авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«КРУГ АЛЬМАНАХ КНИГА Т Р Е Т Ь Я домъ книги - ПАРИЖЪ КРУГ А Л Ь М А Н А Х «Д О МЪ книги» Copyright 1 9 3 8 by Же ...»

-- [ Страница 2 ] --

И я часто воображал, смотря в ту сторону, что я иду с гувернанткой по пляжу, а она со своими свтлыми локонами и страшными глазами сидит в этом рестора н ч перед ея столиком почтительно стоят херр-обер и шикарно одтые взрослые молодые люди. Странно, но я не испытывал к ней того презрнія, с каким' я относился обыкновенно к двчонкам и молоденьким женщинами. Наоборот, хотя у нея были холодные гла­ за и молодые люди заискивающе ей улыбались, я как будто бы знал, что они могли с нею длать что-то, чего не мог длать я, так как я был маленьким, а это бывает только между взрослыми мужчинами и жен­ щинами, и почему-то от этого я думал о ней с нж ностью.

Но мы никогда не здили дальше Ассерма. Послд ней же станціей на желзной дорог был Ту кум И-й. Я часто мечтал до него дохать. Мн казалось, что он стоит «на краю свта», и я не мог представить, что было за ним, и только раз, смотря на пыльную тра­ ву около рельс, я подумал, что, может быть, там про­ должалась такая же земля, дома, дюны, взморье.

Теперь же я предполагал, что именно там начина­ лась «заграница» — Германія и другія названныя д вочкой страны.

Я почти не знал нмцев. Когда мы раз гуляли по дюнам, кажется в Эдинбург, на скамейку сл, акку­ ратно поддернув на колнях брюки, блобрысый мо­ лодой человк с высокомрным птичьим лицом. На­ дежда Семеновна сказала, что он наврное нмец — у нмцев всегда складка на брюках бывает проглаже­ на. Хозяин нашей дачи, Густав Генрихович, был тоже нмец, но круглый и добродушный. Он прізжал по воскресеньям из Риги, веселый, красный, черный, пот­ ный, в сдвинутом на затылок канотье. Но Генрихович и его сын были какіе-то домашніе, говорившіе по-рус­ ски нмцы, и я не мог поврить, чтобы они хотли воевать с Россіей и убивать русских. Из Германіи же шли на Россію настоящіе вооруженные ружьями и пушками нмцы-враги.

Скоро посл моего разговора с двочікой, неда­ леко от нашей дачи мы встртили на опушк лса солдата с ружьем. Он был одт совершенно так, как я видл потом на открытках и картинках в журналах, во всем новеньком и зеленом, в черных сапогах, с од той через плечо скатанной шинелью. Надежда Семе­ новна подошла к нему и заговорила, называя его «служивым». Он стал ей отвчать с таким же, как у Генриховича выговором. Сказав, что очень жарко, он снял фуражку и, улыбаясь, начал вытирать со лба крпныя капли пота. Голова у него была круглая, с черными стрижеными * волосами, а лицо какое-то не­ русское, смуглое, с бритыми щеками и прямым, с лег­ кой горбинкой носом. Разсматривая с восхищеніем вето висвшую на нем аммуницію и черный штык на его ружь, я чувствовал все-таки легкое разочарова ніе, что он не русскій, а рижскій нмец или латыш и вовсе не такого богатырскаго роста, какого, по моим представленіям, должны были быть русскіе солдаты.

Через нсколько дней, хотя лто еще не кончи­ лось, мы ухали. На вокзал в Риг мы пересажива­ лись с дачнаго позда на «настоящій». Как я ни про­ сил, мы никогда не оставались в Риг, хотя бы на н сколько часов. Теперь мн было грустно, что я ни­ когда не вижу рижских улиц, памятник Петра Вели каго и дом, который я видл на открытк. Он стоял на берегу канала или рки, были видны перила мости­ ка и парапет набережной. Когд я смотрл на эту от­ крытку, мн хотлось, сильне даже, чм когда я меч­ тал, что мама поведет меня в Столешников переулок этого дома, как будто бы там было счастье.

В этот раз мы долго ждали на вокзал. Позда от­ ходили переполненными, и люд!и, большей чіастью мужчины в пиджаках и высоких сапогах, с сундучка­ ми, узлами и корзинами, висли на подножках и при цпках, сидли на крышах вагонов и пли, кричали «ура», махали платками и картузами.

Мы похали, почему-то, не как обыкновенно в купэ международнаго вагона, а в третьем класс, с деревянными скамейками вмсто диванов, в отдле ніи, переполненном громко и возбужденно говорив­ шими людьми. Ночью позд остановился на большой станціи. На темной площадк, прямо на путях стоял конный жандарм, и рельсы багрово отсвчивали в ко­ леблющемся свт, неврно озарявшем зданіе вокза­ ла и головы огромной черной толпы. Здсь нас разыс­ кал выхавшій к нам навстрчу из Москвы папа и пере­ садил нас в другой позд. Я опять уснул.

П В Москв, перед окнами одного магазина на Твер­ ской, теперь всегда стояла толпа. В окн этого мага­ зина были выставлены большая карта, утыканная ма­ ленькими хорошецыкими флажками, и патріотическіе плакаты. На одном казак с красными лампасами на штанах, зажав Вильгельма между колн, бил его, при­ говаривая:

Хоть одт и ты по форм, Получай-ка по платформ.

Вильгельм был в остроконечной, каск. Его лицо с закрученными кверху усами скривила гримаса боли и испуга, и он смшно дрыгал ногами в черных бот­ фортах.

Этот плакат вызывал во мн странное чувство. Я был рад, что русскіе побждают нмиев, и знал, что Вильгельм злой и задира и первый на всх напал. И все-таки мн было жалко его. Он так воинственно на­ рядился, и вот, как если бы он не имл права, как вс дргіе, носить форму, его зажали между ног и,не по смотрв на грозно закрученные усы. каску и ботфор­ ты, постыдно выскли.

Скоро прославился подвиг Кузьмы Крючкова. Он убил одиннадцать нмцев и первым в эту войну полу­ чил Георгіевскій крест. У себя над кроватью я пов сил картинку, напечатанную на глянцевитой бумаг, — Кузьма Крючков в ярко-зеленой гимнастерк, на всем скаку, с размаха рубил шашкой, а вокруг него валились с коней нмцы в лиловых мундирах. На зад­ нем план товарищи Крючкова рубили и кололи дру­ гих нмцев, поменьше. Я все с безпокойством подсчи­ тывал, сколько было падающих и уже лежащих на земл врагов. Но хотя я считал даже и тх, которых убили товарищи Крючкова, все выходило меньше один­ надцати. Прада, схватка была в самом разгар, и еще могли быть убиты и остальные нмцы, но все-таки, хотя я знал, что нарисованное на картинк не могло измнить бызшаго в дйствительности, это как бы подрывало несомннность правды, что Кузьма Крюч­ ков один убил одиннадцать вражеских, солдат. Я даже подумал, не напечатали ли эту картинку какіе-нибудь тайные враги Россіи, может быть, скрывающіеся в Москв нмцы, и меня удивляло и безпокоило, что их не ловят и не казнят.

Я не видл ничего необыкновеннаго в том, что на­ чалась война и русскіе побждают нмцев и австрій цев. Так же, как то, что папа самый сильный и выс шій во всем человк и не может сдлать что-нибудь плохое, я знал, что Россія самая великая страна, всег­ да воюет за правое дло и русскіе всх превосходят силой и храбростью и должны всегда побждать. Са­ мым могучим богатырем на свт был Илья Муромец, а самым великим полководцем — Суворов, перешед шій Альпы, всегда всх побждавшій и любишій го орить: «пуля дура, штык молодец». Когда русскіе бро­ сались в штыки, никто не мог устоять.

Война мн представлялась как бой в «Ангел смер­ ти» — свист стрл, блеск мечей, крики, огромныя чер ныя знамена, «блуждающія» над сходящимися как гро зовыя тучи полчищами, и я думал, что нту счастья и радости больших, чм участвовать в такой битв, мо­ гучей и прекрасной, как блеск молній и грохот грома.

Но еще до того, как описанія битв и подвигов напол­ нили мое воображеніе, во мн самом уже просыпалось темное желаніе наносить удары каким-то врагам, и я знал, что это было главным в жизни. И так же, как мн хотлось, в большей, чм вс люди мр, обладать всм, что меня научили считать хорошим, я хотл быть побдителем в этой борьб.. Хотя никто мн сб этом не говорил. Наоборот, семья моя была интеллигентско буржуазная, меня воспитывали почти как Обломова, няньки и гувернантки водили меня гулять за ручку и не допускали драться с другими мальчиками, особенно с «уличными».

Больше всего я любил игры в войну, игрушечные пистолеты и сабли. У меня были сотни оловянных сол­ датиков и мдныя пушечки на тяжелых колесиках, стрлявшія не спичками, как обыкновенныя дтскія, а і шутихами. Папа говорил, что это настоящія круппов скія орудія. Сам я был гравнокомандующій русской арміи и в то же время царем моей собственной стра­ ны. Меня изображал мой любимый нюренбергскій, ка­ ких теперь больше не продавали, солдатик в зеленом мундир с красной грудкой. Вид же настоящаго ору жія вызывал во мн необыкновенное волненіе и вос хиіценіе, а в присутствіи вооруженных военных я ис­ пытывал чувство восторженнаго, почти подобостраст наго уваженія.

Раз на Тверском бульвар, воспользовавшись не­ досмотром гувернантки, я подбжал к сидящим на скамейк лицеистам и, замирая от собстенной дерзо­ сти, спросил, настоящія ли у них шпаги. Меня давно это мучило. Их шпаги с золотыми рукоятками были настолько тоненькими, что я боялся, что в такія узкія ножны не может быть втиснут стальной клинок. А мн так хотлось, чтобы это были настоящія шпаги, каки­ ми дерутся на войн. Они, смясь, стали уврять меня, что настоящія, а один, сдлав ршительное лицо, даже предложил: «Хочешь, я выну ее из ножен?» Я недо врчиво смотрл на него, боясь, что, может быть, они только смются надо мной, и в то же время со стра­ хом и восхищеніем ждал, что сейчас сверкнет в воздух обнаженное лезвіе.

Это был тот восторг, который почувствовал Петя, когда увидл сабли пріхавших с войны Николая и Денисова, и который всегда испытывают мальчики при вид оружія. Это убждает меня в том, что тогда я был здоровым, а значит, и счастливым мальчиком. Но почему-то это воспоминаніе не доставляет мн радости.

Мн жалко лицеистов. Я помню весеннее небо, лужи, скамейку Тверского бульвара, на которой они сидят в своих зеленых мундирах, и их улыбающіяся молодыя лица. JHo мн становится скучно, когда я думаю о подо­ шедшем к ним маленьком мальчж, в сущности, ни чм не связанным с тм темным, не имющим содер жанія, ощущеніем моего существованія, которое одно остается в головокрженіи пустоты, когда я пытаюсь понять: «что я, гд я?»

