попадания дневника в «грязные руки» сотрудников ГБ дал им воз можность познакомиться с его мыслями. Кроме того, пишет он, «не может быть абсолютной гарантии» того, что за эти годы он не напи сал чего-то такого, что КГБ сумеет использовать против кого-то из его друзей (хотя, как это видно из дневниковых записей, Виталий, как правило, полных имен там не приводил). И он приходит к выво ду, что возможность использования его дневника против его друзей очень мало вероятна. Что же касается его мыслей – он открыто вы сказывает их в своих разговорах по телефону, когда этот разговор с ним транслируется на собравшуюся в зале аудиторию (так это было, например, в Оттаве по случаю празднования Песаха).

Согласно уже цитировавшейся мной статье в журнале «Сolumbia To-Day», в конце лета 1973 «из неофициального источника в ССР»

(уж небезызвестный ли Виктор Луи, журналист и доверенное лицо КГБ для связей с Западом и выполнения неофициальных поруче ний, был этим источником?) поступило сообщение, что, возможно, Рубина скоро отпустят, «надо лишь проявлять терпение». Но вре мя шло и ничего не происходило. Стало понятно, что это сообще ние было передано лишь для того, чтобы успокоить общественное мнение Запада.

Тогда МакГилл опубликовал письмо, написанное им Брежневу, на которое он так и не дождался ответа. Петиция, подписанная 1300 востоковедами из 19 стран, о которой мы услышали по БиБи Си в Энгуре, была направлена в Академию наук СССР, но на нее тоже никакой реакции не последовало. По-видимому, советские власти решили окружить Рубина стеной молчания, надеясь, что на Западе о нем забудут.

А Виктор Луи написал Шифрину, что советские власти «весьма разгневаны поведением Рубина», но он, тем не менее, «не теряет оптимизма».

Виталий узнал об этом из разговора с Цви Шифриным лишь в ноябре. Вот что пишет он в дневнике: «Этот прохвост появля ется, как черт из коробочки на загадочной картинке. А картинка поистине загадочная. Что все это значит? Первая приходящая в голову гипотеза: что ему сейчас это нужно для восстановле ния контактов (...) Что же касается недовольства мной – было бы интересно, если бы они были мною довольны. Но, может быть, в самом деле после неудачи в Париже они решили на мне выместить злобу?» (запись от 15.11.1974).

Верным оказалось и то, и другое. Виктор Луи, естественно, по явился со своим письмом лишь для того, чтобы успокоить обще ственное мнение на Западе. А нас после Парижского конгресса востоковедов продержали еще почти три года, до следующего конгресса.

Остановлюсь теперь на некоторых отдельных эпизодах нашей тогдашней жизни.

Я уже писала выше о наших тесных связях с Джоном Шоу, кор респондентом лондонского журнала «Тайм». Вскоре мы познако мились и подружились и с другими корреспондентами – американ цами Бобом Кайзером (газета «Вашингтон Пост») и Альфредом Френдли (журнал «Ньюзуик»), а несколько позже с Дэвидом Шип лером (газета «Нью-Йорк Таймс»). Они снабжали нас «тамизда том», приглашали к себе. Через них мы передавали новости нашей отказной жизни на Запад. Надо прямо сказать, что их поддержка и дружеское участие очень скрашивали нашу жизнь.

Довольно часто мы устраиваили так называемые пресс-кон ференции – т.е. приглашали к кому-нибудь на квартиру коррес пондентов и делали заявления от имени отказников для западной прессы. Вот об одной из таких первых конференций, в которой Ви талий должен был принять участие, и которая была сорвана КГБ, я и хочу рассказать.

Это было 11 октября 1973 года. Конференция была посвящена начавшемуся 6-го октября нападению на Израиль Сирии и Египта, войне, вошедшей в историю государства Израиль как «Война Суд ного дня». 9-го октября 66 евреев из разных городов СССР подпи сали заявление о своей поддержке народа Израиля в навязанной ему войне.

Конференция должна была состояться на квартире отказника Давида Азбеля, профессора-химика, который в сталинскую эпоху провел 16 лет в концлагерях. В 1974 году, когда ему исполнилось 63 года, он получил разрешение и уехал с семьей в США. До года преподавал в ряде американских университетов. Умер в фев рале 2002 года (см. некролог в газете «Новое русское слово» от 12.02.2002).

