авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |

«И. М. АКСЕЛЬРОД-РУБИНА ЖИЗНЬ КАК ЖИЗНЬ ВОСПОМИНАНИЯ Книга 2 ИеруСАлИМ 2006 И. М. Аксельрод-Рубина ЖИЗНЬ КАК ЖИЗНЬ. ВОСПОМИНАНИЯ. Книга ...»

-- [ Страница 8 ] --

В чем-то известная «несвобода», ограничение имеет и свою привлекательную сторону: не нужно самому что-то решать, выби рать – иди по выбранной для тебя накатанной дорожке, и будешь жить спокойно, без необходимости принимать трудные решения.

А если человек выбирает свободу, то тем самым он выбирает и ответственность за свои поступки. И от этого его никто не может освободить. Но именно об этом зачастую забывают.

Когда Виталий решил уехать в Израиль, он полностью сознавал, с каким риском связан этот шаг. И он полностью принял на себя связанную с этим ответственность. Вот что он пишет в дневнике 15 го августа 1972 года: «В конце концов, шаг, который я совершил, был в первый раз в жизни шагом полностью свободного человека.

Человека, который ради своего права быть тем, что он есть, ради права свободно выражать себя, готов пожертвовать всем.

“Истина сделает нас свободными” – ещё вернее то, что человек, который говорит правду, уже свободен. Не в этом ли суть дела?

Не в желании ли открыто сбросить с себя всю навязанную нам ложь и сказать открыто и свободно, как мы себя чувствуем?»

Думая о положении евреев в СССР, Виталий записывает в дневнике:

«По моему глубокому убеждению, еврей может надеяться на какое-то будущее в этой стране лишь в том случае, если он со гласен платить высокую цену за своё благополучие. Он должен прежде всего забыть, что он еврей;

он должен молча проглаты вать оскорбления своему народу, ежедневно ушатами вылива емые советской печатью, радио и телевидением. Антисемит ский характер так называемой антисионистской пропаганды ясен теперь каждому. […] Еврей должен делать вид, что он вовсе не еврей. Будучи тише воды и ниже травы в отношении всего, что касается его наци ональности, он должен юлить, приспосабливаться и лакейство вать перед антисемитами. И при всём при том они в конечном счёте не будут доверять ему, и он останется гражданином второго или третьего сорта» (запись от 17.4.1973).

Прочитав этот отрывок, я подумала, что, собственно, в то страшное время таким (mutatis mutandis) было положение не только для евреев, но и для любого мыслящего человека в СССР, понявшего, в чём суть той антигуманной тоталитарной системы, в которой он живет. Добиться высокого положения можно было только продавая себя, свою свободу. Нужно было жить сплошной ложью, зачастую угодничая и прислуживая начальству – полной посредственности – только потому, что, будучи членом партии, тот или иной начальник имел почти неограниченную власть над своими подчинёнными (безусловно подчиняясь, в свою очередь, «вышестоящим товарищам»).

На днях мы смотрели телепередачу о создателе ракетно-косми ческой техники СССР С.П. Королёве. В 1939 году он был арестован.

Его били по лицу и по голове, повредив ему на всю жизнь челюсть, что впоследствии явилось причиной его ранней смерти. Признание в «антисоветской деятельности» у него вынудили, пригрозив арес товать жену и поместить трёхлетнюю дочь в детский дом. Он не умер в лагере только по счастливой случайности.

Неужели Сталин не знал, какую пользу может принести его го сударству этот способнейший конструктор? О Королеве вспомнили лишь в 1942 году, когда стало ясно, что гитлеровскую армию шап ками не закидаешь. И лишь в 1944 году Королёв вернулся к твор ческой деятельности – и где? В так называемой «шараге», т.е. в ГУ ЛАГе. В условиях жесточайшей эксплуатации, которая и не снилась капиталистическому обществу, учёные, конструкторы, техники вы сочайшего класса, создавали оборонную мощь страны, приведшую к победе. И Королёв продолжал и дальше служить этой системе, всю бесчеловечность которой он испытал на себе самом.

Конечно, творческая деятельность для учёного – это его жизнь.

Но не слишком ли высокую цену такие учёные платят за возмож ность творческого поиска, самовыражения? Ведь Королёв знал, что созданные им ракетоносители с ядерными боеголовками спо собны разрушить всё, что неугодно советской власти, и насадить тоталитаризм во всём мире. Он работал над этим уже после побе доносного окончания войны с нацизмом. Разве такой труд согла суется с человеческой моралью? Почему же мы прославляем не только тех немецких учёных, которые тайком чинили помехи Гит леру в разработке смертоносного оружия, но и тех, кто способство вал укреплению мощи самой бесчеловечной системы? Невольно задаёшься этими вопросами. Вот Сахаров осознал свою роль в этом процессе и выступил на защиту демократии. А Королёв?

Быть может, я слишком ригористична в этом отношении, но мне хочется привести здесь «Песенку простого советского учено го» (парафраз «Песенки простого американского солдата» Окуд жавы), которая, по словам моего мужа Иосифа, была известна тогда в достаточно узком кругу ученых:

Оставь свои домашние заботы, Сиди, пиши научные работы – Как славно быть совсем простым ученым, И по уши наукой увлеченным!

А если что не так – какое дело!

Как говорится, родина велела.

Как славно быть совсем простым ученым И заниматься делом отвлеченным.

Пускай летят во все концы ракеты, Пускай горят народы всей планеты.

Как славно быть совсем простым ученым, Пока еще ни в чем не уличенным.

Взорвем повсюду атомные бомбы, Загоним все народы в катакомбы.

Как славно быть совсем простым ученым, От совести зарплатой излеченным!

Но вернусь к своим воспоминаниям. Я не в состоянии описать хронологически все события, – а их было немало – происходив шие за те четыре с половиной года, когда мы были в положении отказников. Остановлюсь лишь на некоторых эпизодах.

Прежде всего, я думаю, стоит рассказать о научных семинарах, которые проходили в среде учёных-отказников. Учёные, получив шие отказ, оказались в изоляции, они были лишены возможности научной работы. Они чувствовали себя вырванными из нормаль ной жизни. Несколько раз Виталий пишет в дневнике, что было ощущение «остановившейся жизни, жизни, которая стоит на од ном месте». Чтобы всё же не утратить способности к творческой работе, не погрязнуть в повседневной борьбе с режимом (писание писем протеста, участие в пресс-конференциях, демонстрациях и т.п.) было решено проводить научные семинары.

Один такой семинар – по естественным наукам – был организо ван подавшим документы на выезд в Израиль в 1971 году и полу чившим отказ крупным специалистом в области кибернетики, чле ном-корреспондентом АН СССР Александром Яковлевичем Лерне ром. Семинар проходил у него дома, иногда с участием приезжав ших в Москву иностранных учёных. Лишь в январе 1988 года ( лет в «отказе»!), т.е.уже после наступления «эры Горбачева», ему разрешили выехать в Израиль. Здесь он получил место почетного профессора в Институте им. Вейцмана в Реховоте и плодотворно работал там над проблемой создания искусственного сердца. Увы, Александра Яковлевича Лернера уже нет с нами – он умер 6 апре ля 2004 года, вскоре после своего 90-летнего юбилея.

В 1972 году Саша Воронель организовал семинар по физике, ко торый собирался у него на квартире. Для многих ученых, лишенных работы по специальности в связи с желанием уехать из СССР или за диссидентскую деятельность, эти семинары были единственной возможностью продолжения общения с коллегами-учеными.

Виталий организовал у нас дома семинар, посвящённый про блемам истории культуры и религии евреев. Первое заседание состоялось 20-го января 1973 года. Затем заседания семинаров проходили какое-то время достаточно регулярно, почти каждую неделю, до тех пор, пока соседи не начали жаловаться в милицию, что мы устраиваем «оргии». Тогда мы сочли более безопасным встречаться в другом месте. Какое-то время, примерно за год до нашего отъезда, семинары начали проводиться в семье отказни ка Аркадия Мая, у которого была отдельная квартира. Было мно го интересных и содержательных докладов, некоторые особенно запомнились – например, доклад о каббале Димы Сегала, ныне профессора Иерусалимского университета. Виталий рассказал о еврейском философе Ф. Розенцвейге, а в декабре 1975 года вы ступил с докладом, посвящённом пятой годовщине Ленинградско го «самолётного» процесса, о котором я писала выше.

Впоследствии, уже будучи в Израиле, Виталий напишет в днев нике (запись от 9.6.1981), что такие моменты в то тяжёлое время борьбы приносили ему настоящее удовлетворение – он говорил то, что думал, он чувствовал себя свободным человеком.

Кроме проведения научного семинара Саша Воронель вместе с Виктором Яхотом, тоже физиком, решили издавать самиздатский журнал под казалось бы безобидным названием «Евреи в СССР».

На эту деятельность Сашу вдохновил известный правозащитник и знаток советского законодательства Валерий Чалидзе, который сказал ему, что в СССР никакая научная деятельность неподсудна (Н. Воронель, Без прикрас. Воспоминания. Москва, 2003, стр.340).

О том, как создавался этот журнал Нина Воронель подробно пи шет в своей книге. До отъезда в Израиль Саше удалось выпустить 4 номера журнала.

К этому времени Виталий уже познакомился и с Сашей Вороне лем и с Виктором Яхотом. Он записывает в дневнике: «Вчера вече ром видел ребят – Яхота, Воронеля;

замечательные люди, осо бенно Воронель. Встречаться с ними, конечно, очень интересно.

Я таким образом приобщаюсь к элите движения» (запись от 11 ав густа 1972). И еще, 13-го августа: «Мы не одиноки, и когда знаешь, что есть такие люди, как Яхот и Воронель, делается веселее».

Виталий предложил написать в их журнал статью о том, что его интересует – о ситуации ученого. В последующих записях он уже называет эту статью «Почему я хочу переселиться в Израиль» и довольно подробно пишет об этом в дневнике (записи, сделанные в августе 1972 года):

«Как же это написать?