И наоборот, о нкоторых странных мыслях, уже тогда приходивших мн в голову, я вспоминаю теперь, как о чем-то дйствительно бывшем со мной. Я шел по Тверскому бульвару и видл вывск — дв луны, зеленая и желтая, плачущая и смющаяся. Не помню почему, но посмотрв на эту вывску, я поду­ мал о жизни, бывшей прежде, лт десять тому назад, когда меня еще не было, а папа был таким, каким я его видл на старой, фотографіи, худощавым и стройным, и поэтому казавшимся ещё боле высоким, чм теперь.

Я знал, что тогда так же неподвижно простиралось вверх, никуда не могущее исчезнуть, голубое небо и так же, в прозрачности воздушной пустоты, стояли эти дома, но вмсто трамваев здили конки, люди по другому одвались и мимо- забора с этой вывской с желтой и зеленой луной, помахивая тросточкой, шагал какой-то господин в «старинном» фрак. И я не мог понять, гд же все это было теперь, когда все мсто было занято настоящим, в котором я жил, как в вч ности, как если бы я думал, что это раньше, до меня, было прошлое, а теперь, когда я стал быть, началось и безсмертно длится настоящее, как какой-то все боле свтлый и огромный, никуда не заходящій день. И я почувствовал жалость к этому господину во фрак, то­ ропящемуся на давно прошедшее свиданіе. Самонад янно улыбаясь, он шел не в дйствительности, а в ка­ ком-то уже нигд не существующем прошлом, и даже его желзная тросточка, такая же, как у папинаго племянника, была какой-то непрочной и маленькой, так как тогда не было таких, как теперь, как будто бы навсегда новых, красивых и прочных вещей.

И только один раз мн измнило это чувство вч ности всего составляющаго мою жизнь. Как-то, смот­ рясь в зеркало стоявшаго в коридор шкафа, я вдруг видл себя в будущем, не статным воином в блых перьях, каким я часто себя воображал, услышав гд-то эту псню, а растерянно и скверно улыбающимся блдным господинчиком, похожим на Макса Линдера, в срых полосатых штанах и с черными усиками. И мн стало грустно, что я не останусь навсегда малень­ ким хорошим мальчиком. Но еще тоскливе мн было от страннаго ощущенія — в первый раз будущее мн вдруг представилось не как огромное, полное движе нія, шума и блеска поле жизни, гд меня ожидали сча­ стье и слава, а как какія-то измненія, которыя будут происходить со мной и медленно, невозвратно вести меня к чему-то, чего я не понимал.

Но все-таки я не мог себ представить, что я могу перестать быть. Лежа однажды на диван в папином кабинет, я думал: что будет, если я умру? Папа и мама будут плакать, но будет продолжаться вся та жизнь, которую я знал, — стоять этот письменный стол и книжные шкафы, мальчики ходить в гимназію, по улицам здить извозчики и трамваи, по вечерам красиво освщенные огнями, но меня не будет, я не буду всего этого видть, не буду ничего чувствовать.

Но как я ни зажмуривался, стараясь представить себ ничто, всегда оставались какія-то представленія, со­ знание, что я лежу на диван, обрывки воспоминаній, необъяснимое ощущеніе движенія времени — то вдруг зачесавшійся нос, то хлопнувшая в конц коридора дверь, это, врно, Аннушка пошла накрывать в сто­ ловую, то цоканье копыт и стук пролетки прозжа ющаго внизу по улиц извозчика.

Еще меня смущало, что как же все будет попреж нему существовать, если оно исчезнет из моего со знанія. Все окружающее мн казалось нераздлимо соединенным с моими чувствами, в одно, никуда не могущее исчезнуть, всегда существующее бытіе.

Ког­ да из папиных разсказов я узнал про Эйфелеву баш­ ню, меня поразило странное чувство. Раньше я не знал, что есть такая башня. To-есть, как будто бы для меня это было то же самое, как если бы ея на самом дл не было. Теперь же, когда я услышал о ней, она явилась вдруг сразу, уже много лт возвышаясь на берегу Сены. К моему удивленію, эта Сена была, по папиным словам, уже, чм Москва-рка, желтой и мутной. Но самым удивительным было, что под нею прозжали ходившіе в Париж какіе-то подземные позда. Я все спрашивал у папы, видна ли была из окон вода. Мн представлялось круглое окошечко в потолк, со страшно толстым стеклом, за которым видна зеленая вода, и было странно, что глубина рки не внизу, как обыкновенно, а наверху, над головами, и что там плавают лодки и, ходят пароходики. И я не мог понять, как могло быть, что уже давно, еще до моего рожденія, там стояла самая высокая в мір баш­ ня, а я ничего о ней не знал, и как существуют, вооб­ ще, Париж и другіе города, в которых я никогда не был, мсто, в котором я не находился.

Хотя я узнавал с каждым днем о существованіи все новых вещей, я оставался все таким же малень­ ким мальчиком и не понимал, как же тогда произой­ дет, что я стану взрослым. Но наступило мгновеніе, когда я вдруг почувствовал, что прошло уже много времени, и я измнился, вырос, стал больше. С ве­ ранды нашей дачи я увидл мелькающую за. забором гимназическую фуражку. Чтобы лучше разсмотрть, я привстал со стула. По улиц шел знакомый мн с виду господин с каштановой бородой, лопатой. Я слы­ шал, как папа говорил, что он занимает в Москв ка­ кое-то важное мсто. Но несмотря на это и на его золотые очки, налитую кровью шею и внушительную массивную фигуру, я жалл и презирал его, так как он был ниже ростом своей жены, громадной, очень прямо державшейся женщины.

Рядом с господином, то стараясь длать такіе же шаги, как он, то подымая ноги, как лошадка, шел верт­ лявый мальчик в надвинутом на оттопыренныя уши большом новом, как будто бы сдланном из синяго фарфора картуз. Я встрчал его раньше на тенни с, но там он был в коротких дтских штанишках и казался самым обыкновенным, ничм незамчатель ным маленьким мальчиком. Теперь же, как взрослый, он шел куда-то по длу со своим отцом с таким ви­ дом, как будто бы для него не было ничего необыкно­ венная в том, что он в длинных штанах, в курточк с серебряными пуговицами и в этой красивой, с ла­ ковым козырьком, синей, с блыми кантами фуражк.

С веселым и насмшливым любопытством он осмат­ ривался по сторонам с тм чувством гордости и пре­ восходства над всм міром, которое появляется даже у самых слабых и униженных мальчиков, когда они выходят со своим отцом или высоким и сильным стар­ шим братом.

Я долго с завистью смотрл вслд этому счастли­ вому, превратившемуся в гимназиста мальчику. Прав­ да, через год, я и сам поступлю в гимназію. Я вдруг подумал, насколько я теперь больше знал, был выше ростом и сильне, чм прошлым лтом. Тогда я так не­ ясно все себ представлял, тыкался, как котенок, а теперь передо мной, как бы освщаемая встающим солнцем, все шире открывалась огромная жизнь. И дух у меня захватило от мысли, что в будущем году я еще больше вырасту и еще больше буду знать, и так безпрерывно буду все, расти и расти.

Это было слдующим, посл объяівленія войны, лтом. Мы жили не на Балтійском мор, как всегда, а в Болшев, недалеко от Москвы. Мы не были зна­ комы ни с км из других дачников. Вообще, кажется, в Болшев не было такого мста, гд бы вс собира­ лись или гуляли. Наша дача стояла на самом краю, почти на опушк парка Штекера. Нсколько раз, ког­ да мы гуляли в парк, меня обманывали просвты меж­ ду стволов деревьев — мн казалось, что там аллея, по которой мы шли, обрывается над подымающимся к горизонту голубым необозримым морем. Но это была только освщенная солнцем проска, за которой опять начинался лс, и как бы далеко мы ни шли, лс не кончался, становился все глуше и тнистй.

Здсь почти не было гуляющих. Раз на боковой дорожк я видл босоногую деревенскую двочку.

Она молча, с сосредоточенным лицом и расширен­ ными глазами, стегала прутиком извивающуюся по земл серебряную змйку. Потом стали говорить, что в лсу скрывается бжавшій из острога арестант. Наша кухарка Авдотья будто бы видла, как он ночью хо­ дил около сосдней дачи. Авдотья была безстрашная и, показывая на топор, говорила: «Пусть только бы сунулся, так бы и врзала...» Теперь, когда я ходил в лс, я все ждал, что вдруг он выйдет из-за деревьев, высокій, страшный, чумазый, с блыми глазами...

Дачи, мимо которых мы проходили, казались пу­ стыми. Только на одной, стоявшей в глубин боль­ шого сада, иногда играла музыка и слышались ожив­ ленные голоса. Но за деревьями сада не было видно лиц сидящих на веранд людей. Раз я видл только, как горничная несла туда ослпительно горвшій на солнц серебряный самовар.

Самым большим праздником для меня было, ког­ да прізжал из Москвы папа, и мы ходили купаться и кататься на лодк. Я не знал, куда течет рка. Как бы далеко мы ни хали, впереди все так же, извива­ ясь среди зеленых лугов, Клязьма текла, сверкая на солнц. Раз, когда, свсившись, я смотрл на свт лыя, с дивным журчаніем расходившіяся из-под кор­ мы струи, я уронил в рку новый, подаренный мн папой картузик. Сначала мн было смшно. Поддер­ живаемый блым, надувшимся, как пузырь, верфм, картузик долго не тонул и тихо покачивался на вод.

Гребя одним веслом вперед, а другим назад, папа по­ ворачивал лодку, но он уплывал, уносимый теченіем, и вдруг я увидл, как он колыхнулся, из-под него, булькнув, вырвались пузыри, и он погрузился под воду. Нсколько мгновеній, но все боле мутно, еще был виден его уходящій вниз блый. верх, но скоро все исчезло в темной глубин.

В Клязьм каждое лто тонули люди. Со дна били какіе-то «холодные ключи». Попадет на такой ключ даже хорошій пловец, и сразу схватит «судорога».

Так утонула англичанка, хотя она замчательно пла­ вала. Муж подъхал на лодк, но у него так затряс­ лись руки, что пока он поворачивался бортом и со­ вал ей весло, она уже совсм выбилась из сил и уто­ нула. Об этом разсказывал один молодой человк на теннис, и мн было завидно, с каким жадным и испу­ ганным выраженіем вс его слушали. Вдь так легко могло быть, чтобы я тоже видл, как она утонула. Я представлял себ, как, идя купаться, мы переходим мост, а вдоль по рк разносятся тревожные голо­ са, по берегу спшат люди и, пробгая мимо нас, этот молодой человк кричит нам, что утонула англичанка.

Мн было странно, когда мама сказала, что это была та молодая женщина с маленькой двочкой, с кото­ рой мы раз разговаривали на том мст, гд мы часто сидли на бергу, и что теперь она навсегда исчезла, ея больше нигд нт.