В то время он жил в одном из новых многоэтажных домов неда леко от станции метро «Аэропорт». Помню, был чудесный солнеч ный осенний день, настоящее «бабье лето». Виталий с утра готовил материалы для пресс-конференции, а я ушла за покупками. Когда я вернулась, Виталия не было, а недопечатанный лист с текстом заявления так и остался в пишущей машинке. Я поняла, что что-то произошло. Через некоторе время мне позвонили из милиции (в то время телефон еще работал) и сказали, что Виталий задержан, но вернется к концу дня. Я поняла, что надо действовать. Допечатала текст заявления и отправилась на квартиру Азбеля.


Уже у станции метро «Аэропорт» я заметила каких-то подозри тельных людей, но бодро пошла дальше. Войдя в подъезд, я сразу же наткнулась на группу гебешников. Командовал всеми какой-то пожилой тип с совершенно отвратительной рожей. Потом я виде ла его еще не раз. Но обратного пути уже не было.

В лифт вместе со мной вошел один из гебешников. На всякий случай я нажала на кнопку на этаж выше. Но это не помогло. Там уже ждал милиционер. Он вошел в лифт, и сказал, что я задержа на. На мои протесты внимания не обратили и с торжеством повели в милицию. Там я увидела Юлика Векслера, молодого отказника, с которым мы тоже дружили. Мы, естественно, сделали вид, что друг друга не знаем.

Я стала громко требовать, чтобы меня отпустили, что я не по нимаю, на каком основании меня задержали. Сидящий в окошке за стеклянной перегородкой милиционер пробормотал в ответ, что в доме произошла кража, и меня отпустят, как только установят мою личность (у меня не было с собой никаких документов). Пришлось подчиниться. В маленьком полутемном коридоре сидели еще не сколько женщин сомнительного вида, может быть, спекулянтки или проститутки, а также молодая девушка, которую я сразу же признала за «свою». Но я ее видела в первый раз. Потом я узнала, что это была Вика Полтинникова.

Расскажу здесь, пожалуй, о трагической судьбе семьи Пол тинниковых. Старшая дочь, Элеонора, жившая в Москве, в нояб ре 1972 года выехала в Израиль с мужем и дедом, уже весьма пожилым и больным человеком. Семья Элеоноры проживала в Новосибирске. Отец Элеоноры, Исаак, служил в армии врачом офтальмологом. После отъезда Элеоноры в Израиль остальной части семьи – отцу, матери и младшей сестре Виктории, а также бабушке, в разрешении на выезд отказали под распространенным тогда предлогом, что это «нецелесообразно». Семья начала ак тивную борьбу за выезд.

В декабре 1972 года мать Элеоноры, Ирма Полтинникова, вместе с Викой участвовали в «походе» группы отказников, при ехавших из самых разных городов, в Верховный Совет СССР с тем, чтобы подать апелляцию с просьбой о разрешении на выезд.

Многие из отказников были тогда арестованы на 15 суток. Ирму с Викой перепроводили в Новосибирск, арестовали и осудили на шесть месяцев тюремного заключения. Ирма к этому времени страдала диабетом и болезнью сердца.

В феврале 1973 года Элеонора поехала в Америку по пригла шению тамошних еврейских организаций с тем, чтобы начать кам панию за освобождение матери и сестры. Под давлением этой кампании через три месяца их освободили, но предложили устро иться на работу, иначе им грозит судебное преследование за «ту неядство». Однако устроиться на работу по специальности в Но восибирске не было никакой возможности – местное КГБ об этом позаботилось. Преследование семьи Полтинниковых в Новоси бирске было особенно жестоким, возможно, потому, что они были одними из первых, подавших на выезд в Израиль. Местные власти хотели на их примере запугать других потенциальных желающих уехать. Ведь в те годы желание уехать из «самой свободной и т.д.

страны» приравнивалось к «измене родине».

В марте 1973 года в Швейцарии, где он гостил у родственников, умер дед Элеоноры, но Ирме отказали в разрешении поехать на его похороны. После этого Исаак Полтинников в знак протеста отослал в Верховный Совет СССР полученные им во время войны награды.