1. Мы никогда не верили в советскую власть. Жизнь здесь всегда рассматривалась как рабство, неизбывное рабство. Я всегда ненавидел ложь и рабство, в котором мне приходилось жить. Стремление вырваться из этой страны было решающей предпосылкой [...] В последние годы я неожиданно получил воз можность кое в чем говорить правду: благодаря тому, что с древнекитайскими источниками, с которыми я работал, никто не был знаком, я интерпретировал их так, как считал правиль ным. Это было использование щели в монолите. Мне удалось 23 даже издать книжку, пафос которой – пафос личности, и где ни разу не упоминаются классики марксизма-ленинизма. Но я ни когда не поддавался иллюзии, что это надолго. [...] В общем же жизнь для таких людей, как я, была жизнью без надежды.

2. Воспитавшись без знания языка и еврейских традиций, я с годами все сильнее стал осознавать себя евреем.

В конце концов шаг, который я совершил, был в первый раз в жизни шагом полностью свободного человека. Человека, кото рый ради своего права быть тем, что он есть, ради права сво бодно выражать себя, готов пожертвовать всем. “The truth will make us free” – еще вернее то, что человек, который говорит правду, уже”free”. Он внутренне свободен».

Как я уже упоминала выше, я буду останавливаться только на некоторых эпизодах – иначе мне пришлось бы повторять дневни ковые записи Виталия. Они были изданы в двух томах в 1989 году (В.Рубин. Дневники. Письма. Иерусалим, Библиотека-Алия, вы пуск 124-125). Так, в дневнике имеются записи о проведенных де монстрациях, например о демонстрации у Ливанского посольства в связи с нападением террористов на детей в галилейском посе лении Маалот;

о встречах с приезжавшими для нашей поддержки из разных стран евреями, а также общественными деятелями, в том числе, к примеру, встреча с сенатором Эдвардом Кеннеди.

Интересующихся отсылаю к «Дневникам» Виталия.

Здесь мне хочется написать о «содружестве отказников», если можно так обозначить ту атмосферу, которая царила в нашем кру гу;

а также о тех из них, с которыми во время отказа мы сошлись ближе.

И прежде всего, я хочу написать о Толе Щаранском. При всем моем уважении к нему я не могу называть его Натан, хотя знаю, что это имя ему приятнее. Но для нас он останется Толей. Таким он тогда вошел в нашу жизнь.

Он подал документы на выезд в апреле 1973 года. Я не пом ню точно, когда именно он впервые пришел к нам. Думаю, что это было осенью 1973 года. Может быть, мы познакомились около си нагоги в Архиповском переулке, куда ходили регулярно по пятни цам. А может, это было в связи с какой-нибудь очередной акцией протеста, подписанием письма советским властям или обращения к международному общественному мнению.

К этому времени мы были уже отказниками «со стажем» - если считать со времени подачи нами документов в феврале 1972 года.

Во всяком случае, Виталий и его семинар были уже известны в среде московских отказников.

Толя сразу покорил нас каким-то особым своим обаянием, оп тимизмом. Он был намного моложе нас, в сущности, принадлежал уже как бы к следующему поколению. И тем не менее, они с Ви талием стали близкими друзьями. Толин оптимизм и абсолютное бесстрашие в трудных ситуациях (например, во время демонстра ций протеста) производили на Виталия сильное впечатление (об этом он пишет в дневнике).

Признаюсь, что в моем отношении к Толе проглядывало какое-то материнское чувство, что ли. Тем более, что родители его жили в Истре, и мне казалось, что в Москве у него нет своего теплого дома.

Когда он приходил к нам, мне всегда хотелось накормить его чем нибудь вкусным (если была такая возможность). Как-то раз он по просил меня заштопать его единственный запомнившийся всем нам серый свитер, который протерся на локтях. Мы виделись очень час то. Мне кажется, что и он чувствовал себя хорошо в нашем доме.

Наташа (Авиталь), которая, по ее собственному рассказу, как раз в то же время познакомилась с Толей, бывала у нас на се минарах. Обычно она сидела где-нибудь в уголке, и внимательно слушала, очень серьезная, сосредоточенная. Она показалась мне несколько робкой и стеснительной, голоса ее я почти не слыша ла, но сразу обратила внимание на ее необыкновенную привле кательность. Ее как бы окружала атмосфера доброжелательного спокойствия. И Виталию, и мне казалось потом просто чудом, что она сумела найти в себе силы преодолеть свою скромность и стать таким активным борцом за Толино освобождение. Это был просто подвиг! Вот что пишет Виталий в дневнике (запись от 18.6.1977):

«Я подумал, что ее ситуация является тем вмешательством Божьим, когда из несчастья близкого человека, в борьбе за него, вырастает новая личность, открываются неожиданные родни ки силы и решимости, при других обстоятельствах никогда бы не проявившиеся».

Не буду писать здесь об активной работе Толи в еврейском движении за алию. Об этом написан целый ряд книг, в том числе и им самим.

Толю арестовали 15-го марта 1977 года, через 10 дней после небезызвестного «Открытого письма» Липавского, который ока зался внедренным в нашу среду агентом КГБ. К этому времени мы уже были в Израиле. 16 марта 1977 Виталий записывает в дневнике: «Итак, Толю вчера арестовали. Он в Лефортове. Се годня говорил с раввинами, которые едут в США, постарался объяснить. Потом давал длинное интервью военному радио».

И следующая запись (19.3.1977): «Днем давал интервью англий 23 ской службе израильского радио. Думал о Толе, о себе (имя Вита лия фигурировало в письме Липавского не менее часто, чем имя Щаранского – И. Р.). Толя сейчас в Лефортове, и пока у нас нет сведений о пытках;

я думаю, что этого нет. В том, что он не будет сломлен, сомнений у меня никаких нет».

В дневнике Виталий довольно подробно описывает все те ак ции, которые предпринимались нами в защиту Толи здесь, в Изра иле. Расскажу лишь о нашей встрече с тогдашним главным равви ном Израиля Шломо Гореном. Вместе с Авиталь (Толя и Авиталь поженились накануне ее отъезда в Израиль в июле 1974 года) нас пришло к Горену несколько человек из бывших отказников, в том числе и я с Виталием. Горен очень радушно встретил нас, стал здороваться со всеми за руку. И тут я, в смущении и не очень-то соображая, допустила faux pas: тоже подала ему руку. Он несколь ко смущенно улыбнулся и сказал: «Вы знаете, у нас это не приня то». Я, конечно, об этом знала и поэтому смутилась еще больше.

Но он тут же перешел к делу и спросил, чем он может помочь нам.

Авиталь стала говорить, что хорошо было бы организовать мо лебен у Западной Стены. Он согласно кивнул головой. Но тут же добавил: «Это все, конечно, правильно и очень хорошо, но тахлес, дело? Чем я могу помочь конкретно?» Помнится, в советской пе чати того времени среди других статей против Толи и еврейского движения, написанных в типично советском «зубодробительном»

стиле, публиковались всякие инсинуации о том, что Авиталь вооб ще фиктивная жена Толи, а также прочая гнусная клевета. Горен предложил послать в Московский раввинат подтверждение свиде тельства о браке Авиталь и Толи.

Виталий погиб, не дожив до освобождения Толи. Во время за ключения Толи Виталий писал ему, но большинство писем не до ходило. Однако, мы узнали от Иды Петровны, Толиной мамы, что одно письмо Виталия, кстати, оказавшееся весьма полезным, до него дошло. В этом письме, узнав, что у Толи начались сильные головные боли, Виталий подробно описал ему китайский способ акупрессуры, которым пользовался он сам против мигрени. Толя написал Иде Петровне о том, что это ему помогло.

Толя провел в советских лагерях и тюрьмах 9 лет.

Когда 11 февраля 1986 года мы узнали, что Толя освобожден, радость, охватившая нас, была безмерной!

А теперь еще об одной стороне нашей отказной жизни. А если точнее – о том, что было ее основным благом: мы никогда не чувствовали себя одинокими. Всегда была возможность в труд ных ситуациях обратиться к нашим друзьям-отказникам за сове том или просто с просьбой о помощи (и получить ее!) – к Алексан дру Яковлевичу и Юдифи Абрамовне Лернерам, Володе Слепаку, Дине и Иосифу Бейлиным, Саше и Люсе Лунц, Тамаре и Толе Гальпериным, с которыми мы особенно сдружились. Огромная им всем благодарность!

По субботам после синагоги мы часто собирались к обеду у кого-нибудь из отказников, в том числе и у нас дома. За дру жеской беседой забывались трудности, становилось веселее на душе. На этих встречах решались также и серьезные вопросы нашей борьбы за выезд. Разумеется, если дело шло о каких-то конкретных действиях, датах или месте встреч, это, в основном, делалось путем записок.

У Александра Яковлевича мы часто бывали на его научных се минарах и на других встречах в его доме. Очень хорошо помню выступление главного раввина Лондона Якубовица на тему об «антигероях» в Танахе на одном из семинаров, встречу с рабби Лукстайном из Нью-Йорка, организовывавшим демонстрации в поддержку советских евреев. На одной из демонстраций он вмес те с группой евреев приковал себя наручниками к ограде Белого дома. У Александра Яковлевича выступали с песнями на идише сестры Айнбиндер. Зачастую на этих встречах собиралось человек 50 и более. Иногда присутствовал и кто-либо из иностранных кор респондентов (главным образом, американцев). В доме Лернеров всегда чувствовалась атмосфера спокойствия, доброжелательнос ти, надежды на то, что мы выстоим в нашей борьбе с режимом.

Это чувство причастности, солидарности, дружбы очень обод ряло и скрашивало нашу тогдашнюю «отказную» жизнь, все не приятности, причиняемые властями казались мелкими и не такими уж страшными.

Теперь о международной поддержке, которую мы чувствовали во все время отказа. Роль этой поддержки трудно переоценить.

Востоковеды в различных странах, а также и в Израиле, все время подбадривали Виталия. В начале марта 1974 года мы узна ли, что Виталий получил место в Иерусалимском университете, а в начале апреля Цви Шифрин сообщил Виталию, что Колумбийс кий университет решил издать в переводе на английский язык кни гу Виталия «Идеология и культура Древнего Китая», опубликован ную в Москве в 1970 году. Профессор Стивен Левин, специалист по политической истории Восточной Азии, переводивший книгу, заявил, что он предпринял этот перевод «отчасти в качестве за конного морального протеста, потому что только такой шаг может быть гуманным ответом на политические репрессии».