Боле страшным и таинственным мн казался раз сказ бородатаго лодочника про учителя, утонувшаго прошлым лтом. Этот учитель мог проплыть под во­ дой с одного берега на другой. Раз он так нырнул и пропал. А когда нашли его тло, то оказалось, что он попал головой под «корягу». Я часто, содрогаясь, воображал, как он хочет и не может высвободить го­ лову, и ужас, который он должен был почувствовать, когда понял, что ему не освободиться.

В нашу купальню ходил странный человк. Он не был похож ни на дачника, ни на деревенскаго, хотя у него была такая же борода, как у мужиков. Разда­ ваясь, он стыдливо старался прикрывать снятым пла­ тьем живот и заросшіе черными волосами ноги. Он совсм не умл плавать, а только, присдая, окунал­ ся, зажав уши пальцами. Н мн всегда казалось, может о быть, из-за того, что он носил золотыя очки, что это учитель, умвшій так хорошо нырять, хотя я знал, что тот утонул.

Этим лтом я научился плавать. Я помнил, как на Балтійском мор меня еще только окунали. Потом, пе­ ребирая руками по дну, я длал вид, что я плыву. Еще в начал лта я разспрашивал у одного уже большого мальчика, как он научился плавать. Мн это казалось таким же чудесным и невозможным, как то ошущеніе, когда я летал во сн. — «Да как научился? Бросил меня «дядька» с лодки посередин рки, я барахтался, барахтался и, ничего, не утонул», сказал мальчик. Од­ нажды он предложил отвезти меня на другой берег.

Мн очень хотлось, но было страшно. У него были такіе смющіеся свтлые глаза, когда он сказал: «А ты садись ко мн на «закорки», — что я подумал: вдруг посередин рки он меня сбросит и скажет, чтобы я сам плыл. Потом, разсказывая, как я научился пла­ вать, я говорил, что меня бросили на глубоком мст и я поплыл. На самом же дл папа учил меня очень осторожно. Он отходил на нсколько шагов, а я плыл к нему.

Хотя время дтства мн часто казалось скучным и я с нетерпніем ждал, чтобы оно скоре кончилось, я совершенно тогда не знал того безпокойства, вос поминанія о чем-то страшном и неотвратимом, кото­ рое, как сквозь безсмысленный сон, я всегда теперь чувствую. Наоборот, у меня было спокойное созна ніе, что все в моей жизни происходит именно так, как должно происходить по какому-то плану, по которо­ му сначала я должен был быть маленьким мальчиком, слушаться гувернантки, длать уроки, потом учиться в гимназіи, стать взрослым, таким же, как папа, са­ мым высшим и замчательным человком.

Но этим лтом у меня стали длаться «спазмы» в живот. Мн никто не говорил, что бывает такая боль.

Один припадок был особенно сильным. Держась ру­ ками за живот, скорчившись, я сидл на полу моей нагртой солнцем, полной жаркаго золотого сіянія комнаты, с пахнущими смолой стнами. Я с удивле ніем прислушивался к непонятной, ужасной боли, быв­ шей внутри меня. Мн даже не хотлось плакать. На­ оборот, я стал страшно серьезным и слушал.

Меня пугало, что никто не знал, что это такое.

Мама очень волновалась и повезла меня в Москву.

Когда мы хали с вокзала, меня поразило, как в Москв было жарко и шумно. Рабочіе в блых фар тукках везли по лсам строющагося большого зданія тачки с кирпичами. Громыхая, хали ломовики, на­ груженные какими-то длинными, страшно лязгающими желзными полосами;

тучи пыли и известки колыха­ лись в воздух, отравленном испареніями раскаленных комней и крашенаго желза, и всюду было очень много людей. Они шли про тротуарам, хали в звенящих трамваях и на извозчиках. Я подумал, как папа мог жить все лто среди этого грохота и духоты, и мн стало жалко его.

Мы вошли в блый дом в тихом переулк гд-то по дорог от нас на Арбат. Я вышел оттуда только через одиннадцать дней. Меня уложили в маленькой свтлой комнатк, и какая-то толстая женщина н сколько раз ставила мн клизму.

% На слдующее утро меня уложили на странный эмалированный желзный стол, привязали руки и ноги.

Помощник доктора наложил мн на лицо какую-то сточку и сказал, чтобы я громко считал. Хотя я жа лл, что из-за этой сточки я не увижу, что со мной будут длать, мн было интересно, как это я потеряю сознаніе. Боясь, что вдруг меня начнут рзать раньше, чм я засну, я называл цифры как можно громче, и мн показалось, что я могу считать безконечно. Но помощник доктора почему-то навалился мн на грудь.

Острый леденящій запах, исходившій от сточки, ста­ новился все сильне. Открыв рот, я хотл вздохнуть, моя грудь поднялась и расширилась, но воздуха не было, а был только этот приторный, запах, разливав шійся по моему лицу, как тяжелая холодная жидкость.

В отдаленіи доктор что-то оказал сестр милосердія, :і вдруг, на одно мгновеніе, мн стало страшно...

Мн казалось, что только что еще я слышал, как мой голос произносит названія цифр, когда я почув­ ствовал, что я лежу на чем-то покачивающемся и дви­ гающемся по воздуху. Я открыл глаза. Меня на но­ силках выносили из лифта. Папа и мама смотрли на меня и улыбались. Мн было непріятно бывшее в их глазах выраженіе любви, тревоги и растроганной жа­ лости. Я не хотл, чтобы на меня так смотрли, с уми леніем и жалостью, как на маленькаго и слабенькаго.

Это мн мшало представлять себя героем, мужествен но, без стонов переносящим страданія. Потом, стран­ но, — это размягченное выраженіе совершенно не шло к папиному лицу с крупными энергическими чер­ тами и ко всей его сіяющей бодростью и свжестью громадной фигур. Мн даже показалось, что он д лает усилія, чтобы казаться растроганным, хотя губы странно у него вздрагивали... Но неожиданно я по­ чувствовал внизу живота острую ржущую боль. Я совершенно не ожидал этого, и застонал, но даже не столько от боли, сколько от обиды, что мн не ска­ зали об этом и что был этот аппендицит, страданіе, хотя я не хотл всего этого и не понимал, зачм я должен был так мучиться.

Ласково улыбаясь и называя меня миленьким, папа стал говорить, что так всегда бывает посл операціи, но это скоро пройдет, и я стану еще здорове, чм прежде, и смогу еще лучше бгать и играть с другими мальчиками. Я успокоился, сразу поврив, что со мной не происходило ничего плохого, что все это было лреа видно, входило в тот, имющій добрый смысл, уста­ новленный папой и мамой план, по которому все про­ исходило в моей жизни.

Конечно, я не знал в то время этих слов — «план»

и «смысл жизни», как и большинства тх понятій, ко­ торыми я пользуюсь теперь, стараясь выразить мои тогдашнія неоформленныя представленія. Но если бы тогда мн кто-нибудь объяснил, что моя жизнь ни чм не охранена от произвола «всх случайностей су ществованія», безсмысленных страданій и гибели, в глубин моего сознанія я ни за что бы не поврил. Я знал, что любящій меня папа никогда бы этого не до­ пустил.

Юріи Ф ельзен ПОВТОРЕНІЕ ПРОЙДЕННАГО Посл всего, о чем я писал, неловко восхищаться и блаженствовать — мы с собой непостижимо нело­ гичны, и стоит нам избавиться от смерти, окрпнуть, как я, от болзни, и сразу, волнуясь и радуясь, мы принимаем ту самую жизнь, которую недавно отвер­ гали, среди ея ровнаго теченія. Для меня сегодня сов­ пало все, чему полагается совпасть, — весна, моя пер­ вая прогулка, нарядныя, веселыя женщины, задорные, пьяные, томные взгляды, и я ими ласково согрт, я кожно и слпо наслаждаюсь, наша старая отельная консьержка, умильно зажмурившаяся на солнц. Мн странно, что даже теперь, что и в вашем, Леля, отсутствіи, — в одиночеств, без денег, без будущаго — у меня еще возможны минуты почти совершеннаго счастья, несмотря на явную их кратковременность: это возможно у меня по особому, не так, как бывает у людей без единаго проблеска счастья и готовых «до­ вольствоваться малым», а так, как изрдка бывает у людей когда-то счастливых, с надежной и щедрою па­ мятью, и мои, пусть минутныя, вспышки — вновь оживленныя частицы прошедшаго, неизгладимо во мн сохраняющаяся. Вроятно, любая наша болзнь — простая, вншняя, понятная врачу — все же свя­ зана с душевными причинами, с непротивленіем и внутренней симпатіей, и сейчас я не только физически здоров, но и празднично, остро взбудоражен таин­ ственной душевной побдой. Я вам не однажды объ­ яснял тяжелую сущность того, что у себя называю вдохновеніем (и в чем порою жалко отчаиваюсь) — теперь эта страстная потребность упрямо додумывать мысли, пробужденныя и сердцем, и умом, и находить поэтически-точныя слова мн предстала в ином осв щеніи или в иной своей разновидности: теперь это — смутное дрожаніе, которое можно увеличить, и его произвольность, ощутимость, разрывъ моей косности и лни, неизбжно вдохновенію предшествующ^ — уже не долг, безпокойный и трудный, а нчто поб дительно-прекрасное.

Необычайное это состояніе возникло в кафэ, гд я сижу, — быть одному в каком-либо кафэ мн всегда любопытно и тревожно: тутъ и чужіе, непроницае мо-новые люди, и разговоры, знакомства, приключе нія, и неожиданныя русскія встрчи утерянных мною друзей (все то, что, увы, не сбывается и все-таки вдруг произойдет), и сам без помх я занят собой и для себя, с поразительной яркостью, уединенно, отдльно суще­ ствую. Неспша, осторожно я собираю свои велико лпныя богатства —- внушенную вами поэзію, прихот ливо.разрозненно-дикую — и постепенно в ней замы­ каюсь. Оттого кафэ и заманчиво, что мн удается сов мстить цлый ряд впечатлній и усилій, несовмсти мых в другой обстановк: я могу сосредоточиться на вас, на старинных своих воспоминаніях, на прилежной творческой работ и в то же время участвовать в жиз­ ни, упиваясь чуть пряным сочетаиіем недоступно.ко кетливых женщин, завистливо-дразнящих наблюденій и привычной собственной, позы, обиженно-горько-над­ менной. Едва я это записал, как радіо (словно прочи­ щая простуженно-заспанный голос) неистово, гнусаво захрипло. Я ненадолго бросил писать, против воли при­ слушался к музык и сразу забыл об исполненіи, при­ давая надтреснутым звукам послушныя мн интонаціи:

играли самое начало увертюры прославленной, Вагне­ ровской оперы, с торжественной главной темой, не за­ глушающей множества побочных, и я отчетливо сно­ ва уловил «контрапунктическую», сложную прелесть такого одиночества в кафэ, чередованія вас и не вас, моего' настоящаго и прошлаго. Опять припомнилось дтство, когда впервые эту увертюру, медлительно­ пышную и мрачную, я на роял по нотам разбирал, разсказы отца, ее любившаго и неизмнно в ней узна вавшаго свою похороненную молодость, баснословно, далекую, безпечную и добрую, и вот для меня возста новилось единство, сліяніе времени, семьи, Петербур­ га, Россіи, за-границы, всего, что кровно мн близко и что обычно ко мн возвращается, если больше лю­ бовь не вытсняет посторонних, ей чуждых влеченій.