Преследование Полтинниковых в Новосибирске продолжалось:

у них отключили телефон, письма не доставлялись, украли их со баку – верного друга в это тяжелое время. Исаак был сбит ма шиной при неясных обстоятельствах – тоже весьма распростра ненный тогда «способ наказания» со стороны КГБ. Полтинниковы не прекращали борьбы – голодовки, в том числе одна из них в переговорном центре Новосибирского центрального телеграфа, следовали одна за другой, но безрезультатно.

Наконец, в марте 1975 года семья Полтинниковых в Новосибир ске объявила о своем полном бойкоте советских властей, полном отказе от всяких контактов с любыми советскими учреждениями за исключением получения выездных виз. Они забаррикадировались в своей квартире, не пускали к себе никого, кроме немногочислен ных иностранных туристов, приезжавших в Новосибирск. Так про должалось до февраля 1979 года. По-видимому, постоянные пре следования сделали свое дело: Ирма и Вика заболели психически – постоянные угрозы привели к паранойе.

В феврале 1979 года власти «сдались»: семья Полтинниковых получила разрешение на выезд в Израиль. Но было уже поздно.

Ирма и Виктория считали, что это просто провокация КГБ: их хо тят выманить из дома, чтобы убить. Напрасно Исаак убеждал их воспользоваться разрешением, они были явно больны и не верили уже никому. Тогда Исаак решился на отчаянный шаг – в мае года он уехал один, чтобы доказать жене и дочери, что разрешение действительное, а не фиктивное. Но и это не помогло. Ирма и Вика объявили голодовку. Они отказывались принимать письма, кото рые Элеонора и Исаак посылали им из Израиля. Ирма умерла в ав густе 1979 года, а после смерти матери Вика покончила с собой.

В Израиле Исаак занимался исследованиями по лечению ожо гов глаза в специальной лаборатории больницы Тель-ха-Шомер.

Он умер в 1986 году. Элеонора написала мемуар о многостра дальной судьбе своей семьи (Э. Полтинникова-Шифрин. Памятник моей семье. 1994).

Но вернусь к своему рассказу. Я мучительно размышляла, что мне делать с заявлением, лежащим у меня в сумке. Пока никто меня не обыскивал. Через некоторое время я решила попроситься в туалет, чтобы попробовать спустить бумаги в унитаз. Но меня сопровождал милиционер, который, встав спиной к двери туалета, не разрешил мне ее запереть. Да и унитаз был устроен так, что спустить что-либо вниз (а заявление было напечатано на доволь но хорошей бумаге, в нескольких экземплярах), можно было бы, только протолкнув бумагу в слив рукой. Потоптавшись около уни таза, я вышла ни с чем.

И тут я обратила внимание на Вику. Вынув из кармана запис ную книжку, она вырывала из нее отдельные листки и преспокойно отправляла их в рот. Стоявший у двери милиционер зачарованно смотрел на нее. Потом в милицию пришли гебешники, которых я видела в подъезде дома Азбеля. Они вызвали милиционера, ко торый сидел за перегородкой, и стали что-то тихо говорить ему, поглядывая на меня и Вику. Милиционер что-то недовольно объ яснял им, пожимая плечами. Я расслышала только одну фразу:

«Но у меня нет другого помещения». Однако через некоторое вре мя меня и Вику отвели в другую комнату, оказавшуюся, судя по антуражу (красное знамя, бюст Ленина, длинный стол, покрытый зеленым сукном) «красным уголком» милицейского участка.

22 На какое-то время мы остались одни. Вика рассказала, что она возвращается из Киева, где присутствовала на собрании евреев у Бабьего Яра по случаю годовщины расстрела, что их разгоняли и что на пресс-конференции она хотела рассказать об этом. Тут я вспомнила о заявлении, лежавшем у меня в сумке, и сказала об этом Вике. «Так порвите и выбросьте в окно!» – дала она мне весьма дельный совет. Я тут же это выполнила – порвала бумагу и выбросила обрывки в форточку, встав на стул. Ветер подхватил их и закружил вместе с опавшими листьями. Я едва успела сесть на свое место, как дверь отворилась и вошли два молодых гебеш ника, которых я видела сначала в подъезде дома Азбеля, а затем в милиции, когда они требовали от начальника, чтобы нас с Викой отделили от других задержанных. Белые обрывки заявления все еще кружились за окном.

