авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

Институт русской литературы

(Пушкинский Дом)

ХРИСТИАНСТВО

и

РУССКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

Взаимодействие

этнокультурных и религиозно-этических

традиций

в русской мысли и литературе

Сборник шестой

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

„НАУКА"

2010

Д. Н. М И Ц К Е В И Ч

«РЕАЛИОРИЗМ» ВЯЧЕСЛАВА ИВАНОВА I. A Realia ad realiora D u regst und rhrst ein krftiges Beschlieen Z u m h c h s t e n Dasein immerfort zu strebena /. W. Goethe. Faust, II, Act I Лозунг Вячеслава Иванова «от реального к реальнейшему»

(II, 571) в ы р а ж а е т, в с л е д з а не р а з ц и т и р у е м ы м и и м с л о в а м и Ф а у с т а, д р е в н е е в л е ч е н и е к В ы с ш е м у Б ы т и ю (II, 6 0 1, 6 0 2 ), к а к и к в ы с в о ­ б о ж д е н и ю и з п р е д е л о в с а м о р е ф е р е н ц и а л ь н о с т и (II, 5 5 3 ). И ч е м в ы ш е регистрируемый уровень сознания, тем универсальнее, постояннее, первичнее и поэтому — реальнее становится регистрируемый на нем предмет. Д о к т р и н а такого «восхождения» относится к ж и з н е в о с п р и я тию, как и к корням и границам поэтического творчества вообще, и к самой проблеме наличия «высших реальностей» (realiora ). Е г о ж е с л о в о о б р а з о в а н и е «реалиоризм» (II, 571) о з н а ч а е т с и с т е м у в о с п р и я ­ тия и отражения действительности как иерархии значений, восходя­ щ и х о т о б ы д е н н о с т и к мистике. Р е ш е н и е у ч е н ы м п о э т о м з а д а ч и и х р а с « Т ы побуждаешь и движешь твердое решение / К высшему бытию не­ престанно стремиться». Иванов цитирует и переводит в статьях разного времени это спасшее Ф а у с т а обращение к земле («Символика эстетических начал», 1905;

Иванов Вяч. Собр. соч.: ( В 4 т. ) Брюссель, 1971. Т. I.

С. 823;

« З а в е т ы символизма», 1910;

Т а м ж е. Т. II. С. 598;

« Л и к и личины России», 1917;

Т а м ж е. Т. I V. С. 451). Далее ссылки на это издание дают­ ся в тексте, римская цифра означает том, арабская — страницу.

П о правилам латинского склонения, родительный падеж множествен­ ного числа был б ы «rcaliorum»;

но И в а н о в, по-видимому, сочинил это сло­ вообразование, и вернее не склонять этот неологизм, как если б ы он был частью римского обихода.

254 © Д. Н. Мицкевич, к р ы т и я у т в е р ж д а е т т р у д н ы й и р е д к и й п о последовательности п у т ь в п р а к т и к е русского и мирового искусства. Р а с с м а т р и в а я д е й с т в е н н о с т ь « р е а л и о р и з м а » к а к м о д е л и поэтического творчества, п о с т а р а е м с я с о п о ­ с т а в и т ь теоретические о с в е щ е н и я самим И в а н о в ы м в з я т о г о на с е б я з а ­ д а н и я с п р и м е р о м его в ы п о л н е н и я в п р о г р а м м н о м сонете «Apollini».

О б н а р у ж е н и е realiora в о б щ е й д и н а м и к е с т и х о т в о р е н и я в о з л а г а е т ­ ся И в а н о в ы м на читателя. Е м у дана возможность начать с припоми­ нания биографических и библиографических ситуаций, откуда автор черпал заимствованные образы и концепты. Распознавая подтексты, Стихотворение «Когда вспоит ваш корень гробовой...» (II, 3 5 8 — 3 5 9 ) появилось в первом номере журнала «Аполлон» (октябрь 1909 г.) под заглавием «Apollini» в расцвете творчества Вячеслава Иванова и Серебряного века. О разных аспектах этого сонета мне уже не раз доводилось писать.