И тогда, с утратой, любви, такая же случайная мело дія все пережитое может воскресить и связать каким то вяньем грусти, но не сладкой мальчишеской гру­ сти, предвидящей влюбленность и смерть, а потуск.

нвшей, вялой и скромной, — посл безчисленных взрослых неудач. Теперь я, однако, не грущу, даже о вас, и что в эту минуту, в эти весенніе солнечные дни, вы, мной любимая, гд-то с другим, как с другими вс женщины в кафэ (у них «аперитивныя встрчи» и на­ глядное «amour ев series »). Я вроятно также при­ поднят и прочитанной дома, наканун, волнующей «книгой о геро», и герой, меня удивившій, — не пол­ ководец, не смлый патріот, а восхитительно-умный писатель, еле признанный, уже забываемый, и одно из немногих оправданій. нашей скучной и грязной совре­ менности: да и разв не чудо, что сейчас, в безпро сзтности войн и революцій, среди заносчивой глупо­ сти и низости, мог появиться безстрашный человк не­ прерывная душевнаго подвига, совершенной внутрен­ ней честности и скрытой огромной, доброты, не поже лавшій ничего общать, естественный в своем благо.

родств, в неутшительной своей прямот. Пускай не сомннно побдит безпощадная грубая сила (не толь­ ко безмолвная толпа, как всегда ни в чем неповин­ ная, но и корыстные, льстивые, прислужники этой бу­ шующей, гнвной толпы, лже-пророки, предатели по.

эзіи, вс, у кого не* хватило одаренности понять со вты мдраго сердца), пускай эта сила побдит — для меня правота побжденнаго тм миле и тм не преложнй. Я почему.то подумал о Л., с его обще­ ственно-полезными совтскими заслугами, их отраже ніем в осанк и глазах, и меня заодно возмутили вс респектабельно, примрно живущіе и в том, револю ціонно.чиновном, и в этом, буржуазном, благодушіи, вс, кто умют ставить без риска на побдившаго no­ c a t побды и у кого за показной добродтелью вы­ ступает житейская ловкость. Вот здсь, в кафэ, раз­ нообразном и пестром, но скоре элегантно.богатом, куда я доплелся с трудом, хотя Шурина квартира и поблизости, со мною рядом безпечно сидят веселые, громкіе, смшные старички, с розетками и лентами в петлицах, и молодые развязные щеголи, и мн, в без­ надежной моей нищет, поневол они представляются как-то прочно, крпко устроенными, а главное, «дома», в родной им стран, горделиво-законно.спокойными:

моя эмигрантская бдность конечно искажает пропор ціи и часто меня ослпляет, однако неподдльно су­ ществует безмрное, понятное различіе между «ними», их жизнью и нами, между ровной их колеей, с един­ ственно-трудным началом, и нашими вчными блуж даніями, и я завистливо что-то осуждаю в этом враж­ дебном мн благополучіи. Повинуясь неясным побуж деніям, я хочу — по улыбкам и жестам — узнать, уга­ дать соотечественников, уловить их русскій язык и ж с ними.то всласть наговориться об окружающей, нам чуждой толп. Я, пожалуй, легко ошибусь и не должен в себ поощрять такую мелкую, дурную не­ терпимость: вдь из этой, нам чуждой среды вышел «герой», меня покорившій.

Пишу сегодня с особым увлеченіем — повидимо му новая тетрадка таинственно меня вдохновляет воз­ можностью каких.то удач, каких-то высоких достиже ній: не с таким ли наивным любопытством мы чего-то взволнованно ждем, попадая в еще неизвстный нам круг, знакомясь с молоденькими женщинами, спша на концерт или на бал, входя в полутемное кпэ гото ваго тронуться вагона — для нас тогда открываются плнительно-счастл^ивыя возможности, которыя ш.

том неизбжно, незамтно и быстро исчерпываются.

Впрочем с дтства бумажные плотные листы, сверка ющіе мягкой близной, серебристое, легкое, тонкое перо, прозрачныя синія чернила, мой собственный мед­ лительный почерк почти физически меня возбуждают, заставляя усидчиво работать, как весеннее первое теп­ ло нас неуклонно приводит к любви. Едва я это запи­ сал и тут же себ удивился — что любовная моя одер­ жимость проникает буквально во все, даже в подоб ныя случайныя сравненія — причем я знаю, как не.

убдительны сочетанія предметов и понятій по смут­ ному вншнему сходству: так искусанный тупой ка­ рандаш отдаленно изрдка похож на грязный невы холенный палец (и маникюр соотвтствует оттачива нію), но как ни выигрышны порою «литературные»

эти пріемы, я уврен, что всякія попытки сопостав­ лять преметы и слова не раскрывают их внутренней сущности и просто ни к чему не ведут, и, стараясь быть холодно-честным, я избгаю столь явнаго «блеф, фа», столь грубых и ложных эффектов, и лишь сопо* ставленія с любовью для меня иногда неотразимы. Как раз за минуту до этого притупился мой карандаш (о т­ куда и послднее сравненіе), и оказалось, что стерлась точилка, мн на прощанье вами подаренная, и в памя.

ти тотчас же возникли ваш нервный, стремительный отъзд, безконечная жалкая моя пустота, происшед шія у нас перемны, по-иному внезапно освтив при­ чину сегодняшней радости: я не хитрил, когда ее при.

писывал выздоровленію, прогулк, весн, пестрому шуму и женщинам в кафэ, торжественным вагнеров­ ским звукам, прочитанной книг о геро, новой тетра ци, привычному труду, но как-то забыл о самом глав­ ном, о коротком вашем извщеніи, что вы скоро вернетесь в Париж. Я дйствительно сначала ршил, будто напуган вашим пріздом и предстоящей вч ной тревогой: мы с вами, помните, часто обсуждали безутшную старинную формулу, что «хотя спокой ствіе и скучно, зато безпокойство мучительно», а за мсяцы болзни и разлуки я отдохнул, пріятно отвык от непосредственных обид и огорченій. и, в лнивой своей избалованности, стал малодушно их опасаться.

Теперь же я вдруг ощутил, как упорно, с каким нетер пніем, как попрежнему безпечно вас жду, как не нуждаюсь в поко и отдых, как вас, любую, приго­ товился принять: вдь какая вы ни появитесь, — без­ различная, тайно-враждебная — вы, Леля, будете все таки собой, вы мн должны улыбнуться при встр ч и справиться любезно о здоровьи, и я благодарно увижу неповторимо-родной;

ваш силуэт, услышу ча рующій ваш голось, грудной заразительный смх, и смогу на что-то надяться, вдь пускай, неохотно, из вжливости, вы меня пригласите к себ, вы о чем-то со мной разговоритесь, и затм, возвращаясь домой, я попробую слегка измнить и пріукрасить наши разго­ воры, и моя тускло-вялая жизнь, безлюбовная, без цльно-расчетливая, неожиданно вновь пріобртет от тнок риска, борьбы и широты. Опять возстановится у нас полузабытая мною колея — ваша квартира, и Пет­ рик, и Павлик (уже не соперник, а муж), и наши бур­ ные, горячіе споры, с моими смягченными доводами, возникшими во время болзни, и это все на сладостном фон — весны, пережитых испытаній, примирительной, творческой грусти, влеченія к мудрой и зрячей доб рот.

Перебирая послднія страницы моей предыдущей тетради, я нахожу одни лишь слова о смерти, о горь­ кой тоск,и поражаюсь такой перемнчивости душев­ ных своих состояній, как впрочем и вншне-тлес в ных: я странно-быстро полню и худю, почти спосо­ бен дурнть и хорошть (врод женских mauvaie et beaux jo u rs), теряю силы, могу их наверстать — сей­ час я особенно силен (реакція на длительную сла­ бость) и с вами буду внутренне свободен.

Ну вот я к вам и привык и очутился в том положе ніи, когда себ невозможно представить однообразный недли без вас, без сознанія, что днем или вечером я вас непремнно увижу, и когда наша каждая встрча, при всей наглядной ея обыкновенности, меня волнует, словно ршающая. Мы с вами чаще бываем вдвоем, чм я предполагал и надялся, и вам от меня уже не скрыть своей разочарованности в Павлик, безспорной, окон­ чательной утраты восхищеннаго к нему уваженія: при мн и на людях, как раньше, вы с ним постоянно милы, не придираетесь к пустячным мелочам, избгаете рз ких и тягостных выпадов (чего не избгали со мной), однако, в иныя минуты вам попросту лнь его слушать, посл его неудачных выступленій я замчаю в ваших глазах неуловимую искорку ироніи, мимолетный, не­ чаянный отблеск вам свойственной умной безнадежно­ сти, и тогда вы привтливо-мягко, но с обидной для него пренебрежительностью, как бы случайно гово­ рите о другом. Все это должно означать мою несом ннную побду (вдь и всякая наша побда — ре­ зультат чьего-то пораженія), и дйствительно я убж даюсь — по многим явным и косвенным признакам — как постепенно вы переходите от страсти к серьезно­ сти и нжности, в порядк, обратном тому, который меня вытснял: теперь вытсняется Павлик. Я злопа­ мятно еще оскорблен этим недавним вашим предпоч теніем, и вся прежняя горечь не заглажена, но как-то с нею уживается и новое мое торжество, такое проч­ ное, блаженно-упоительное, что мн начинает казать­ ся будто иначе и быть не могло и будто мой радост­ ный пыл наканун вашего прізда вызывался отчачгти предвидньем, предчувствіем такого торжества.

Меня, пожалуй, нсколько смущает, что к Павли­ ку вы измнились по глупым житейским причинам: он внезапно остался без мста (сейчас везд идут сокра щенія), лишился былой самонадянности, растерян больше, чм слдует, и не может, увы, обезпечить столь нужную вам « securite » : «за ним, как за ка­ менной стной» — ваши слова, звучавшія упреком, язвительно ко мн обращенным. Между тм, способ­ ность создавать именно эту житейскую устойчивость — один из составных элементов всякаго женскаго к нам уваженія. Теперь я с Павликом невольно сравнялся, но он когда-то принял отвтственность, он общал и вас обманул,меня же над ним возвышает трусливая моя осторожность. Павлик совсм, буквально, без денег и в униженіи по каждому поводу — счета за квартиру и за газ, пирожныя, фрукты для гостей, разговоры, кому платить в кафе — и это уродливо не вяжется с холо­ стой его независимостью (что бывает посл женитьбы, при неизбжном повышеніи расходов, и помимо вся­ ких катастроф). Вам надола нищенская жизнь, ис­ кусственно-веселая бодрость, шутливо-студенческія жалобы, и Павлик вас тайно раздражает. Я с вами до­ статочно знаком и в корыстности вам не обвиняю, как и в том, что вы не оказались героически-цреданной женой: вы терпливый, стойкій человк, но за двоих упорствовать не можете, а Павлик вам не товарищ и мене всего руководитель. Вслд за первыми попыт­ ками устроиться он ни в какія удачи не врит и в несчастіи *сдлался похож на всх несчастных, опу­ стившихся людей — лежит нечесаный, небритый, на диван, куда-то смотрит перед собой и, конечно, «не нуждается в совтах». Мн понятна такая бездятель ность: как и он, я прилежен и ловок, очутившись в го­ товой коле, пускай запутанно-сложной, и трудной, но сам ее никогда не отыщу. Мн кажется, у многих из тх, кому временами не везет, есть особое, странное свойство — что в безнадежности, в послднюю мину­ ту, их спасает какая-то случайность — и этого спаси­ тельного свойства у Павлика видимо нт, и потому у вас в нем не будет опоры, вам столь необходимой.