Один из гебешников близко подошел ко мне, так что его толстый живот нависал прямо над моим лицом, и с торжествующим видом произнес: «Так вот, гражданка Аксельрод-Рубина! Мы прекрасно знаем, куда и зачем вы направлялись – на квартиру гражданина Азбеля». Я сказала, что никакого Азбеля я не знаю, что я должна была дать урок немецкого языка дочери своей подруги. «Тогда как же фамилия вашей подруги? В какой квартире она живет?» – «А вот этого я вам не скажу – я не хочу, чтобы из-за меня у нее были неприятности!» – ответила я. «Ну, что же, на первый раз можете быть свободной!» И я ушла. Потом я узнала, что Вику препроводи ли на вокзал и отправили в Новосибирск, заставив купить билет.

Арестован в этот день кроме Виталия был также и Давид Азбель.

В своем дневнике (запись от 14-го октября 1973) Виталий описы вает этот день, проведенный им в отделении милиции в обществе двух сотрудников КГБ. Один из них в какой-то момент сказал Ви талию: «Играете с огнем?» Виталий ответил, что каждый человек, решивший уехать из СССР, знает, на что он идет и уже заранее должен быть готов к преследованиям со стороны властей.

А вот журналисту Вене Горохову, тоже отказнику, который соби рался участвовать в пресс-конференции, удалось уйти. Он, как и я, пришел в дом к Азбелю, но быстро сориентировался: поднялся на лифте на верхний этаж, а затем, перевернув свое двустороннее пальто на другую сторону и нахлобучив шапку на лоб, спустился по внутренней лестнице и незамеченным вышел.

Вот еще один важный эпизод из нашей «отказной эпопеи».

В феврале 1974 года Давид Азбель, Веня Горохов и Володя Га лацкий, художник, решили в знак протеста против отказа в выдаче им разрешения на выезд начать голодовку. Они предложили Вита лию присоединиться к ним. Виталий в свое время очень жалел, что не мог присоединиться к голодовке ученых, которая проходила в июне 1973 и в которой принимали участие ученые-отказники Алек сандр Воронель, Марк Азбель, Александр Лунц, Виктор Браиловс кий и некоторые другие (всего 7 человек). Но мы в это время были в Прибалтике, куда уехали после обыска на нашей квартире.

В самом начале голодовки Веню Горохова вызвали в КГБ и обещали дать визу, если он откажется от участия в голодовке. Он уехал в марте 1974 года в Америку. Голодовка была начата 15-го февраля и продолжалась 10 дней. Она проходила на квартире у Давида Азбеля. О голодовке передавали по Би-Би-Си. Сначала было много телефонных звонков из разных стран – от коллег-уче ных и еврейских организаций. Рабби Шир из Колумбийского уни верситета позвонил одним из первых.

Затем телефонные разговоры стали прерываться КГБ, потом телефон замолчал. Но телеграммы, посланные по почте, почему то доставлялись. Была получена телеграмма и от депутатов Кнес сета, израильского парламента, и от тогдашнего президента Изра иля Залмана Шазара. На 5-й день голодовки телефон неожиданно включили (штучки КГБ!). Виталий пишет об этом в дневнике: «Это было замечательно. Лондон, Бирмингам, Ливерпуль, Лондон».

В Колумбийском университете студенты – члены организации Student Struggle for Soviet Jewry – устроили демонстрацию на тер ритории кампуса. Аналогичная демонстрация прошла и в Прин стонском университете. Профессора университета направляли письма своим депутататм парламента и сенаторам с просьбой вмешаться в «дело Рубина» всеми доступными им путями. Подде рживались контакты и с Госдепартаментом, и в результате посол США в Москве Уолтер Штессель направил в Министерство инос транных дел просьбу о предоставлении Рубину выездной визы.

Естественно, что об этих действиях Колумбийского университета мы узнали лишь после нашего приезда в Америку.

Я занималась тем, что звонила корреспондентам различных зарубежных газет и телеграфных агентств, в основном в Би-Би Си (с уличных автоматов), возила коррреспондентов на квартиру к голодающим.

