авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |

«2 Валерий Кириллович Трофимов родился 18 марта 1951 г. на разъезде Шуфрук Туринского района Свердловской области. В 1968 г. окончил Липов- скую среднюю школу Туринского района ...»

-- [ Страница 6 ] --

Обращаем внимание на то, что отсутствие идеала, ради которого можно жить, терпеть и страдать, порожда ет в русском народе не только «скотоподобное состояние», но и такое национальное качество, как обломовщина.

Для русского народа в принципе характерны перепады от безудержной энергии и трудолюбия до склонности к лености и праздной жизни, и эта национальная черта усугубляется, если в сознании русского отсутствует пред ставление об идеальной значимости его труда. Тогда он III 1 начинает работать кое-как и находит множество причин для оправдания своей лености. Чтобы иметь средства для жизни – надо трудиться, и большинство русских это понимает. Поэтому русский трудится, но обломовщина может обнаружиться в небрежности, в непунктуально сти, в систематических опозданиях, в охлаждении к на чатому делу, в отвращении к отделке мелочей. Она вы ступает оборотной стороной стремления к достижению абсолютных ценностей и неприятия “прозы жизни”, не достатков и пороков современного общества. Н.О. Лос ский считает, что «обломовщина есть во многих случа ях оборотная сторона высоких свойств русского челове ка – стремления к полному совершенству и чуткости к недостаткам нашей действительности» [Лосский, 1991, с. 271]. Поэтому так важно для приведения в действие творческой инициативы и трудовой энергии русского народа наличие как общенационального идеала, так и индивидуальных позитивных духовных ценностей, со причастных к идеалу. Если русский верит в идеальную ценность своей деятельности, он «до смерти работает», не жалеет себя и обнаруживает неукротимую энергию;

но, если такой ценностью в его глазах труд не облада ет, он «до полусмерти пьет», поражая мир своей ленью и апатией.

3.1.4 «Мы» – психология Тайна жизнестойкости русского народа и его умения противостоять трагичным обстоятельствам своей исто рии коренится также в принципе «мы» – психология, III который стал сущностным качеством русского ментали тета. Одно из главных отличий цивилизации русского народа и близких ей в следовании данному принципу восточных цивилизаций состоит в специфическом соче тании между индивидуально-личным («я») и социаль ным («мы») началами общественного бытия людей. Кон кретные пропорциональные соотношения между лич ностным началом и социальным началом не совпадают у различных народов.

Конечно, любой человек, так или иначе, осозна ет себя и в качестве индивида («я»), и в качестве неот ъемлемой части себе подобных («мы»). «Но формы этого осознания, пропорции «Я» и «Мы» в менталитете, – от мечает А.А. Зиновьев, – их взаимоотношения и прояв ления в поведении людей различны» [Зиновьев, 1995, с. 47]. Конкретные пропорции в соотношении между «я» и «мы» приводят в конечном итоге к существованию двух типов людей – индивидуалистов и коллективистов.

Аналогичная картина наблюдается также среди наро дов, поскольку народы мира делятся на такие, у которых преобладает индивидуалистическая «я» – психология и такие, у которых главенствует коллективистская «мы» – психология. Словам «индивидуализм» и «коллективизм»

в данном случае не следует придавать никакого идеоло гического и морализаторского значения, так как в зави симости от конкретных обстоятельств истории способом выживания и самосохранения этносов может выступать как «я» – психология, так и «мы» – психология. Следует также учитывать, что в определенной ситуации привле кательными или непривлекательными могут быть чер ты как коллективистской, так и индивидуалистической III 1 психологии, и конформизм, означающий подчинение индивида коллективу, потенциально не менее опасен, чем эгоизм.

Обращаем внимание на то, что у народов западной цивилизации «я» имеет доминирующее значение в связ ке «я – мы» и развито намного сильнее, чем у народов, представляющих иные цивилизации. Поэтому предста вителям западной цивилизации, в силу примата инди видуалистической «я» – психологии, свойственны такие ментальные черты, как практицизм, деловитость, рас четливость, изобретательность, способность рисковать, холодность, эмоциональная черствость, стремление к независимости, склонность к добросовестности в деле, чувство превосходства над другими народами, способ ность к самодисциплине и самоорганизации [см. Зино вьев, 1995,с. 46, 47]. Именно эти свойства человеческого материала объясняют достижения западной цивилиза ции. Благодаря им Запад создавался, развивался и за воевывал себе место под солнцем, и ни с какими други ми человеческими качествами нельзя ни воспроизвести западную цивилизацию, ни сохранить ее в той форме и на том уровне, какого она достигла.

Напротив, другой тип людей имеет место в тех на циональных общностях, где исторически складываются иные, чем на Западе, пропорции в соотношении между «я» и «мы». К числу таких национальных общностей от носится русский народ, который появился, развился и достиг современного состояния в таких исторических условиях, где «мы» играло доминирующую роль в связке «я – мы» и было гораздо сильнее выражено, чем у наро дов, представляющих Западную Европу. Поэтому циви III лизацию русского народа можно назвать «мы» – циви лизацией, в отличие от западной «я» – цивилизации, и с этой точки зрения русские есть коллективисты, а их общество – коллективистское. «Русский народ, – говорит Н.А. Бердяев, – любил жить в тепле коллектива, в ка кой-то растворенности в стихии земли, в лоне матери»

[Бердяев, 1990 б, с. 6]. Н.А. Бердяеву вторит С.Л. Франк, утверждающий, что для русских непредставима жизнь иначе, как коллективная, общий порядок и совместное пользование всеми благами жизни для всех сограждан [см. Франк, 1992, с. 488].

Подчеркнем, что «мы» – психология не отрицает сво боду «я», но свобода понимается коллективистски – как служение интересам общины, церкви, социальной груп пы, государства. По нашему мнению, пора восстановить изначальный неидеологизированный смысл понятия «коллективизм» и не считать его достоянием исключи тельно марксистско-ленинской этики. Коллективизм есть системное социальное качество не только социа листического периода истории: он пронизывал быт и менталитет русского народа задолго до проникновения марксизма в Россию. Следует только иметь в виду, что коллективистская «мы» – психология представляет собой преобладающую тенденцию души русского народа, ибо она не означает, что среди русских не только теперь, но и в прошлом нет индивидуалистов и эгоистов. Речь идет о «мы» – психологии как о типичном качестве народного менталитета, а отнюдь не об охвате данным принципом всех русских. «Мы» – психология способствовала укре плению жизнестойкости русской нации. Именно под ее непосредственным влиянием сложились такие русские III 1 ментальные черты, как готовность к самопожертвова нию, материальная непритязательность, повышенная способность к перенесению превратностей судьбы.

Исторические факты свидетельствуют, что ослабле ние в менталитете русского народа принципа «мы» – психологии становится побудительным мотивом для демонстрации русскими скрытых доселе негативных явлений в виде склонности к хулиганству, пьянству, бесшабашности, тунеядству, лени. Принцип «мы» – пси хологии выполняет для русских роль сдерживающей плотины на пути «шабаша» негативных национальных ментальных свойств. Если русский человек находится под опекой социальной группы, и его деятельность ре гулируется «мы»– психологией, он проявляет лучшие качества, присущие ему как представителю русской на ции: доброту, отзывчивость, самоотверженность, дис циплинированность. Однако, если он выпадает из-под влияния этого принципа, то весьма часто погружается в разврат, отщепенчество, становится преступником и предателем, каких свет не видывал. Причина такой ме таморфозы коренится в слабом развитии способности к самоконтролю и самодисциплине как оборотной стороне жизни в «тепле коллектива».

Без внешнего для себя контроля русские люди чрез вычайно склонны к своеволию, попирающему общепри нятые нормы поведения. Н.О. Лосский с горечью вос производит очень символическую историю о поведении крестьянина, который сам признал, что внешнее при нуждение и строгость обязательны для приведения в чувство своевольного русского человека. Крестьянин, несмотря на крики специально поставленного для пред III упреждения об опасности городового, не послушался, пошел через Неву по весеннему льду, провалился под лед и стал тонуть. Городовой спас крестьянина от гибе ли, а тот вместо благодарности стал упрекать его: «Чего смотрите?» Городовой говорит ему: «Я же тебе кричал». – «Кричал! Надо было в морду дать!» [см. Лосский, 1991, с. 277]. Русские сильны, если их жизнь и деятельность регулируется заданными коллективом нормами «мы» – психологии, принимаемыми индивидами как часть их собственного «я».

При отсутствии внешних коллективных норм рус ский человек теряется перед ситуацией, попадает под власть отрицательных национально-психологических стихий и нередко впадает в панику. Свои лучшие ка чества и дар исторического творчества русский народ, в силу «мы» – психологического строя своего ментали тета, может проявить лишь в случае наличия в народе и государстве патриотически ориентированного орга низующего ядра в виде хозяйственной, политической, духовно-культурной элиты. Если же такой националь но ориентированной элиты нет, если правящая элита озабочена своекорыстными интересами, а не осущест влением организующих и мобилизующих народ функ ций, то русская нация и русская государственность не избежно приходят в упадок. Так неоднократно было в прошлом, та же самая картина наблюдается в настоя щее время.