В теперешнем жалком отчаяніи он «навалился» всей тяжестью на Петрика, ни на кого другого не расчи­ тывает, и каждые сто или тысяча франков, стыдливо у Петрика занятые — для вас ощутительный удар.

Петрик добился безпримрнаго успха, его картины продаются все дороже, что — при общем засто в длах — уже не достиженіе, а чудо. Неожиданно с ним произошло то, что изрдка сбывается в Париж — гипнотическая мода и слава, интервью, описанія, портреты в журналах, поклонницы, зависть пріятелей, подхваченное всюду и всми фамильярное « Petrik Stebline ». Обычно люди в такіе періоды не понима­ ют чужой озабоченности, и возможность в чем-угод но преуспть им представляется доступной и легкой:

так, ежедневно Петрик для Павлика изобртает все но­ вые планы, чтобы затм приписать их провал его не умлости и лни — посл этого Павлик стыдится вдвойн широты, великодушія Петрика, стофранковок из толстаго бумажника, дискретно и мило предлагае­ мых (с каким-то счетом, завдомо-безцльным), ре­ сторанных и домашних кутежей, всего, что невольно подчеркивает неравенство их отношеній. Вас болз ненно теперь огорчает всякій лишній, хозяйственный расход и всякія ненужныя покупки, и недавно меня поразили, до безпомощно-острой к вам жалости, ваши спокойно-печальныя слова:

— Как все удивительно просто — пока есть ма лйшій денежный приток, исправима любая небреж­ ность, и мы варварски относимся к вещам, их безпеч но замняя другими, а если кончился этот приток...

Вы должно быть подумали о порванных чулках или о чем-нибудь столь же непримтном, но дйстви тельно для вас непоправимом: я вам особенно в этом сочувствую — нас обоих как-то сближает пролетар­ ская наша «солидарность», и вы доврчиво со мною откровенны. Помните, мы подымались по лстниц, на верниссаж, куда Петрик и нас пригласил, и улы­ баясь вдруг переглянулись: у нас была как бы общая тайна двух робких и скромных людей, попавших по чьей-то ошибк на блистательный свтскій пріем. Пав­ лик с утра, стараясь быть полезным, развшивал кар­ тины и рисунки (бдняки почему-то всегда суетливо безкорыстно услужливы) и сіял, встрчая гостей — и каждаго напыщеннаго критика, и каждую старуху в жемчугах. Верниссаж назначили на вечер, по новой изысканной мод, слишком ярко горло электриче­ ство и — как во всх подобных описаніях — сверка­ ли смокинги, брильянты, декольтэ. На выставку явил­ ся «весь Париж», снобически-чванный и шумный — писатели, владльцы конюшень, банкиры, депутаты, маркизы. Они, сосредоточенно-пршцурившись, подол­ гу смотрли на картины и что-то солидно объясняли своим размалеванным женам, которых одинаково пл няло и краснорчіе всезнающих мужей, и живая изо бртательность Петрика, и сам он в узеньком фрак:

€ Ah, see couleurs sont vraiment chauds, il est exquis, ce petit m oscovite».ycntx «превзошел ожиданія», и по­ степенно возраставшей толп почти не удивлялась, на портрет, балерина без рук и без ног, в темно-злов щих, загадочных пятнах, а под ней, как и всюду, кра­ совалась горделивая надпись «vendu», и было сравни­ тельно немного неизбжных при этом подтасовок. Мы с вами, быстро обойдя изученно-знакомыя картины, ти­ хонько услись в углу на бархатном диванчик без спинки, шутливо длясь наблюденіями, осуждая тще славіе гостей, столь замтное порой со стороны, столь мелкое и столь непостижимое при наших неотложных заботах, и дружескій этот разговор мн показался по старому отрадным. «А вот и наш покровитель, от ко­ тораго Павлик сбжал» — вы черезчур любезно по­ клонились уродливо-смшному человку, меня задв шему локтем и плечом. Он торопливо и словно покачи­ ваясь пробирался куда-то вперед, все к новой спорящей кучк, и походил на большого раздутаго карлика, с ши­ рокой, жирной, лысющей и кверху заостренной го­ ловой, с пушистыми, черными бровями, несоразмр но-густо разросшимися, буквально одна до другой, и оттого как будто выражавшими непрерывное, сплош­ ное изумленіе, с волосатыми мясистыми руками сом­ нительной, пожалуй, чистоты, с откормленно-круглым животом над маленькими, тоненькими ножками, корот­ кими и странно подвижными: есть особая счастливая порода веселых и юрких толстяков,преуспвающих в жизни и в длах. Ему было видимо пріятно рисоваться, себя выдвигать, отрывисто-громко говорить, выпячи­ вать грудь и живот, фамильярно-размашисто здоровать­ ся, афишируя близкую дружбу со всми знаменитостя­ ми в зал — под конец он направился к нам, по-мос ковски, по-купечески сочно поцловал вашу блдную ладонь (в этих случаях нердко прибавляют — «ну, как мы, дточка, живем» или «моя драгоцнная, почте ніе!») и снисходительно подал мн руку. Мы когда-то немало смялись, по разсказам Павлика и Петрика, над его анекдотическим невжеством и постоянными свт скими «гаффами», даже над именем-отчеством-фами ліей: Арман Григорьевич Давыдов. И правда, это со четаніе, нелпо-французское «Арман», кого угодно могло насмшить — впрочем на бирж, в русских ре­ сторанах, среди кино-артистов и дльцов обычно его называют, чуть презрительно, «Анька Давыдов». Та кіе смтливые, как он, неразборчиво-способные люди в наше время легко «выплывают» и затв внезапно срываются, исчезают, бгут от долгов, чтобы снова, гд-то вдалек, столь же весело и шумно подняться.

Анька Давыдов — блестящій фантазер, побывавшій во многих столицах, умющій найти и соблазнить бла­ горазумных, с другими осторожных, но слпо врящих ему богачей. Он по-разному их «обрабатывает», не брезгуя ни пьяной обстановкой, ни женской помощью (услуга за услугу), ни ковенским своим « charme slav e», он пытается их ошеломить стройно-заманчи­ выми цифрами наживы — и они забывают о риск, о печальной его репутаціи и о том, что он истратит на себя, под предлогом вымышленных взяток, баснослов ныя, безмрныя суммы. С непонятно-упрямой наивно­ стью сам он врит своим преположеніям (в чем его не сомннная сила) — и деньги в оттопыренных карма­ нах, небрежно оттуда извлекаемыя, притворная льсти­ вость приживальщиков, угодливость лакеев и шоффе ров им принимаются за истинную славу и укрпляют его самонадянность. В начал войны попал он в Мос­ кву, гд впервые ему повезло, и с тх пор цыганско развязный, московскій купеческій стиль сохранил для него очарованіе широты, совершенства и чуда, и впо слдствіи он не промнял этой плнившей его «широ­ ты» на европейскую коммерческую сухость. Анька мгновенно как-то переходит от одной спеціальности к другой — наполовину конечно оттого, что прогорает в каждой по-очереди — теперь он «фильмовый маг­ нат», упоенный своими возможностями, своей карье­ рой и мнимым величіем, и новый план, задуманный Петриком, наиболе из, всх выполнимый — устроить Павлика на прежнее мсто: вот почему он принял за нас приглашеніе Армана Григорьевича «отпраздновать счастливое событіе» и «вдрызг по-московски нализать­ ся» —- в этих словах у Аньки прозвучало и что-то само­ довольное до вызова, и что-то воспоминательно-груст ное.

И вот мы в пьяном русском кабак, гд «патрона»

привтствуют маршем и гд он демократически бес дует с титулованным лакеем, с музыкантами, с бло курыми цыганками из хора и с воинственными горца­ ми в папахах:

— Мое шампанское, и так, как я люблю.

Потом начинается «дикій разгул», в котором все одинаково поддльно — и цыгане, и угрозы кинжа­ лами, и богатство Аньки Давыдова, и пресловутая его широта: он я-вно считает бутылки, не торопит их от­ крывать, нам заказывает кофе и ликеры, частично это искупая у кого-то заимствованной фразой — «уго­ щаю шампанским оркестр». Музыканты для виду оц нивают ненужное им великодушіе и себя искусствен­ но взвинчивают, знаменитый румынскій скрипач, весь в масляно-потном изступленіи, кавказцы, со смуглыми лицами и закрученными тонкими усами (как на лер­ монтовских старых иллюстраціяхі), без конца, без устали пляшут в остроносых мягких сапожках, враж дебно-безстрастно друг к другу приближаются, почти сливаясь притоптывают в такт монотонно-тягучему напву, а затм спокойно расходятся и веселыми, крпкими зубами подбрасывают кверху ножи, так что они вонзаются в пол, располагаясь на нем полукру­ гом, словно чьи-то побдные трофеи, столь неумст ные в этой обстановк. Цыгане, под жалобы гитары, твердят неуклонно свое — что «любовь прошла» и что «буран будет» — и французскіе наши сосди востор­ женно им подпвают (« ces Russes, ah, quelles voix chaudes » — для них, очевидно, все русское неизмн но в категоріи « ch au d »). Мы с вами холодно-трезвы и заняты житейскими вопросами, я вашими больше, чм своими, и стыжусь, что не в силах вам помочь.

Арман Григорьевич вами увлечен — я вспоминаю, не без внутренняго юмора, язвительно-злую серенаду:

«Нас четверо, четверо, четверо нас, вс четверо, чет­ веро любим мы вас». Его успх едва ли возможен, но кажется, пора привыкать и к этим невозможным со четаніям: сколько раз я думал о людях — каково им, с убогой их простотой, с карикатурно-плебейской их вншностью — и вот они одваются по-модному, тан­ цуют не хуже других, не боятся ни пляжа, ни спорта, о чем-попало развязно болтают, добиваясь интимно­ сти, сочувствія или ухаживая грубо-цинически и устра­ няя при этом соперников куда настойчивй и опытнй меня (что не связано с денежным их превосходством, впрочем косвенно все же полезным). Для меня такая неожиданность — и Бобка, и Шура, и Павлик, и то, что вы каждаго из них хладнокровно мн предпочли.