Уже значительно позже, в апреле, мы получили письмо от Ма руси от 24-го февраля 1974, где она описывает голодовку соли дарности, которая проходила в Иерусалиме у Стены Плача. Вот что она пишет:

22 «Дорогие Ина и Виталий! О голодовке сегодня большие ста тьи на первых страницах газет, в частности в наиболее массо вой “Маарив”, по радио тоже говорят в каждой передаче. В мире тоже большой отклик – и, таким образом, цель достигнута. В пятницу и субботу я присоединилась к группе голодающих у Сте ны и таким образом имела возможность увидеть, как выглядит голодная забастовка “по-израильски”. Раввинат предоставил бастующим комнаты для спанья около Стены;

мэр Иерусали ма Тедди Коллек прислал 100 (!) одеял;

полиция их опекает. […] Все время подходят люди, количество их особенно увеличилось после того, как эту забастовку показали по телевидению (кро ме нашего телевидения были из английского и американского и тоже сняли). Все спрашивают, интересуются, берут мате риалы (ваши письма, переведенные на иврит и напечатанные в сотнях экземпляров). Приходит много друзей, некоторые из них остаются иногда на несколько часов, чтобы сменить бастую щих при разговорах с публикой, особенно если человек может говорить на иврите, английском или идиш. […] О вас узнаю каждый день по телефону и надеюсь, что сегод ня-завтра голодовка кончится. Завтра вопрос о ней будет об суждаться в Кнессете.

Не знаю, получаете ли вы мои письма, потому посылаю за казным».

Сейчас, когда отъезд из России в другую страну, даже и насов сем, является обычным делом, многим все, о чем я здесь пишу, может показаться наивным и отчасти смешным, но тогда такое вы ражение сочувствия было для нас очень важным. Может быть для властей, в частности для КГБ, это и тогда было какой-то игрой, они просто «нарабатывали» себе «капитал», доказывали, что борются с «опасным врагом». Но для нас это было очень серьезно - ведь нередко такие акции протеста заканчивались арестом.

4-го апреля 1974 года в газете «Нью-Йорк Таймс» была опубли кована петиция студентов и профессоров Колумбийского универ ситета, в которой отказ советских властей предоставить Виталию Рубину выездную визу был квалифицирован как «откровенное нарушение академических свобод». Там также было сказано, что если это решение не будет пересмотрено, то «дальнейшее со трудничество университета с советскими учеными будет постав лено под угрозу». Кроме того было отправлено письмо Брежневу за подписью деканов всех 12 факультетов Колумбийского универ ситета. И на это письмо ответа не последовало.

Получилось так, что в это же время у наших друзей Успенских, в их новой кооперативной квартире в Матвеевском, где был большой, метров в 30, салон, должен был состояться концерт Александра Ар кадьевича Галича, и я должна была привезти его туда. Я поехала за ним вечером, после целого дня беготни в связи с голодовкой (как я сказала Инне Успенской: «Они голодают, а я просто не успеваю по есть»). Попросив шофера такси подождать, я поднялась на верхний этаж дома, где тогда временно находился Александр Аркадьевич (это было, если я правильно помню, где-то в районе Абельманов ской заставы). На звонок долго не было никакого ответа. Я уж и не знала, что мне делать. Наконец за дверью раздался его сонный голос: «Это вы, Иночка? Извините меня, я заспался, мне еще не обходимо принять душ». Я ответила, что готова подождать, а сама бросилась вниз умасливать заждавшегося шофера такси.

Когда мы, наконец, приехали, то все уже собрались и с нетер пением ждали. Народу набилось полно – более 50 человек, были и иностранцы – Боб Кайзер (корреспондент «Вашингтон Пост»);

один заезжий профессор литературы из Америки с женой и сы ном, ну и еще близкие друзья, которые захватили с собой своих друзей тоже. Пока Александр Аркадьевич пел, Инка на кухне кор мила меня вкусными котлетами. Вот так и шла наша отказно-дис сидентская жизнь.