Поэтому, когда по каким-то причинам приходит в упадок внутринациональное организующее начало, русскому народу приходится прибегать к его внешне му заимствованию в лице иностранцев. «Русский на III 1 род, – говорит Н.А. Бердяев, – слишком живет в наци онально-стихийном коллективизме, и в нем не окрепло еще сознание личности, ее достоинства и ее прав. Этим объясняется то, что русская государственность была так пропитана неметчиной и часто представлялась инород ным владычеством» [Бердяев, 1990 б, с.41]. Благо, если инородная элита ставит своей целью укрепление рус ской государственности и национальной мощи, как это было во времена варягов или царствования Екатерины II. Но главенство инородной элиты может оборачиваться и трагической для русского народа стороной в том слу чае, если Россия рассматривается инородцами лишь как опытное поле для осуществления чуждых русскому менталитету экспериментов, как это было во времена бироновщины или в первый период Октябрьской рево люции. Такова плата за первенство «мы» – психологии в народном менталитете, не совсем приятная для русского национального достоинства. Поэтому воспитание в себе организаторских способностей и самодисциплины пред ставляется едва ли не важнейшей перспективной зада чей русской нации.

Тем не менее, не стоит впадать в национальное са моуничижение в связи с возможными отрицательными следствиями «мы» – психологии в национальной жизни, поскольку необходимо принимать в расчет, что «мы» – психология как сущностная сила народного менталите та имеет также и много достоинств. «Мы» – психологиче ский строй менталитета выстрадан всей тысячелетней историей русского народа, поскольку именно он много кратно увеличивал возможности народа в противосто янии тяжелым природно-климатическим условиям и III изъянам геополитического местоположения русских земель, не защищенных от внешней агрессии. Выжить можно было только сообща, объединяя усилия и преодо левая присущую русским природную анархию за счет внедрения жесткого внешнего регулирующего органа в виде государства, общины, церкви.

Как полагает автор данной работы, духовно-нрав ственный смысл «мы» – психологии может быть глубо ко осмыслен лишь в случае учета открытия, сделанного А.С. Хомяковым. Речь идет о соборности. По существу в этом понятии А.С. Хомяков на религиозно-философском языке решает вопрос о том, как возможно такое взаимное сосуществование людей, которое исключает их отчужде ние, вражду и ненависть между ними, разумно сочетая при этом интересы личности и коллектива без ущемле ния индивидуальной свободы. Возможно ли такое соче тание «я» и «мы», которое, при сохранении внутренней свободы каждого «я», обеспечивает также органическую целостность и единство «мы»? Западный вариант реше ния проблемы соотношения «я» и «мы», когда за отправ ную точку берется «я», нашел воплощение в знаменитой картезианской формуле: «Я мыслю, следовательно, я су ществую». Однако не исключен и другой принцип орга низации совместной жизни. При таком принципе не «я», а «мы» берется за последнюю основу бытия. «Мы» мыс лится здесь не как внешний, механический, лишь позд но образовавшийся синтез нескольких «я», а как первич ное неразложимое единство «я» и «мы», из лона которо го «я» произрастает и благодаря которому оно только и возможно [см. Франк, 1992, с.487]. Таков сверхзамысел учения о соборности.

III 1 Сам А.С. Хомяков точного и целостного понятийного определения соборности не дает, хотя проблема соборно сти занимает ключевое место в его философских и бо гословских трудах. Соборность в его понимании имеет смысл некоего духовного нравственного идеала, причем данный идеал наиболее полно может быть достигнут лишь в лоне церкви, где осуществляется достижение тождества между единством людей и их свободой: «Сво бода и единство – таковы две силы, которым достойно вручена тайна свободы человеческой во Христе...» [Хо мяков, 1994, с. 191]. В христианской церкви наиболее близко к идеалу, в рамках которого единство людей не противоречит свободе, приблизилось православие.

В католицизме существует единство без свободы, а вернее, ложное единство в виде папизма, навязывающе го единую волю верующим и не оставляющего места для свободного выбора. В протестантизме же свобода суще ствует без единства, поскольку принижена роль посред нической миссии церкви и основой религиозной жизни является субъективистская и произвольная трактовка Священного писания каждым верующим. А. С. Хомяков сравнивает статус личности в католицизме, требующем повиновения папским энцикликам, с «кирпичом», уло женным в стене, а положение личности в протестантстве – с «песчинкой», которую забросил случай в груду бытия.

В обоих случаях результат один – отсутствие благодати взаимной любви и духовное одиночество людей: «Проте стантство заводит человека в пустыню, романизм обно сит его оградою, но здесь и там он является одиноким»

[Хомяков, 1994, с. 92]. Из религиозно-духовного одиноче ства и отсутствия благодати взаимной любви А. С. Хомя III ков выводит европейский индивидуализм со всеми вы текающими из него имманентными грехами западной цивилизации.

Русское православие, в отличие от католицизма и протестантизма, в наибольшей мере сохранило прису щее раннему христианству соборное единство людей.

Соборность есть своеобразное единство во множестве, подчиненное хоровому принципу, где голос каждого по ющего изначально уникален, неповторим, сохраняет свои индивидуальные черты, но в то же время индивиду альный голос слышим как часть единого целого – хора.

Соборность представляет собою религиозно-церковную общность людей, объединенных православными цен ностями. Соборность гарантирует духовную самоцен ность личности, примиряя посредством христианской любви свободу каждого («я») и сохранение единства всех («мы»).

Славянофилы считали, что в России стремление к идеалу соборного единства наблюдается не только в пра вославной церкви. Соборность, по их мнению, подразуме вает и оцерквление социальной жизни. Чтобы стать сво бодным, русское общество должно эмпирически восста новить атрибуты апостольской первохристианской церк ви. В России это легче осуществить, ибо здесь сохранился материальный аналог соборности – община – древнерус ская клеточка социальной жизни, предохраняющая лю дей от своекорыстного эгоизма и обладающая силой мо рального и духовного единения своих членов.

Соборность представляет собой органическую целост ность, в которой части не только не отделены от целого, но и пронизывают каждую из этих частей и в каждой III 1 из них присутствуют полностью. При соборном единстве не отрицается индивидуальность каждого «я» и его сво бода;

напротив, индивидуальность и свободу личность получает только из связи с целым, напитавшись жиз ненными соками из надиндивидуальной коллективной общности [см. Франк, 1992, с. 487]. «Я» в условиях собор ного единства можно уподобить листу на дереве, кото рый соприкасается с другими листьями лишь случайно, но внутренне, через единство ветвей и сучьев с общим корнем, связан с остальными листьями и ведет с ними общую жизнь. Сущностью соборности является добро вольное, свободное единение людей, связанных духов ными и нравственными узами общей любви.

Отметим, что понятие соборности имеет многослой ное значение. Помимо религиозно-духовного смысла в нем можно выделить общественно-политический аспект, который самими славянофилами рассмотрен при ана лизе феномена русской общины. В ходе дальнейшего развития общественно-политической мысли именно со циальный аспект соборности, как принцип организа ции общественного бытия, выдвинулся на первый план.

Жажда соборности перекрестилась с путями социали стической идеи и в деформированном, но понятном и принятом русским народом виде воплотилась в жизнь в процессе коммунистического эксперимента.

На связь соборности и коммунистической идеи обра щает внимание Г. Флоровский. Он отмечает, что в увле чении «идеалом … коммуны нетрудно распознать под сознательную и заблудившуюся жажду соборности …»

[Флоровский, 1991, с. 295]. Другое дело, что эмпириче ский социалистический коллективизм нередко попирал III на практике соборный принцип добровольного, а не при нудительного объединения людей на основе внутренне выстраданной, а не навязанной извне взаимной любви.

Однако духовной жажде в соборности социалистическая идея не противоречит, и поэтому она до сих пор сохраняет популярность в русском народе. В плане аргументации данного тезиса примечательны итоги социологического исследования, проведенного Российским независимым институтом социальных и национальных проблем. Ока зывается, что большинство российских граждан испы тывает больше симпатий к понятию «социализм», чем к понятию «капитализм», а также поддерживает расшире ние круга регулируемых цен, восстановление элементов государственного регулирования, выступает против сво бодной купли – продажи земли и т. п. [Российское обще ство на рубеже столетий, 2000, с. 15]. Конечно, люди в своем большинстве не желают возврата в советское про шлое, но в то же время не одобряют сложившийся в Рос сии вариант «дикого капитализма». В силу этого, на наш взгляд, есть основания предположить, что русскому на циональному менталитету внутренне близка идея кон вергированного общества, которое сочетает рыночную экономику и демократию с социальной справедливостью и ответственностью общества за своих граждан.

События последних лет, казалось бы, опровергают позитивность «мы» – психологической составляющей в менталитете русского народа. Россия превратилась в государство, где процветают коррупция и проституция, царят нравственный и социальный произвол. Где же тут взаимопомощь, самопожертвование и сострадание, столь характерные для «мы» – психологии в прошлом? Одна III 1 ко, если глубоко вдуматься, негативные факты дают нам лишний аргумент в пользу тезиса о «мы» – психологии как сущностном качестве русского менталитета. Рус ский человек, освобожденный от власти положительных нравственных аспектов коллективистской «мы» – пси хологии, не обладая средней областью культуры и спо собностью к самодисциплине, становится заложником низменных и порочных страстей. Однако даже в усло виях социальной атомизации современного российского общества «мы» – психологический строй русского мента литета, пусть иногда и в превращенных формах прояв ления, продолжает сохранять свое значение и влияние.

