авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 7 |

«Адольф Гитлер Вторая книга Вторая книга Продолжение «Mein Kampf» Адольфа Гитлера ...»

-- [ Страница 2 ] --

Если сегодня, таким образом, я выступаю в качестве критика руководства нашего Народа в области внешней политики, как прошлой, так и настоящей, я знаю, что ошибки, которые я вижу сегодня, также видны другим. Что отличает меня от последних - может быть, только тот факт, что в большинстве случаев это просто использование критического восприятия, не имеющее практических последствий, в то время как, на основе своего понимания ошибок и недостатков бывшей и нынешней Немецкой внутренней и внешней политики, я стараюсь вывести предложения по изменению, улучшению и налаживанию инструмента, которым эти изменения и усовершенствования могут когда-нибудь быть реализованы.

Например, внешняя политика Вильгельмовского периода во многих случаях рассматривается не малым числом людей, как катастрофическая и характеризуется соответствующим образом.

Многочисленные предупреждения шли, особенно из кругов Пангерманской Лиги того времени, которые были оправданы в самом высоком смысле этого слова. Я могу поставить себя в трагическую ситуацию, которая постигла всех этих людей, которые подняли свой голос в предупреждение, а кто видел, как и в чем Народ погибает, и тем не менее не смог помочь. В последние десятилетия несчастной внешней политики предвоенного периода в Германии, парламент, то есть демократия, не был достаточно мощным, чтобы выбирать глав политического руководства Рейха сам по себе. Это было еще императорское право, чье официальное существование еще никто не смел поколебать. Но влияние демократии возросло настолько сильно, однако, что определенные направления уже, казалось, предписывались императорским решениям.

Следовательно, это имело катастрофические последствия, поскольку национально мыслящий человек, который поднял свой голос в предупреждение, с одной стороны, уже не мог рассчитывать на наделение очень ответственным постом против ярко выраженной тенденции к демократии, а, наоборот, на основе общепатриотических идей, он не мог бороться против Его Величества Кайзера последним оружием оппозиции.

Идея Марша на Рим в преддверии войны в Германии была бы абсурдной. Таким образом, национальная оппозиция оказалась в худшей ситуации. Демократия еще не победила, но она уже стояла в яростной борьбе против монархической концепции правительства. Монархическое Государство само ответило на борьбу демократии, но не с намерением уничтожить ее, а скорее с бесконечными уступками. Любой, кто в это время занял позицию в отношении одного из этих двух учреждений, подвергался опасности нападения того и другого. Любой, кто выступал против императорских решений на национальной почве, был запрещен патриотическими кругами, как будто бы им злоупотребляли сторонники демократии. Любой, кто занял позицию против демократии, воевал с демократией и покидал в беде патриотов. Более того, он подвергался опасности быть наиболее позорно преданным Немецкими чиновниками в убогой надежде, что через такую жертву он может получить одобрение Иеговы, и временно прекратить лай стаи собак Еврейской прессы. В условиях того времени не было никаких перспектив под руками, проложить путь на ответственный пост в руководстве Немецкого Правительства против воли демократов или вопреки воле Его Величества Кайзера, и тем самым изменить курс внешней политики. Кроме того, это привело к тому, что Немецкая внешняя политика может быть оспорена только в газетах, которые, следовательно, начали критику, что обязательно составляет характерную особенность журналистики, чем дольше оно продолжается. Следствием этого, однако, было то, что все меньше ценности придавалось позитивным предложениям, в связи с отсутствием какой-либо возможности их реализации, а чисто критическое рассмотрение внешней политики обусловило бесчисленные возражения, которые можно привести во всей полноте, тем более потому, что надеялись, что таким образом можно было бы свергнуть режим плохой ответственности. Надо отметить, что этого не было достигнуто путем критики в то время. Это не режим того времени был свергнут, а немецкий Рейх и, следовательно, Немецкий Народ. Что они предсказывали на протяжении десятилетий, сейчас происходит. Мы не можем думать об этих людях без глубокого сострадания, люди, приговоренные к судьбе предвидеть крах на 20 лет, и которые теперь, не были услышаны и, следовательно, не в состоянии оказать помощь, им пришлось дожить до самой трагической катастрофе их Народа.

Престарелые годами, изношенные и озлобленные, но и полные идеями, что теперь, после свержения Императорского Правительства, они должны помочь, они в очередной раз попытаются сделать свое влияние ощутимым для возрождения нашего Народа. Для этого было много причин оказаться бесполезным, уверенно говоря.

Когда революция разрушила скипетр Императора и подняла демократию на престол, критики того времени были так же далеки от обладания оружием с целью свержения демократии, как раньше они были далеки от того, чтобы влиять на императорское правительство. За десятилетия своей деятельности, они были ориентированы таким образом на чисто литературную обработку этих проблем, они не только не имели реальных возможностей высказать свое мнение о ситуации, которая была просто реакцией на крики на улице, они также потеряли потенциал, чтобы попытаться организовать манифестацию власти, которая должна быть большим, чем волна письменных протестов, если она хочет быть действительно эффективной. Они все видели зародыш и причину упадка старых партий Немецкого Рейха. С чувством собственной внутренней чистоты, они презирали предположение, что они тоже сейчас хотят играть в эту игру из политических партий. И тем не менее, они могут воплотить свою точку зрения на практике только тогда, когда большое количество дает им возможность ее представления. И даже если они хотели в тысячный раз разбить политические партии, они по-прежнему действительно первыми должны сформировать партию, которая считает, что ее задача - разгромить другие партии. То, что это не сбудется, было обусловлено следующими причинами: чем больше политическая оппозиция из этих людей была вынуждена выражать себя чисто журналистски, тем больше она принимала критику, которая, хотя и обнажала все слабые места системы того времени, и проливала свет на дефекты отдельных мероприятий в области внешней политики, не смогла породить позитивных предложений, потому что у этих людей не было никакой личной ответственности, тем более, что в политической жизни естественно нет никаких действий, которые не имеют своих темных, а также светлых сторон. Не существует ни одной политической комбинации в области внешней политики, которую мы смогли бы когда-нибудь считать вполне удовлетворительной. Ибо, как обстояло дело тогда, критик, вынужденный воспринимать свою главную задачу, как ликвидацию режима, признанного полностью недееспособным, не имел возможности, за пределами полезного критического рассмотрения действий этого режима, выработать конструктивные предложения, которые в результате возражений, связанных с ними, могли бы так же легко подвергаться критическому разъяснению. Критика никогда не захочет ослабить влияние своего критицизма, выдвигая предложения, которые сами по себе могут быть подвергнуты критике. Постепенно, однако, чисто критическое мышление тех, кто представлял тогда национальную оппозицию, стало такой второй натурой, что даже сегодня они рассматривают внутреннюю и внешнюю политику только критически и имеют дело с ней только критически. Большинство из них осталось критиками, кто не может даже сегодня предложить свой путь к четким, ясным, положительным решениям, ни во внутренней, ни во внешней политике, частично из-за своей неуверенности и нерешительности, отчасти из-за страха предоставить врагам готовые боеприпасы для критики самих себя. Таким образом, они хотели бы добиться улучшений тысяч вещей, но не могут принять решение о делании одного шага, поскольку даже этот шаг не полностью удовлетворителен, и обладает сомнительными моментами, в общем, есть свои темные стороны, которые они воспринимают и которые их пугают. Теперь, увод страны от глубоких и сложных заболеваний - не вопрос поиска рецепта, который сам по себе полностью свободен от яда, нередко речь идет об уничтожении яда через противоядие. Для того, чтобы устранить условия, признанные в качестве смертельных, мы должны иметь мужество принимать и осуществлять решения, которые содержат в себе опасность. Как критик, я имею право изучить все возможности внешней политики и разложить их на подробности по сомнительным аспектам или возможностям, которые они несут в себе. Как политический лидер, однако, который хочет войти в историю, я должен принять однократное решение, даже если трезвое рассмотрение тысячу раз говорит мне, что это повлечет за собой определенные опасности, и что оно не приведет к полностью удовлетворяющему концу.

Поэтому я не могу отказаться от возможности успеха, поскольку он не определен на сто процентов.

Я не должен пренебрегать ни одним шагом по той причине, что он, возможно, не будет полным, если место, в котором я моментально нахожусь, может вызвать мою безусловную смерть в следующий момент. Никак, таким образом, не могу я отказаться от политической деятельности по той причине, что, кроме интересов моего Народа, она также даст преимущество другому Народу. В самом деле, я никогда не смогу сделать этого, если польза для другого Народа будет больше, чем для моего, и когда в случае неуспеха несчастье моего Народа останется абсолютно точно.

В самом деле, сейчас я встречаю самое упорное сопротивление в чисто критическом способе взгляда на вещи, который имеют многие люди. Они признают это и это и это, как хороший и правильный, но несмотря на это, они не могут присоединиться к нам, потому что это и это, и это является сомнительным. Они знают, что Германия и наш Народ погибнет, но они не могут оказать спасательных действий, потому что здесь они тоже обнаруживают это или то, что по крайней мере, порочно, что портит их красоту. Короче, они видят упадок и не могут набраться силы решиться на борьбу против него, так как в сопротивлении, в этом деле самом они уже опять начинают вынюхивать возможные возражения или что-то другое.