23 8.Международный научный семинар ученых-отказников в Москве (июль 1974 г.). – Преследования Виталия за «тунеядство». – Прощальный концерт А.А. Галича. – Телеинтервью американской компании Си-Би-Эс. – «Беседа» в КГБ.

Я думаю, что более подробно стоит написать здесь о между народном научном семинаре, который, по инициативе Александ ра Воронеля, Марка Азбеля и Виктора Браиловского, ученые-от казники собирались провести в июле 1974 года. Эту расширен ную сессию научного семинара Воронеля намеревались посвя тить так называемым «коллективным явлениям» и применению методов физики в других отраслях науки. Впервые за советский период истории семинар, собиравшийся «частным образом» на квартире у ученого, выступил с предложением провести между народную научную сессию.

Организаторы семинара создали подготовительный комитет, который обратился к международной научной общественности с предложением принять участие в сессии. В адрес семинара посту пило более 30 докладов от ученых, живущих в СССР, в том числе доклады академика Сахарова и члена-корреспондента Академии наук Юрия Орлова. Более 120 докладов было прислано из-за ру бежа – США, Франции, Англии, Израиля и других стран.

О своем желании принять участие в семинаре заявили ученые с мировым именем, в том числе восемь нобелевских лауреатов физиков.

В это время должна была также проходить юбилейная сессия Академии наук СССР, посвященная ее 250-летию. Это давало нам возможность привлечь внимание зарубежных ученых, приехавших на сессию Академии наук, к положению ученых-отказников.

Друг Саши Воронеля, профессор медицины Эмиль Любошиц, который к тому времени уже жил в Израиле, собрал в Иерусали ме пресс-конференцию и объявил дату открытия семинара – 3-го июля. Дата была выбрана за полгода до того, в расчете на то, чтобы дать время подготовиться к участию в семинаре также и иностранным ученым, которые захотят поддержать нас.

Однако неожиданно с этими мероприятиями совпал визит пре зидента США Никсона в Москву. Мы, естественно, никак не могли рассчитывать на такое неблагоприятное для нас стечение обсто ятельств. А власти не придумали ничего лучшего, как сорвать на мечаемый семинар.

Уже с начала мая стали приниматься меры против подготовки семинара. У его участников отключили телефоны, была блокиро вана их почтовая связь с заграницей, прерывались телефонные разговоры с заграничными коллегами, заказанные из телефонных переговорных пунктов. Зарубежным ученым отказали во въездных визах. Использовались и другие методы запугивания организато ров и потенциальных участников семинара.

Для нас эта эпопея началась 7-го июня. К нам пришел участко вый милиционер и «пригласил» Виталия прийти в районное отде ление милиции по поводу трудоустройства. Таким образом, для Виталия они выбрали путь запугивания «тунеядством».

Дело в том, что как я уже упоминала выше, еще в 1961 году, во времена правления Хрущева, в СССР был принят указ о том, что каждый гражданин, достигший определенного возраста, обязан трудиться, т.е. официально где-то работать, занимать какую-то должность. Любой гражданин, который не имел постоянного места работы более месяца, мог быть привлечен к суду за «тунеядство», что наказывалось высылкой на срок от двух до пяти лет.

Тогда и возникло, и получило широкое распространение в со ветских информационных средствах слово «тунеядец». В печати, кино, по радио и т.п. проводилась массированная кампания «по борьбе с тунеядством». Напомню, что в 1964 году по этой статье был осужден на пятилетнюю ссылку Иосиф Бродский, по этой же статье в 1965 году был отправлен в ссылку в Сибирь и Андрей Амальрик, о чем я писала в главе «60-е годы». В 70-е годы этот закон широко применялся для расправы с евреями-отказниками.

10-го июня Виталий пошел в районное отделение милиции. Там он зачитал свое заявление, в котором излагалась краткая история подачи нами документов на выезд в Израиль, абсолютно ничем не мотивированный отказ в этой просьбе и связанные с этим пресле дования, которым мы подвергались. В числе прочего, в заявлении говорилось и о том, что с марта 1974 года Виталий работает в должности профессора Иерусалимского университета. Добавлю, что, когда при первом разговоре с Виталием, пришедший к нам участковый милиционер (это был довольно симпатичный молодой человек, похоже даже, что он нам сочувствовал) сказал, что, буду чи в Москве, невозможно работать в Иерусалимском университе те, Виталий ответил ему, что можно писать книгу.

В конце заявления Виталий указал, что в 1941 году он добро вольцем пошел на фронт и участвовал в боях с немцами. Он напи сал там также, что за трехдневное пребывание в немецком плену, 2 откуда ему удалось бежать, он полтора года проработал на шахте в лагере спецпроверки, тяжело заболел и до 1955 года был инва лидом Отечественной войны. В дневниковой записи от 11-го июня Виталий написал, что даже разговаривавший с ним довольно гру бо милиционер несколько смутился, когда Виталий сказал ему, что ему было бы любопытно «посмотреть на суд над участником вой ны, потерявшим на ней свое здоровье и проработавшим с тех пор двадцать пять лет». Далее он пишет в дневнике:

«Суд, конечно, маловероятен уже потому, что они не заинте ресованы в публичном привлечении внимания к подобным ситу ациям. Мы же заинтересованы, и для нас в известной мере “чем хуже, тем лучше”. Но это требует нервов, а их надо беречь».

Но власти на этом не успокоились. 18-го июня явился милици онер, который на черной «Волге»(!) отвез Виталия в 46 отделение милиции, где с ним беседовал представитель КГБ. Он был весьма агрессивен и требовал отказа от участия в семинаре. Сославшись на статью, опубликованную в газете «Труд» от 17-го мая, он за явил, что семинар рассматривается как провокационный и антисо ветский и поэтому его участники могут быть привлечены к уголов ной ответственности по статье 64 Уголовного Кодекса – измена родине (!). Таким образом, они уже «пустились во все тяжкие».

Известный адвокат Дина Исааковна Каминская (я уже писала о ней раньше), с которой посоветовался Виталий, сказала, что в принципе они могут судить за тунеядство и человека с двадцати пятилетним рабочим стажем, но пока о таких судах ей слышать не приходилось. И она подтвердила еще одну важную мысль, кото рой руководствовались и мы: чем человек известнее, тем труднее расправиться с ним.

Любошиц тем временем задействовал в помощь нам крупного израильского физика профессора Юваля Неэмана. Телефонные разговоры по поводу подготовки семинара между Москвой и Иеру салимом шли непрерывно.

17-го июня я была на приеме в Министерстве внутренних дел у генерала Шукаева (в ответ на наш протест против отказа в разре шении на выезд в Израиль). Шукаев, вынув из ящика стола какую то папку (наше «дело»?), сказал мне, что Виталий Рубин – выдаю щийся специалист, знающий о Конфуции, и что эти знания особен но актуальны теперь в связи с борьбой, ведущейся в Китае против Конфуция. Он добавил, что это не его личное мнение (он, понятно, не специалист), а заключение сотрудников Института востокове дения, специалистов в данной области. Я ответила, что Виталий нигде не работает, его книга и статьи изъяты из печати и из биб лиотек, что синологам запрещено ссылаться на его работы. Таким образом, его знания совершенно не используются. Генерал отве тил, что то, что он не работает здесь не важно, важно – «чтобы он не работал там». Эту фразу он повторил несколько раз. Таким образом, точки над «i» были поставлены.

20-го июня у нас дома состоялся прощальный концерт Галича.

Его все-таки вынудили к отъезду, хотя он очень не хотел этого.

Мы пригласили только самых близких друзей, Александр Аркадье вич сам хотел, чтобы было не слишком много народа, чтобы было возможно не только творческое, но и человеческое общение. При 80-90 человек аудитории, которая обычно собиралась на его кон церты в этом году, последнее становилось просто невозможным.

Набралось все же человек около 30. Мы пригласили также Джона Шоу, корреспондента лондонского журнала «Тайм», нашего друга, о котором я уже писала выше. Галич пел вдохновенно, с какой-то отчаянной радостью – или радостным отчаянием – его пение за помнилось всем, кто тогда его слушал. Кто знает, когда ему еще придется встретиться со столь благодарными и все понимающими слушателями... Его аудитория остается в России.

А уже вечером, когда расходились наши гости, они увидели, что мы взяты под «прицельное» наблюдение. В подъезде стояла целая группа гебешников, мужчин и женщин, которые провожа ли уходящих криками «Шалем! Шалем!» А наутро мы и сами это обнаружили. Все бурные тогдашние события я подробно описа ла по горячим следам, и они были опубликованы в газете «Наша страна», тогда единственной ежедневной газете, выходившей на русском языке в Иерусалиме (№№ 1049-1056, 18-26 ноября 1974).

Здесь постараюсь лишь вкратце повторить основное.

Слежка, установленная за нами, была весьма плотной. У подъ езда и в проходном дворе постоянно дежурили черные гебешные машины. По моим подсчетам занято этой работой было по крайней мере человек 12 в сутки – полный рабочий день, по 4 человека в каждой смене. Сначала (первые два дня) мы пробовали выходить из дома: если выходит Виталий, они идут сзади плотной массой – 3-5 человек на расстоянии пяти шагов. Т.е., слежка не просто оперативная, но явно и для оказания психологического давления на нас. Видеть их квадратные рожи на таком близком расстоянии как-то неуютно. Несмотря на эту весьма нервирующую обстановку (ведь никогда точно невозможно знать, какие у них имеются инс трукции), Виталий все же пытался работать. В США уже начали переводить его книгу на английский, и ему необходимо было напи сать предисловие к английскому изданию.

2 А КГБ тем временем перешел к более решительным действи ям. Целый ряд наиболее активных отказников стали вызывать и уговаривать отказаться от семинара. Некоторым предлагали вы бор: либо сесть в тюрьму на это время, либо уехать из Москвы «в командировку».

Одним из первых был арестован Саша Лунц;

к Слепаку ворва лись, выломав двери, и увели с собой;

Виктора Браиловского и Марка Азбеля взяли на даче;

Сашу Воронеля каждый день таска ли в КГБ для «разговоров».