В заявлении по поводу окончания голодовки, которое подписа ли Виталий и Володя Галацкий, был и такой абзац: «Мы считаем, что голодовка достигла своей цели: внимание мировой обще ственности привлечено к тому, что эмиграция евреев из СССР проходит (вопреки уверениям некоторых государственных де ятелей) в условиях немыслимого беззакония и произвола. На на шем примере люди доброй воли во всем мире увидели, что такое судьба “отказников” – людей, приговоренных к лишению свободы на неопределенный срок. Доказательство эффективности го лодовки – сотни людей, объявивших голодовки солидарности в странах свободного мира».

Голодающих курировали врачи из близких к отказникам кругов.

Таким образом в группу отказников и тем самым и в нашу жизнь вошел Саня Липавский. Впоследствии, уже после нашего отъез да, оказалось, что этот с такой готовностью помогавший нам док тор, был давним агентом КГБ, внедренным в наше движение. Но подробнее об этом – позже.

22 7. Роль Колумбийского университета Нью-Йорка в нашем освобождении. Размышления на Песах (22.4.2003). – Научные семинары. – Самиздатский журнал «Евреи в СССР». – Содружество отказников. Толя Щаранский. – Поддержка международного сообщества востоковедов.

Говоря о тех людях и организациях, которые поддерживали Виталия в его борьбе за право жить и работать в Израиле – стра не своего свободного выбора – в первую очередь я хочу расска зать о Колумбийском университете Нью-Йорка, который сыграл очень большую, если не решающую роль в борьбе за наш отъезд в Израиль.

Вот как написано об этом в университетском журнале «Сolumbia Today» от декабря 1976 года, т.е. уже после нашего выезда в Изра иль и посещения Колумбийского университета, где нам был устро ен очень теплый прием. В статье «Как Колумбия помогла эксперту востоковедческих наук вырваться из СССР» подробно освещают ся и годы, проведенные нами в отказе, и та борьба, которую вел за Виталия университет.

В полном соответствии со словами президента университета Уильяма МакГилла, что «свобода предоставляется нам только в той мере, в какой мы готовы за нее бороться», университет отклик нулся на призыв Виталия о помощи. Вместе с профессором, про ректором университета, известным синологом Теодором де Бари, который знал Виталия по его работам, а также главным раввином университета Чарльзом Широм, президент МакГилл был одним из первых, поддержавших Виталия. Впоследствии к этой борьбе при соединились и многие преподаватели, и студенты, и другие пред ставители различных групп университетской общественности, в том числе и сенат университета.

Профессор де Бари очень хорошо понимал, что просто словес ного выражения солидарности недостаточно. Уже в начале января 1973 года Виталию было послано приглашение прочитать в весен нем семестре в Колумбийском университете курс лекций по фило софии Древнего Китая. В конце января Виталий подал просьбу в ОВиР о разрешении воспользоваться этим приглашением (есте ственно, нимало не надеясь на успех), и получил отказ, на этот раз без всяких мотивировок.

В университете этот отказ советских властей вызвал недоволь ство и тревогу. Де Бари понимал, что нужно действовать более решительно. 28-го апреля 1973 года сенат университета на своем заседании принял предложенную им резолюцию. В ней говори лось: «Будучи ведущим центром по изучению Китая, и в частнос ти китайской философии, мы в высшей степени встревожены отказом крупному ученому, специалисту по древней китайской философии, приглашенному прочесть у нас курс лекций, в его естественном и законном праве воспользоваться этим пригла шением». Сенат поручил президенту МакГиллу обратиться к аме риканским и советским властям за помощью в получении визы Виталию Рубину «ради научного сотрудничества, которое по сути своей интернационально».

Я вернулась к этим своим воспоминаниям во время Песаха. И тут мне пришли в голову следующие мысли. В «Агаде» есть текст о том, что на Песах нужно из года в год повторять историю нашего исхода из рабства – так, как будто мы сами вышли из Египта. Что касается нас – то к нам это имеет самое непосредственное отно шение: мы-то уж точно вышли из рабства, ушли от «фараона», подобного которому не было в современной истории.

Но кроме того, я думаю, что эта история очень важна для любо го человека: ведь, по существу, и в жизни, и в душе почти каждого человека в какой-то период возникает проблема борьбы между порабощением и свободой. Порабощением обстоятельствами, жизненными условиями, необходимостью пожертвовать свободой во имя интересов других людей, ради собственного благополучия или благополучия своих близких. Человек не может быть абсолют но свободным в своих действиях.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.