Это достойный сожаления менталитет обязан своим существованием [вытекает из] еще большему злу. Сегодня есть немало людей, в особенности так называемых образованных людей, которые, когда они, наконец, решились на участие в определенных действиях или даже поощряют этот процесс, прежде всего, тщательно взвешивают процент вероятности его успеха, чтобы затем рассчитать степень их активного участие также на основе этой цифры. Таким образом, это означает: потому что, например, какое-либо решение по вопросам внешней политики и внутренней политики не полностью удовлетворительно и, следовательно, как представляется, не обречено на успех, также не должно поддерживать его до конца с полной отдачей всех своих сил. Эти несчастные души не понимают вообще того, что, напротив, решение, которое я считаю необходимым, успех которого, однако, не выглядит полностью обеспеченным, или успех которого будет предполагать лишь частичное удовлетворение, надо бороться за него с увеличенной энергией, таким образом, что если у него недостает возможности успеха в процентных пунктах, это должно быть компенсировано энергией при его выполнении. Таким образом, только один вопрос должен быть рассмотрен: требует ли ситуация определенного решения или нет. Если такое решение будет создано и признано в качестве бесспорно необходимого, то его исполнение должно осуществляться с самой жестокой беспощадностью и самым высоким применением силы, даже если конечный результат будет тысячу раз неудовлетворительным, или нуждаться в улучшении, или, возможно, будет иметь лишь небольшой процент вероятности успеха.

Если человек, как представляется, болен раком и безусловно обречен на смерть, было бы бессмысленно отказываться от операции, потому что процентная вероятность успеха невелика, и потому, что пациент, даже если она будет успешной, не будет на сто процентов здоровым. Было бы еще более бессмысленным для хирурга выполнять саму операции только с ограниченной или частичной энергией в результате этих ограниченных возможностей. Но именно эта бессмысленность и есть то, что эти люди ожидают непрерывно во внутренне и внешнеполитических вопросах. Потому что успех политической операции не полностью обеспечен или не даст полностью удовлетворительные результаты, и они не только отказываются от его исполнения, но ожидают, если бы оно все-таки состоялось, то по крайней мере, за этим последует применение только сдержанной силы, без полной самоотдачи, и всегда в тихой надежде, что они могут оставить маленькую лазейку открытой, чтобы обеспечить отступление. Это солдат, который подвергается нападению танка на открытом поле боя и который, по мнению [в результате] неопределенности в успехе его сопротивление, ведет его лишь на половину своих сил. Его маленькая лазейка заключается в бегстве, и верной смерти в конце.

Нет, Немецкий Народ сегодня атакован стаей голодных врагов извне и изнутри.

Продолжение такого положения дел является нашей смертью. Мы должны использовать каждую возможность разорвать ее, даже если результат может тысячу раз иметь свои слабости или нежелательные стороны как таковой. И за каждую такую возможность поэтому необходимо биться с максимальной энергией.

Успех сражения при Лейтене был неясен, но это было необходимо для борьбы. Фридрих Великий победил, не потому что он пошел на противника лишь с половиной сил, а потому, что он компенсировал неопределенность успеха множественностью своего гения, смелостью и решительностью его распоряжений войскам, и смелостью его полков в бою.

Я боюсь, более того, что я никогда не буду понят моими буржуазными критиками, по крайней мере до тех пор, пока успех не докажет им правильность наших действий. Здесь человек из Народа - лучший советник. Он ставит уверенность своего инстинкта и веру своего сердце на место софистики нашей интеллигенции.

Если я имею дело с внешней политикой в этой работе, тем не менее, я делаю это не как критик, а как лидер Национал-Социалистического Движения, которое я знаю, когда-нибудь войдет в историю. Если я, таким образом, тем не менее, вынужден рассмотреть вопрос о прошлом и настоящем критически, то только для целей установления единственного положительного способа, и разъяснения его появления. Подобно тому, как Национал-Социалистическое Движение не только критикует внутреннюю политику, но обладает собственной философски обоснованной Программой, также в сфере внешней политики оно не должно только признавать, что другие сделали неправильно, но вывести свои действия на основе этих знаний.

Таким образом, я хорошо знаю, что наш высочайший успех не создаст стопроцентного счастья, ибо в силу несовершенства человека и общие обстоятельств, обусловленных этим, конечное совершенство всегда лежит только в программных теориях. Я также знаю, кроме того, не может быть достигнут успех без жертвы, равно как и битвы не могут быть без потерь. Но осознание незавершенности успеха никогда не сможет заставить меня предпочесть такому неполному успеху полную гибель. Затем я напрягу каждый нерв, чтобы попытаться компенсировать нехватку вероятности успеха или степени успеха большей определенностью, а также сообщить этот дух Движению, возглавляемому мной. Сегодня мы ведем борьбу с вражеским фронтом, который мы должны прорвать и прорвем. Мы рассчитываем наши собственные жертвы, взвешиваем степень возможного успеха, и пойдем вперед в атаку, независимо от того, придется остановиться за десять или за тысячу километров позади нынешней линии. Где наш успех заканчивается, там всегда будет только отправная точка новой борьбы.

6. Политика НСДАП Политика жизненного пространства вместо пограничной политики. Не германизация покоренных народов, но распространение своего собственного народа.

Я немецкий националист. Это означает, что я проповедую моей национальности. Все мои мысли и действия принадлежат ей. Я социалист. Я не вижу классов и сословия не для меня, но сообщество Народа, состоящее из лиц, которые связаны кровным родством, объединены языком, и при том же общей судьбой. Я очень люблю этот Народ и ненавижу только его одномоментное большинство, потому что я считаю его так же мало представляющим величие моего Народа, как и его счастье.

Национал-Социалистическое Движение, которое я возглавляю сегодня, видит свою цель, как освобождение нашего Народа как внутри, так и вовне. Его целью является предоставить нашему Народу внутри страны те формы жизни, которые, как представляется, соответствуют его характеру и будут на пользу ему, как выражение этого характера. Цель, таким образом, сохранить характер этого Народа и далее развивать его путем систематического укрепления его лучших людей и лучших добродетелей. Оно борется за внешнюю свободу этого Народа, потому что только при свободе может эта жизнь найти ту форму, которая будет полезной его Народу. Оно борется за хлеб насущный этого Народа, поскольку она отстаивает [от голода] право этого Народа на жизнь. Оно борется за необходимое пространство, поскольку оно представляет право этого Народа на жизнь.

Под концепцией внутренней политики Национал-Социалистическое Движение поэтому понимает продвижение, укрепление и упрочение существования нашего Народа путем введения форм и законов жизни, которые соответствуют природе нашего Народа, и которые могут применить его основные силы с полной эффективностью.

Под концепцией внешней политики оно понимает сохранение этого развития на основе сохранения свободы и создания самых необходимых предпосылок для жизни.

Таким образом, с точки зрения внешней политики, Национал-Социалистическое Движение отличается от предыдущих буржуазных партий, например, следующим: внешняя политика национального буржуазного мира на самом деле всегда была лишь политикой границ;

напротив этого, политика Национал-Социалистического Движения будет всегда территориальной. В своих смелых планах, например, Немецкая буржуазия будет стремиться к объединению Немецкой нации, но в действительности это завершится неудачным урегулированием границ.

Национал-Социалистическое Движение, наоборот, будет всегда определять свою внешнюю политику необходимостью обеспечить пространство, необходимое для жизни нашего Народа. Оно не знает Германизации или Тевтонизации, как в случае национальной буржуазии, но только распространение собственного Народа. Оно никогда не будет видеть в покоренных, так сказать, Германизированных, чехах и поляках национальное, не говоря уже о Народном, укрепление, но только расовое ослабление нашего Народа. Его национальная концепция не определяется ранними патриотическими идеями правительства, но, скорее, Народной, расовой идеей. Таким образом, отправная точка его мышления полностью отличается от буржуазного мира. Поэтому многое из того, что кажется национальной буржуазии политическим успехом прошлого и настоящего, является для нас или неполадкой, или причиной позднейшего несчастья. И многое, что мы считаем самоочевидным, кажется непонятным и даже чудовищным Немецкой буржуазии. Тем не менее часть Немецкой молодежи, особенно из буржуазных кругов, сможет меня понять. Ни я, ни Национал-Социалистическое Движение не надеемся найти какую-либо поддержку в кругах политической национальной буржуазии, активных в настоящее время, но мы, конечно, знаем, что по крайней мере часть молодежи найдет свой путь в наши ряды.

Для них.

7. От единого государства – к политике жизненного пространства Внешняя политика борьбы за необходимое пространство для пропитания народа.