Так, многочисленные преступные сообщества, ставшие атрибутом современной России, строят свою деятель ность на принципах «мы» – психологии, но преследуют при этом антиобщественные и аморальные цели.

Обращаем внимание на то, что «мы» – психология отнюдь не всегда выступает источником застойных и негативных явлений в обществе. Наоборот, современ ный опыт модернизации государств Дальнего Востока, прежде всего Японии, Южной Кореи и Китая, показыва ет, что «мы» – психологическая ориентация менталитета восточных народов, с господством конфуцианского уче ния о служении личности коллективу, выступает допол нительным фактором ускорения научно-технического и экономического прогресса. Поэтому, если русский народ захочет идти по дороге прогресса, а не прозябать в состо янии хаоса и деградации, он вынужден будет обратить ся, как мы предполагаем, к позитивным созидательным функциям «мы» – психологической составляющей свое го менталитета.

III Глава II. Сущностные качества русского менталитета как движущая сила российской истории 3.2.1 Парадоксальный характер русского менталитета Изначально следует подчеркнуть, что в мире не су ществует народов плохих или хороших, у каждого из них есть свои недостатки, слабости и соблазны. Русский народ не является в этом отношении исключением и по праву считается одним из самых неоднозначных и противоречивых народов мира. Об этом приходится го ворить, ибо сегодня вновь оживилась односторонняя эт нонигилистическая и русофобская тенденция в оценке русского народа и его истории. Данная тенденция не нова в нашем обществе, и ее суть отмечал, в частности, еще П.А. Флоренский. «Сейчас у большинства, – гово рил он, – глубоко несправедливое, жестокое, нехристи анское отношение к русскому народу... презрительное, жестокое, враждебное» [Флоренский. 1990. с. 274]. Как и много десятилетий назад, через средства массовой информации тиражируется мысль о неполноценности русского народа и о его неспособности к историческому творчеству. «Наша... история, – утверждает автор влия тельной российской газеты, – нередко будто делалась с переполоху, под хмельком или с недосыпу, с нетрезвого куражу» [Васинский, 1996, с. 5]. Поверхностные оценки истории России и стремление абсолютизировать ахилле III 2 совы изъяны русской нации обусловливают потребность в объективном, взвешенном подходе, который учитывал бы как положительные – «святые», так и негативные черты русского национального облика.

Как полагает автор данной работы, объективный подход к русскому народу связан с признанием глубоко противоречивого характера проявления его ментальных качеств. Менталитет русского народа, как и менталитет любого другого народа мира, складывается из противо речивого единства возвышенного и земного и проявляет себя в сосуществовании и противоборстве разнонаправ ленных черт и качеств. Специфика русского народа за ключается в том, что ментальные противоречия при обретают у него форму парадоксов, то есть сочетания неожиданных, острейших, взаимоисключающих и в то же время одинаково верных определений националь ного менталитета. Именно парадоксальный характер проявления ментальных качеств становится камнем преткновения на пути взвешенной и объективной оцен ки русской нации. Становятся также более понятными имеющие многовековую традицию суждения о «загадоч ной» русской душе и глубокое философско-поэтическое прозрение Ф. Тютчева:

Умом Россию не понять, Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать, В Россию можно только верить.

Первооткрывателем парадоксальности русского мен талитета был Ф.М. Достоевский. Он увидел и гениально описал в своих произведениях глубоко противоречивую суть русской национальной психологии. В русском на III роде сочетаются, казалось бы, непримиримые противо речия. С одной стороны, наш народ груб и невежествен, предан мраку и разврату, варвар, ждущий света, а с дру гой, повторяет Ф.М. Достоевский вслед за К. Аксаковым, русский народ уже давно просвещен и образован [см. До стоевский, 1989, с. 143].

Противоположные и одинаково верные утвержде ния о русском народе согласуются, если уметь разли чать душевную красоту русского народа от наносного варварства. Следует иметь в виду, что всеми обстоятель ствами своей истории русский народ был соблазняем, развращаем и постоянно мучим, но при всем этом он на удивление сохранил не только человеческий облик, но и красоту своего образа. Непредвзятый истинный друг русского народа поймет и извинит наносную грязь, в ко торую погружен русский народ, и тогда сумеет открыть в ней бриллианты. Поэтому Ф.М. Достоевский призывает судить «русский народ не по тем мерзостям, которые он часто делает, а по тем великим и святым вещам, по кото рым он и в самой мерзости своей постоянно воздыхает»

[Достоевский, 1989, с. 144]. Непреходящими ценностями в ментальном облике русского народа, свидетельствую щими о его внутренней душевной красоте, выступают чистота, кротость, простодушие, широта ума и незло бие.

Выдающимся знатоком парадоксальности русской души был также Н.А. Бердяев, называвший, правда, это свойство антиномичностью. Еще в годы первой мировой войны он пишет: «Подойти к разгадке тайны, сокрытой в душе России, можно, сразу же признав антиномичность России, жуткую ее противоречивость» [Бердяев, 1990 б, III 2 с. 3]. Такой подход освобождает русское национальное самосознание как от национальной гордыни и фальши вой идеализации, так и от космополитического и рабско го самоуничижения.

Парадоксы бытия и сознания русского народа на глядным образом отразились в русской литературе и философии, которые являются наиболее глубокими фор мами национального самосознания. Ярким социально культурным обнаружением амбивалентности русского менталитета выступает парадоксальное существование русского национального самосознания в двух полярных формах. Речь идет о славянофильстве и западничестве как о двух полюсах национального самосознания. Как мы полагаем, аргументы духовного отца русских запад ников П.Я. Чаадаева, унижающие русское национальное достоинство, являются не менее верными по сравнению с контраргументами его великого оппонента А.С. Хомя кова, который, наоборот, возвеличивал русский народ и говорил о его высокой исторической миссии в освобожде нии мира ото лжи и лицемерия западной цивилизации.

Славянофильство и западничество отражают глубокую внутреннюю противоречивость русского менталитета и дуалистическую природу русского национального само сознания.

Опыт революции и гражданской войны в России укре пил Н.А. Бердяева в мысли об антиномичности как ко ренной и родовой для русских национальной черте. Для русских присуще сочетание и совмещение антиномич ных, полярно противоположных начал: «Россию и рус ский народ можно охарактеризовать лишь противоречи ями» [Бердяев, 1994, с. 255]. По нашему мнению, можно III говорить о двух уровнях существования противоречий ментальной жизни русского народа: общенациональном и бытовом. На общенациональном уровне ключевым рус ским парадоксом выступает вопрос о том, как мог самый анархический, свободолюбивый и безгосударственный народ в мире создать могущественнейшее государство, поработившее в конечном итоге своих граждан. Никакая историософия, западническая или славянофильская, не разгадала еще, почему самый безгосударственный на род создал такую огромную и могущественнейшую го сударственную машину, и почему самый анархический народ как будто бы не хочет свободной жизни [см. Бер дяев, 1990 б, с. 7]. Одинаково верны доводы как в пользу того, что Россия – самая безгосударственная и анархи ческая страна в мире, так и в пользу того, что это самое государственное и бюрократизированное политическое образование в мировой истории.

Однако парадоксы народного менталитета проявля ются не только на государственном общенациональном уровне, но и на уровне народного бытия, где они про питывают ткань повседневной жизни русских людей.

В русском народе на повседневном, обыденном уровне причудливым образом сочетаются жестокость, склон ность к насилию и доброта, мягкость и человечность;

ис кание правды и упрямое обрядоверие;

индивидуализм, обостренное сознание личности и безличный коллекти визм;

всечеловечность и национализм;

искание Бога и воинствующее безбожие;

смирение и наглость;

рабство и бунт;

болезненная сострадательность к чужому горю и склонность причинять страдания другим [см. Бердяев, 1990 а, с. 44;

Бердяев, 1994, с. 255]. Поэтому русским на III 2 родом можно и очароваться, и не менее сильно разоча роваться в нем, от него можно ждать любых неожидан ностей, он способен внушить к себе как сильную любовь, так и не менее сильную ненависть. События в современ ной России лишь подтверждают данный вывод. Шквал преступности, невиданное циничное сверхобогащение «новых русских» за счет обнищания своих сограждан не могут не вызвать разочарования и сомнения в положи тельных качествах русского народа. Однако за этой гря зью и нравственным беспределом нельзя не видеть, что миллионы «униженных и оскорбленных» русских людей сохранили честь и достоинство, человечность, доброту и сострадательность. Многовековые духовные устои на родной души по-прежнему сдерживают русскую нацию от соблазна тотального погружения в пучину амораль ности и разврата.