А вот Алику Гольдфарбу удалось удрать от своих преследо вателей, время от времени он звонил, получал и сообщал но вую информацию. 24-го июня арестовали Сашу Воронеля и Диму Рамма.. Таким образом, было понятно, что любой выход из дома грозит Виталию арестом. Я же пока могла выходить из дома бес препятственно.

И вот на эту напряженную неделю выпадают и мои «звездные часы» (хотя я сама их такими никогда не считала и не считаю). 24-го июня к нам неожиданно пришел Мелик Агурский. После обычных приветствий он молча подошел к столу, взял лист бумаги и начал писать. Выясняется, что к приезду Никсона в Москву приехала и небольшая группа от американской телекомпании Си-Би-Эс. Они хотят взять интервью и у отказников. Интервью решено провести «на лоне природы». Машина у американцев маленькая, они могут взять не более двух человек. Мелик предлагет, чтобы к нему присо единилась и я, в качестве, так сказать, представителя Виталия. За прошедший год я довольно сносно научилась говорить по-английс ки, Виталий сам из-за слежки явно не сможет принять участие. Я со глашаюсь. Времени на подготовку очень мало: Мелик пришел около 12, а встреча назначена на 15.30 около метро «Университет».

Все перипетии этого интервью, которое, в конечном счете, все же состоялось, я описала подробно в отрывке «Телеинтервью»

– первой части моих «Сцен из жизни московских евреев накануне приезда Никсона», опубликованных в газете «Наша страна» (о чем я упомянула выше), так что не буду повторяться. А при очередном вызове Мелика в КГБ 26-го июня в середине его «беседы» с Сазо новым, одним из курирующих нас начальников, того вдруг вызвали к телефону. Вернулся он с несколько изменившимся лицом. «Это что еще за интервью?» – грозным голосом спросил он у Мелика.

«Интервью как интервью» – безмятежно ответил тот. «А вы зна ете, что оно вылилось в крупную антисоветскую акцию?» – «Ну что ж, это политическая борьба» – ответил Мелик. Таким несколь ко неожиданным образом мы узнали, что наши страдания не были напрасными. А я испытала чувство глубокого удовлетворения.

И второй «звездный час».

26-го июня решаю подъехать к Белле Рамм, чтобы узнать, как у них дела. При мне происходит довольно любопытное событие:

приходят двое из КГБ (предъявить документы и назвать свои фа милии они отказались) в сопровождении участкового милиционе ра по фамилии Дырявых (как сказала мне Белла, у них два участ ковых – один с фамилией Худых, другой – Дырявых;

ну как тут не вспомнить наших следователей Хвостова и Носова? Нарочно не придумаешь).

Представители органов пришли с «процедурой» отказа от учас тия в семинаре, которая к этому времени уже приобрела свою стандартную форму: в руках у них ксерокопия статьи из газеты «Советская культура» от 17 мая, где говорится, что Академия наук и Государственный комитет по науке и технике рассматривают се минар как «провокационный политический акт», и заготовленный бланк протокола отказа, который кончается примерно следующи ми словами (он был нам зачитан, но на руки не выдан): «Я предуп режден о том, что участие в семинаре будет рассматриваться как провокационный антисоветский политический акт».

Белла, естественно, подписывать отказывается. «Но все ведь уже подписали, кроме Вас, Белла Исаковна» - не находит ничего лучшего сказать представитель органов. Эти слова встречаются громким смехом всех присутствующих. Но, черт возьми, какая сво бода! У меня даже документов не спросили. Они все еще «играют в демократию».

27-го июня у нас был выключен квартирный телефон, которым пользовались остальные жильцы и мы, после того, как личный телефон Виталия, поставленный ему в свое время как инвалиду Отечественной войны, был отключен еще в феврале, во время его голодовки. Надо сказать, что до нашего отъезда в 1976 году квар тирный телефон так и не был восстановлен.

В тот же день уже с утра поступают первые сведения о том, что мы блокированы более фундаментально. Наших друзей-отказни ков, которые хотели нас навестить, к нам не пропускают. Думаем, что надо ждать решительной акции – ареста Виталия. Сегодня последнее утро перед приездом Никсона.

Вечером я должна поехать на урок иврита (я преподавала на чальный иврит группе пожилых людей-пенсионеров), и я решаю по пути заехать к Александру Яковлевичу Лернеру. Прохожу к нему свободно, хотя у них под окнами тоже машины, шпики. Александр 2 Яковлевич из дому не выходит, но телефон у них работает. Когда я выхожу из дома, где живут Лернеры, то обращаю внимание на то, что на стоянке такси стоят две битком набитые гебешные ма шины. Мне делается как-то не по себе, и я решаю просто ехать домой. Нехватает только привести шпиков к моим ученикам!

Как раз подходит мой автобус. Но доехать до дому мне не уда ется. Автобус трогается, его догоняют и на ходу вскакивают двое:

молодой, одетый с иголочки «интеллектуал» и пожилой человек, несколько еврейского вида. Они вызывают у меня некоторые по дозрения. И тут я вспоминаю, что так и не позвонила своим учени кам, что сегодня к ним не приеду.

Подъезжаем к остановке кинотеатра «Прогресс», и я неожидан но для самой себя иду к выходу: по-видимому, полусознательно сработало желание проверить – те двое, что вскочили на ходу – за мной или нет? Выхожу, не оглядываясь, и иду к телефонной буд ке. Сразу же слышу за собой мягкий, даже несколько вкрадчивый голос: «Инна Моисеевна? Мне придется задержать вас». Обора чиваюсь: да, тот самый, «интеллектуал».

Как ни была я все эти дни подготовлена к этому – арест это всегда неожиданность. «Но я только позвоню домой, чтобы не беспокоились» – робко говорю я (мысленно проклиная себя за эту робость). «Потом позвоните», – это сказано уже совсем дру гим тоном, резким, неприятным, с металлом в голосе. Приглаша ющий жест рукой – у края тротуара уже ждет черная «Волга». Я молча сажусь в машину.

Едем. До некоторой степени я даже испытываю чувство облег чения: погоня окончена (все утро я только тем и занималась, что бегала от шпиков), не надо оглядываться, вычисляя, кто именно из идущих за тобой «твой» шпик, не надо больше гадать – возьмут или не возьмут.

Каким-то кружным путем едем к центру. Ну что ж, значит, на Лубянку для «беседы», а не на 15 суток. Уже лучше! После нашего с Меликом интервью этого вполне можно было ожидать.

Машина останавливается около бюро пропусков КГБ на Куз нецком мосту. Входим в пустой кабинет тут же, на первом этаже.

«Так это мы с вами будем разговаривать? – обращаюсь я к своему сопровождающему. – Очень хорошо!» – «Нет, - отвечает он. – А чему вы так обрадовались?» «Ну, все-таки приятно иметь дело с интеллигентным человеком. Так интеллигентно меня взяли!» Но он не замечает (или делает вид, что не замечает) моей иронии. «А вы чего же ожидали?» – «Ну, я все же давно знакома с вами, с 38 го года». – «Что, понаслышке?» – «Да нет, зачем же понаслышке, мой отец был расстрелян в 39-м». – «Ну, теперь другие времена.

Тогда были допущены ошибки. Мы хорошо об этом знаем и пом ним». – «Именно поэтому вы и выбрали себе эту работу?» - инте ресуюсь я. Он оскорбленно умолкает и погружается в чтение книги на французском(!) языке.

Минут через десять входит эдакая квадратная рожа, усажива ется и, грозно глядя на меня, вопрошает: «Как вас зовут?» – «Моя фамилия Аксельрод». – «Нет, имя и отчество» – «Инесса Моисе евна». – «А меня зовут Николай Иванович» (почему-то им очень нравится это имя и отчество: это уже не первый гебешный «Нико лай Иванович», с которым мне приходится разговаривать). «Без фамилии?» – «А зачем вам моя фамилия? Я официальное лицо, вы ведь в стенах КГБ находитесь, а не где-нибудь на улице». И то правда. Заявлять какие-то протесты – только затягивать дело.

Побережем силы для главного.

Дальше беседа проходит примерно следующим образом. Для начала он, напыжившись, важным голосом с сильным южнорус ским акцентом сообщает мне, что семинар – это антисоветская, провокационная политическая акция, организованная сионистски ми кругами и израильской разведкой. «Передайте вашему супругу, что он должен отказаться от семинара, иначе его действия будут рассматриваться как антисоветские».

Короткая пауза. И тут я: «Все, что вы говорите о семинаре, аб солютно голословно. Это чисто научный семинар, что видно из опубликованной программы. Чем вы докажете ваши обвинения?»

На секунду на его лице появляется выражение тупого удивления:

как это я осмеливаюсь требовать от него каких-то доказательств?

– «Нам известно, что семинар организован израильской развед кой с провокационной целью. Зачем мы вам должны что-то дока зывать? Это не суд, доказательства мы вам представим на суде, если нужно будет». – «Но я вам не верю». «Мы осведомлены луч ше, чем вы думаете. Вы знаете, например, кто такой Неэман?»

– «Он профессор Тель-Авивского университета, физик». – «Он – глава израильской разведки!» – заявляет Николай Иванович и с торжеством смотрит на меня.

Тут уж я не выдерживаю. «Не думаете ли вы, что и в других стра нах, как здесь, органы безопасности пронизывают собой все учреж дения? Университет – это не отделение ГБ!» – «Мы знаем лучше, мы имеем сведения» – долдонит он свое. «А я вам не верю». «Вы затеяли семинар с провокационной целью поссорить советский на род с американским и израильским народами, да, да, и с израиль ским тоже» – повторяет он, заметив, по-видимому, мое удивление 2 таким поворотом дела (в этом, пожалуй, чувствуется что-то новое!) Он продолжает: «Зачем вам все это? Ведь вы же хотите уехать!

К тому же, остальные участники семинара уже давно от него отка зались». Все то же вранье – как они не изобретательны! – «Так это вы же нас держите. Дайте нам разрешение – и мы уедем».

Он пытается начать торговлю. «Откажитесь от семинара, при ходите к нам, побеседуем, подайте заявление, может быть, мы найдем основания пересмотреть ваше дело, но ведь за одну неде лю это не делается». – «У вас было больше двух лет на то, чтобы пересмотреть наше дело и выпустить нас».