Германское единство в 19 веке - шаг в этом направлении. Поляки и французы в рейхе как чужеродные тела в национальном и народном государстве. Слабость буржуазного государства:

отказ от высылки. Проблема пространства даже после 1864, 1866 и 1871 годов не решена.

Повышенная потребность в пространстве из-за увеличения числа людей, после основания рейха.

Вопрос о внешней политике нации определяется факторами, которые лежат частично в самой нации, а частично определяются окружающей средой. В целом внутренние факторы являются основой для необходимости определенной иностранной политики, а также количества силы, необходимого для ее исполнения. Люди, живущие на непригодной поверхности земли, принципиально будут стремиться увеличить свою территорию, следовательно, свое жизненное пространство, по крайней мере до тех пор, как они под здоровым руководством. Этот процесс, первоначально основанный только на озабоченности по поводу средств к существованию, оказался настолько благотворным и удачным решением, что он постепенно достиг славы и успеха. Это означает, что расширение пространства, сперва основанное на чистой выгоде, стало в ходе развития человечества подвигом, который затем также состоялся, даже если первоначальные предварительные условия или стимулы отсутствовали. Позднее попытка приспособить жизненное пространство к растущему населению превратилась в немотивированные захватнические войны, которые, в своей очень слабой мотивации содержали зародыши последующего реагирования.

Пацифизм является ответом на это. Пацифизм существует в мире с тех пор, как появились войны, смысл которых не лежал в завоевании территории для пропитания Народа. С тех пор он стал вечным спутником войны. Он вновь исчезнет, как только война перестанет быть инструментом добычливой жадности или властолюбия отдельных лиц или наций, и как только снова станет абсолютным оружием, с которым Народы борются за свой хлеб насущный.

Даже в будущем расширение жизненного пространства для народной победы хлеба потребует приложения всех сил Народа. Если задача внутренней политики заключается в подготовке этого применения силы Народа, то задача внешней политики – приложить эту силу таким образом, чтобы максимально возможный успех был обеспечен. Это, конечно, не обусловлено только силой Народа, готовой к бою в любой момент времени, но и силой сопротивления. Диспропорция в силе между Народами, борющимися друг с другом за землю, приводит к постоянным попыткам, посредством союзов, либо превратиться в завоевателей, либо оказывать сопротивление превосходящим силам завоевателя.

Это начало политики союзов.

После победоносной войны 1870-1871 Немецкий Народ достиг положения бесконечного уважения в Европе. Благодаря успеху государственности Бисмарка и Прусским Немецким военным достижениям, большое количество Немецких Государств, которые до сих пор были лишь слабо связаны между собой, и которые, по сути, нередко в истории противостояли друг другу как враги, были объединены в один Рейх. Провинция старого Немецкого Рейха, потерянная 170 лет назад, постоянно аннексированная в то время Францией после краткой захватнической войны, вернулась к метрополии. Численно большая часть Немецкой нации, по крайней мере в Европе, была объединена в унитарной форме Государственного устройства. Это вызывает обеспокоенность тем, что в конечном итоге эта структура Государства включает.......... миллионов Поляков и..........

Эльзасцев и Лотаринжцев, ставших Французами. Это не соответствует идее Национального или Народного Государства. Национальное Государство буржуазного представления должно как минимум охранять единство Государственного языка, действительно до последней школы и последнего дорожного знака. Далее она должна включать в себя Немецкую идею в области образования и жизни этого Народа и сделать их носителями этой идеи.

Были слабые попытки в этом направлении, может, никогда этого всерьез не хотели, и на практике достигли обратного. Народное Государство, наоборот, не должно ни при каких условиях аннексировать Поляков с намерением сделать из них когда-нибудь Немцев. Наоборот, оно должно проявить решимость либо изолировать эти чужеродные расовые элементы, так что кровь своего Народа не будет испорчена еще раз, или оно должна без дальнейших проволочек удалить их и передать освободившиеся территории своим Национальным Товарищам.

То, что буржуазное национальное Государство не способно на такие дела, очевидно. Никто еще никогда не думал об этом, равно как и никто не сделал бы такой вещи. Но даже если бы была воля это сделать, не было бы достаточно сил, чтобы провести это, менее из-за последствий в остальном мире, чем из-за полного отсутствия понимания, что такие действия нашлись бы в рядах так называемой национальной буржуазии. Буржуазный мир когда-то предположил, что он может свергнуть феодальный мир, тогда как на самом деле он продолжает ошибки последнего через буржуазные бакалейные лавки, адвокатов и журналистов. Он никогда не имел своей собственной идеи, но на самом деле только безмерное самомнение и деньги.

Но мир не может быть завоеван одним этим, ни другой не может быть построен. Таким образом, период господства буржуазии в мировой истории будет настолько коротким, настолько же и достойным презрения.

Таким образом, с самого своего основания, Немецкий Рейх также подмешал яд к новой структуре Государства, чьи пагубные последствия могли бы быть менее избегнуты в условиях буржуазного равенства, по сути, дал евреям возможность использовать их в качестве надежных ударных войск.

Помимо этого, Рейх тем не менее охватил лишь часть Немецкой Нации, хотя и самую большую.

Это было бы самоочевидным, что даже если новое Государство не проводит какой-либо великой иностранной политики, имея целью Народный характер, по крайней мере так называемые буржуазные национальные Государства оно должно иметь в виду при дальнейшем объединении и укреплении Немецкой Нации, как минимальная цель иностранной политики. Это что-то, что буржуазное национальное Итальянское Государство никогда не забывает.

Таким образом, Немецкий Народ получил Национальное Государство, которое в действительности не полностью охватывают Нацию.

Таким образом, новые границы Рейха, глядя в национальном политическом смысле, были неполными. Они шли прямо через области Немецкого языка, и даже через части, которые, по крайней мере раньше, принадлежал к Немецкому Союзу, пусть даже неформальным образом.

Но эти новые границы Рейха были еще более неудовлетворительными с военной точки зрения. Везде были незащищенные, открытые области, которые, особенно на Западе, имели, кроме того, решающее значение для Немецкой экономики, и далеко не только в приграничных районах.

Эти границы были более непригодна в военно-политическом смысле, поскольку группирующиеся вокруг Германии несколько больших Государств имели агрессивные внешнеполитические цели, равно как и их военные средства были в изобилии. Россия на востоке, Франция на западе страны.

Два милитаристских Государства, одно из которых бросало алчные взгляды на Восточную и Западную Пруссию, в то время как другое неустанно продолжало свою вековую цель иностранной политики - возведение границы по Рейну. Кроме того, существует Англия, могущественнейшая морская держава в мире. Чем более широкие и незащищенные Немецкие границы земель на востоке и западе, тем более ограниченной, напротив, была возможная оперативная основа морской войны. Ничего не делало борьбу против Немецких подводных лодок легче, чем пространственно обусловленные ограничения в ее портовых районах. Легче перекрыть и патрулировать водоем в форме треугольника чем это было бы в случае с побережьем, скажем, 600 или 800 километров длиной. Взятые в целом, новые границы Рейха в качестве таковых вовсе не были удовлетворительными с военной точки зрения. Нигде не существовало естественного препятствия или естественной защиты. В противоположность этому, однако, повсюду были высокоразвитые мощные Государства с враждебными мыслями в глубине души. Предчувствие Бисмарка, что новый Рейх, основанный им, еще раз нужно будет защищать мечом, было наиболее глубоко обоснованным. Бисмарк выразил то, что исполнилось 45 лет спустя.

Столь же мало удовлетворительными, как новые границы Рейха могли быть в национальном и военно-политическом смысле, они были тем не менее даже еще более неудовлетворительными с точки зрения возможности существования Немецкого Народа.

Германия на самом деле всегда был перенаселенной областью. С одной стороны, это лежит в стиснутом положении Немецкой нации в Центральной Европе, с другой стороны в области культуры и актуальной важности этого Народа и его чисто человеческой плодовитости. С момента своего вступления в мировую историю, Немецкий Народ всегда находился в недостаточном пространстве. Более того, его первое политическое появление было вынуждено в первую очередь этой нехваткой. С самого начала переселения Народов, наш Народ никогда не был в состоянии решить эту потребность в пространстве, кроме как посредством завоевания мечом или за счет сокращения собственного населения. Это сокращение населения иногда осуществляется в результате голода, иногда за счет эмиграции, а порой и через бесконечные, несчастные войны. В последнее время оно было осуществлено за счет добровольного ограничения рождаемости.

Войны 1864 года, 1866 и 1870-71 имели свое значение в национальном политическом объединении части Немецкого Народа и, следовательно, в конечном счете политической раздробленности Немецкого Государства. Черно-бело-красный флаг нового Рейха, следовательно, не имеет ни малейшего идеологического смысла, а скорее Немецкий национальный смысл, что он победил бывшую политическую раздробленность Государства. Таким образом, черно-бело-красный флаг стал символом Немецкого Федерального Государства, которому удалось преодолеть раздробленность. Тот факт, что, несмотря на свою молодость, он пользовался почитанием на уровне идолопоклонства, лежал в основе его крещения, в самом деле само рождение Рейха поднималось неизмеримо выше всех подобных мероприятий. Три победоносных войны, последняя из которых стала буквально чудом Немецкого государственного деятеля, Немецкого военного руководства, и Немецкого героизма, являются делами, из которых родился новый Рейх. И когда он, наконец, объявил о своем существовании окружающиму миру императорским провозглашением через величайшего императорского вестника, гром и грохот батарей на фронте, окружавшем Париж, отдавался в реве фанфар и труб.