Парадоксы русского менталитета созданы сложным и противоречивым ходом русской истории, и их корни уходят в глубь веков. Исходная причина парадоксаль ности связана с природно-географическим положением России между Востоком и Западом, в силу чего русская душа впитала в себя как западное, так и восточное вли яние: «Противоречивость и сложность русской души, мо жет быть, связана с тем, что в России сталкиваются и приходят во взаимодействие два потока мировой исто рии – Восток и Запад» [Бердяев, 1990 а, с. 44]. Россия не является ни чистым Западом, ни чистым Востоком, она есть огромный Востоко–Запад, и ее историческая мис сия состоит в том, что она соединяет два этих мира.

Далее, эти парадоксы связаны также со спецификой русского православия, которое, в форме двоеверия, со III единило греческую веру с языческой славянской мифо логией: «Два противоположных начала легли в основу формации народной души: народная, языческая, дио нисийская стихия и аскетически-монашеское правосла вие» [Бердяев, 1990, с. 44]. Отсюда в русском народе мо гут проявиться не только аскетическая непритязатель ность к земным благам, но также склонность к оргиям и бесшабашной разгульной жизни. Русский народ склонен к покорности церковной или государственной власти, но именно он породил из своих рядов Степана Разина и Емельяна Пугачева.

Существует еще одна причина крайней противоре чивости русской нации, которая связана со специфи чески национальными особенностями в соотношении душевных стихий. Как считает С.А. Аскольдов, душа всякого народа, в том числе и русского, трехсоставна.

Любая душа включает в себя начало святое, специфиче ски человеческое и звериное. Своеобразие русской души заключается в том, что среднее, специфически челове ческое начало является в ней несоизмеримо слабым в сравнении с национальной психологией других народов [см. Аскольдов, 1991, с. 225]. В русском ментальном типе наиболее сильными началами являются святое и звери ное, в то время как у европейских народов эти две стихии уравновешены более мощным развитием специфически человеческого начала. Такую ситуацию С.А. Аскольдов объясняет запоздалым развитием России и слабостью в русской культуре гуманистического влияния. Гуманизм в культуре проявляется в независимом от религии уровне развития науки, техники, этики, искусства, обществен ности. Русский же народ уступает в указанных областях III 2 другим европейским народам. Поэтому русский человек, сочетавший в себе по преимуществу зверя и святого, ни когда не успевал в среднем, в чисто человеческом, и был гуманистически некультурен на всех ступенях своего развития [см. Аскольдов, 1991. с. 26].

В силу слабости среднего человеческого начала, уравновешивающего крайности звериного и святого начал, русский народ подвержен резким колебаниям между святостью и звероподобием. Ярость и мягкость, лютость и добродушие, тихость и беспокойство перепле тены в русском менталитете в сложных и подчас неожи данных сочетаниях. В нормальных условиях, обеспечи вающих социальный или религиозный контроль, рус ский народ сдерживает в себе давление периферийных звериных душевных стихий. Ситуация резко меняется в экстремальных условиях, когда русский народ выходит из-под контроля религиозных и политических инсти тутов и пробуждает в себе звериные душевные стихии, проявляющиеся в жестокости, склонности к насилию и разгульной жизни.

Неблаговидную роль в торжестве звериного начала русской души, по мнению авторов «Вех» и «Из глуби ны», играет интеллигенция. Политически радикальная часть русской интеллигенции мало заботилась о раз витии среднего – чисто человеческого начала в русской душе и одновременно она, будучи глубоко атеистической по своему внутреннему духу, вела ожесточенную борь бу против официальной православной церкви. Тем са мым размывалась и ослаблялась святая часть русской души, связанная с христианской верой, и освобождалась колоссальная энергия звериной части национального III менталитета. Данный процесс многократно усиливался проповедью классовой борьбы и социальной ненависти.

В результате этого святое начало в русской душе было мало-помалу подорвано и ослаблено, гуманистическое не насаждено, звериное же нисколько не укрощено и даже разбужено в своих худших инстинктах [см. Асколь дов, 1991, с. 230].

Закономерным итогом прорыва разрушительных инстинктов и энергии народного менталитета стали революционные события 1917 года и последовавшая за ними кровавая гражданская война. В том, что револю ция приняла катастрофически разрушительную для старой России форму, виноваты, как нам представляет ся, не одни только большевики, но и значительная часть русской интеллигенции, заклинавшей устами одного из лучших русских писателей А.М. Горького народ о гря дущей «буре». В результате революционной бури с аванс цены российской истории была фактически устранена и сама дореволюционная русская интеллигенция, кото рая идеологически и организационно подготовила рево люцию. Обращаем внимание на то, что революцию г. и гражданскую войну можно рассматривать не только как объективно обусловленную цепь исторических собы тий, но и как яркое социально-культурное проявление тех черт менталитета русского народа, которые связаны с его разрушительными бунтарскими наклонностями – «звериной» частью, по определению С.А. Аскольдова, русской души.

III 2 3.2.2 Любовь к свободе К сущностным – глубинным и жизнеопределяю щим – качествам менталитета русского народа относит ся также любовь к свободе. Н.А. Бердяев полагает, что народная жизнь, искусство и литература, жуткая судьба русской интеллигенции, оторвавшейся от почвы и, тем не менее, столь национальной, свидетельствуют о том, «что Россия – страна бесконечной свободы» [Бердяев, 1990 б, с. 14]. По мнению Н.О. Лосского, факты русской истории также говорят о свободолюбии русского народа.

«К числу первичных свойств русского народа, – пишет он, – вместе с религиозностью, исканием абсолютного до бра и силой воли, принадлежит любовь к свободе и выс шее выражение ее – свобода духа» [Лосский, 1991, с. 274].

Как мы считаем, самое замечательное проникновение в глубинную суть русского переживания свободы принад лежит И.А. Ильину, который дает аргументированное опровержение распространенных на Западе утвержде ний о тоталитарном характере менталитета русского на рода и излагает убедительную систему доводов в пользу исконного свободолюбия русских людей.

Любовь к свободе предопределена полиэтнически ми корнями русского народа. Еще древние историки и путешественники свидетельствуют о непокорности и страстном темпераменте восточных славян, образовав ших ядро древнерусского этноса. Восточные славяне не выносят рабства, не поддаются чужому господству, не любят объединяться, и с ними очень сложно договорить ся. Уже в то время вопрос об организации решался сла вянскими предками русских очень трудно, верх брала III индивидуальность, и поэтому «уже тогда, если не всегда вообще, эта проблема решалась на авторитарных нача лах» [Ильин, 1996 в, с. 382]. Значительное влияние на формирование этнического окраса свободолюбия оказа ли также тесные и многовековые контакты с восточными народами. В результате таких контактов «в славянские жилы влились целые потоки азиатской темперамент ной крови: от монголов различных оттенков, от южных тюрков, от кавказских народностей – грузин, армян, чер кесов, персов и т.д.» [Ильин, 1996 в, с. 382]. Произошло межплеменное смешение, обусловившее полиэтниче ский характер русской нации, в силу чего русский тем перамент получил еще больший заряд интенсивности.

Русский все воспринимает страстно, для него характер но колебание диапазона настроений, и это также вошло в ментальное своеобразие русского народа.

Из географических условий решающее влияние на формирование национальной особенности любви к сво боде оказало местожительство русского народа на огром ной и необъятной равнине Евразии. Пространственная координата вошла в глубинную суть народного ментали тета, предопределив неукротимое русское стремление к свободе. И.А. Ильин делает непривычный для отягощен ного национальными стереотипами человека вывод о том, что «огромнейшее пространство шло навстречу этой жажде свободы и гарантировало народу такую свободу, о которой в Западной Европе не имеют даже представ ления» [Ильин, 1996 в, с. 566]. Следует иметь в виду, что понятие свободы далеко не исчерпывается ее политиче ским аспектом. Не имея политических свобод, обязатель ных по западным меркам атрибутов свободы, русский III 2 народ имел огромный спектр возможностей в реализа ции своей свободолюбивой сути в остальных областях: в труде, в быту, в народном творчестве, в территориальном расширении государства и так далее. Всеми условиями своего пространственного бытия русский народ был по ставлен в ситуацию своеобразного «антигетто».

У русских людей всегда существовала реальная воз можность, даже несмотря на угрозу суровой кары со сто роны государства, бежать на незаселенные и недоступ ные государеву оку земли. В течение сотен лет русские люди ощущали на практике справедливость народной поговорки «Раздольный мир дан человеку для свободы».

Дополнительные возможности для реальной демонстра ции свободы давали дремучие, недоступные и бескрай ние лесные просторы. Современный пример с семьей Лыковых, изолировавшей себя от окружающего мира в бескрайних просторах сибирской тайги, есть лишь не большой, но весьма символический аргумент для иллю страции реальных возможностей российского простран ства в деле обеспечения свободолюбивых устремлений народа. «Пространство, – пишет И.А. Ильин, – сдержи вает и препятствует власти в ее жажде контроля над че ловеком» [Ильин, 1996 в, с. 567]. Специфика географи ческого местоположения приводила к тому, что русский человек испокон веку жил и дышал воздухом свободы.