Пытаюсь объяснить ему всю абсурдность того, что нас не вы пускают, и тот вред, который они наносят этим самим себе. «А вы бы вот пришли к нам раньше, и все это объяснили, может быть, мы бы вам и помогли» – говорит он сладеньким голосом. – «Все наши объяснения и аргументы – в нашем деле. А если вы действитель но помогаете уехать, то в ОВиРе надо повесить объявление: кто хочет поскорее уехать – приходите в КГБ» – язвлю я. «Если бы вы вели себя иначе, то давно бы уехали» – продолжает он.

Тут уж я отбрасываю всякую сдержанность и начинаю орать:

«Что это за политика кнута и пряника?» Так приятно иногда поо рать, особенно на такую морду. На его лице – тупое напряжение, мне кажется, я просто физически ощущаю, как тяжело и медленно что-то ворочается в его тупых мозгах.

Дальше «беседа» уже с обеих сторон переходит на крик. «Мы защищаем интересы страны, интересы народа, мы не дадим вам заниматься провокациями. Вы вовсе не хотите уезжать, вы хоти те заниматься здесь антисоветской деятельностью, чтобы нара ботать себе политический капитал!» – кричит он. – «Нам это не нужно, мой муж – крупный ученый и хочет заниматься научной работой. Это вы толкаете нас на путь политической борьбы, это вы вынуждаете нас к этому. Но вы при этом защищаете свою соб ственную власть, а интересам страны вы вредите», – парирую я.

– «Вот вы всё недовольны, хотите уехать, а потом сами все прибе жите обратно, к нам за помощью. Советская власть всё сделала для евреев, вон их сколько работает и на хороших должностях, а вы всё недовольны».

Я почти срываю голос: «Не рассказывайте мне о том, как живет ся еврею в этой стране, я это знаю лучше вас, испытала на собс твенной шкуре». – «Мы защитили вас во время войны». – «Вы?

Мой муж в 17 лет добровольцем пошел на фронт, а вы в СМЕРШе стреляли солдатам в спину! Вы организовали лагеря для бывших военнопленных и упрятали туда моего мужа на полтора года!»

– «Советская власть вам всё дала, она вас выучила, воспитала!»

– «Да, конечно, сначала она уничтожила моего отца, а потом ис калечила жизнь моего мужа. Не пробуйте предъявлять мне здесь какие-то счёты, я 20 лет проработала, счёт выйдет не в вашу поль зу» – я уже не сдерживаюсь. – «Вы не любите эту страну!» – «Вы сделали все, что в ваших силах, чтобы заставить меня ее возне навидеть!»

Ну вот, «разговор», кажется, дошел до высшей точки. Николай Иванович сидит красный, как рак, и вытирает пот со лба. Придви нув к себе графин с водой, я время от времени наливаю себе воды в стакан и залпом выпиваю воду: горло пересыхает ежеминутно.

Каждый раз, как я хватаюсь за графин, Николай Иванович отъез жает куда-то вбок, подальше от меня;

только потом, уже дома, я обратила на это внимание. Боялся он, что ли, что я запущу графи ном (или стаканом с водой) в его физиономию?

«Ваш муж должен отказаться от участия в семинаре» – возвра щается он, наконец, к главной теме разговора. – «О каком семи наре вы вообще говорите? Какой может быть семинар, если боль шинство его участников вы пересажали, а остальных держите под домашним арестом? Долго вы думали, пока додумались помешать проведению семинара таким образом? Кроме старых, проверен ных методов – хватать и не пущать – ни до чего другого не доду мались? – наседаю я. – А я вот на вашем месте просто разрешила бы проведение семинара. И не было бы никакого шума. И пусть бы приехали зарубежные ученые. И что бы они тогда могли сказать, кроме: чего же вы хотите? У вас ведь полная свобода!»

Он реагирует сразу: «А какой вам еще свободы нужно? Вот вы сидите здесь и со мной разговариваете...» – «Ну как же – подхва тываю я. – Меня хватают на улице, сажают в машину и привозят в КГБ – это ли не свобода? Те же знакомые, испытанные мето ды, что и в 37-м и в 49-м...» – «Мы для того здесь и находимся, чтобы не было 37-го года, – кричит он, весь покраснев. – И его не будет, не будет!»

Он кричит так, будто я настаиваю на обратном. «Вы должны отказаться от семинара» – пытается он закончить разговор. – «Я вообще ни от чего не могу отказаться, потому что я никакого отно шения к семинару не имею». – «Но в последние дни вы развиваете бурную деятельность». Это, по-видимому, намек на телеинтер вью. – «Если мой муж не может выйти из дома, мне приходится брать на себя часть его работы». – «Если вы будете продолжать свою антисоветскую деятельность, мы будем вынуждены держать вас целый день в милиции. Вы передаете за рубеж клеветничес 2 кую информацию». – «Я передаю правду. Не будете хватать лю дей – нечего будет передавать».

Разговор снова зашел в тупик. Он опять начинает повторять, что Виталий должен отказаться от семинара и тогда, может быть, наш отъезд будет ускорен. И тут я неожиданно для самой себя беру инициативу в свои руки и перехожу на доступный его пони манию язык. «Ну что ж, дайте нам аргументированный отказ и ука жите срок отъезда, а тогда посмотрим! И если вам больше нечего мне сказать, я ухожу».

Это получается даже эффектно: не он меня отпускает, а я пре кращаю с ним беседу сама. Поднимаюсь и иду к двери. Мой «интел лектуал», о существовании которого я забыла напрочь, отпирает наружную дверь и выпускает меня. За все время разговора с Ни колаем Ивановичем он не проронил ни слова. Мне кажется, что он смотрит на меня, если не с сочувствием, то с заметным интересом.

«Всего хорошего!» - говорит он мне на прощанье. Я ухожу молча.

На улице вижу всех своих шпиков. «Привет!» – кричу я им, не сдержавшись, и машу рукой. Но до дому меня провожают другие и уже на расстоянии. Иду домой, улыбаясь. Кажется, ничего лишне го я не сказала. Но превосходство в разговоре было явно на моей стороне, хотя я, может быть, и злоупотребляла криком. Ну что ж, женщина иногда может позволить себе и покричать. 9 часов вече ра. «Беседа» продолжалась час.

На лестничной площадке у дверей квартиры – милиционер и кагебешник. Им устроен «пост»: поставлены стол и стулья. Ага, уже настоящий домашний арест! Делаю вид, что меня это не ка сается и вставляю ключ в замок. «Вы куда идете?» – спрашивает меня гебешник. «К себе домой! – зло шиплю я в ответ. – Что, не льзя? И вообще я прямо с Лубянки, и если вы еще не получили последних указаний от начальства – то пойдите и позвоните». Все это я выпаливаю в его недоуменное лицо, и захлопываю дверь перед его носом.

Долго мы еще потом обсуждаем с Виталием все подробности разговора, которые мне удается вспомнить. Я горжусь: Виталий мной доволен.

9. Арест Виталия. – Я под домашним арестом.

Посещение посольства США. - Возобновление преследо ваний за «тунеядство».

28-го июня Виталий был арестован и в тот же день привезен в Можайскую тюрьму, где был помещен в одну камеру с отказника ми Меликом Агурским и Гришей Розенштейном.

Утром в пятницу, 28-го июня, еще не было и 9 часов, раздал ся звонок в дверь. Открываю. Незнакомое, довольно простое, но симпатичное лицо. На лестничной площадке в этот момент нико го нет, но стол стоит. Может быть, это какой-то новый «страж»?

Что ему надо? Но стоящий за дверью человек объясняет, что он пришел от нашего хорошего знакомого, математика и диссидента Димы Янкова. Быстро впускаю его и провожу в комнату. Выясняет ся, что это Женя Бресенден, один из руководителей движения пя тидесятников, которые тоже хотят покинуть СССР. Дима прислал его к нам, чтобы мы помогли ему передать заявления о преследо вании пятидесятников властями на Запад. Мы вкратце объясняем ему «особенности» нашей ситуации, но документы берем. Может быть, к нам придут наши знакомые корреспонденты, и тогда мы отдадим им эти заявления. Женя рассказывает, что его уже пыта лись отправить из Москвы обратно «по месту жительства» в На ходку, но ему удалось уйти. Теперь встает вопрос, каким образом обеспечить ему безопасный уход из нашей квартиры – так, чтобы вслед за ним не отправились шпики. Мне приходит в голову спаси тельная мысль. Кроме «парадного входа», где уже вновь на лест ничной площадке появились наши «стражи», в нашем доме есть и так называемый «черный ход» – менее «парадная» лестница, вход на которую из кухни. Там нет широкой лестничной площадки, и ге бешники – я их видела из окна – дежурят внизу, у выхода. Вот и воспользуемся этим! Они ведь не видели, как Женя входил к нам (у них в это время, по-видимому, была пересменка, или, скорее, «опе ративка»), следовательно, в лицо его не узнают. Быстро собираю ему большой пакет с мусором (обычно мусор все жильцы выносят через черный ход), показываю ему в кухонное окно, где находится мусорный бак, и отправляю по черной лестнице на улицу. Как мы потом узнали (мы подружились с ним, ему с семьей впоследствии удалось выехать в США), все прошло благополучно – толпившиеся внизу гебешники не обратили на него никакого внимания.

Женя едва успел уйти, как вновь раздается звонок. На этот раз в дверях стоит гебешник. Виталий сразу узнал его: он целый день стерег его в милиции в октябре, когда власти сорвали пресс-кон ференцию на квартире у Давида Азбеля (об этом я подробно пи сала выше);

затем Виталий встретил его во время кассационного суда над Амальриком. По-видимому, он и руководит всей «опера цией» слежки за нами. Он просит разрешения войти, чтобы пого ворить. Представляется: Олег Николаевич. Лицо у него не тупое и не наглое, даже, полжалуй, привлекательное: блондин с голубыми глазами, высокого роста – что-то «арийское» чудится в его вне шности. На столе – еще не убранная после завтрака посуда;


с не которым беспокойством я отмечаю, что приборов три – Женя тоже завтракал с нами. Но Олег, похоже, этого не замечает. Неожидан но он просит угостить его чаем. Наливаю. Он явно нервничает, на лбу капли пота. «Виталий Аронович, я прошу вас, чтобы вы сами, добровольно пошли со мной в милицию. Осталось всего несколь ко дней – наверное, так будет лучше для всех». Это уж совсем что-то новое. Ну прямо, как в «Приглашении на казнь» Набокова:

мало того, что тебя без всяких на то законных оснований забирают в каталажку – изволь еще в этом «сотрудничать» с властями! Или это собственная инициатива Олега? Он долго убеждает Виталия, не приводя, собственно, никаких логических аргументов – а просто так, вроде того, что «ну что вам стоит, сделайте это для меня». Но Виталий тверд: «Нет, Олег Николаевич, силе я подчинюсь, драть ся с вами не буду, но добровольно – зачем это мне?»