Никогда раньше Империя не была провозглашена таким образом.

Но черно-бело-красный флаг появился в Немецком Народе как символ этого уникального события именно так, как черно-красно-желтый флаг является и будет оставаться символом Ноябрьской Революции.

Как бы отдельные Немецкие Государства не сливались друг с другом под этим знаменем, и, насколько этот новый Рейх обеспечил политический престиж и признание за рубежом этим Государствам, создание Рейха все-таки ничего не меняет в отношении основных потребностей отсутствие территории нашего Народа. Большие военно-политические дела нашего Народа не были в состоянии дать Немецкому Народу границы, в которых он был бы в состоянии обеспечить свое существование сам по себе. Напротив, по мере того как достоинства Немецкой национальности увеличились с помощью нового Рейха, стало более трудным для отдельных Немцев отвернуться от такого Государства, как эмигрантам, в то время как, наоборот, определенные чувства национальной гордости и радости в жизни, которые мы находим почти непонятными сегодня, учили, что многодетные семьи были благом, а не тягостью.

После 1870-1871 было заметно быстрое увеличение Немецкого населения. Частично его пропитание обеспечивалось современной промышленностью и большой научной эффективностью, с которой Немцы в настоящее время возделывали свои поля в безопасных границах своего Народа.

Но большая часть, если не самая большая, с увеличением производительности Немецкой земли была поглощена по крайней мере столь же значительным увеличением общих потребностей жизни, которые гражданин нового Государства теперь тоже выдвигал. Нация едоков квашеной капусты и пожирателей картофеля, как Французы насмешливо называли ее, теперь медленно начала подтягивать свой уровень жизни к другим Народам в мире. Таким образом, только часть урожая немецкого сельского хозяйства была доступна для населения в виде чистого прироста.

В самом деле, новый Рейх никогда не знал, как справиться с этой нуждой. Даже в новом Рейхе, во-первых, была сделана попытка сохранить соотношение между численностью населения и земли в допустимых пределах с помощью постоянной эмиграции. Для наиболее потрясающего доказательства правильности нашего утверждения о повышающемся значении соотношения между численностью населения и земли состоит в том, что в результате этой диспропорции, особенно в Германии 1870-х, 1880-х и 1890-х гг. бедствия привели к эпидемии эмиграции, которая даже в начале 1890-х годов разбухла до цифры почти 1 миллион с четвертью человек в год.

Таким образом, проблема пропитания Немецкого Народа не была решена ни для существующей человеческой массы, ни даже основанием нового Рейха. Дальнейшее увеличение Немецкой Нации, однако, не может иметь место без такого решения. Независимо от того, чем такое решение может оказаться, оно должно быть найдено в любом случае. Поэтому важнейшей задачей Немецкой внешней политики после 1870-1871 должен был быть вопрос о решении проблемы пропитания.

8. Ошибочная экономическая и союзная политика Второго рейха Орган, созданный Бисмарком как инструмент власти, не используется. Распад Габсбургского государства как разумная цель, а не союз с ним. Резкая критика государства Габсбургов, его партий, его прессы и его правящей семьи. Италия как подходящий союзник для Германии, хрупкость Тройственного союза из- за австро-итальянской враждебности. Причины и обоснования позиции Италии в мировой войне. Необходимость народнической внешней политики Германии. Прежняя колониальная политика: не приобретение мест поселений, а только часть экономической политики. Причина войны с Англией, внешнеполитически не подготовленной. Как альтернатива: отказ от заморских авантюр и борьба с Россией.

Среди бесчисленных высказываний Бисмарка вряд ли найдется такое, которое буржуазный политический мир более любил бы цитировать, чем одно, что политика есть искусство возможного. Чем меньше политические умы, которые должны были бы управлять наследием великого человека, тем большей силой притяжения это высказывание обладает. Этим предложением, конечно, они могли бы приукрасить, действительно оправдать даже самых бедных политических растяп, просто обращаясь к великому человеку и пытаясь доказать, что на тот момент было невозможно сделать не то, что было сделано, что политика - это искусство возможного, и что, следовательно, они действуют в духе Бисмарка и в смысле Бисмарка.

Таким образом, даже господин Штреземан может получить что-то вроде Олимпийского венка вокруг головы, которая, если даже и не очень Бисмаркова, по крайней мере, лысая.

Бисмарк точно разграничил и четко изложил политические цели перед глазами. Это наглость - хотеть навязать ему мысль, что он достиг цели работы своей жизни только через накопление конкретных политических возможностей, а не через овладение конкретными мгновенными ситуациями с прицелом на видимые политические цели. Это политическая цель Бисмарка заключалась в следующем:

Решить Немецкий вопрос с помощью крови и железа Ликвидировать дуализм Габсбургов-Гогенцоллернов Образовать новый Немецкий Рейх под руководством прусских Гогенцоллернов Добиться максимальной внешней безопасности Рейха Организовать его внутреннее управление по Прусской модели.

В стремлении к этой цели, Бисмарк использовать все возможности, и работал с дипломатическим искусством до тех пор, пока это обещало успех, он же бросил меч на весы, если только сила была в состоянии привести к решению. Мастер политики, для которого оперативные сферы простирались с паркетных полов гостиных до пропитанных кровью полей сражений.

Он был мастером политики возможностей.

Его преемники не имеют ни политических целей, ни даже политической идеи. В отличие от него они путают сегодняшний день с завтрашним, и завтрашний - с послезавтрашним, а затем с тщеславной наглостью цитируют этого человека - кому частично они сами, частично их духовные предшественники причиняли самые сложные проблемы и наиболее ожесточенные бои - с тем чтобы представить их политическую бессмысленность и бесцельность, разорительно запинаясь, как искусство возможного.

Когда в трех войнах Бисмарк создал новый Рейх - все, однако, из-за своей блестящей политической деятельности - это было самое высокое достижение, которое могло быть реализовано в то время. Но это было только необходимостью, необходимой предпосылкой для любого будущего политического представительства жизненно важных интересов нашего Народа.

Ибо без создания нового Рейха, Немецкий Народ никогда бы не обнаружил структуры власти, без которой судьбоносная борьба не может вестись в будущем. Это было также ясно, что в начале нового Рейха, безусловно, должны быть объединены на поле боя, но внутренне составляющие Государства-компоненты должны были также и привыкнуть друг к другу. Годы притирки должны пройти, прежде чем такая консолидация Немецких Государств в Союз может породить реальное Федеративное Государство. Это было время, когда Железный Канцлер отказался от увольнения кирасир, чтобы с бесконечным умом, терпением и с мудрым пониманием и прекрасной чувствительностью, заменить давление Прусской гегемонии на власть доверия. Достижения образования коалиции Государств, родившейся на поле боя, в Рейх, взаимосвязанный трогательной любовью, относится к величайшим, когда-либо творимым деяниям политики.

Это Бисмарк первый ограничился тем, что было отнесено как к мудрости его понимания, так и к счастью Немецкой Нации. Эти годы внутреннего мирного строительства нового Рейха были необходимы, если не поддаться мании завоевания, результаты которого были бы все еще очень неопределенными, поскольку исполнительной власти в пределах Рейха по-прежнему не хватало однородности, которая была бы предпосылкой для дальнейшего слияния территорий.

Бисмарк достиг своей жизненной цели. Он решил Немецкий вопрос, устранил дуализм Габсбургов-Гогенцоллернов, поднял Пруссию к Немецкой гегемонии, последовательно объединил Нацию, консолидировал новый Рейх в пределах возможного в то время, и разработал военную оборону таким образом, что весь этот процесс создания нового Немецкого Рейха внутри страны, который, по сути обязательно потребовал бы десятилетия, не мог быть нарушен в сущности никем.

Таким образом, чем больше Бисмарк мог, как старый Рейхсканцлер, оглянуться на готовую работу жизни, тем меньше эта работа означала конец жизни Немецкой Нации. Через создание Бисмарком нового Рейха, Немецкая нация, после столетий правительственного распада, снова нашла органические формы, которые не только объединили Немецкий Народ, но и наделили этот единый Народ выражением силы, которая столь же реальна, как ранее была идеальна. Если плоть и кровь этого Народа были веществом, о сохранении которого в этом мире надо заботиться, то инструмент власти, посредством которого Нация может далее снова заявить свое право на жизнь в рамках остального мира, пришел к жизни через новый Рейх.

Задачей в период после Бисмарка было решить, что дальше должно быть предпринято в интересах сохранения Немецкого Народа.