Сейчас вы на моей сторон и вслд за мной, осужда­ ете «Аньку» — не потому, что он смшне осталь­ ных, а потому, что вам не до кокетства, не до тщеслав ной женской игры и потому, что я раздляю непрерыв­ ную вашу озабоченность.


Вы морщитесь, когда он го­ ворит, с интонаціей заправскаго кутилы — «ай спа­ сибо» музыкантам и цыганам, или мн, добродушно, «пей, профессор» — и скомканая им стофранковка, на-лету виртуозно.подхваченная продолжающим по тть скрипачем, лишь болзненно вас раздражает, хотя в обычном, спокойном состояніи вы были бы терпи мй и милй. Желая вас немного развлечь и перед вами заодно порисоваться, Арман Григорьевич стал нам разсказывать о послдних, им предпринятых д лах, о восхищенном одобреніи пріятелей, о раскаяньи, о зависти врагов, о патетической с ними борьб — он из числа тх «наивных эгоистов», которые, с км^ либо встртившись, занимают только собой растерян­ ных своих собесдников, в несносной ребяческой ув ренности, что и других это страстно волнует. Такіе, ослпленные собой болтуны попадаются во всяком кругу — среди политиков, художников, артистов — особенно, если их ум не на уровн их достиженій и если нт у них чувства реальности, но хвастовство бо­ гатых людей, упоенных своими деньгами, есть признак безсознательной, скромности: вдь подобный богач утверждает, что вс его достоинства в деньгах и что без этого случайнаго придатка он сам по себ — ве бытіе. Разумется, он не поймет моих разсужденій о скромности, однако, нетрудно уловить в претензіях иного милліонера нчто похожее на смутный упрек, на какія-то сомннія в себ или на жалобы «непри знаннаго генія».

Когда мы ршили уходить (Петрик все время вж ливо скучал — он против «варварских, грубых удо вольствій» — а Павлик был в неизмнном теперь, оби­ женнее -вялом настроеніи), когда вы намекнули на уста­ лость, Арман Григорьевич потребовал счет и, провряя, прикрыл его рукой, словно умышленно хотл подчерк­ нуть, что этой чести, привычной этой радости, он ни­ кому из нас не уступит. Затм он загнул посередин разграфленный узенькій лист, исписанный мелкими цифрами, и в него проворно вложил тысячефранко­ вую смятую бумажку, стараясь при этом доказать преувеличенную свою деликатность. У него, что рд ко бывает, особый культ обращенія с деньгами — от жестов при всякой расплат до сентиментально-поучи­ тельных исторій о тх, кто ему помогли и кого он сумл вознаградить — культ, свойственный и преж­ ним богачам, благовоспитанным, солидным и надмен­ ным: я с дтства запомнил примры такого почти свя щеннодйствія • как люди с барскими руками медли­ — тельно при мн из кармана вынимали золотой порт­ сигар или часы со щелкающей крышкой, придавая лю­ бым своим поступкам значеніе, им несоотвтственное, и растягивая каждое движеніе — все это утрачено, за­ быто в наши грозно-перемнчивые дни и подражатель­ но-бездарно выступает у «поздних эпигонов», врод Аньки.

Гостепріимно-любезный до конца, он вызвался нас провожать и, когда мы в такси остались вдвоем, пред­ ложил еще посидть в каком-нибудь «спокойном мстеч к». Я легко на это согласился — он был мн в чем то любопытен, да и ночная безалаберная жизнь неот­ разимо меня привлекает: подобно всм неврастеникам, я ночью возбужден и общителен, а утром замкнуто­ брезглив. Мы очутились в маленьком бар, дорогом, но сравнительно уютном, и Анька, потеплвшій от вина, как-то сдлался добре и сердечнй, сохраняя, правда, в обращеніи оттнок покровительственной важ­ ности. Он нсколько навязчиво меня угощал («душеч­ ка, пейте, шьте, не стсняйтесь»), разспрашивал о Петрик, о вас, и подлился рядом наблюденій, доста­ точно трезвых и плоских: «ваша Леля классная жен­ щина, поврьте, я знаю в них толк, но идіотки выбра­ ла мужа и скоро это поймет — вы лучше бы ей подо­ шли, а впрочем, ей нужен мужик с большим капита­ лом и с характером». Он намекал конечно на себя, хотя в разговор со мной не обнаружил характера и силы — напротив, он жалко раскис, говоря о своем одино честв, о неблагодарности многих людей, ему безгра­ нично обязанных, об их предательском к нему отно шеніи (наперекор недавним разсказам про тх, кто ему помогали): «я знаю, что каждаго куплю за по­ дачку, за шампанское, за ужин, и нт безкорыстных друзей». Разумется, он не замтил, что мог и меня оскорбить словами о шампанском и об ужин и про­ чими в этом же род, но я заране к ним приготовился и благодушно их воспринимал, отвчая по возможно­ сти впопад (мы толстокожи и теряем самолюбіе, если с км-либо ршили не считаться). Я заявил, что «став­ ка на деньги» ведет к неизбжным провалам, что нам удается купить лишь видимость, лишь призрак отнб шенія, что дружба пріобртается дружбой, но он меня сразу прервал, искренне чуждый этим совтам, неспо­ собный даже в них вслушаться, к тому же боясь отка­ заться от своей умилительной позы. Мн надоло его утшать, и я придумал новую тему — о знакомых, о прошлом, о Москв —- и он как-то мгновенно оттаял:

мы с каждым, враждебно настроенным, очерстввшим от жизни человком легко, при желаніи, сблизимся — вдь у каждаго есть свой запас стыдливо-тайных, глу­ хих воспоминаній, романтически-любовных или дт ских, и надо умло их вызвать, чтобы вмиг кого угод­ но укротить. Я попытался тут же использовать не­ обычайное волненіе «патрона» и начал расхваливать Павлика — должно быть слишком прозрачно— по крайней мр, сжавшись, прищурившись, он на меня удивленно посмотрл и непріязненно-сухо возразил:

— Вы просто не знаете Ольшевскаго. Он карье­ рист и послднее ничтожество.

Как странно, это понятіе нердко мы примняем ко всяким людям, на нас непохожим, возводя в образец самих себя, и для меня ничтожество — «патрон», с его интеллектуальной слпотой, а для него и Павлик, и я, с нашей наивной безтолковостью в длах Впро­ чем на Павлика он нападал и по другому, личному по­ воду:

— Скажите, кто его пригрл, у кого научился он работать и км бы остался без меня — дрянным и глу­ пым мальчишкой. И как же он мн отплатил, прельстил­ ся грошевой надбавкой, ушел от меня — и прогадал.

Пускай теперь побгает за мной.

Тогда я открыл, почему Арман Григорьевич себ противорчит, говоря в присутствіи Павлика о вр ности, им вознагражденной, и жалуясь позже, без него, на вчное общее предательство: в первом случа он Павлику мстил, во втором изливал свою горечь. Я также понял, что он не забудет и никогда этой «из мны» не простит и что смягчить его не удастся: ему, для утоленія тщеславія, надо видть как можно на глядне результат своих благодяній, благодарную за­ висимость тх, кого он осчастливил и «пригрл», а помогать без шума и бахвальства, издалека, скрываясь, он не станет и возмумится больше всего, если никто из посторонних не замтит его расходов и жертвенных услуг. Невольно я сравниваю с этим деликатно скры­ ваемую помощь, безыменные добрые поступки, сер­ дечно-милую, простую широту, какую приписываю Петрику и пожалуй еще Сергю Н. — в ней есть преодолніе грубости, корыстных животных инстинк­ тов, «очеловченіе», душевный полет, все, что меня особенно прельщает и что я наиболе цню, созна­ вая, насколько поторяюсь, да и вообще, насколько не нов, предпочитая правду новизн. Такая правда едва ли точна, и в чистом вид у нас не быает ни дурных, ни возвышенных свойств: вроятно и Анька Давыдов порой способен как-то взволноваться из-за радости, им причиненной, вроятно могут возникнуть и у Сер гя Н. мечты о наград, надежды на вашу признатель­ ность, только он их сейчас же устыдится и постарает­ ся в себ подавить, и вторичное это побужденіе, это раскаяніе, это усиліе неизмримо важне для меня пер воначальнаго смутнаго толчка, оттого, что подобныя усилія нас мняют, нас даже создают,в них наша цль, наш будущій облик, и несомннно весь медленный путь человческой борьбы за благородство, за духов­ ный мучительный подъем, состоит из «вторичных по бужденій», из недовольства предыдущими ошибками.

И вот, сопоставляя дв крайности — Сергя Н. и Аньку Давыдова — я убждаюсь в огромном разли чіи того, что пройдено одними людьми и в чем другіе жалко отстали, на тысячи вков и поколній, и у меня появляется вопрос, на который отвта не знаю — идет ли человчество за лучшими, или эти немногіе лучшіе. непоправимо, безысходно одиноки.

Мой разговор с Арманом Григорьевичем неловко обрывался, изсякал: желая найти с ним общій, язык и незамтно его подразнить, я привел ему цифры гоно­ раров Сергя Н. за нсколько лт (нарушив тайну, вами довренную), но он меня мгновенно «забил» та­ кими чудовищными суммами, таким количеством де­ нег, им заработанных, истраченных, раздаренных, что я — слишком поздно — пожалл о чрезмрной своей неосторожности. И дйствительно перед врунами не стоит высказывать сенсацій: они любую превзойдут и обецнят своими измышленіями, и нужно терпливо их выслушать, чтобы как-то их «переплюнуть» и до­ стигнуть большаго эффекта. И все-таки эти «блеффе ры», лишенные чувства стыда и страха смшных раз облаченій, нердко в жизни побждают утонченно­ расчетливых умников, словно жизнь поддается их фан тазіи: быть может подобный успх легкомыслія, нагло­ сти и глупости (особенно в денежных длах) — один из признаков нашего времени, тревожной его неустой­ чивости, конца буржуазнаго порядка — или всегда, во всякое время, чм бдне сердце и ум, тм яснй и пряме дорога, Я Аньк не стал приводить своих о нем скептических сужденій, ему привычно старался понравиться и, кажется, этого добился.

Борис Гіоплавскій ДОМОЙ С НЕБЕС (отрывок) Быстро оввая горячее лицо весенним холодом но­ чи, посвистывая неслась американская машина мимо огней, огней, огней. На перекрестках кафэ казались игрушечными и люди в них несложными автоматами, обреченными на нищенскую судьбу, и вс они с не­ вольным завистливым уваженіем встрчали злые, спо­ койные, внезапно обнаглвшіе до ангельскаго спокой ствія глаза Олега.

Прохав дворец Инвалидов, мост, рку, Елисейскія поля, со стоном тормазов обогнув Тріумфальную ар­ ку, машина на авеню Фош еще прибавила ходу;


ночь была поздняя и полиція исчезла из глаз. На порт-До фин стальной конь чуть с разгону не нахал на дере­ во;

фонари на минуту отчетливо ярко освтили ска­ мейку и клумбу, и снова равномрно быстро начали исчезать за спиной голыя деревья Булонскаго лса, ряд за рядом, фантастически возникая из темноты, несясь навстрчу блому свту, пропадая. Деля Гейс, чтобы разминуться со встрчной машиной, тушила свт, и тогда освщенные снопом встрчнъіх лучей они проносились, зажмурившись, и снова дорога вспы­ хивала далеко впереди. А наверху были звзды, ог­ ромный весеннія звзды...