С м. примеч. 55.

С с ы л а я с ь на М. М. Бахтина и С. С. Аверинцева, С. Н. Д о ц е н к о справедливо заключает: « К а ж у щ а я с я сложность, а зачастую и „непонят­ ность" поэзии И в а н о в а во многом объясняется ее цитатной природой. Н о стоит раскрыть источники цитат и реминисценций — и многое у И в а н о в а оказывается на удивление простым и понятным» (Доренко С. Н. О ф о ­ льклорных источниках стихотворения Вячеслава И в а н о в а «Rozalia tou agiou Nikolaou» // Русская литература. 2006. № 3. С. 109). В своем по­ следнем цикле, в стихотворении « И поэт чему-то учит...», И в а н о в с муд­ рой шутливостью уверяет, что «не мудрости своей» и не качеству ж и з н и, а «Учит он — воспоминать» (II, 5 9 2 ). И в своей первой статье о литерату­ ре он пишет: « Ч т о сознание — воспоминание, как учит П л а т о н, оправды­ вается на поэте, поскольку он, будучи органом народного самосознания, есть вместе с тем и тем самым, — орган народного воспоминания»

(I, 713). П а м я т ь вмещает и категоризирует все, что мы знаем и о чем мо­ жем судить ( б л а ж. Августин, « И с п о в е д ь », кн. X, V I I I ). Д л я художника проблема realiora и памяти сложнее: в совершеннейшем из примеров «реа­ лиоризма», «Paradiso», Д а н т е, признается, что ни слова, ни память не м о ­ гут удержать того, что мистически предстало взору (Canto I, 4 — 9 и X X X I I I, 5 5 — 5 7 ;

см. т а к ж е его письмо к меценату К а н Гранде (Epist. X I I I, 7 7 — 7 9, 8 3 — 8 4 ) и там ж е ссылку на апостола П а в л а (2 К о р. 12: 3 — 4 ) ). А в Н о в о е время знаменито стихотворение Т ю т ч е в а «Silentium», «обнажающее самый корень нового символизма», с которого И в а н о в начинает свою статью « З а в е т ы символизма» (II, 5 8 9 ). Д а л ь ш е И в а н о в ссылается на миф Ш и л л е р а о поэте, вернувшемся с П а р н а с а на землю и нашедшем, что все на ней поделено между практичными хозяева­ ми (II, 5 9 4 ). Вероятно, имелось в виду стихотворение 1795 г. «Die Teilung der E r d e » ( « Р а з д е л з е м л и » ). Вордсворт здесь не упоминается, но его не­ оконченная поэма, посмертно названная « T h e Prelude», во многом созвуч­ на Т ю т ч е в у и предвосхищает интуитивный реализм И в а н о в а.

ч и т а т е л ь п р и о б щ а е т с я к м и р о в о й культуре. Д л я этого И в а н о в - ф и л о л о г воскрешает концепции (noumena) многих своих п р е д т е ч, пользуясь особой, х а р а к т е р н о й д л я него, к о м б и н а ц и е й м е т о д о в : интертекстуа лъностъю, мифотворчеством, полисемией и «опрозрачниванием»

реальности. Э т и методы еще ожидают специальных теоретических описаний. П о к а ж е, в первой части этой работы, отметим их обосно­ в а н и е, а в о в т о р о й — их п р и м е н е н и е и в з а и м н о е о с в е щ е н и е.