В самом деле, а зачем это им? Им-то чего бояться? Может, ему премию обещали за такую акцию? Но – если это нужно им, значит, этого делать не следует. Он уходит, дав нам час «на раз мышление».

Вдруг стук в дверь нашей столовой – на пороге Лена и Сережа, наши «дорогие ребятки», молодая чета художников, которые про жили около двух лет в комнате Маруси – подарок судьбы нам в это тяжелое время. У них есть ключ от квартиры, поэтому они смогли пройти «кордон» беспрепятственно. Последнее время они жили у родителей и редко появлялись у нас. А тут прибежали – Лена виде ла плохой сон. Не успеваем мы обменяться последними новостями, как появляется Олег Николаевич. Он «слезно просит» ребят уйти.

Да, больше всего они боятся свидетелей, всякой гласности они бо ятся как огня. Нам очень не хочется впутывать ребят в эту историю, я боюсь за них, и я прошу их уйти. Олег тоже уходит.

Уже около 12. Может быть, они все-таки решили оставить Ви талия дома? Под таким-то контролем – чего им бояться? Но тут снова появляется Олег, на этот раз с милиционером, и тот пред лагает Виталию «пройти с ними». Портфель уже давно собран.

Проверяю, все ли нужное взято. Олег и здесь проявляет «гуман ность»: мне разрешено выйти с ними. Выходим. Виталий, двое из КГБ – Олег и еще один тип – милиционер и я. Машину к подъезду не подают, и мы пешком, такой вот процессией, направляемся к отделению милиции, которое находится недалеко от нашего дома.

Виталий со своим эскортом скрывается в воротах милиции, а я поворачиваю к дому. Вот и тут я проявила слабость. Почему я не пошла за ним, почему не потребовала, чтобы мне сказали, на ка ком основании его забрали, где будут держать, долго ли? Конечно, по всей вероятности они бы меня в милицию просто не пустили.

Но все же я не попробовала протестовать – и тем облегчила им их «работу». Как трудно изживать в себе этот годами накопившийся страх, не страх даже, а привычку молча, по-рабски подчиняться...

Дальше действую как в каком-то трансе. Телефон отключен, а утром должна была звонить моя тетя. Ее кладут в больницу, и я обещала помочь ей. Надо ей позвонить, а то она будет беспоко иться. Иду к телефонной будке. «Мои» шпики, на этот раз совсем новые, прогуливаются в отдалении. Звоню. Но моя тетя только успевает подойти к телефону, я слышу ее встревоженный голос:

«Ина? Я тебе звонила...» Но тут в будку врывается некто – удар рукой по рычагу телефона: «Гражданка Рубина! Немедленно идите домой». И я опять подчиняюсь. Я не пробую протестовать, кричать, наконец, обратиться за помощью к окружающим.. Эта рабская покорность – как презираешь себя потом за это!

Молча идем к дому, он рядом со мной. «Мне в булочную надо, хлеба купить» – цежу я сквозь зубы. «Пожалуйста!» – сама веж ливость. Покупаю батон, и мы вновь продолжаем путь. «Люди вы или нет?» – вдруг не выдерживаю я. – Я тете звонила, она больной человек, она будет беспокоиться». «Из дому позвоните». – «Но вы же отключили телефон!»

Дома как-то особенно пусто. Ну что ж – они, конечно, сильнее нас. На душе прескверно. Ничего не поделаешь. Буду ждать Ви талия. Повезли его на «беседу» к кому-нибудь или прямо в КПЗ?

Олег что-то бормотал под конец, что, может быть, вечером его от пустят. Врал, конечно. Виталий хорошо сказал ему: «Ложь входит в вашу профессию». Время течет медленно...

Вечером, когда я уже собиралась ложиться и почитать в пос тели, вдруг легкий стук в дверь комнаты. «Ребятки!» – целую их, как родных. Оказывается, они целый день казнили себя за то, что ушли, оставили нас одних, и в 10 часов вечера решили вернуться обратно, чтобы уж больше меня не покидать одну. Они попали не обыкновенно удачно – их никто не видел, мои бдительные стражи куда-то отлучились...

Мы долго еще сидим, пьем чай, разговариваем. У меня легко на душе. «Дружба – понятие относительное» – сказал Олег Виталию во время суда над Андреем Амальриком. Что ж, если он действи тельно так думает – мне его жаль!

Около 12 ночи вдруг звонок в дверь. Пытаюсь открыть – гебеш ник тянет дверь на себя с той стороны и старается закрыть ее снова.

За дверью шум, возня, голос Джона Шоу: «Ина!» Короткая схватка, Джону удается просунуть руку в дверь, гебешник тянет сильнее, пытаясь прищемить ему руку, я тяну изо всех сил дверь на себя.

Джон выдергивает руку, и дверь захлопывается. Все это длится какие-то секунды. Но за дверью – попрежнему голоса. Различаю также голос Боба Кайзера: «Вы что, хотите, чтобы завтра же об этом была статья в “Вашингтон Пост”? – «Проходите, гражданин, не скандальте. Уже поздно для визитов. Она спит». Джон на сво ем плохом русском: «Она свободная жена...» Это звучит смешно и даже несколько двусмысленно, но юмор – это не для КГБ. Тут я, на конец, соображаю и начинаю через дверь «выдавать информацию иностранцам» по-английски: «Виталия забрали, ко мне никого не пускают. Пожалуйста, напишите об этом, расскажите всем, как вы глядит “разрядка” на деле...» Джон и Боб кричат мне ободряющие слова. – «Проходи, проходи, дипломат!» – это голос гебешника, я видела его – редкое мурло. – «Я с тобой по-нашенски, по-русски поговорю! Приди только еще раз, я тебе все ноги переломаю!»

Ну что ж, яснее не скажешь. А все-таки, друзья меня не забыли.

Теперь все не так уж страшно...

Вот это все, что удалось записать мне тогда по горячим следам.

А теперь попытаюсь кое-что восстановить по памяти и по дневни ку Виталия.

В дневниковой записи от 11-го июля, Виталий пишет, что в от делении милиции, куда его привели 28-го июня утром, после полу часового ожидания появился еще один представитель КГБ, кото рый вновь предложил ему отказаться от участия в семинаре. Если Виталий этого не сделает, они «вынуждены будут принять адми нистративные меры». Виталий ответил: «Принимайте». Ему было предложено выйти и сесть в черную «Волгу», которая через полто ра часа доставила его в тюрьму города Можайска. Там его отвели в камеру, где уже находились отказники Мелик Агурский и Гриша Розенштейн. 4-го июля они прямо в камере провели «заседание семинара», на котором каждый по памяти сделал свой доклад. За тем они устроили подробное обсуждение всех докладов. Таким образом, у них было чувство удовлетворения от того, что они не так уж бесполезно проводят время. Доклад Виталия назывался «Естественное право в европейской и китайской цивилизациях».

6-го июля в 2 часа дня их привели в кабинет начальника тюрь мы, где им были возвращены вещи и документы, взятые у них на время задержания. После этого их отвезли в Москву, но уже не на «Волге», а в «черном вороне». Там, в 10-м отделении милиции, представитель КГБ вновь провел с ними краткую беседу о недо пустимости их «антисоветского поведения», после чего они были отпущены домой.

У меня же эта неделя была, пожалуй, более наполнена «со бытиями» – правда, в одном и том же ключе. Пост на лестничной площадке около входной двери «работал» круглосуточно. Обыч но там дежурили два гебешника и милиционер. Иногда, правда, милиционер оставался один. Лифт почему-то временами работал только со второго этажа. Квартиру на лестничной площадке над нами (там останавливался лифт;

чтобы попасть к нам в кварти ру, надо было спуститься на один лестничный пролет) гебешники выбрали в качестве своей штаб-квартиры. Дверь той квартиры не закрывалась, по-видимому, оттуда они следили за лифтом. Ко мне никого не пускали – узнала потом, что приходило много людей, друзей и родственников, в том числе тетя Виталия и моя тетя, ко торая сейчас живет здесь, в Израиле. Всем им давали какие-то невнятные объяснения, почему к нам нельзя пройти, обещали, что передадут и якобы для этого спрашивали фамилии (конечно, ни чего не передавали).

Но я могла выходить «свободно» в сопровождении одного, а иногда двух (чтобы им скучно не было!) гебешников. Иногда по мимо сопровождающего пешком, нас обоих еще «сопровождала»

черная «Волга», как улитка тащившаяся за нами вдоль тротуара.

Сережа, если он был свободен, настаивал на том, чтобы выхо дить вместе со мной. Как-то мы с ним вышли немного пройтись – погода стояла жаркая, и к вечеру захотелось немного подышать свежим воздухом. За нами последовали двое, с весьма противны ми мордами. Мы дошли до Чистопрудного бульвара и сели там на скамейку, гебешники – на соседнюю. И вдруг как-то лица всех про ходящих мимо благонамеренных советских граждан показались мне какими-то одинаково безликими и до ужаса напоминающими ничего не выражающие лица моих «провожатых». Мне стало так плохо, что я сказала Сереже: «Больше не могу, уйдем».

На следующее утро я спустилась на лифте вниз, чтобы пос мотреть почту. Около почтового ящика меня нагнал один из «стражей», кстати сказать, с довольно интеллигентным лицом. Я взяла почту и вошла в лифт, он за мной. Протянув руку к письмам, которые я взяла из ящика, он сказал: «Разрешите?» Я ответила:

«Только с соответствующим ордером». – «А если я попробую от 25 нять их силой?» – «Попробуйте! Но предупреждаю – постараюсь выцарапать вам глаза». Он отступился. Конечно, с их стороны это была игра – на наших нервах. Ведь заранее трудно было знать, каковы инструкции, которые им давали. А этого «интеллигента»


я потом встретила на улице Кирова. Там находился некий науч но-исследовательский институт, кажется, что-то связанное с хи мической промышленностью. Так вот, он, вместе с другим, кото рый тоже был в той самой команде, выходили из этого института.