Поэтому дальнейшая подробная политическая работа зависела от этих решений, которые должны были быть фундаментального характера и которые тем самым означали установление новой цели. Следовательно, это означает: Подобно тому, как Бисмарк, отдельный человек, решил установить цель для своей политической деятельности, которая только тогда позволила ему действовать от ситуации к ситуации в соответствии со всеми возможностями, с тем чтобы прийти к этой цели, так и период после Бисмарка также ставит перед собой определенную цель, насколько необходимую, настолько возможную, чье достижение настоятельно способствует интересам Немецкого Народа, и для достижения которой можно также использовать все возможности, начиная с искусства дипломатии до военного искусства.

Постановка этой цели, однако, осталась невыполненной.

Не стоит, да и вряд ли возможно указать все причины такого пренебрежения. Основная причина заключается, прежде всего в отсутствии умниц, высоких политических личностей. Но причины, которые отчасти лежат в самой природе основания нового Рейха, весят почти так же тяжело в масштабе. Германия стала демократическим Государством, и, хотя лидеры Рейха подвергались императорским решениям, тем не менее, эти решения сами по себе могли избежать трудности столкновения с общественным мнением, которое нашло свое конкретное выражение в парламентских учреждениях, создателями которых были политические партии, а также пресса, которые, в свою очередь, сами получали конечные инструкции от нескольких узнаваемых кукловодов. Таким образом интересы нации все больше и больше отступали на задний план по сравнению с интересами определенных и особых групп населения. Все это было тем более верно, поскольку только небольшая ясность в отношении подлинных интересов нации преобладала среди самых широких кругов общественности, а, наоборот, интересы определенных политических партий или мировых газет были гораздо более конкретными, поскольку Германия в настоящее время действительно стала национальным Государством. Но концепция в национальном отношении была в конечном счете только чисто патриотической, правительственной и династической. Она не имела почти ничего общего с Народной идеей. Таким образом, общая неопределенность преобладала в отношении будущего и в отношении направленности целей будущей внешней политики. Глядя с национальной точки зрения, следующей задачей Государства, после завершения его внутренней Государственной структуры, должны были быть возобновление и окончательное достижение национального единства. Ни одна цель иностранной политики не могла бы быть более очевидной для строго официального национального Государства того времени, чем аннексия тех немецких районов в Европе, которые, частично из-за своей бывшей истории, должны были быть очевидной частью не только Немецкой нации, но и Немецкого Рейха.

Тем не менее такие очевидные цели не были установлены потому, что помимо другого сопротивления, так называемая национальная концепция является слишком расплывчатой, мало продуманной и разработанной, чтобы быть в состоянии мотивировать такой шаг сама по себе.

Чтобы иметь в виду, и осуществлять всеми средствами, включение Немецкого элемента старой восточной границы Рейха, как следующей целью, придется вступить в противоречие с легитимистской патриотической идеей, а также в противоречие с чувством плохо определенной симпатии.

Почтенный Дом Габсбургов, конечно, таким образом потерял свой трон. Весь пивной патриотизм, также был бы наиболее тяжело обиженным, но все же он был бы единственной разумной следующей целью, которую новый Рейх может установить для себя - то есть, с точки зрения так называемого Национального Государства. Не только потому, что через него количество Немцев, проживающих в пределах Рейха, значительно возросло бы численно, что, конечно, будет также иметь значение в военном отношении, но в то время мы могли бы спасли те потери, о которых сожалеем сегодня. Если бы сама Германия присоединилась к расчленению невозможного государства Габсбургов, по сути же она представляла этот раздел себе, как свою собственную политическую цель по национально-политическим причинам, то все развитие Европы пошло бы по иному пути. Германия не сделала бы себе врагов из целого ряда Государств, которые сами по себе ничего не имели против Германии, а на южной границе Рейха не перешла бы через Бреннер.

По крайней мере, преимущественно Немецкая часть Южного Тироля была бы в Германии.

Но состояться этому помешало не только отсутствие национальной концепции в то время, но так же определенные интересы определенных групп. Центристские круги при любых обстоятельствах желали политики, направленной на сохранение так называемого католического государства Габсбургов, в связи с чем они говорили лживо о клановых братьях, тогда как они очень хорошо знали, что в Габсбургской монархии этих клановых братьев медленно, но верно припирают к стене, и лишают их членства в клане. Но для Центра Немецкая точка зрения стандартной не была, да и в самой Германии тоже. Господа были влюблены в любого Поляка, любого Эльзасского предателя и Франкофила, чем в Немцев, которые не желали вступать в такие преступные организации. Под предлогом представления католических интересов, эта партия даже в мирное время протянула руку помощи во вред и разорение основного оплота реального Христианского мира – Германия - всеми возможными способами. И эта самая лживая партия даже не собирается уклоняться от хождения рука об руку, в тесной дружбе с открытыми отрицателями бога, атеистами, религиозными богохульниками, до тех пор, пока они считали, что можно таким образом нанести ущерб Немецкому Национальному Государству и Немецкому Народу.

Таким образом, в создании безумной Немецкой внешней политики, Центр, Христианский католический благочестивый Центр, имел отрицающих Еврейского бога Марксистов, как любящих союзников, на своей стороне.

Ибо, как Центр сделал все возможное, чтобы защитить себя от любой политики в области борьбы с Габсбургами, Социал-демократы, как затем и представители Марксистского мировоззрения, сделали точно так же, хотя и по по другим причинам. Надо отметить, что конечная цель обеих партий была одна и та же: вредить Германии, насколько это возможно. Чем слабее Государство, тем больше становится неограниченное господство этих партий, что также является большим преимуществом для их руководителей.

Если Старый Рейх хотел вернуться к объединению немецкого элемента в Европе на основе национальной политической точки зрения, то распад Габсбургского конгломерата государств, обязательно связанных с ним, повлек за собой новые группировки Европейских держав. Это было самоочевидным, что такой роспуск Габсбургского Государства немыслим без вступления в отношения с другими Государствами, которые преследуют аналогичные интересы. Таким образом Европейская коалиция для достижения этой цели, используя все возможности для этого, автоматически начинает существовать, что и будет определять судьбу Европы по крайней мере на ближайшие десятилетия.

Надо отметить, что Тройственный Союз был первым, подлежащим ликвидации на самом деле. Я говорю на самом деле, поскольку на практике ликвидация уже проделана очень давно.

Союз с Австрией имел реальный смысл для Германии до тех пор, пока через этот союз она могла надеяться получить дополнительную мощь в час опасности. Он стал бессмысленным с того момента, когда дополнительная мощь оказалась меньше, чем военное бремя Германии, вызванное этим союзом. Считая надлежащим образом, это началось с самого первого дня Тройственного Союза, если, например, Россия стала врагом Германии в результате этого Союза, или на основе этого Союза. Бисмарк, кроме того, задумывался над этим детально, и поэтому считал себя вынужденным заключить так называемый Перестраховочный Договор с Россией. Короче говоря, смысл Перестраховочного Договора в том, что, если Германию будут подталкивать к конфликту с Россией в рамках Союза, она бросит Австрию. Таким образом Бисмарк уже воспринимал проблематичную важность Тройственного Союза в свое время, и в соответствии с его искусством возможного, он принял необходимые меры предосторожности для действий при любых обстоятельствах.

В свое время этот Перестраховочный Договор внес вклад в изгнание одного из величайших Немецких государственных деятелей нашего века.

В самом деле, ситуация, которой боялся Бисмарк, возникла в начале 1890-х годов после оккупации Боснии Австро-Венгрией, и в результате сильно распалила Панславянское движение, вытекающее из нее. Союз с Австрией привел к вражде с Россией.

Эта враждебность с Россией, однако, была причиной, по которой Марксисты, хотя они не соответствуют Немецкой внешней политике, тем не менее, на самом деле используют все средства, чтобы сделать иное невозможным.

Таким образом, отношение Австрии к Италии как таковое всегда останется неизменным.