О с м ы с л е н и е того, ч т о, с о б с т в е н н о, я в л я ю т с о б о й и н т у и т и в н о в о с ­ принятые realiora, у д а е т с я с м е р т н ы м лишь отчасти, но эрос этой м и с т е р и и ( с о г л а с и м с я с И в а н о в ы м ) в с е г д а с т и м у л и р о в а л л и р и к у, он централен в «истинном символизме» и гарантирует оригинальность поэта. П о м о е м у о п ы т у, д е й с т в е н н о с т ь realiora в е р н е е о п р е д е л я е т с я в цельности единого произведения, нежели в компиляции деталей из многих п р о и з в е д е н и й и л и с п т и ч ь е г о п о л е т а э к с т е н с и в н ы х о б о з р е н и й всего к о р п у с а т е к с т о в п о э т а - м ы с л и т е л я. С н а к о п л е н и е м д о с т о в е р н ы х «...B каком объеме принимается термин символизма? Поспешим р а з ъ ­ яснить, что не искусство лишь, взятое само по себе, разумеем мы, но ши­ ре — современную душу, породившую это искусство», — писал И в а н о в в статье «Предчувствия и предвестия» (II, 8 6 ). «Отвлеченно эстетическая теория и формальная поэтика рассматривают художественное произведение в себе самом;

постольку они не знают символизма. О символизме можно го­ ворить, лишь изучая произведение в его отношении к субъекту воспринима­ ющему и к субъекту творящему, как к целостным личностям» (II, 6 0 9 ). С а ­ мо подразумевание наличия realiora единит субъекты творящего и восприни­ мающего. П о д «целостной» ж е подразумевается личность, способная «превзойти самого себя» (блаж. Августин), то есть перейти границы само референциальности «ограниченного индивидуализма» (II, 623, 635).

И в а н о в резко порицал смешение цитат из разных контекстов как ме­ тодологически недопустимую контаминацию (см.: Иванов Вян. С т а р ы й набросок ответа на «Реконструкцию». ( П р и л. к письму к Е. Д. Ш о р у от 20 августа 1933 г.) // Сегал Д., Сегал (Рудник) Н. « Н у, а по существу я Ваш неоплатный должник»: Ф р а г м е н т ы переписки В. И. И в а н о в а с Е. Д. Ш о р о м // Символ. № 5 3 / 5 4 : Вячеслав И в а н о в : несобранное и не­ изданное. ( П а р и ж ;

М о с к в а ), 2 0 0 8. С. 3 9 8 — 3 9 9. Д а л е е сокращенно:

Ф р а г м е н т ы ). В этой работе я концентрируюсь лишь на одном моменте си­ стемы Иванова: внесении «высших реальностей» в словесный материал. С о своей стороны, «Apollini» — образец «совершенной лирики» (II, 7 9 6 ) — являет собой наилучшую площадку для обозрения многолинейных ассоци­ аций. Учет того, которые из составных его общей системы преобладают в данном тексте, требует знакомства со всеми его высказываниями;

тогда показ порядка и соподчинений мыслей Иванова предотвратит погрешность контаминации. Н о резкое порицание попытки друга выявить его филосо­ фию из разных статей о литературе — урок, заданный И в а н о в ы м всем нам, аналитикам его трудов.

и н т е р п р е т а ц и й у з н а в а н и е п е р е п е в о в realiora в т р у д а х И в а н о в а с т а н е т л е г к о й р у т и н о й, н о п о к а, н е с м о т р я на в ы с о к у ю р а з у м н о с т ь его с т а т е й, посвященных той ж е доктрине — ученой интуитивности «ясновиде­ н и я в е р ы » (II, 5 5 6 ), у р а з у м е н и е системы И в а н о в а все е щ е п р е б ы в а ­ ет в н а ч а л ь н о й с т а д и и. П р и п р и н ц и п и а л ь н о й б л и з о с т и в э т о й с и с т е м е з а д а ч ф и л о с о ф и и и и с к у с с т в а, его п р о з а и п о э з и я п о п о л н я ю т д р у г д р у г а л и ш ь к о с в е н н о, а в н и м а н и е а в т о р а к т о ч н о с т и п е р е д а в а е м о й им м ы с л и не д о п у с к а е т р е д у к ц и й и у п р о щ е н и й его с л о ж н о й д и а л е к т и к и.