Увидев меня, они ужасно обрадовались и поспешили навстречу с протянутой рукой: «Здравствуйте, Инесса Моисеевна!» Я даже сначала и не поняла, кто они такие, чуть было не подала руку, но вовремя опомнилась. Так что тогда для проведения той «важной операции» (вот досада, не сохранилось в памяти, под каким кодо вым названием она у них проходила) были мобилизованы даже их научные сотрудники.

В один из первых дней, когда я вышла в магазин, впереди меня шли двое мужчин. Один из них, по-видимому, был приезжий (в соседнем доме помещалось общежитие для командировочных).

Его спутник объяснял ему «местные достопримечательности».

Обратив внимание на гебешные машины, он сказал: «Да, вот уже несколько дней здесь кого-то ловят, каких-то шпионов. Говорят, что на-днях приведут собак, тогда уж наверняка поймают». Мне так и хотелось крикнуть: «Это меня ловят! Меня!» Вот так созда ются легенды.

А еще один раз я зашла в «чайный домик» на Кировской – хоте лось угостить моих ребят хорошими конфетами. Гебешники тоже вошли в магазин (обычно они ждали на улице). В магазине наша соседка сверху незаметно подошла ко мне и тихонько прошепта ла, делая вид, что рассматривает витрину: «За вами следят, будь те осторожны». Я поблагодарила ее, но ответила, что я об этом знаю и беспокоиться не нужно.

Другой раз я вышла в магазин и через проходной двор пошла на Армянский переулок. Заодно захватила с собой пустые бутыл ки, чтобы сдать их в магазине. Тут же меня нагнал очередной топ тун, совсем молодой парень, и пошел рядом. Я, смеясь, сказала ему: «Ну, уж если вы идете рядом, то, может быть и сумочку под несете?» Он безропотно взял мою сумку. Тогда я воспользовалась случаем, зашла в овощной магазин и закупила там картофель и капусту. И он также покорно потащил за мной эту сумку домой.

Вообще, «общение» с топтунами – это особая тема. Вот напри мер, 27-го, в первый день, когда нас взяли под плотную слежку, мне пришлось многих из них наблюдать в действии. Это, в основ ном, были молодые люди, у целого ряда из них были совсем не плохие, не грубые, иногда даже довольно приятные лица. И я час то задавалась вопросом: что заставило пойти их на эту работу?

Высокие заработки? По-видимому, да. Но неужто они не отдают себе отчета в том, как это недостойно человека – превращаться в ищейку и заниматься охотой на людей, о «преступлениях» кото рых им даже и не рассказывают? Или они делают это из «идейных соображений»? Не думаю.

На следующий день после прихода Сережи и Лены за вечерним чаем мы стали слушать музыку. Нам незадолго до этого подарили очень хорошие пластинки: музыку к «Скрипачу на крыше», к кино фильму «Доктор Живаго», мьюзикл «Джизус Крайст Суперстар».

И тут в окне дома, что напротив нас (я уже писала, что этот дом располагался во дворе параллельно нашему на довольно близ ком расстоянии), мы увидели некую рожу, которая, по-видимому, наблюдала за нами. (Замечу, что совсем не так давно мы видели фильм, в которой освещалась «работа» КГБ в отношении отказни ков. Была упомянута и наша квартира, причем утверждалось, что они следили за нами с помощью видеокамеры. Полагаю, что «ви деокамерой» и была эта самая морда). И действительно, вскоре после этого раздался звонок в дверь. В дверях – Олег Николаевич.

«У вас гости? Разрешите, я зайду и проверю? Каким образом они прошли к вам?» Я не выдерживаю: «А это вы у ваших гавриков спросите! Ведь они же сидят под дверью и никого ко мне не пус кают. По-видимому, был воздушный десант, и мои гости спусти лись ко мне с крыши. А войти ко мне вы можете только с ордером или с милиционером!». Он ушел, недовольный. А мы открыли окно пошире, поставили на подоконник радиоприемник и включили Из раиль. Как раз должна была начаться передача по «Голосу Изра иля». Ее, естественно, глушили, но все же мы успели услышать позывные (начало «А-тиквы»), а затем – плотное глушение. А по том мы вновь пустили музыку – на полную мощность.

Сережа и Лена очень скрасили мое пребывание «под домашним арестом». Не знаю, что бы я делала без них. Вот что пишет об этом Виталий в дневнике (запись от 11-го июля): «Будучи в тюрьме, я переживал, что Ина одна блокирована в квартире без телефо на, без друзей, видя только пару подонков. Произошло чудо: наши ребятишки сумели проникнуть к ней и остались у нее. Это было поразительно. Папа был прав: чему бы жизнь нас ни учила, сердце должно верить, верить, что случится нечто такое, что предви 25 деть невозможно, и что спасет нас». Сережа даже успел за это время написать маслом мой портрет, который мне очень нравился, хотя, как мне кажется, я вышла там не очень похожей на себя (по видимому, такой, какой он меня видел). Жаль, что мы не смогли взять портрет с собой. Но, может быть, он и фигурировал на какой нибудь выставке? К сожалению, о том, как сложилась дальнейшая судьба наших молодых друзей, нам ничего не известно.

4-го июля к вечеру (Никсон, по всей вероятности, уже уехал) я могла видеть из окна в кухне какое-то оживление гебешников в проходном дворе, где они дежурили постоянно в эти дни. Они, видимо, решив, что их «трудная» служба кончается, выпили и ко лесили на своей черной «Волге» по двору (я все время боялась, что они врежутся в одно из маленьких строений, находившихся там). Я уж решила, что «бдение» за мной окончено, и что Виталий скоро вернется. Не тут-то было! Наутро пост перед дверью был на месте. Я все-таки решила к возвращению Виталия пойти в па рикмахерскую. Олег пошел со мной. Он был очень любезен, даже преподнес мне букетик цветов(!). Какие-то отношения с ним уста новились уже и раньше: как-то он, уже поздно вечером, попросил что-нибудь почитать. Я дала ему книгу Ю. Давыдова «Осенней по рой листопада» (книга о работе царской охранки) и сказала: «Вот, учитесь, как надо работать!» А еще как-то он попросил у меня ста кан чаю и таблетку от головной боли.

По дороге (итти было недалеко, к Кировским воротам) он рас спрашивал меня (видимо, им не слишком-то много рассказывали о нас и о смысле их «операции»), в том числе интересовался Ан дреем Амальриком. Я считала, что рассказывать правду о нашем положении (так, как я это видела) нам повредить не может, а у него в мозгах, может быть, что-то и сдвинется. Он в свою очередь, рассказал, что за успешное проведение операции ему обещали путевку в Крым, в правительственный санаторий со всей семьей.

(Боюсь, что путевку ему не дали!) Когда я, вместе со своим провожатым вошла в парикмахерскую, на меня посмотрели с некоторым удивлением – это была дамс кая парикмахерская, совсем маленькая, расположенная на первом этаже в одном из небольших старых домов (теперь уж их давно нет). Олег молча уселся на один из стульев среди ожидающих сво ей очереди дам. После того, как мне накрутили бигуди, надо было пойти под сушильный аппарат в соседнюю комнату. Олег незамед лительно появился в дверях и заглянул внутрь, чтобы удостове риться, что другого выхода из парикмахерской нет, и я не смогу удрать от него. Вот такая бдительность! Я не удержалась и съязви ла: «Даже окошки слишком маленькие – пролезть не смогу!»

Вечером, часов в 9, когда мы, как уже сложилось в эти дни, сидим за чаем с Сережей и Леной, вдруг звонок в дверь. Я откры ваю. К моему удивлению входит Флора Литвинова. Она говорит:

«Инка, вот тут мне говорят, что ты никого не принимаешь!» – «Я?

Причем тут я? Я-то всегда рада тебя видеть! Это они никого ко мне не пускают!» Вслед за ней в дверях – Олег и милиционер.

«Инесса Моисеевна, вы должны отказаться от посещений!» Я срываюсь со всех тормозов. Видно, все предшествовавшие дни все же дают себя знать. «А что тут такого страшного? Почему ко мне не может придти и навестить меня моя подруга? Это что, тоже антисоветская акция?» Флора проходит в комнату, и я захлопываю дверь на английский замок перед носом Олега.

Он остается за дверью и начинает непрерывно в нее стучать.

Милиционер тем временем звонит в звонок у двери в квартиру.

Конечно, о том, чтобы поговорить в такой напряженной обстанов ке, не может быть и речи. Мы уходим в соседнюю комнату и за крываем за собой дверь. Через минут десять я не выдерживаю, подхожу к двери и пытаюсь воззвать к здравому смыслу Олега.

«Ну что вы устраиваете тут скандал? Мы посидим немного, по пьем чаю, и выйдем. Я хочу проводить Флору, а я не одета». Я смаху открываю дверь, чтобы показать ему, что я в халате... и попадаю дверью ему прямо по лбу. Это уже серьезно – «сопро тивление властям». Я несколько пугаюсь от неожиданности и на чинаю извиняться. Я действительно не собиралась ударить его.

Он же теряет всякий контроль над собой и начинает орать диким голосом, что я это сделала нарочно, что он сейчас вызовет на ряд милиции, они составят протокол, и это грозит мне тюремным заключением. Милиционер, который тоже уже зашел в квартиру, пытается урезонить Олега. «Ну, ведь она же извинилась, она не хотела тебя ударить». Но Олег не желает ничего слушать Тут же из соседней комнаты выскакивает пьяница-сосед: «Я свидетель, я все слышал». Но от него они просто отмахиваются. Через не которое время действительно приходит еще один милиционер и несколько гебешников. Старший – тот же, что в свое время ру ководил «операцией» по срыву пресс-конференции у Азбеля. Я сразу узнала его мерзкую рожу. Сережа и Лена буквально вце пились в меня, и говорят, что никуда меня не отпустят. Флора говорит, что она пойдет с ними, что ей ничего не будет, а меня они могут задержать, и это будет большим ударом для Виталия, 25 которого на следующий день, по-видимому, освободят. В конце концов Флора действительно уходит с ними. Я ужасно все это переживаю, казню себя за то, что не пошла с ней. И узнать-то в ближайшее время ничего не смогу – телефон не работает, а вый ти на улицу я боюсь. Ребята, как могут, пытаются меня утешить.