Потом машина остановилась и, пока пьяницы со вщались, таинственно сумрачно, близко запл соло­ вей;

проскулил, пророкотал, прощелкал свою арію и снова замолчал. Но автомобиль прянул с мста и сно­ ва деревья понеслись мимо.

Наконец, вс слзли у моста Сюрен, пшком по мокрой трав спустились под откос, перекликаясь в темнот, по мосткам над черною водой, поднялись на неосвщенную баржу, бывшій ресторан-поплавок, гд, казалось, не было никакой жизни, но едва спустились по трапу, тренькающій шум грамофона встртил их.

Широкій салон с плюшевыми диванами вдоль стн был желто освщен свчами;

кто-то танцовал, а в глу бин помщенія, за грубо сколоченной стойкой, ка кія-то плоскія монгольскія физіономіи наливали крас­ ное вино.

Олег минуточку потолкался со своей хорошо од той компаніей. потом бросил ее и у стойки началось пьянство.

Темно;

огней не зажигали, а над туманною водой цыганскій голос пл: «едва ли мы снова встртимся с тобой. Как быстро тяжестью счастливой, вино по жилам разлилось, глухим цыганским переливом мгно­ венье счастья пронеслось.

В скольженьи танца, в ритм спшном, печаль за­ бывши до утра, кто ты, случайный друг и нжный, как холодны твои уста. Еще не смя, не ршаясь, над неподвижною ркой, лицо склоняется, касаясь виска горячею щекой. И снова, вмст жизни холод вином тяжелым побднв, плывает душа в волнах тяжелых вина, печали и любви».

Нт, с км ты цлуешься. Олег, разв ты не н лопался только-что со скукой до грубости настойчиво, но почему опять и музыка, и темнота, и запах волос, и тусклый блеск свчей слились для тебя в одно 'гл у ­ хое тяжелое счастливое море, куда, без страха, вдруг отвергнувши страх, лихо, отчаянно ты плывешь в не извстном направленіи, и кто это у тебя в объятіях, кого обнимаешь ты тяжелою рукой, легко и крпко прижимая ее к себ? Да вдь это Катя... Опомнись, Олег, да вдь это Катя в серебряной кофт низко склоняется своею блестящею надушенною головою к твоему плечу. Катя, откуда ты? Разв жива еще? Раз в хы еще дышешь, напваешь, танцуешь... Не умира­ ет ли разв все, что мы перестаем любить, не исчезает ли с лица земли, как дневные сны? Катя, Катя, отку­ да?... Из Копенгагена. Куда, Катя?... Дальше, Олег, дальше, гд жизнь, другая жизнь, новая, начинается...

Забудь прошедшіе дни... Олег забыл прошедшІе дни и тм слаще по новому, по незнакомому, тло ея, мяг­ кое и горячее, приникало, прижималось к нему, во власти невдомаго сожалнія, очарованя непоправима го. Олег и Катя плыли, в одно мгновеніе отчалив от берега жизни в темное море цыганской музыки.

Мчались печальные дни, как несчетныя снжныя тни, снова встртились в бездн они, в бездн холо­ да сна и забот. В шум музыка мчись и звени, воздух полнится сумрачным пніем, ненадолго случайно сча­ стливое время придет. Ах, Катя, Катя, пропало наше счастье... Почему, Олег, не пропало еще вовсе... Ты по­ пробуй как надо, как люди, серьезно за мной походить...

Смотри, выйдет и больше того, чм ты сам ожидаешь...

Олег смется... Выйдет... Они вс хотят, чтобы что нибудь обязательно вышло из отношеній, тогда как он хочет вообще выйти из отношеній. вон... Боже, кто-то еще врит в такое счастье так поздно, так поздно, поздно осенью солнечной навожденья... Разв все это не сгинуло куда-то, как досчатьге балаганы, вдруг, в одну ночь, снявшіеся с мст бродячей ярмарки... Ка­ кое еще там счастье, когда за жизнью, за морским пейзажем, полным стрекочущих сосен, раскрылся, раз­ вернулся вдруг желзный скалистый хаос знакомаго апокалипсическая пустыножительства. Его, Олега, не вольнаго завтнаго гусарскаго монастыря... И снова он и Безобразов без роду, без имени, вн исторіи, од­ ни на свт... Тереза в монастыр... Авероэс на неб...

Кто еще может думать о счастьи, когда конец Оле­ гова міра уже начался, когда уже почти ничего не осталось от той земли, над которой, Олег, поросши бо­ родой, мечтал, пахал, курил, отдыхал на крылечк, иг­ рал с дтьми, а вечером при керосиновой ламп чи­ тал Тан свои никому не нужныя великія сочиненія...

Весь тот мір любви и античная сельскаго благообра зія... Разв не минул уже без слда он, и снова без конца и без края, над желзной дорогой, над желз ными деревьями, над желзными душами не закружи­ лась мятель небытія... Все снжно, все безнадежно, кто еще помнит о счастьи... Пьяный, ошалвшій от музыки Оліег ни на минуту не забывал раскаленная снжнаго втра одиночества, пустыни, грха. Да, го­ ворило ему что-то, покрутись здсь, поплачь, поц луйся, подерись;

вдь все равно теперь большая до­ рога, без конца, без начала, от звзд к звздам. Ш у­ ти, пой и цлуй кого попало, не придавая никому зна ченія, не привязываясь, не уважая никого... Не при­ давая никому значенія, не цня, ніе уважая никого, все больше пьянл, неприлично прижимая Катю к себ, грубо толкался, расширяя плечи... Он наглл, стано­ вился замтен, галдл, обращаясь ко всм на ты. Ка Ф тя не сопротивлялась, но по окончаніи танца исчезла куда-то, и Олег долго не мог ее найти. Потом она вынырнула из толпы, танцуя с небольшого роста смуг­ лым человком с энергичным испанским лицом. Но едва они кончили танцовать, Олег опять было поддал­ ся к ней, и замтив это, она испуганно' закружились в коричневых руках инородца, дикаго неграмотнаго пв ца-самородка и компанейскаго душки. Глухая злоба начала просыпаться в сердц Олега;

глухая злоба и недоброе намреніе, особенно соблазнительное, пото мучто цыган был низкорослый и должно быть изму­ ченный безсонными ночами... Врешь, братишка, киш­ ка тонка;

на эдакую блую русскую кобылу зарится, зло повторял Олег, кусая толстыя губы, на которых оставался вкус дешеваго краснаго вина... Опять, поте­ ряв их из виду, протиснулся к стойк, и здсь на ц лые полчаса погрузился в тяжелое жалкое спортивное бахвальство, ибо рчные жители, офиціанты и сторо­ жа этого темнаго пловучаго заведенія, были крпко лицые поджарые меланхолики и ветераны русскаго спорта времен Санитаса и Геркулес-клуба... Кое-что Олег дйствительно знал, а о прочем отвчал наугад...

«Да как же, да, конечно знаю... Вмст тренировались в Расинг...» постепенно он превращался в чемпіона русскаго клуба, затм в рекордсмена эмиграціи на че­ тыреста метров, наконец в спортивнато журналиста.

Он врал, но не очень, завирался, смшивая ложь с правдой, и толстыя его руки длали остальное...

Потом вдруг вспомнил и, теперь уже совершенно пьяный, снова кинулся, толкаясь, искать Катю;

скоро наткнулся на нее, и она тотчасъ же, мельком посмот рв на. него, заявила, что вообще больше не танцует...

Олег, сбитый с толку, отступил к грамофону и вдруг мимо него, громко смясь, спиной к нему, его не заме­ чая, пролетла Катя, веселая, пьяная, раскрасивш ая­ ся, грубо похорошвшая в жестких объятіях цыгана.

Глаза Ол,ега встртились с острыми угольными зрач­ ками конокрада, и тот в остервенніи успха, созна­ тельно хамя и перехамливая, торжествуя над этой му­ скулистой душой, как трезвый Давид иад пьяным Го ліафом, бросил на-лету: «Слушай, заведи еще раз эту, смотри как мы хорошо пританцовались». Вся пьяная кровь бросилась в голову... Как, и здсь его «имют»!

«Нт, погоди, фараоново племя, я теб покажу, как я цню твое счастливое, элегантное общество, как я нуждаюсь в пріятелях-с автомобилем, литературных покровителях Монпарнаса. Вы думаете, вы меня «им ли»... Вдруг, от абосолютной апатіи перелетв в гру­ бое злое абсолютное дйствіе, Олег сдлал шаг, схва­ тил валаха-коновала сзади за воротник, легко отор­ вал его от Кати и, с размаху повалив, бросил об зем­ лю... Цыган обрушился с высоты своего карликоваго роста, повалив и разбив что-то, и сразу смятеніе и вопль, знакомая, счастливая атмосфера скандала све­ ли Олега с ума. Как он любил эти секунды, когда скан­ дал идет, назрвает, становится незбжным, страх и наслажденіе ршимости разорвать цпи доброты, при личія, благоразумія, сорваться, прорваться в древнее, дикое, жестокое, ужасное... Олег еще дрожал, чувст­ вуя во всей рук разлитое наслажденіе, еще живое ощущеніе того, что чужое тло, как вещь, как мшок, как гиря, поддается, валится, уступает, и как часто посл драк, он с любовью поглаживал разбитую свою кисть...

Ф Цыган, перетрусив и обалдв, но храня достоинст­ во, по дтски, по дикарски кидался теперь на Олега;

сдерживаемый народом, театрально хватался за пустой револьверный карман, а Олег грубо, тяжело, безпо щадно ругал его, ругался послдними словами, находя последнее наслажденіе в нарушеніи приличія жизни, благообразія, дико по звриному освобождаясь от все­ го и от всх.

Бравируя, хамя, задаваясь, разыгрывая великоду шіе, Олег надвает пиджачек в то время как на него сыпятся упреки, уговоры... Свжій воздух палубы освжает ему лицо... Едва Олег поднялся на нее, еще даже не сойдя с корабля привидній, шум потревожен наго празднества разом исчезает и на его мсто во­ царяется ничм не тревожимый покой заброшенных.мст, пустырей, рчных заводей. День вставал. Рка, ноподвижная под движущимся небом, лоснилась с рой. туманной голубизной. Медленно сквозь пыль дож­ дя обозначились дальніе мосты и противоположный бе­ рег, шлюзы, трубы, низкіе корпуса фабрик. День вста­ вал с широкой, спокойной, печально неуклонной щед­ ростью нелицепріятных, спокойно сокровенных, спо­ койно враждебных природных сил.