Ранее Италия вступила в Тройственный Союз в качестве меры предосторожности против Франции, но не из любви к Австрии. Наоборот, Бисмарк даже здесь правильно понял внутреннюю сердечность Итальяно-Австрийских отношений, когда он утверждал, что есть только две возможности между Австрией и Италией: либо союз, либо война. В Италии - за исключением немногих фанатиков Франкофилов - реальные симпатии существовали только к Германии. И это тоже понятно. Это говорит о совершенном отсутствии политической подготовки и политическом незнании Немецкого Народа, особенно так называемой буржуазной национальной интеллигенцией, что они считали, что можно перенести Тройственный Союз, основанный на политическом праве, в сферу дружеских наклонностей. Этого не было даже в случае между Германией и Австрией, потому что даже здесь, Тройственный Союз, или, точнее, союз с Германией, по-человечески цеплял сердца относительно небольшой части немцев в Австрии. Габсбурги никогда бы не стали на свой путь к Тройственному Союзу, если иной возможности сохранить свой Государственный труп не существовало. Когда в Июльские дни 1870 Немецкий Народ пылал от негодования от беспрецедентной провокации Франции и поспешил к старым полям сражений в защиту Немецкого Рейна, в Вене надеялись, что час мести за Садову пришел. Конференции следовали одна за другой в быстром темпе, один коронованный совет чередовался с другим, курьеры летали туда и сюда, и первый призыв резервистов был сделан, как вдруг, конечно, начали прибывать первые сводки с театра военных действий. И когда за Вайсенбургом последовал Ворт, а за Вортом – Гравелотт, Метц, Марс-ла-Тур, и, наконец, Седан, тогда Габсбурги, под давлением неожиданно поднявшего шум нового Немецкого мнения, первый начали обнаруживать в себе Немецкие сердца. Если к тому времени Германия проиграла лишь первые битвы, Габсбурги, а с ними и Австрия, сделали бы именно то, за что они потом очень упрекали Италию. И то, что, кроме того, они не только собирались сделать в Мировой Войне во второй раз, но на самом деле совершалось как низменное предательство Государства, которое обнажило свой меч для них. Ради этого Государства Германия приняла тяжелейшие кровавые трудности на себя, и она была предана не только в отдельных тысячах случаев этим Государством, но в итоге лично представителем этого Государства, все вещи и истины, о которых наши буржуазные национал-патриоты предпочитают молчать, с тем чтобы иметь возможность кричать против Италии сегодня.


Когда позже Дом Габсбургов вкрался в Тройственный Союз, это было действительно только потому, что без Тройственного Союза этот Дом давно бы уже был сметен туда, где он находится сегодня. Когда я все больше изучаю грехи этого Дома в истории Немецкого Народа, меня тревожит то, что на этот раз мельницы бога были приведены в движение силами, которые лежали за пределами Немецкого Народа.

Но при этом Габсбурги также имели все основания желать союза, особенно с Германией, потому что этот союз на самом деле действительно сдавал Германизм в Австрии.

Денационализаторская политика Габсбургов в Австрии, их Чехизация и Славянизация Немецких элементов никогда бы не стала возможной, если бы Рейх сам не держал свой моральный щит над ней. Так какое право имел Австрийский Немец протестовать, и на национальной почве, против Государственной политики, которая соответствовала квинтэссенции Немецкой национальной идеи, как это было воплощено в Рейхе для Австрийского Немца? И, наоборот, могли бы Германия в настоящее время оказывать давление на все это, чтобы предотвратить медленную дегерманизацию в Австрии, если после всего Габсбурги сами были союзниками Рейха? Мы должны знать, слабость политических лидеров Рейха, чтобы знать, что все остальное скорее было бы возможным, чем пытаться осуществлять реальное энергичное влияние на союзника, которое затронуло бы его внутренние дела. Хитрые Габсбурги это хорошо знали, как, в общем, Австрийская дипломатия высоко превосходила Немецкую в хитрости и лукавстве. И, наоборот, эти самые Немцы, как пораженные слепотой, казалось, не осознают отдаленных событий и условий внутри страны своего союзника. Только Война смогла открыть глаза большинству людей.

Таким образом, сам союз, основанный на дружбе Габсбургов с Германией, становился все более роковым, поскольку, при его же посредстве, конечный подрыв предпосылок для этого союза был гарантирован. Пока что Габсбурги были в состоянии уничтожить германизм в Австрии во время досуга и без беспокойства о Немецком вмешательстве, стоимость всего этого альянса стала для самой Германии все более проблематичной. Какой смысл имеет союз для Германии, который серьезно не рассматривается правящим домом – поскольку Дом Габсбургов никогда не думал считать Немецкие интересы как нечто само собой разумеющееся в вопросе о союзе, так что немало настоящих друзей этого союза волей-неволей медленно стали жертвой дегерманизации. Потому что в остальном в Австрии к союзу относились с равнодушием в лучшем случае, но в большинстве случаев он был внутренне ненавидим.

В течение последних 20 лет до войны, столичная пресса в Вене была уже в большей степени ориентирована про-французски, а не про-немецки. Пресса Славянских провинций, тем не менее, была сознательно враждебна Германии. По мере того как Славянство в культурном смысле поощрялось династией Габсбургов, и в настоящее время приобрело фокусы своей собственной национальной культуры в своих столицах, оно также выдвигало центры, имеющие свою собственную политическую волю. Это историческое наказание Дому Габсбургов, которые не видели, что в один день эта национальная ненависть, которую они сперва мобилизовали против Немцев, пожрет само Австрийское Государство. Но для Германии союз с Австрией стал особенно бессмысленным с момента, когда, благодаря влиянию Австро-Немецких Марксистов, предателей Народа, так называемое всеобщее избирательное право, наконец, разрушило гегемонию Германизма в Австрийском Государстве. Ибо на деле действительно Немцев насчитывалось лишь третья часть населения Цислейтании, то есть, Австрийской половины Австро-Венгерского Государства. После того как всеобщие выборы стали основой Австрийского представительства в парламенте, положение Немцев стало безнадежным, тем более, что клерикальные партии хотели преднамеренного представления национальной точки зрения так же мало, как и Марксисты, которые намеренно предали их. Те же социал-демократы, которые сегодня лицемерно говорят о Германизме в Южном Тироле, предали и продали Германизм в старой Австрии самым бессовестным образом, как только появилась такая возможность. Они всегда стояли на стороне врагов нашего Народа. Наиболее дерзкая Чешская самонадеянность всегда находила своих представителей в так называемой Немецкой социал-демократии. Каждый репрессивный акт против Германии находил их согласие. И каждый пример Немецкого ухудшения видел Немецких Социал-Демократов в качестве соавторов. При таких обстоятельствах, что может Германия до сих ожидать от Государства, политическое руководство которого, постольку, поскольку оно специально выражено в парламенте, было на четыре пятых сознательно анти-Немецким?

Преимущества союза с Австрией вытекали на самом деле только для Австрии, в то время как Германия должна была иметь недостатки. И их было не мало.

Характер австрийского государства предполагает, что целый ряд окружающих Государств желает распада Австрии в качестве цели своей национальной политики. То, что Германия после Бисмарка никогда не была способна вызвать, было сделано самыми мелкими Балканскими Государствами, а именно, установление определенных внешнеполитических целей, которых они пытались достичь с помощью, и, соответственно, всех возможностей под рукой. Все эти в какой-то мере только что возникшие национальные Государства, лежащие на границах Австрии, видел свою высочайшую будущую политическую задачу в освобождении расовых товарищей, которые этнически принадлежали к ним, но кто жил под скипетром Австрии и Габсбургов. Было очевидно, что само это освобождение может иметь место только в результате военных действий. Кроме того, это обязательно приведет к распаду Австрии. Австрийские собственные силы сопротивления не представляют собой препятствия всему этому тем более, что они зависят в первую очередь от тех, кто будет освобожден. В случае военной коалиции России, Румынии и Сербии против Австрии, Северные и Южные Славянские элементы окажутся с самого начала вне рамок Австрийского сопротивления, так что в лучшем случае Немцы и Мадьяры останутся как основные носители борьбы. Теперь, опыт показывает, что устранение конкретных боевых сил на Народном основании ведет к распаду и, таким образом, полный параличу Австрийского фронта. Сама по себе Австрия смогла бы вести лишь незначительное сопротивление такой общенаступательной войне. Это было известно и в России, а также в Сербии, и очень хорошо известно в Румынии. Так что на самом деле поддержкой Австрии был только ее могущественный союзник, на которого она могла опереться.

Но что было более естественным, чем мысль, к этому времени сформировавшаяся в мозгах ведущих анти-Австрийских государственных деятелей, а также в общественном мнении, что путь к Вене должен проходить через Берлин?

Чем больше Государств было, которые хотели бы наследовать Австрии и не могли этого сделать в результате военного партнерства, тем больше было Государств, которые обязательно принимались самой Германией в качестве врагов.

На рубеже веков вес этих врагов, настроеных против Германии из-за Австрии, был уже в несколько раз больше, чем возможная вооруженная помощь, которую Австрия могла бы предоставить Германии.

Таким образом, внутренний смысл этой союзной политики был преобразован именно в свою противоположность.

Дело осложнялось еще дальше и третьим члена альянса, Италией. Как уже было отмечено, в отношение Италии к Австрии не было и вопроса о сердечности, и вряд ли как одна из причин, но на самом деле только результат и следствие подавляющей необходимости. Итальянский Народ в первую очередь, и Итальянская интеллигенция, всегда могли сплотиться в симпатии к Германии.

На рубеже веков все основания уже существовали для союза Италии с Германией в одиночку.

Мнение, что Италия как таковая, была бы неверным союзником, так глупо и тупо, что креслельные политики могут предложить его только для нашей аполитичной так называемой национальной буржуазии. Самую потрясающую противоположность показывает история нашего Народа, а именно то время, когда Италия была когда-то в союзе с Германией против Австрии, конечно же.

Надо отметить, что Германия в это время была Пруссией во главе с гением Бисмарка, а не той, что привела к политической недееспособности позднейших сапожников неправильно управляемого Рейха.