Важнейшим социально-культурным следствием свободолюбия как сущностного качества менталитета явилось, с нашей точки зрения, то, что оно стало опре деляющим фактором укрепления и территориального расширения российского государства. Люди бежали на новые земли, но никогда окончательно не теряли сво III ей связи с коренной Россией. Российское государство, с одной стороны, всячески ограничивало свободолюби вые устремления народа, заковав его, в конечном счете, в крепостнические кандалы, а с другой – использовало свободолюбивый народный дух для расширения своей территории. Следовательно, огромные территориаль ные размеры России являются во многом закономерным следствием неукротимого стремления русского народа к свободе. О свободолюбивых устремлениях русской души и её роли в укреплении территориального могущества России говорит, в частности, история казачества. Благо даря страстному и свободолюбивому темпераменту ка заков, бежавших от социально-экономического гнета на окраинные земли, произошло приращение России новы ми территориями на Урале, в Сибири, на Дальнем Вос токе, в Поволжье, на Кавказе.

Несмотря на важность этногеографических условий формирования свободолюбия, решающее значение в окончательной кристаллизации этого сущностного мен тального качества сыграла национальная специфика внутреннего строения русского национального созна ния. По мнению И.А. Ильина, «порыв к свободе укоре нен в структуре русского национального акта, так как этот акт есть прежде всего чувство и притом движимое страстным темпераментом …» [Ильин, 1996 в, с. 553]. Рус ский народ есть народ чувства и сердца, даже когда его сердце издергано и озлоблено страданиями. Чувствен но-сердечная созерцательность – это такая стихийная душевная сила, которая может существовать и созидать, будучи свободной. Если у людей и народов с преоблада нием воли и мысли над чувствами наблюдается собран III 2 ность, напряженность и направленность действий, что является хорошим дисциплинирующим средством, то иначе обстоит дело у людей и народов с первенством сер дечно-чувственного начала над волей и рассудком. По Ильину, «… сердце и созерцание – эмоциональны, инту итивны;

они органичны, не поддаются ни дисциплине, ни механизации;

они восходят как бы из нижнего, более глубокого, иррационального пласта, их с трудом можно обуздать и, если это кому-нибудь удается, они умолка ют, сжимаются и выключаются совсем» [Ильин, 1996 в, с. 570 - 571]. Поэтому русский человек как личность более естественен, более иррационален и, как следствие, более анархичен, чем западноевропеец, живущий по законам целесообразности и холодного рассудка.

О специфически русском своеобразии в проявлении свободы много говорил Ф.М. Достоевский, рассуждая о широте и отсутствии границ в проявлении мыслей и по ступков у русских людей, что отличает их от западно европейцев. Западноевропейским идеалом свободы вы ступает спинозовская формула о «свободе как познанной необходимости», в соответствии с которой человек свобо ден только в рамках мерки, заданной нормами морали и права. Иное дело – русский идеал свободы, ибо сво бода для русского – это воля. Чувственный строй души постоянно подталкивает русского человека к выходу за рамки и границы возможного, что влечет за собой не однозначные социально-культурные следствия. С одной стороны, широкая амплитуда колебаний свободного вы бора, постоянно нарушающая рамки меры, приводит к формированию мощного творческого потенциала рус ского народа, так как следует иметь в виду, что творче III ство предполагает в любых его формах выход за преде лы рассудочного мышления, за границы дозволенного и возможного. С другой стороны, свобода, понимаемая как неограниченная рамками воля, имеет и крайне не гативные последствия. Возможно, главное из них – это слаборазвитое умение осознанно и добровольно подчи няться дисциплине, закону и мере. Необходимо иметь в виду, что «... если дисциплина без свободы мертва и унизительна, то свобода без дисциплины есть соблазн и разрушение» [Ильин, 1996 а, с. 10]. Свобода, переживае мая и подсознательно понимаемая как безмерная воля, объясняет русскую тягу к безвластию, беззаконию, про изволу и анархии.

Как и при характеристике других сущностных ка честв русского менталитета, следует учитывать проти воречивое воздействие на судьбу России стремления ее народа к свободе. Да, свобода, переживаемая как воля и как выход за рамки разумного и возможного, породи ла из недр русского народа Степана Разина, Емельяна Пугачева, террор и беззакония гражданской войны;

но она же дала России Дмитрия Донского, Петра Велико го, привела русский народ к блестящим победам в От ечественной войне 1812 года и в Великой Отечественной войне 1941 – 1945 годов. Если бы русский народ лишился безмерной окраски свободолюбия, то он, как мы счита ем, не состоялся бы как народ, внесший неповторимый вклад в мировой исторический процесс.

Ярким социально-культурным проявлением свобо долюбивых устремлений русского народа – в виде вы ходящих за пределы заданных рамок воли – выступает область права и правосознания. Стержнем правосозна III 2 ния в обществе является отношение к собственности.

У русского народа сложилось непростое отношение к частной собственности, поскольку следует учитывать, что история не баловала русский народ реальной част ной собственностью. Так было в далеком прошлом, такая же картина наблюдается и в советский период истории.

В ходе столетий народ привык относиться к собственно сти равнодушно и безразлично, не заботясь о бережли вости, причем своеобразно и вольно в народном мента литете трактуется также само право на собственность.

В правовом сознании русского народа обнаруживается серьезный пробел, так как «под частной собственнос тью он понимает только «мое» и остается равнодушным или воспринимает скептически всякое чужое – «твое»...»

[Ильин, 1996 в, с. 409]. Из такого отношения к собствен ности берет начало российский феномен, выраженный в карамзинском «воруют». То, что принадлежит лично «мне» – неприкосновенно, но то, что принадлежит дру гому – «тебе», ты еще должен обезопасить и защитить от моих противоправных и изначально неправовых при тязаний. Сегодняшний размах коррупции и преступ ных посягательств на личную собственность граждан произрастает в немалой степени из такой направлен ности правосознания и неуважения к чужой собствен ности. Русский народ в своей истории не прошел школы ни римского права с основательной и регламентирован ной культурой частной собственности, ни католической церкви с присущей ей дисциплиной воли и культурой власти. Поэтому отсутствие реальных крупномасштаб ных иностранных инвестиций в российскую экономику объясняется не только политической нестабильностью в III стране, но и боязнью солидными инвесторами алчных чиновников, вышедших из-под жесткой системы обще ственного и государственного контроля.

Специфически русский колорит свободы приводит к удивительно парадоксальным формам ее конкретного практического воплощения. Внутренняя, изначально данная русским людям свобода проявляется, по мнению И.А. Ильина, в таких формах, как душевный простор, созерцательность, творческая легкость, страстная сила, склонность к дерзновению, опьянение мечтою, щедрость и расточительство, способность побеждать страдания юмором [см. Ильин, 1996б, с. 57]. Но каждое из этих им манентных проявлений свободы амбивалентно, пос кольку из каждого свойства могут быть высечены искры как сильных, так и слабых проявлений русского мента литета. Эти формы таят в себе возможность не только выдающихся достижений, но и опасных заблуждений и падений.

Особый простор русской души, ее объемность и все открытость позволяет русскому народу вместить в себя все пространства земли и неба, все горизонты пред метов, все проблемы духа;

объять мир от края до края [см. Ильин, 1996 б, с. 57]. Однако опасность простора и всеоткрытости русской души состоит в том, что она может заселяться всем без разбора и без качественного предпочтения, она способна проваливаться в хаос всес мешения. Сегодня русский народ проявляет всеоткры тость своей души в виде некритического восприятия и поклонения внешним и далеко не самым лучшим цен ностям западной цивилизации, поскольку в русском народе не развита способность неутомимо и системати III 2 чески трудиться, отличать главное от неглавного, пред почитать во всем главное и заселять им просторы своей души.

Восприимчивость и созерцательность всеоткры той русской души делают русский народ в высшей сте пени склонным к творческому удивлению в познании.

«Но опасность этой созерцательной свободы состоит в пассивности, в бесплодном наблюдении, сонливости, лени» [Ильин, 1996 б, с. 58]. То же относится и к твор ческой легкости, гибкости и приспособляемости русского человека. С одной стороны, творческая легкость и гиб кость проявляются в игре и творческой импровизации как основной черте русскости. А опасность творческой легкости состоит в беспочвенной самонадеянности, в чрезмерной надежде на «авось», в пренебрежении к тру ду и упражнению. Нередко русский человек не может до биться весомых результатов в науке, да и в других видах деятельности, именно по причине лености и неспособно сти к волевому усилию, несмотря на свои выдающиеся способности.

Свобода мечты как форма русской свободы в твор ческой сфере вылилась в неповторимой архитектуре православных храмов, в дерзновенных порывах русско го духа в области литературы и музыки. Опасность же свободы мечты заключается в духовной беспредметно сти, в безответственной пассивности, в маниловщине и обломовщине. «Мечтательность есть великий дар и ве ликий соблазн русского человека» [Ильин, 1996 б, с. 63].

Мечтательность – это своего рода духовный наркотик, который у русских нередко ведет к бытовому пьянству и часто завершается алкоголизмом.