На следующий день – у дверей никого. Когда они ушли, я не слышала. Впечатление такое, что весь этот кошмар мне приснил ся, что вообще не было ничего – ни гебешников, ни милиционеров, ни всей этой нервотрепки.

Узнаю, что с Флорой этот мерзкий тип вел «воспитательную беседу» в милиции и держал ее там в обществе проституток и прочих задержанных сомнительных личностей до 2-х часов ночи.

Позвонить домой, естественно, не разрешил. То есть, самое обык новенное издевательсто, желание хоть как-то нагадить.

Сейчас, отсюда, после стольких лет, видишь комичность этого эпизода: я, которая едва достает головой до груди Олега, нароч но ударила его! Но тогда мне было не до смеха. А отыгрались они на Флоре.

На следующий день вернулся Виталий. В тюрьме он не брился, и щетина на щеках делает его старше. Мне кажется, он немного похудел, но в целом выглядит неплохо. Весь оставшийся день де лимся своими переживаниями.

Но они не собирались оставлять нас в покое. 10-го июля Вита лий получил повестку из райисполкома с предложением явиться по поводу трудоустройства. Опять начинать с ними борьбу как-то не хотелось, и мы решили на время скрыться. Мы воспользова лись любезным предложением Надежды Марковны Улановской и на время переехали к ней. Это было очень удобно во всех отно шениях: у нее была отдельная комната, которую она предоста вила нам, соседей в квартире не было, она жила сравнительно недалеко от нас, на Садовом кольце, туда можно было пройти напрямую минут за 20 переулками, не прибегая к транспорту – так что всегда можно было проследить, идет ли кто за тобой или нет. Раз в два-три дня я ходила на квартиру за почтой. Наружного наблюдения за нами вроде бы не было. Однако, каждый раз, идя к нашему дому по переулкам, я тщательно оглядывалась. Как-то раз мне показалось, что за мной идет какая-то женщина. Правда, лицо у нее было интеллигентное, совсем не гебешное. Но все же я решила это проверить. Я ускорила шаг – она тоже. Тогда я ос тановилась, чтобы посмотреть, что она станет делать. Она убыс трила шаг и подошла ко мне: «Вы меня извините, – сказала она, несколько стесняясь, – но у вас такое красивое пальто, где вы его купили?» Обрадованная, я подробно рассказала ей, что я сшила это пальто в швейной мастерской около метро «Университет».

Вот такие случаи тоже бывали – как говорится, «у страха глаза велики»! (А пальто у меня действительно было красивое: перед отъездом Маруся подарила мне соболиную шкурку, которую она купила в Сибири во время экспедиции, и я действительно сшила пальто по заказу в мастерской).

В дневниковой записи от 11-го июля Виталий пишет: «Вообще говоря, скрываться противно. Вчера вечером были у Мелика, и он рассказал, что происходит массовый вызов евреев в райкомы.

[...] Смысл всей акции неясен. Интересно, что по некоторым све дениям, вся акция имела смысл устрашения. Устрашения кого?

Американцев, очевидно. Нас этим безусловно не устрашишь.

Может быть, это попытка вынудить у американцев уступки угрозой расправиться с нами?»

Эта запись требует, по-видимому, некоторых пояснений. Дело в том, что в это время шли интенсивные переговоры о предостав лении СССР статуса «наибольшего благоприятствования» в тор говых отношениях с США. Одним из условий должна была стать свободная эмиграция из СССР.

За это время в зарубежных газетах, в том числе в американс ких, появились репортажи о том, что происходило с Виталием и со мной в дни приезда Никсона в Москву. Правда, в довольно «при глаженном» виде. Так, о грубости гебешников во время «потасов ки» с корреспондентами у двери нашей квартиры – ни слова.

13-го августа – новое «приключение». Мы пошли в посольство США по приглашению, которое мы получили от нового консула Джеймса Хаффа. Милиционер, стоявший у ворот, которому мы предъявили полученное нами приглашение и паспорта, задержал нас, взял паспорта и отвел в милицейское караульное помещение около посольства. Оттуда он стал звонить нашему участковому милиционеру, от которого узнал, что мы встречаемся с иностран ными журналистами и что вообще у Виталия – «целый послужной список». Виталий стал доказывать, что, не признавая консульского приглашения, власти нарушают обещание, данное по этому пово ду МИДом. Милиционер, несколько поколебавшись, сказал, что он проверит, так ли это. После нового телефонного звонка он вернул паспорта и приглашение и сказал: «Можете идти». Было видно, что он был крайне поражен таким исходом. Ведь он уже рапор товал: «тут двое пытались проникнуть(!) в американское посольс 2 тво». Для него это означало просто падение всех «незыблемых»

устоев». У входа в здание нас уже никто не задерживал.

Когда консул пригласил нас к себе и спросил, кто мы, он вдруг радостно воскликнул: «Виталий!» Оказывается, из Госдепарта мента была бумага о том, что американцы требуют поднять воп рос о Рубине, и он, не дозвонившись, даже заезжал к нам домой, но не застал нас. Мы потом очень подружились с ним и его женой, бывали у них дома, ездили вместе на прогулки.

Вскоре после этого узнали, что милиция интересовалась, со стоит ли Виталий на учете в тубдиспансере. Таким образом, они продолжали «копать», чтобы все же постараться привлечь Ви талия «за тунеядство». Скорее всего это был ответ на «Заяв ление», которое сделал Виталий для иностранной прессы 16-го августа. Оно начиналось словами: «За мной идет охота, как за преступником. Ко мне приходят милиционеры, мне угрожают судом». Дальше Виталий разъясняет, что все его «преступле ние» заключается в том, что два с половиной года назад он подал заявление с просьбой о разрешении на выезд в Израиль. Этот поступок, нормальный в любой западной стране, привел к тому, что Виталия вынудили уйти с работы, выбросили его статьи из журналов и сборников, где они должны были быть напечатаны, а затем отказали в разрешении на выезд, как «крупному специ алисту», которому в то же время показали, что в его работе в СССР не нуждаются. Абсурдность этой ситуации видна всякому нормальному человеку. Дальше Виталий пишет: «За это время я получил предложение преподавать древнекитайскую филосо фию в Колумбийском университете в Нью-Йорке, но в ответ на просьбу о предоставлении мне возможности работать там по специальности я получил отказ. Естественно, что когда Еврейский Университет в Иерусалиме предложил мне пост ученого, находящегося за рубежом, я принял это предложение и в настоящее время работаю над книгой по древней филосо фии Китая.

Однако советские власти такое положение не устраивает.

Они настаивают на том, чтобы я нашел себе работу в СССР.

Им отлично известно, что по специальности я работать в СССР не могу, но они хотят, чтобы я нашел любую работу. Землекопа, рабочего, кого угодно. Их не волнует при этом то, что я вете ран войны, добровольцем пошедший на фронт в 1941 году.

Не беспокоит их и то, что я четыре года пролежал с тубер кулезом позвоночника, полученным на каторжных работах, куда был послан вслед за бегством из немецкого плена.

Они предпочитают не замечать и того, что у меня уже есть двадцатипятилетний стаж работы, достаточный для получе ния пенсии.

Они, по-видимому, добиваются того, чтобы унизить меня как еврейского ученого, заставив заниматься физическим трудом.

В этом они не оригинальны: задолго до них нацисты с этой же целью заставляли еврейских профессоров подметать улицы».

Это, конечно, прозвучало как прямой вызов. И ответ не заставил себя долго ждать. 4-го сентября в 7 часов утра несколько милицио неров буквально ворвались к нам в квартиру и вытащили Виталия из постели. Ночью он чувствовал себя неважно, по-видимому, был приступ стенокардии, и я поставила ему горчичники – весьма рас пространенный в то время домашний способ, чтобы снять боли в сердце. Они пришли, чтобы доставить его на комиссию райсполко ма для принудительного трудоустройства. Они увезли Виталия в наше районное 46-е отделение милиции. Но, когда начальник ми лиции увидел, в каком состоянии находился Виталий, он все же не рискнул взять на себя ответственность и вызвал скорую помощь.

Надо отдать должное врачам скорой помощи: по дороге в боль ницу они по просьбе Виталия заехали к нам домой, сказали мне, чтобы я не беспокоилась (я как раз металась по комнате, не зная, что мне предпринять), сказали, в какую больницу они его доставят и взяли для него радиоприемник.

Я тогда немедленно выскочила из дома, захватив вещи, кото рые ему могут понадобиться, а по дороге в больницу связалась с агентством «Рейтер» и доложила им все подробности. Уже тем же вечером Виталий смог по Би-Би-Си услышать все эти новости о себе. А на следующий день в газете «Нью-Йорк Таймс» появилась об этом статья.

Похоже, что даже и гебешники как-то не сразу сориентирова лись, что Виталий в больнице (что все эти преследования по по воду «тунеядства» производились по их инициативе – в этом нет никакого сомнения, на это намекнул и милиционер, который при ходил к нам с повесткой), так что на следующий день я смогла про вести туда консула Хаффа, чтобы он навестил Виталия. Правда, после этого в больнице ввели карантин под предлогом «эпидемии гриппа», так что и я больше не могла его навещать. Но сестры звали его к телефону, когда я туда звонила.

Зато в больницу дозвонились и из Колумбийского университета (Нью-Йорк), который взял шефство над Виталием. Как они узна ли телефон – просто загадка. Говорил Кеннет, студент, член ор 2 ганизации «Student Struggle for Soviet Jewry». Он рассказал, что в университете была демонстрация в поддержку Виталия, что будет демонстрация перед советским представительством в Нью-Йорке и что она будет транслироваться по национальному телевидению.

В университетской газете «Коламбия Спектейтор» была помеще на редакционная статья. Профессор де Бари получил письмо Ви талия и тоже выразил ему свою поддержку.



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.