Конечно, Италия того времени терпела поражения в сражениях на суше и на море, но она достойно выполняла союзные обязательства, как Австрия не поступала в Мировой Войне, в которую она втолкнула Германию. За то время, когда Италии был предложен сепаратный мир, который дал бы ей все, чего бы ей удалось добиться лишь позже, она с гордостью и с негодованием отвергла его, несмотря на военные поражения, которые ей пришлось пережить, тогда как Австрийские государственные руководители не только желали такого сепаратного мира, но были готовы отказаться от Германии полностью. Если этого не случилось, причина лежит не в силе характера Австрийского государства, а в характере требований, которые противник предъявлял ей, и что на практике означало ее распад. Тот факт, что Италия потерпела военные поражения в году, нельзя реально рассматривать как признак измены альянсу. Безусловно, она предпочла бы победы поражениям, но Италия того времени не могла действительно быть сравнима с Германией, но и даже еще позже, потому что ей не хватало высшей мощи военной кристаллизации, которая у Германии была в Пруссии. Немецкий союз без основы Прусской военной мощи точно так же поддался бы нападению такой старой, но еще не расчлененной национально военной мощи, такой как обладала Австрия, как это имело место в отношении Италии. Но главное заложено в том, что Италия в то время сделала возможным решение в Чехии в пользу позднего немецкого Рейха, путем блокирования значительной и большей части Австрийской армии. Ибо тот, кто помнит критическую ситуацию на день битвы у Кениггреца, не может утверждать, что это было дело безразличия к судьбе Германии, быть ли Австрии на поле боя с дополнительными 140000 людей, как она могла бы сделать в силу Итальянского обязательства.


Естественно, Италия того времени не заключала этот союз, с тем чтобы сделать возможным национальное единство Немецкого Народа, а, скорее, Итальянского, это понятно. Это действительно требует пресловутой политической наивности патриотического легионера, чтобы иметь возможность видеть причину упреков или клеветы в этом. Идея получения союза, который с самого начала имеет лишь перспективы успеха или усиления – детская глупость. Поскольку Итальянцы имеют точно такое же право делать тот же упрек Пруссии того времени и самому Бисмарку, а именно, что они заключили союз не из любви к Италии, но из-за преследования ими своих собственных интересов. К сожалению, я склонен сказать, что это унизительно, что такая глупость совершается только к северу от Альп, а не также к югу от них.

Такая глупость становится понятной только тогда, когда мы считаем Тройственный Союза, или, еще лучше, альянс между Германией и Австрией, который действительно редок, когда одно Государство, Австрия, получает от союза все, и другое, Германия, вообще ничего. Союз, в котором одна сторона рискует своими интересами, а другая - в блестящих доспехах. Одна имеет холодную целеустремленность, а другая - лояльность Нибелунгов. По крайней мере, это произошло только однажды в истории в такой степени, и, таким образом, и Германия получила самые страшные результаты для такого рода политического руководства Государства и союзной политики.

Таким образом, если союз с Италией, поскольку он касается отношения Австрии с Италией, имел самую сомнительную ценность с самого начала, это было не потому что с Италией, например, речь могла идти о неправильном в корне партнере, а потому, что для Италии этот самый союз с Австрией не обещал ни одной взаимовыгодной величины.

Италия была национальным Государством. Ее будущее неизбежно должно было лежать на берегах Средиземного моря. Таким образом все соседние Государства более или менее являются препятствием для развития этого национального Государства. Если кроме того, мы учитывали, что Австрия сама по себе имеет 800000 итальянцев в рамках ее границ, и далее, что эти же Габсбурги – те, кто, с одной стороны сдал Немцев в Славянизацию, то с другой стороны очень хорошо понял, как натравить Славян и Немцев на Итальянцев - были все интересы в медленной денационализации этих 800000 итальянцев, то будущая задача внешней политики Италии едва ли ставится под сомнение. Она должна быть анти-Австрийской, и про-Германской насколько возможно. И эта политика также нашла оживленную поддержку, действительно светящийся энтузиазм, среди Итальянского Народа. Потому что обиды, что Габсбурги - и Австрия была их политическим оружием для этого - совершили в отношении Италии на протяжении веков, глядя с Итальянской точки зрения, вопиют небу об отмщении. Веками Австрия была препятствием на пути объединения Италии, снова и снова Габсбурги поддержали коррумпированные Итальянские династии, да еще на рубеже веков съезд партии духовной и Христианской общественной направленности закрылся не с чем-нибудь, но с требованием, чтобы Рим был предоставлен Папе Римскому. Никто не сомневался, что это рассматривалось как задача Австрийской политики, но с другой стороны, они имели наглость полагать, что люди волей-неволей в Италии увлеченно продемонстрируют энтузиазм по поводу союза с Австрией. Таким образом Австрийская политика по отношению к Италии в ходе веков не всегда делалась в лайковых перчатках. Чем Франция была на протяжении веков для Германии, Австрия в течение многих столетий была для Италии.

Низменности северной Италии всегда были полем деятельности, на котором Австрийское Государство показывало свою политику дружбы с Италией. Хорватские полки и Пандуры были носителями культуры и Австрийской цивилизации, и это жаль, что все это, в частности, связывается с Немецким именем. Если сегодня мы часто слышим высокомерное неодобрение, действительно презрительное оскорбление Немецкой культуры из Итальянских уст, то за это Немецкий Народ должен благодарить Государство, которое, замаскированное как Немецкое снаружи, но которые разоблачало характер своего внутреннего существа перед Итальянцами через грубых солдат, которые в своем собственном Австрийском Государстве рассматривались его гражданами, как истинный бич божий. Боевая слава Австрийской армии была частично построена на успехах, которые неизбежно вызывали неумирающую ненависть Итальянцев на все времена.

Это было несчастьем для Германии, никогда не понимать этого, несчастьем, напротив, покрывающим это косвенно, если не прямо. Ибо так же Германия потеряла Государство, которое, как дела потом показали, могло бы стать нашим самым верным союзником, как когда-то было очень надежным союзником Пруссии.

Таким образом, отношение широкого общественного мнения в Австрии по поводу войны в Триполи имело особенно решающее значение для внутренней связи Италии с Австрией. То, что Вена косо смотрела на Итальянские попытки поставить ногу в Албании, еще понятно в связи с положением дел. Австрия считала, что ее собственные интересы находятся под угрозой там. Но общее и решительно искусственное подстрекательство против Италии, когда та отправилась завоевывать Триполи, было непонятно. Итальянский шаг, однако, самоочевиден. Никто не может обвинить правительство Италии, если оно пыталось принести Итальянский флаг в районы, которые по самому своему местоположению должны были быть признаны колониальными областями Италии. Не только потому, что молодые Итальянские колонисты шли по следам древних римлян, но Итальянские действия должны были бы быть отрадными именно для Германии и Австрии по еще одной причине. Чем Италия больше занята в Северной Африке, тем больше природных противоречий между Италией и Францией будет поневоле однажды развиваться.

Начальнику Немецкого Государства, по крайней мере, следовало бы попытаться всеми средствами создать трудности для угрожающего распространения Французской гегемонии в Северной Африке, и в целом Французскому открытию Черного континента, даже с учетом возможного военного укрепления Франции также на европейских полях сражений. Для французского правительства, и особенно ее военных лидеров, не оставалось ни одного сомнения в том, что для них в Африканских колониях действительно была другая важность, чем просто демонстрация Французской цивилизации. Долгое время они уже видели в них резервуар солдат для следующего Европейского конкурса оружия. То, что это могло произойти только с Германией, тоже понятно.

Что было бы более естественным, с точки зрения Немцев, чем всякое вмешательство другой державы, особенно если эта другая держава была ее союзником. Кроме того, Французская нация стерильна и не нуждается в расширении своего жизненного пространства, в то время как Итальянский Народ, так же, как Немецкие, должен был найти какой-то выход. Пусть никто не скажет, что это повлекло бы за собой кражу, совершенную у Турции. Ибо тогда все колонии действительно украденные области. Только без них Европейцы жить не могут. У нас не было интереса, и не должно быть, в отчуждении с Италией из совершенно нереальных симпатических чувств к Турции. Если когда-либо было внешнеполитическое действие, в котором Австрия и Германия могли бы полностью стоять позади Италии, это было именно оно. Это было просто скандально, как Австрийская пресса того времени, по сути, все общественное мнение, вели себя по отношению к Итальянским действиям, чьей конечной целью было не что иное, как аннексия Боснии и Герцеговины самой Австрией. Ненависть внезапно вспыхнула в то время, которое показывало реальный внутренний смысл этой Австрийско-Итальянской связи все более четко, поскольку не было никаких фактических оснований для этого вообще. Я был в Вене в то время и имел в душе отвращение к глупым, а также бесстыдным методам, каким образом союзник был тогда ранен ножом в спину. Таким образом, при таких условиях требовать от этого самого союзника верности, которая в действительности была бы самоубийством Италии, по крайней мере, так же непонятно, как и наивно.