III Столь же противоречива демонстрируемая в рамках русского национального менталитета щедрость. Чело век свободен тогда, когда располагает обилием и волен расточать его, ибо свобода включает в себя власть над вещами и способность щедро отдавать их. Общеизвест ны русское гостеприимство и хлебосольство, русская ще дрость и жертвенность. Отсутствие таких качеств ведет к скупости и душевной черствости человека. Однако су ществует опасность и соблазн щедрости и обилия: «Опас ность такой свободы – в беспечности, бесхозяйственно сти, расточительности, мотовстве, в способности играть и проигрывать» [Ильин, 1996 б, с. 65]. В современных условиях беспечность и расточительность демонстриру ют не только «новые русские», проматывающие свои со стояния на «канарах», но и малообеспеченные русские, вкладывающие нередко последние сбережения в сомни тельные финансовые пирамиды.

Изначальная парадоксальность русской свободы и ее специфическое национальное проявление в виде без мерной и неограниченной тесными рамками воли имеет важные социально-культурные последствия и, в част ности, становится источником возникновения одной из главных тайн русской истории и исторической судьбы русского народа.


Почему такой своевольный и свободо любивый народ на протяжении веков жил в условиях ав торитарной, а временами тоталитарной государственной власти, закабалявшей народ и делавшей его придатком государственной машины? Следует иметь в виду, что без раскрытия этой тайны мало что можно понять в русской истории и русской судьбе. В России все сословия были низведены до простых винтиков государственного ме III 2 ханизма: крестьяне и бояре, мещане и купцы, тайные советники и коллежские регистраторы. Что же двигало русскими людьми в их покорном подчинении молоху государственности? Страх наказания? Но от обидчика всегда можно было бежать, русские просторы позволя ли это сделать. Рабский менталитет? Но народ с таким менталитетом никогда бы не создал великую литера туру и культуру. Следовательно, было что-то большое и значительное в народной душе, то, что заставляло лю дей стойко переносить обиды со стороны собственного государства. Этим «что-то» в русском менталитете, как мы считаем, была историческая память. Национальная власть, пусть жестокая и беспощадная, воспринималась как меньшее зло, по сравнению с иностранным владыче ством. В русском народе столетиями не заживала рана, полученная в результате татаро-монгольского владыче ства. Жизнь под игом собственного государства казалась намного благостнее жизни под гнетом иноземцев.

Таким образом, русский народ подчинил анархи ческие и бунтарские наклонности своего менталитета, свидетельствующие о его свободолюбии, решению за дач национального самосохранения. «Одна из причин, почему в России выработалась абсолютная монархия, иногда граничащая с деспотизмом, – говорит Н.О. Лос ский, – заключается в том, что трудно управлять наро дом с анархическими наклонностями» [Лосский, 1991, с. 276]. Государственная власть, сталкиваясь с народом анархического и своевольного склада, вынуждена была призывать его к порядку жесткими и деспотическими методами. В процессе обуздания своеволия встрети лись и совпали интересы правящей элиты и большей III части русского народа: «Великая Российская империя с абсолютной монархической властью создалась не толь ко благодаря усилиям правителей, но и благодаря под держке народа против анархии...» [Лосский, 1991, с. 271].

Русский народ вынужден был подчинить свою свободу внешней государственной силе как необходимому усло вию для обуздания коренящихся в глубинах его мен талитета анархических склонностей и инстинктов, и в этом факте видится важный источник трагизма и ката строфического характера отечественной истории.

Действительно, как только русский народ отказы вался подчиняться внешней дисциплинирующей силе в лице государства, сразу же разгорались ярким пламенем постоянно тлеющие в народном менталитете угли анар хии, произвола, страсти выйти за пределы меры и уза коненной формы. Обуздание анархических инстинктов и восстановление государственности всегда давалось рус скому народу нелегко и сопровождалось кровопролитием, разрушениями и произволом. В итоге русский народ был вынужден вновь прибегать к проверенным и привычным для него авторитарным формам правления. Либераль ная идея в России хороша в теории, на практике же она приводит к еще большим, чем под гнетом собственного государства, страданиям простого народа. Мы согласны с профессором Петербургского университета А.В. Гоголев ским в том, что в нашем прошлом нет ни одного примера торжества либерализма, и причина этого во многом со стоит в том, что проводники либеральных реформ не бра ли в расчет «культурно-историческую традицию народа, его психологию – то, что сейчас принято называть нацио нальным менталитетом» [В круге третьем, 2000, с. 1].

III 2 События конца XX века войдут в российскую историю не только как попытка строительства демократическо го государства, но и как период «новой русской смуты».

Русский народ с очевидностью продемонстрировал свое свободолюбие, устранив от власти впавшую в полити ческую недееспособность партийно-коммунистическую номенклатуру. Но одновременно с этим были разбужены и приведены в действие самые темные подсознательные силы русского менталитета, в результате чего страсть к свободе вновь выступила в виде слепой воли, сокруша ющей на своем пути основы российской государственно сти. Главный кризис, который переживает современная Россия, состоит в кризисе власти, неспособной направить свободолюбивую энергию русского народа в созидатель ное русло и обуздать слепые и разрушительные силы русского менталитета.

Следует подчеркнуть, что слабая государственная власть соответствует анархическим ожиданиям русско го народа, и события 90-х годов ХХ в. мы рассматриваем как социально-культурное проявление нигилистиче ского бунта русского народа против устоев современной индустриальной цивилизации с ее обязательной и жест кой дисциплиной. Русский народ, безропотно вынеся на своих плечах бремя индустриализации, остался по сво ей сути глубоко патриархальным, и в нем всегда таилась мечта о вольной жизни. Действия власти, практически поощрявшей принцип вседозволенности, соответствова ли этим архетипам. Страна погружалась в хаос и про извол, но очень значительная часть русских терпела и поддерживала этот хаос, ибо он не противоречил их ин терпретации свободы как воли.

III Мечты о воле наконец-то приобрели практические очертания. Можно никому не подчиняться, в результате чего Россия превратилась в настоящую казачью вольни цу – безналоговую, хмельную, анархическую, с «матер ком», а где и с «кистенем». Миллионы вырвавшихся на волю с заводов, фабрик, из научно-исследовательских учреждений рабочих и инженеров, став «челноками»

и мелкими предпринимателями, опасаются, что им, в случае восстановления порядка и законности в стране, вновь придется привыкать к внешней принудительной дисциплине у станков, мартенов или кульманов кон структорских бюро. Фактически они в ментальном плане мало чем отличаются от русского казачества, поскольку и те и другие дорожат прежде всего обретенной волей.

Трудно сказать, какими последствиями для сохране ния российской государственности закончится патриар хальный антицивилизационный бунт русского народа против дисциплины, меры и формы как организующих начал современного индустриального общества. Можно лишь предположить, что движение в сторону восстанов ления порядка и государственной дисциплины будет не измеримо труднее, чем в прошлом. Остается надеяться на то, что в России период набирания сил и восстановле ния всегда следовал за периодом самоотрицания и само разрушения.

Отрадно отметить, что в последнее время начина ет пробивать себе дорогу тенденция движения России от самоотрицания к самовосстановлению. Ментальный кризис 90-х годов ХХ в., проявившийся в нигилистиче ском отрицании законности и социального порядка, по степенно преодолевается. В русском менталитете созре III 2 вает убеждение о том, что лишь восстановление сильной государственной власти способно вывести общество из состояния системного кризиса и предотвратить возмож ный распад России.

3.2.3 Национальная стойкость Историческое развитие России, проходившее под знаком трагической катастрофичности, осуществление хозяйственной деятельности в экстремальных при родно-климатических условиях, а также особенности национально ориентированной формы православного христианства с призывом к смирению во имя грядущего спасения наложили глубочайший отпечаток на мента литет русского народа. Они вылились в беспримерную стойкость к перенесению перманентно выпадающих на долю русского народа тяжелых невзгод и испытаний.

Россия возникла и приобрела величие как мощная по литическая и культурная сила благодаря невиданному упорству своих граждан, готовых как на бессознатель ном, так и на вполне осознанном уровне с завидным упорством переносить трудности и несчастья своей исто рии. «История России, – говорит И.А. Ильин, – являет собой образец терпения и постоянного жертвенного слу жения: вечную готовность, твердую выдержку» [Ильин, 1996 в, с. 480].

В мире есть немало народов, не менее стойких и упорных, чем русский народ. Отсюда следует, что нацио нальная стойкость есть не только чисто русское явление, ибо сохранение любого этноса зависит от умения демон III стрировать данное качество. Поэтому можно говорить о специфически русской форме проявления националь ной стойкости, для чего необходимо, прежде всего, на помнить источники ее детерминации.

Прежде всего, русский народ изначально обречен на стойкость природой как таковой. Крайне неблагоприят ный континентальный северный климат с его непред сказуемостью и неожиданными перепадами, с иссуша ющим летним зноем и обжигающим зимним морозом стал первичным природным источником национальной стойкости. Другой источник коренится в специфике природной среды. Подобно тому, как флора русской при роды вбирает в себя самые выносливые растения, а фау на предполагает обитание на русских просторах самых стойких пород животных, так и населять эти территории могут упорные, сильные и терпеливые люди. Не случай но неофициальным символом русского народа во всем мире считается бурый медведь – чрезвычайно сильное и выносливое животное. Наконец, природные истоки русской стойкости вырастают из особенностей почвы и возникающей на ее основе земледелия. В силу того, что почвы в России, как правило, малоплодородные, а если и плодородные, то расположены в основном в засушли вых регионах, то получение даже скудного урожая дик тует необходимость повышенных затрат физического и интеллектуального труда. Нередко случается, что зем леделие в России меньше дает человеку, чем требует от него, и поэтому большинство крестьян для поддержания прожиточного минимума вынуждены были заниматься отхожими промыслами и народными ремеслами.