П е р в а я часть предлагаемой работы сличает теоретические выска­ з ы в а н и я И в а н о в а с их о т р а ж е н и я м и в сонете «Apollini». Ц и т и р у е ­ мые из него слова (с номером строки в квадратных скобках) приво­ дятся как поэтические эквиваленты ключевых моментов доктрины.

Стихотворные тропы обогащают доктринальные доводы неждан­ н ы м и а с с о ц и а ц и я м и, не в м е щ а ю щ и м и с я в л и н е й н ы й д и с к у р с ф о р ­ мальной прозы. А перенос логически-смысловой нагрузки из п р о з ы на цитируемые иносказания, в свою очередь, сообщает м о т и в и р у ю ­ щ у ю их л о г и к у. Э в о л ю ц и я р е л и г и о з н о - э с т е т и ч е с к о й д о к т р и н ы И в а ­ нова видится как путь, последовательно п р и в е д ш и й его за г р а н и ц ы и с к у с с т в а, н о о с у щ е с т в и в ш и й с я благодаря искусству. Припомним его п р о г р а м м н о е с т и х о т в о р е н и е :

APOLLINI Когда вспоит ваш корень гробовой Ключами слез Л ю б о в ь, и мрак — суровый, К а к смерти сень, — волшебною дубровой, Где Д а н т блуждал, обстанет ствол живой:

Возноситесь вы гордой головой, О Гимны, в свет, сквозя над мглой багровой Синеющих долин, как лес лавровый, И з в а я н н ы й на тверди огневой.

П о д хмелем волн, в пурпуровой темнице, В жемчужнице-слезнице горьких лон, К а к перлы бездн, родитесь вы — в гробнице.

К т о вещих Д а ф н в эфирный взял полон, И в лавр одел, и отразил в кринице Прозрачности бессмертной?.. Аполлон!

П е р в а я строфа этого сонета — хороший пример иконографиче­ с к о й с т р а т е г и и. З а р о д ы ш г и м н о в ( « к о р е н ь » [1]) п р о р а с т а е т п р и с т е 9 Христиаистио и русскаи литература ч е н и и о п р е д е л е н н ы х с о с т о я н и й д у х а. А и х я д р о — realiora — рас­ крываются только в последней строфе. И «адресат» сонета — « О Г и м н ы », его главное подлежащее, — называется только во в т о ­ ром катрене [6], хотя они намечены у ж е в первой строке личным м е с т о и м е н и е м « в а ш » [1]. Н о « м р а к с у р о в ы й » [ 2 ], в к о т о р о м з а р о ж ­ д а е т с я т в о р ч е с т в о, у ж е не е с т ь о р г и й н о е у м о п о м р а ч е н и е Мэнады, « г д е г н е з д я т с я г л у б и н н ы е к о р н и п о л а (...) х а о т и ч е с к а я с ф е р а — о б ­ л а с т ь д в у п о л о г о м у ж е ж е н с к о г о Д и о н и с а ». Э т о т м р а к б о л е е не « с т а ­ н о в л е н и е, с о е д и н я ю щ е е о б а п о л а о щ у п ь ю т е м н ы х з а ч а т и й » (I, 8 2 9 ).

О н — « К а к смерти сень» [3], трагическое умопросветление к а т а р ­ сиса. И биографически испытанные поэтом составляющие этого «мрака», принятые как общечеловеческие, слагаются из членораз­ д е л ь н ы х составных: «ключей слез» [2] н а д смертной утратой и вспа­ и в а ю щ е й [1] и м и « Л ю б в и » [ 2 ]. А в т о р о е с р а в н е н и е — беспутица «волшебной дубровы» [3] — поясняется контекстом: «где Дант б л у ж д а л » [4], то есть П е р в о й песнью «Inferno». Д у б р о в а п о д о б н ы х же голосов-ассоциаций «обстанет» [4] пока что загадочный (до 12-й строки, именующей «Дафн», во множественном (!) числе) субъект. И э т о т с у б ъ е к т э ф и р н о - н а д г р о б н ы х realiora я в л е н у ж е в первой строфе в своей земной ипостаси как «ствол живой» [4], в к о ­ тором, по О в и д и ю, Д а ф н а была з а ж и в о погребена.