Кроме того, дело в следующем: природное военно-географическое положение Италии всегда вынуждает это Государство вырабатывать политику, которая не принесет ей конфликт с превосходящей военно-морской мощью, которой Итальянский флот и флоты союзных с ней стран не будут в состоянии, насколько человек может предвидеть, сопротивляться. До тех пор, пока Англия обладает неоспоримым господством на море, и до тех пор, пока эта гегемония еще может быть укреплена посредством Средиземноморского Французского флота, без способности Италии и ее союзников оказать перспективное сопротивление, Италия никогда не может занять анти-Английскую позицию. Мы не должны требовать от руководителей Государства, что из идиотской симпатии к другому Государству, чья взаимная любовь была четко показана именно во время войны в Триполи, они выдадут свой Народ на верную гибель.

Тот, кто подвергнет прибрежные условия Итальянского государства самому беглому изучению, должен немедленно прийти к убеждению, что борьба против Англии со стороны Италии в сложившихся обстоятельствах не только безнадежна, но и абсурдна. Так Италия оказалась в точности такой же ситуации, как и Германия тоже попала, а именно, так же как и Бисмарк, когда риск войны с Россией, вызванный Австрией, оказался настолько чудовищным, что в этом случае он взял на себя обязательства, через знаменитый Перестраховочный Договор, игнорировать вопросы иных существующих союзов, также как для Италии союз с Австрией стал несостоятельным в момент, когда она получила в качестве врага Англию, как результат. Любой, кто не хочет понять или принять это, не в состоянии политически мыслить, и, следовательно, в лучшем случае, не способен к разработке политики в Германии. Но Немецкий Народ видит результат политики такого рода людей до того, и должен нести ответственность за последствия.

Все эти аспекты – именно те, которым пришлось снизить стоимость союза с Австрией до минимума. Для этого было ясно, что Германия, из-за ее союза с Австрией, будет также предположительно делать врагов, кроме России, Румынии, Сербии и Италии. Ибо, как уже было сказано, нет союза, который может быть построен на основе идеальной симпатии или идеальной верности или идеальной благодарности. Альянсы будут тем сильнее, чем больше отдельных договаривающихся сторон смогут надеяться получить частные преимущества от них. Фантастично хотеть вступить в союз по любым другим признакам. Я никогда бы не ожидал от Италии заключения союза с Германией из симпатии к Германии, из любви к Германии, с целью создать преимущество для Германии. Подобно тому, как мало я сам когда-либо хотел вступить в договорные отношения из любви к другому Государству, из симпатии к нему, или из желания служить ему. Если я сегодня адвокат союза между Италией и Германией, я делаю это только потому, что я считаю, что оба Государства могут тем самым получить полезные преимущества.

Оба Государства будут процветать в результате.

Преимущество Тройственного Союза лежало исключительно на стороне Австрии. Конечно, в результате определенных факторов в политике отдельных Государств, только Австрия могла получать выгоду от этого альянса. По всей своей природе Тройственный Союз не имел агрессивных тенденций. Это был оборонительный союз, который в ответ на все, в соответствии с его положениями, только должен обеспечить сохранение STATVS QVO. Германия и Италия, в результате невозможности прокормления населения, вынуждены были проводить агрессивную политику. Только Австрия была рада сохранить, по крайней мере труп Государства, которое само по себе было уже невозможно. Поскольку собственной оборонной мощи Австрии никогда бы не хватило для этого, через Тройственный Союз, наступательные силы Германии и Италии были использованы в интересах сохранения Австрийского Государства. Германия осталась по-прежнему в упряжке и, таким образом погибла, Италия выскочил из нее и сохранила себя. Только человек, для которого политика - это не обязанность сохранения жизни Народной всеми средствами и в соответствии со всеми возможностями, может хотеть осуждать такие действия.

Даже если Старая Германия в качестве официального Национального Государства поставила себе лишь дальнейшее объединение Немецкой Нации в качестве цели, Тройственный Союз должен волей-неволей был быть отменен мгновенно, соответственно отношения с Австрией изменены.

Она, таким образом, были бы избавлена от столкновения с врагами, число которых никоим образом не могло быть компенсировано использованием Австрийских сил.

Таким образом, даже довоенная Германия не должна была позволять своей внешней политике определяться исключительно официальной национальной точкой зрения, если она не ведет к необходимым Народу целям.

Уже в довоенный период, будущее Немецкого Народа было вопросом решения проблемысредств к существованию. Немецкий Народ не мог найти свой хлеб насущный в рамках существующей территории. Вся промышленность и квалификация, а также все научные методы обработки почвы, могли в лучшем случае несколько облегчить бедствия, но в конечном итоге они не смогли помешать этому. Даже в годы исключительно хороших урожаев они уже не могли полностью покрыть свои потребности в продовольствии. В случае среднего или плохогоурожая они уже зависели от импорта в значительной степени. Даже поставки сырьяво многих отраслях промышленности столкнулись с серьезными трудностями, и могли быть обеспечены только за счет закупок за границей.

Существовали различные способы преодоления этого бедствия. Эмиграция и контроль над рождаемостью должны были быть категорически отклонены даже с точки зрения Национального Государства того времени. В этом случае знание биологических последствий менее определяющее, чем страх численного истребления. Таким образом, для Германии в то время, только две возможности существовали для обеспечения сохранения нации на будущее время без того, чтобы ограничить само население. Либо усилия должны быть предприняты для решения потребности в пространстве, то есть, приобретения новых земель, или Рейх должен был быть преобразован в большую экспортную фирму. Это означает, что производство определенных товаров должна была быть увеличено сверх внутренних потребностей, с тем чтобы иметь возможность обменять их на продовольствие и сырье путем экспорта.

Знания о необходимости расширения Немецкого жизненного пространства существовали, хотя и по крайней мере частично в то время. Считалось, что лучший способ действовать в этом смысле должен был привести Германию в ряды великих колониальных Народов. В действительности, однако, недостаток внутренней логики уже присутствовал в форме осуществления этой идеи. Смысл твердой территориальной политики заключается в том, что жизненное пространство Народа расширяется за счет выделения новых областей для урегулирования избытка населения, которые, затем, если это не принимает характер эмиграции, должны быть в тесной политической и государственной связи с метрополией. Это уже не применимо к колониям, которые были доступны в конце девятнадцатого века. Их отдаленность в пространстве, а также, особенно климатические условия этих областей сами по себе предотвращают поселение, такое как Англия ранее была в состоянии выполнить в Американских колониях, Голландцы в Южной Африке, и опять Англия в Австралии. Вдобавок к этому был весь характер внутреннего основания Немецкой колониальной политики. Тем самым проблема урегулирования полностью отступила на задний план, с тем чтобы поставить на ее место бизнес интересы, которые были идентичны с общими интересами Немецкого Народа только в малой мере.

Таким образом, с самого начала значение Немецких колоний заключалось скорее в возможности получения определенных рынков, которые путем предоставления различных колониальных продуктов и отчасти сырья, делали Немецкую экономику не зависящей от зарубежных стран.

Это бы, несомненно, удалось до некоторой степени в будущем, но это ни в коей мере не решало проблему перенаселенности в Германии, если бы не было принято решение гарантировать жизнеобеспечение Немецкого Народа принципиально за счет увеличения экспортной экономики.

Тогда, естественно, Немецкие колонии, за счет более благоприятных поставок сырья, смогут в один прекрасный день дать различным отраслям промышленности больше возможностей, чтобы конкурировать на международных рынках. Таким образом Немецкая колониальная политика в глубоким смысле на самом деле не территориальная политика, а стала инструментом Немецкой экономической политики. На самом деле, даже численно прямое облегчение Немецкого внутреннего перенаселения путем образования колоний совершенно незначительно.

Если к тому же хотят перейти к реальной территориальной политике, то колониальная политика, проводимая перед Войной, была все более бессмысленной, так как она не могла привести к облегчению Немецкого перенаселения. И наоборот, в один день, как все человеческие предсказания указывают, само ее исполнение потребовало рисковать кровью, как было бы необходимо в худшем случае реально полезной территориальной политики. Поскольку такой род Немецкой колониальной политики в наиболее благоприятной ситуации могло вызвать только укрепление Немецкой экономики, в один прекрасный день оно должно было стать причиной физического конфликта с Англией. Поскольку для Немецкой мировой экономической политики невозможно избежать решительной борьбы с Англией.

Экспортная индустрия, мировая торговля, колонии и торговый флот затем должны были быть защищены с помощью меча от державы, которая, с той же точки зрения самосохранения, как и Германия, давно уже видела себя вынужденной вступить на этот путь. Таким образом, эта мирная экономическая борьба за завоевание места под солнцем может иметь место только до тех пор, пока Англия может рассчитывать на достижение краха немецкой конкуренции чисто экономическими средствами, потому что тогда мы никогда не выйдет из тени. Но если Германии удастся вытолкнуть Англию еще из этого мирного экономического способа, само собой разумеется, что призрак этого мирного экономического завоевания мира будет заменен сопротивлением штыков.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.