III 2 Среди социальных детерминант, предопределив ших национальную стойкость, ключевое значение име ет военный фактор. История России предстает как бес конечная череда вооруженных противостояний и воен ных конфликтов. Здесь следует учитывать специфику военной истории России, которая не являет себя как история постоянных побед русского оружия. Наоборот, это была история чередования бесславных неудач и во енного счастья, сокрушительных поражений и военных побед. Такая непростая и противоречивая, она приучи ла русских не падать духом и не отчаиваться в самых безнадежных ситуациях, при самых сокрушительных военных неудачах, в результате чего в русских душах имеет место «уверенность, что, если они потерпели по ражение в национальной борьбе, это поражение – только «первая» глава схватки, «вторая» будет означать очище ние и накопление сил, «третья» – победу, освобождение, воскрешение» [Ильин, 1996 в, с. 483]. Анализ крупней ших войн, которые вела Россия, будь то войны Петра I или Великая Отечественная война, свидетельствует:

русские начинали их с неудач и поражений, а затем, че рез период накопления и сверхнапряжения сил нации, одерживали трудные, с многочисленными жертвами и потерями, но от этого не менее блестящие победы. Во енные победы, во многом по причине беспечного и до бродушного славянского характера, давались России не легко и молниеносно, а трудно и благодаря сверхнапря жению всего народа. Все это приучило русских всегда сохранять присутствие духа, никогда не отчаиваться, накапливать силы, терпеть и ждать своего часа для на несения военного поражения противнику.

III Религиозной силой, зажегшей в русском ментали тете огонь духовной жертвенности и стойкости, была православная церковь. Именно она придала духовную огранку присущей русскому народу от природы и воен ного прошлого национальной выдержке и стойкости, благодаря чему терпение как природный дар русского менталитета поднялось до христианского долготерпе ния и смирения, до духовной стойкости и религиозной сосредоточенности. Обращаем внимание на то, что у русского народа христианское долготерпение и духов ная стойкость проявляются, прежде всего, во внутрен ней готовности и душевной потребности к страданию.

«Я думаю, – говорит Ф.М. Достоевский, – самая главная, самая коренная потребность русского народа есть пот ребность страдания, всегдашнего и неутолимого, всегда и во всем» [Достоевский, 1989, с. 61]. Образ страдающего Христа крепко засел в коллективном бессознательном слое русского менталитета.

Русский народ заражен жаждою страдания, причем страдальческая струя, проходящая через всю русскую историю, необъяснима только внешними несчастьями и обстоятельствами. Она идет из глубины души, «бьет ключом из самого сердца народного... страданием сво им русский народ как бы наслаждается» [Достоевский, 1989, с. 61]. Поэтому даже счастье для русского челове ка неполно, если в нем нет элемента страдания. Если вспомнить историю русского революционного движения, то не может не удивить присутствие в нем большого слоя выходцев из вполне обеспеченных и зажиточных семей.

Что двигало народовольцами в их бескомпромиссной террористической деятельности? Нам представляется, III 2 что внутренним ментальным перводвигателем была потребность в страдании и религиозное желание при нести себя в жертву объекту собственного поклонения – русскому народу. Русский менталитет, являясь по сво ей сути продуктом чувства и созерцания, способствует тому, что человек нуждается в страданиях и нередко сам идет добровольно навстречу им. Поэтому русский народ в ментальном плане готов к перенесению самых тяжких ударов и превратностей судьбы. Немного найдется наро дов, способных столь легко и безропотно переносить жиз ненные невзгоды и несчастья.

Вся история русской цивилизации пронизана духом жертвенного служения и страдания. Социально-куль турные проявления этого духа можно найти в религи озной жизни, в военной области, в быту, в политической сфере, в культуре. Национальная стойкость, доведенная до внутренней духовной потребности в страдании, яв ляет себя и в православном старчестве, и в фанатизме русских революционеров, и в поступке А. Матросова, и в нравственных исканиях Л.Н. Толстого.

Итак, страдальческая струя придает неповторимый колорит русскому проявлению национальной стойкости.

Взять хотя бы такую ментальную черту, свидетельству ющую о стойкости человека или народа, как мужество.

Мужество, демонстрируемое русскими, имеет нацио нальную специфику: оно лишено всякой эффектности, ибо желание пострадать отвечает, прежде всего, глубо кому внутреннему душевному настрою русского чело века. Так, западный дух рыцарства, рассчитанный на внешнюю показную храбрость, внутренне чужд русско му солдату, и в настоящем русском солдате отсутствует III хвастовство и ухарство, ему свойственны скромность, простота и способность без эффектной театрализованно сти пострадать за интересы Отечества.

Терпение, доведенное до внутренней духовной по требности в страдании, составляет суть и краеуголь ный камень национальной стойкости русского народа.

Из сплава терпения и потребности в страдании рож дается такая форма проявления национальной стой кости, как непротивление злу насилием. Религиозно православная суть непротивления объяснялась в ходе предшествующего изложения. Здесь же следует отме тить демонстрацию данного принципа в современных условиях. Падение СССР и рождение новой формы рус ской государственности сопровождается невиданными за послевоенные десятилетия жертвами со стороны русского народа. Дело даже дошло до депопуляции и вымирания русской нации [см. об этом напр. Горба чева, 2000, с. 9]. Можно только удивляться потрясаю щему долготерпению русского народа, проявляющему чудеса в способности к выживанию при невысоких за работных платах, пособиях и пенсиях. На наш взгляд, долготерпение в нынешней ситуации, как и во многих ситуациях в прошлом, выступает проверенным спосо бом национально-государственного самосохранения.

Русский народ применяет его как своеобразное тайное ментальное оружие в противостоянии своим внешним и внутренним противникам. Так было в эпоху татаро монгольского ига, в период крепостного права, в годы сталинских репрессий. Подобная картина наблюдается и в сегодняшнее время, так как массовые антиправи тельственные выступления могут привести к еще боль III 2 шим жертвам и составляют прямую угрозу целостности российского государства.

Долготерпение в духовно-нравственном смысле яв ляется свидетельством жизнестойкости русского народа, его спокойного мужества и неосознанной стихийной уве ренности в своих силах. Он веками учился отступая не сгорать, обновляться духовно в беде и смятении, сохра нять мужество при распаде, жить в лишениях и «опять возрождаться, как феникс, восставая из пепла, созидать на руинах и развалинах и, начиная с нуля, быстро наби рать силы и неустанно творить» [Ильин, 1996 в, с. 484].

Надо полагать, что проникновенные оптимистические слова И.А. Ильина относятся не только к прошлой исто рии России, но и к ее сегодняшнему дню.

Особо подчеркнем, что национальная стойкость как сущностное качество народного менталитета не может быть до конца осмыслено без признания исключитель ной роли, которую сыграли в перенесении тяжких стра даний и испытаний русские женщины. В истории любо го народа женщина занимает особое место в сохранении самобытности, национальных традиций и духовных ценностей своей земли. Однако в истории русской нации значение и роль женщины в указанном процессе неиз меримо выше, объяснение чему коренится в специфике исторической судьбы России и, в частности, в военном характере ее истории.

В течение столетий мужчина уходил на войну, а жен щина брала на себя роль хранительницы семейного оча га, несла тяжелую ношу хозяйственных забот и воспита ния детей. Затем ей нередко приходилось выхаживать раненого или больного мужа и при неблагоприятном ис III ходе заменять его в доме, причем не стал исключением в данном отношении и XX в. Миллионы детей не вернув шихся с фронтов солдат воспитывались матерями, а если учесть также преобладающий женский состав учрежде ний, ответственных за воспитание, образование, меди цинское обслуживание детей, то становится еще более очевидным судьбоносное значение женщины в русской национальной жизни. В России, отмечает И.А. Ильин, женщины становятся хранителями веры, преданности нации и культуре, резервуаром национальной мощи [см.

Ильин, 1996 в, с. 494].

Следовательно, у национальной стойкости русского народа явно обнаруживается женское лицо, что, однако, не означает слабохарактерности и безвольности русских мужчин. Но если внимательно всмотреться в русский национальный образ, то приходится признать более во левое и организующее начало именно у русских женщин:

«Русская женщина нередко имеет более положительный, более уравновешенный и стойкий характер, который хо чет и может сыграть авторитетную роль» [Ильин, 1996 в, с. 492]. Сегодня, когда многие русские мужчины не вы держивают социально-экономических лишений – спи ваются и преждевременно умирают, именно женщины проявляют более высокую решительность, твердость и ответственность в противостоянии жизненным испыта ниям. Если и дано России выйти из нынешнего кризис ного и деградирующего состояния, то сделано это будет во многом благодаря физической и душевно-духовной стойкости русских женщин.