З а м е ч а т е л ь н о, что термины этого сонета отвечают всем фазам становления поэта. П е р е х о д последней с т р о ф ы на сверхличностный уровень легко понять и как переход от активно гласного славословия на пассивный уровень мистического созерцания, ведущего к послед­ ним тридцати годам «келейного» молчания. В стихах ж е иконы ( и м я - о б р а з ы ), д о л ж е н с т в у ю щ и е в о п л о щ а т ь н а и т и я realiora, в ы б и р а ­ ются И в а н о в ы м из личного опыта, из природы и из опыта корифеев европейской культуры. Разнородность этих источников отличает « в а р в а р с к и р о с к о ш н о » з а т р у д н е н н о е п р е п о д н о ш е н и е realia ( н е с а м и х realiora, а и х с и м в о л о в ) р а н н и х с б о р н и к о в о т в с е б о л е е «скупых»

циклов Иванова.

Эллипсис — опущение пояснительных связей (о них н и ж е ) м е ж ­ ду столь разнородными составными данного мрака — подчеркнут здесь оксюморонами, твердо спаянными из существительных и ат­ р и б у т о в : « к о р е н ь г р о б о в о й » [1], « с т в о л ж и в о й » [ 4 ], « т в е р д ь о г н е ­ вая» [8], или, ниже, «родитесь вы в гробнице» [ И ], «эфирный по­ л о н » [12], « п р о з р а ч н о с т и б е с с м е р т н о й » [14]. К о н т р а с т н о с т ь о к с ю ­ моронов создает впечатление антиномной речи, сбивающей читателя с рельс обычного чтения на поиски окольных ассоциаций, мотивиру ющих данные сцепления. Т е ж е ассоциации встречаются в других произведениях Иванова или в ссылках на чужие — названные ( Д а н т е ) и неназванные ( О в и д и й ) — источники. Пропуски объяс­ нительных связей — «пифийная» эллиптика. Знаменование духов­ ных ощущений контрастными, архаически стилизованными подоби­ ями составляет, на мой взгляд, единственное совпадение поэтики И в а н о в а со стратегиями современного ему авангарда. Н о в отличие от неопримитивистов его мифологические стихи не д о в о л ь с т в у ю т с я только эстетическим эффектом: чтению «Apollini», как и всех тек­ с т о в И в а н о в а, п р е д п о с ы л а е т с я всегдашнее задание отражать вне­ в р е м е н н ы е з н а ч е н и я (realiora) в в и д и м ы х в е щ а х ( i n r e b u s ). Статьи « П о э з и я духа», по своей природе, вынуждена согласовывать лингви­ стические суждения с мифопоэтическими. «Антиномизм, — по верному замечанию современной исследовательницы, — пронизывает не только архитектонический, тематический и формально-композиционный уровни поэзии Вячеслава И в а н о в а, но проникает и в ее молекулярный лингвисти­ ческий состав» (Гоготишвили Л. А. Антиномический принцип в поэзии Вяч. И в а н о в а // Гоготишвили Л. А. Непрямое говорение. М., 2 0 0 6.

С. 104). « М о ж е т быть, говоря о поэзии, мы вступаем в такую область первооснов духа, что там уже мыслить не антиномично — невозмож­ но;

может быть, там — в этой стране — перестают иметь силы обыч­ ные законы мышления, и начинается власть иных, неизведанных, которые кажутся нам законами антиномии, законами необходимости проти­ воречия?» (Пяст Вл. Стихи о Прекрасной Д а м е. ( Р е ц. на первый том Собрания сочинений А. Б л о к а ) // Аполлон. 1911. № 8. С. 6 9 ;

пере изд.: Пяст Вл. Встречи. М., 1997. С. 2 2 4 ). И в а н о в, как постараемся доказать, осуществляет рациональный контроль над неизбежными пси­ хологическими «противоречиями», пользуясь полисемией символическо­ го я з ы к а. И научный этикет требует доказательств, что приводимые источники данных терминов действительно были у автора на уме во вре­ мя или около времени писания, — не просто по их совпадению или сходству со сказанным, а по биографическим или текстуальным д о к а з а ­ тельствам.