И уже до вспыш­ ки злого сумасшествія (конечно, против Тани, пото му-что это ее он бил, бросал на землю, публично сра­ мил, сам того не зная), еще внизу, сквозь пьяную тя­ желую разсянность, замтил Олег, что низкія четы рехугольныя окна баржи, никого не спрашивая, ни о ком не безпокоясь, посинли, и огни дальняго бере­ га, теперь уже вовсе погасшіе, свтились желтовато блдными полосами, смшиваясь с отраженными от­ блесками разсвта. Дождь, теперь еле ощутимый, до того мелкій, не падающій, а вющій сквозь сумрак утра, охладил тло, и хмльный пыл вдруг съежился, сполз куда-то в концы ног, освободив совершенно странно прозрачную голову... Сквозь красное энер­ гичное лицо Олега, вдруг растаявшее от усталости, как снг в вод, выплыло другое, никогда не исчезав­ шее совершенно лицо юности, безпомощной нжности, которому так мучительно удивлялась Тереза... Теперь память о дн слишком большом, слишком сложном, до верху полном тысячью отчаянных вспышек возбуж денія и подавленности от страха, переселилась через край, сдвинулась, поплыла по теченію, отдлилась от него, и все, что было вмст с видвшим этот сон Олегом, навожденіе со своим героем сдвинулось с серд­ ца, как сплошной ледоход потрясеній и растрат, и ду­ ша умерла, проснулась еще раз, до того’ что не будь слоновой усталости, показалось бы ему, что это он все прочел в книг, как посл цлаго дня потнаго душнаго лтняго чтенія он со всклокоченной головой вдруг возникал, вдруг просыпался, выныривал из ро­ мана Досгоевскаго и нсколько секунд не мог сооб­ разить, который собственно час, обдал ли он и что вообще остается длать. Так воспоминанія, располага­ ясь, сростаясь группами, мірами, департаментами, по дивизіонно, вс вмст отчаливают от берега, едва личность тх дней, не выдерживая потрясенія, распа­ дается, или просто, когда, рзко измняя по втру ход, жизнь уходит искать новую службу не постепенно, а разом отдляясь от всего прежняго служебнаго міра, с его важными, страшными и смшными печальными товарищами по несчастью жить, а главное с особой временной служебной личностью, личиной, как вслд за послдней непоправимой ссорой, разлукой, сразу стчаливает в холодное море и дом, и улица, и вс прі ятели любимаго человка, и вс мста встрч. И так в одну минуту сердце скинуло переутомленную лич­ ность Олега, холодный призрак господина Никто мед­ ленно выступил сквозь дождь, как дальній берег сквозь послднія тни ночи.

Вдруг ослабв, посл послдней, безумной вспыш­ ки нервнаго мужества, вдруг осунувшись и опустив плечи, он нетвердо шел по мосту... Какая-то подвы­ пившая компанія мастеровых, голося свои негритян скія псни, прижала его к парапету и один из них в неправдоподобно сдвинутой кепк, так что ее как бы почти не было видно за копной волосъ, весело, добро душно-зло обругал его: «Alors, tu n’y vois pas clair, citoyen endouillard». Олег даже ничего не отвтил, не пришло ему даже в голову отвчать, ему было даже пріятно.

Холод теперь успокоил душу, прогнал хмль и остудил тло, и он, подняв воротник, ежился под дож­ дем... Трамвая в будк пришлось долго ожидать. Яр кій блый день рзал глаза. Красные люди, входя, ве­ село обмнивались условными, но всегда умстными фразами. Трамвай запаздывал. Олег, отчаявшись со грться, стоял у косяка, все глубже уходя куда-то, погружаясь, отплывая. Все, что было за эту долгую весну, казалось мертвым, поразительно успокоенным, дальним, безопасным. Наконец, как теплая колымага, дребезжа подкатил трамвай и Олег, забившись в угол, потащился в обратный путь.

Рвите, орлиныя ночи, сіянія падших огней. Лед про сонок, просонье догадок про сон. Учитесь не жить, оживать, отжимать нежить от жизни, отнимать у н мотства лучи трубачей. Бывают же такіе дни, слиш­ ком большіе, слишком необъятные для воспоминанія, и оно в них теряется, как в лсу... Слишком много слу­ чилось за день, слишком много было волненія, счастья, ссор, слез, униженій, удач. Со стеклом в носу, со зво­ ном в ушах, душа доплыла наконец до берега ночи и легла на песок, закрывшись одялом, как крышкой гроба, закрывши глаза. Голову голубизны тяжело по­ ложила заря на весеннее небо. Олег возвращался до­ мой, а день вставал. Каждый из них занимался своим не­ радостным длом. День неохотно голубл, а Олег че­ сал натруженныя промежности и сквозь туман пытал­ ся заснуть. Но все же против воли с высоты стола, устало, сыто, голодно, безстрастно смотрл на мір.

День разгорался все ярче, а Олег прятался от него за тяжелыя втви, но день настигал его там и рзал глаза. Первый, трамвай прокатил, расцвченный огнями добродтели, сумрака, спокойной совстью рабочих, свже вымытых водою и сном. Олег, как пьяный, бе­ зумно, горько, унизительно жалл растраченныя день­ ги... Лучше бы прол на яйца, апельсины, мороженое, шоколад. Как все-таки он нжно любил самого себя, гладил, укрывал в религіозные лучи. «И все-таки у тебя там г д -т о..................... среди райских цвтов», как то сказал ему Безобразов. День побдил, а Олег сдал­ ся, закрылся от него, как больной рак, заполз в кош­ марные сны.

Снова Олег проснулся от цлого года новых жар­ ких мук, вдруг очнувшись к лучезарному холоду (и пробужденіе вплотную срослось с засыпаніем), охот­ но, легкомысленно выпустив сон из рук и почти из памяти. Теперь казалось ему, что он никогда и не со­ бирался обзаводиться семьей, квартирой, дтьми.

« Je не travaillerai jamais », повторял он, как вы стрл в упор, поразившую его фразу Рембо.

Олег чувствовал, что Бог боится его, ужасается его храбрости, любит его таким, как сейчас, совсм другою страстною и страшною любовью, чм той по­ кровительственной и мирной, которой он любил Оле­ га, женатаго, бородатаго, примиреннаго с жизнью, доб­ родушно молчаливаго, безопаснаго. Нт, Бог снова лю­ бил в нем храбреца, двственника, аскета, пророка.

Люцифера, как любит владыка красивйших, гордй ших двушек племени, предначертав их для своего га­ рема, долго, упорно борясь с их метафизической строп­ тивостью. Он чувствовал грозовое, напряженное, как сталь, облако божественной ревности над собою, пре слдующее его, как Израиль в пустын. Как лебедь преслдовал Леду, как бык ластился к Европ, как золотая туча спускалась к Дана. Снова отказавшись от широкой дороги, он вступал на скалистую тропин­ ку отшельничества, избранничества, одиночества, и шаг его был легок по уже горячей мостовой и, еще одну минуту, он закричал бы, побжал навстрчу Бо­ гу, как еще так недавно еле сдерживался, чтобы не пробжать всю дорогу до Кати.

Ты думал, Олег, наконец обойтись без Бога, от­ дохнуть от Его ненасытной требовательности, и вот Он обошелся без тебя... Смотри, природа готовится вступить в свое печальное короткое, лтнее торжест­ во, а ты спал и тяжелой головою, полною горячей во- | дою сна, спал и видл сны о земной, кровной, борода­ той жизни. Олег, ты опять нахамил Богу и без него попытался жить и тяжело, тупо, клоунски ударился ( лицом об землю. Проснулся, наконец, от боли, огля­ нулся, а деревья вокруг уже расцвли и развсили яр кіе, обильные, новые листья... Лто в город, и вот ты опять нехотя лицом к лицу с Богом, врод как ребе­ нок, восхотвшій спрятаться от Эйфелевой, башни за цвтушій куст в саду Трокадеро и, обойдя его, снова мгновенно настигнутый занимающим все небо желз ным танцором-чудовищем, Ты стараешься не замчать, но на блое небо больно смотрть и тяжелая потная духота давит сердце. Опять ты в открытом мор, в открытой пустын, под открытым небом, закрытым б- !

лыми облаками, в нестерпимой, непрестанной очевид­ ности Бога и грха. И нт сил не вриггь, сомнвать ся, счастливо отчаиваться, табаком дымя, успокоить­ ся в дневном синема. Весь горизонт ослпительно за­ нят Богом и в каждой мелочи, в каждой потной твари, он снова тут как тут. Глаза смеркаются и нт никакой тни нигд, ибо нт дома моего, а есть исторія, вч ность, апокалипсис, нт души, нт личности, нт я»

нт моего, а только от неба до земли огненный водо­ пад мірового быванія, становленія, исчезновенія, гд и Катя, и Таня, и я, и Аполлон, только тни^ лица и за гадочныя фигуры.

Почему же все-таки ты проснулся от Кати и Тани и от их сказочных эпопей, не сумл жить, не выдер­ жал жизни, или это от слабости? Нт, ты втайн остал­ ся ко всему безучастен, как рука, которую нельзя раз­ давить, потому-что она уступает и складывается под чужим пожатіем, чтобы снова, едва оно ослабет, са­ ма собою принять исходную форму. Потому-что жить нужно религіозно, не осуждать себя за жизнь, не уб гая от Бога в дйствіительноість, а внося Его в нее, орудуя и скрпляя в,ое Им. Ты же, едва завидишь, за­ слышишь, почувствуе'шь сочувствіе, тотчас же броса­ ешь свою трудную службу и принимаешься смяться над Богом. «Вот видишь», говорил ты Ему, «как Ты скуп, необщителен, скучен, суров. Смотри, как тварь Тебя горяче, нжне, внимательне. Как тварь Тебя замняет». И отринув родную, привычную суровость, Олег таял, размякал, тупл в безсодержательной нж ности вчнаго, нескончаемаго, праздничнаго дня, в утомительном нжничаніи взаимнаго восхищенія, ко фект, кинематографов и поцлуев. Он умл любить только в отпаденіи от Бога, так-сказать инкогнито, и любовь проходила, как пьяная ночь, едва холодное похмлье обид остужало разсвтное небо. Он не умл вносить Бога в свою любовь и долго смялся, когда ему разсказали, что в старообрядческих избах бабы перед совокупленіем задергивают икону черной зана вской. Да, как это далеко от священнаго совокупле нія при свт семисвчника, в благодатную ночь с пятницы на субботу, с чтеніем спеціальной молитвы п р и.................

Не умл любить религіозно, строго, скромно и мед­ ленно длясь своим Богом с любимым человком. Нт, он скоре сбгал от Бога в любовь и возвращаясь не навидл свое бгство, как постыдную слабость и н что совсм обидное, с оскорбительным привкусом по добострастнаго небреженія, скрытности, угодливой, как скрытность старших с избалованными дтьми, и много путанности, растерянности, фальши оставалось в сердцах, в которых его лохматый облик жил нко торое время... «Польская натура, мягкая и скрытная», скажет о нем Таня впослдствіи и тяжело замолчит, печально всматриваясь в прошлое.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.