Интересно отметить, что мужчина, на долю которого, в связи с русским военным прошлым, выпадают войны и III 2 вызванные ими страдания, хочет видеть в женщине не просто возлюбленную и приятную спутницу жизни, но и твердый характер, ему нужен ангел-хранитель, спаса ющая и оберегающая сила. Тип таких русских женщин хорошо известен в отечественной истории и прекрасно описан в русской литературе. Достаточно вспомнить об разы нижегородской посадницы Марфы Борецкой, бо ярыни Морозовой, няни национального русского гения А.С. Пушкина – Арины Родионовны. Поэтическим ше девром в изображении свойственного русской женщине организующего, страстного и сильного характера высту пают проникновенные строки Н.А. Некрасова:

Есть женщины в русских селеньях С спокойною важностью лиц, С красивою силой в движеньях, С походкой, со взглядом цариц, – Красавица, миру на диво, Румяна, стройна, высока, Во всякой одежде красива, Ко всякой работе ловка...

По будням не любит безделья, Зато вам ее не узнать, Как сгонит улыбка веселья С лица трудовую печать...

В игре ее конный не словит, В беде – не сробеет – спасет:

Коня на скаку остановит, В горящую избу войдет!

Выдающаяся и судьбоносная роль женщины в на циональной истории нашла выражение в своеобразии религиозной веры русского народа и, прежде всего, в ис III ключительно важном религиозно-духовном значении в рамках русского православия культа Девы Марии. По читание Девы Марии согревало особой теплотой русские души, и для русского народа Богоматерь выступала в роли национальной заступницы, спасающей и оберега ющей духовные силы.

В наши дни в рамках феминистического движения много говорится о необходимости эмансипации русской женщины. Между тем, в реальной практике националь ного русского бытия женщина давно и прочно занима ет ключевое и первостепенное место. Закономерно, что в русском языке, в отличие от многих других народов мира, слово Родина – женского рода. Нелегка доля рус ской женщины, и тяжела ее жизненная ноша, но русские женщины со спокойной уверенностью и достойно несут эту ношу, придавая неповторимый колорит националь ной стойкости как сущностному качеству русского мен талитета.

3.2.4 Всечеловеческая толерантность Занимая в течение многих столетий срединное по ложение на евразийском континенте и вступая в много численные межэтнические связи, русский народ выра ботал в своем национальном менталитете систему цен ностей, связанную с определением собственного места и предназначения в сообществе других народов. Данная система ценностей основана на принципе толерантного и комплементарного отношения к иноплеменникам. Тер III 2 пимость и уважительное отношение к другим нациям и народам относится к числу сущностных качеств рус ского национального менталитета. На протяжении ве ков, отмечает академик РАН Г.В. Осипов, «проявлялась свойственная России историческая жертвенность во имя счастья и сохранения всех своих народов, бескорыстие и мудрость помогать другим народам в историческом раз витии... Как бы ни умаляли факты истории, как бы ни искажали и не фальсифицировали их, истина всегда остается истиной» [Осипов, 1997, с. 6 – 7]. Исторические факты показывают, что с лица земли исчезли более народов, живших ранее на территории Западной Евро пы, в то время как Россия не только сохранила все свои этносы, но и многократно спасала европейские народы от уничтожения, завоевания и порабощения.

Глубокое проникновение в сущность рассматрива емого качества национального менталитета принад лежит Ф.М. Достоевскому, который задается вопро сом о качественной специфике художественного гения А.С. Пушкина и видит его в способности всемирной от зывчивости и полного перевоплощения в гении других наций. При этом данная способность есть глубоко наци ональная черта, и А.С. Пушкин делит ее со всем русским народом. Русский народ заключает в своем менталитете наклонность к всемирной отзывчивости и всепримире нию. Ф.М. Достоевский говорит, что «русская душа, что гений народа русского, может быть, наиболее способен, из всех народов, вместить в себя идею всечеловеческого единения, братской любви, трезвого взгляда, прощаю щего враждебное, различающего несходное, снимающе го противоречия» [Достоевский, 1989, с. 517].

III Идея всечеловечности глубоко укоренена в русском народе и проявляется в праве любить человечество, в способности не ненавидеть другие народы за их нацио нальное своеобразие, в отсутствии взгляда на чужие на роды как на средство для решения узкокорыстных эгои стических национальных интересов. Ф.М. Достоевский выдвигает нравственную максимуму, которая соответ ствует ценностной ориентации русского национального менталитета: «Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть и значит только... стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите...» [Достоевский, 1989, с. 536]. В связи с этим для настоящего русского Европа и западная культура так же дорога, как и сама Россия.

Полемизируя с современными ему псевдопатриота ми, призывавшими к изоляции России от европейской культуры, В.С. Соловьев отмечает слабость националь ного эгоизма и исключительности в русском народе [см.

Соловьев, 1990 а, с. 47]. Проявлением данного качества является необыкновенная способность усваивать дух и идеи чужих народов, перевоплощаться в духовную суть всех наций, а также, что более важно, осознание сво ей греховности, неспособность возводить свое несовер шенство в закон и успокаиваться на нем [см. Соловьев, 1990 а, с. 47].

Истинный патриотизм заключается, следовательно, не в любовании самим собой и не в самопоклонении, а в деятельном усвоении общечеловеческих форм жизни и знаний, которые выработаны в рамках западной ци вилизации. В.С. Соловьев видит два великих, истинно патриотических подвига русского народа, свидетель ствующие о всеоткрытости и всечеловечности русской III 2 души: призвание варягов и реформы Петра Великого [см. Соловьев, 1990 б, с. 288]. Призвание варягов пока зывает, что русские, как народ, спасены от гибели не на циональным эгоизмом и самомнением, а национальным самоотречением. Родоначальники Древней Руси, не об наружив внутри страны элементов единства и поряд ка, нашли их вовне и не побоялись подчиниться чужой власти. Тем самым было обеспечено самостоятельное су ществование России и дано начало сильной российской государственности. Реформы Петра I, выглядевшие на поверхности как ликвидация русской самобытности, на самом же деле обеспечивали условия и давали средства для проявления национального менталитета в различ ных сферах духовной деятельности. Эти реформы стали благодатной почвой для мощного культурного подъема страны в XIX в. Петр I не побоялся вести Россию в чужую школу и тем самым дал стране образовательные сред ства, необходимые для реализации всемирно-историче ской задачи русского народа.

Объективный и глубокий анализ сущности русской всечеловечности содержится в книге «Европа и душа Востока», написанной немецким автором Вальтером Шубартом. В. Шубарт производит сравнение европейско го – прометеевского человека и русского – иоанновского человека. «Европеец» – по его мнению, – не только эм пирический, но и метафизический эгоист, космическая монада, отделившаяся от враждебной ей среды и защи щающаяся от нее...» [Шубарт, 1997, с. 123]. У европейца, когда он смотрит на ближнего, непроизвольно возникает ощущение: это мой враг. Сущностью и особенностью со вместной жизни европейцев является убеждение о том, III что каждый за себя, каждый сам себе бог и поэтому все друг против друга и все против Бога. Конечно, рассужда ет В. Шубарт, и европеец способен на самоотверженность по отношению к другим людям, но эта его самоотвер женность не спонтанна и естественна, а результат при нуждения себя к альтруистическому поступку. Европе ец добр и отзывчив вопреки своей натуре и ему намного труднее, чем русскому, быть самоотверженным. Он таков из повиновения давящему на него категорическому им перативу: доброта и самоотверженность западного чело века есть следствие победы морально осознанной воли над бессознательным.

Эгоистическому мироощущению прометеевского за падного человека противостоит чувство всеобщности – «братство» всех людей, присущее русскому – иоаннов скому человеку. «Русский переживает мир, исходя не из «я», не из «ты», а из «мы» [Шубарт, 1990, с. 126]. Русский ощущает во всех людях неделимое целое и способен ис кренне радоваться счастью других людей или глубоко сочувствовать их горю.

Русских таинственным образом объединяет духовная связь. Только что познакомившиеся люди быстро прояв ляют душевную теплоту друг другу, в то время как в Ев ропе люди могут быть знакомы всю жизнь, но даже свое му другу не раскрываются до глубины сердца. В. Шубарт специально предостерегает от отождествления русского чувства братства с понятием стадности. Русский высоко ценит свободу личности, это – не человек толпы. Но его представление о личности отличается от европейско го понимания: «Идеалом личности на Западе является сверхчеловек, на Востоке – всечеловек» [Шубарт, 1997, III 2 с. 141]. Если сверхчеловек стремится к возвышенному из жажды власти, то всечеловек стремится к возвышен ному из чувства любви. Один все в большей мере обоса бливается от своих сограждан, другой вбирает в себя все большую часть окружающего мира. Сверхчеловеческий менталитет ведет к скепсису и одиночеству, всечелове ческий – к таинству и сообществу. «В опьянении возрас тающего самодовольства пребывает сверхчеловек, в ра дости самоотдачи и возрождения пребывает всечеловек, проникаясь смыслом и глубиной жизни» [Шубарт, 1997, с. 141].



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.