П и ф и я в дифирамбе «Огненосцы» так утверждает всесвязность:

« И з Х а о с а родимого / Гляди — З в е з д а, З в е з д а !... / И з Нет неприми­ римого — Слспительное Да!...» (II, 2 4 3 ).

Э т а цель, роднящая немецких романтиков со Средневековьем, к о ­ нечно, не нова: И в а н о в причисляет себя к традиции « П о э т о в Д у х а »

(I, 737) — вертикально устремленных гимнопевцев. Ч у в с т в у я себя деть­ ми земли и неба, они ищут в себе признаки соприродности этих реально­ стей. В з я т ы е во второй части моей статьи как эпиграф строки одного из последних стихотворений Иванова, написанного по посещении выставки старинных картин ( « В ы, чьи резец, палитра, лира...»), подтверждают, что И в а н о в а так или иначе трактуют этот императив, но постоянное его выполнение проходило весьма обусловлено. П о признанию, сделан­ н о м у в 1933 г о д у, « с л о в е с н о е о з н а м е н о в а н и е п о с т и г а е м о г о » «часто бывало неточно, соблазнительно, потому что постигаемое еще „неяс­ но различалось, как чрез магический кристалл", по слову Пушки­ на, — г о в о р я п р о щ е, н е б ы л о е щ е п о с т и г н у т о д о к о н ц а ». В писани­ ях И в а н о в а эта роль возлагалась преимущественно на п о э з и ю как на более вместительный словесный ж а н р. К а к записано в его дневнике 21 а п р е л я 1 9 0 2 г о д а : « И т а к, в л и р и ч е с к о й ф о р м е, в р я д е сонетов сказать то, что я знаю (не тем знанием, которое может быть выра­ ж е н о в п р о з е ) (...) И т а к, о п я т ь — п о э з и я ? ! » (II, 7 7 1 ).

I. 1. Аполлиническое созерцание С о н е т «Apollini» отмечает в системе кодов И в а н о в а переход от смутного дионисийства, прославившего его в начале пути, к более созерцательному, нежели оргиастическому, подходу к творчеству.

Г е р о е м в ы с т у п а е т у ж е не Д и о н и с, а А п о л л о н. В н е ш н е и м я п о с л е д ­ него б ы л о в ы з в а н о участием И в а н о в а в петербургской группе м о ­ дернистов, собравшихся вокруг журнала «Аполлон» (1909—1917).

Н о у ж е в п р о г р а м м н о й « д и с к у с с и и » « П ч е л ы и о с ы Аполлона» (в том ж е первом номере, где появился сонет) п о к а з а н о обособление п о з и ц и и И в а н о в а. Д л я него Д и о н и с еще остается неотъемлемым стимулом творчества, хотя у ж е явно вне поля зрения. Т а к и диони сийские предпосылки сюжета «Apollini» — страсти «Любви» и «Смерти» — показаны как завершенные у ж е до начала повествова­ н и я. В н и м а н и е п е р е н о с и т с я н а д р у г у ю и п о с т а с ь б о ж е с т в е н н ы х rea­ liora: на аполлиническую посмертную рефлексию инвариантных и сверхличных ценностей. В этом и состоит отличие И в а н о в а от «аполлоновцев» и от его современников в целом. Р е ч е н и я « Ф и л о с о ­ фа» ( И в а н о в а ) в редакционной автопародии вторят почти буквально мотивам сонета «Apollini»:

«Дельфийское жречество утвердило двуединую религию нераз­ дельных и неслиянных богов». «Корни Аиоллонического искусства он, и как потребитель, и как творец культуры, остался до конца дней вер­ ным заданию отражать «свет иной».

Фрагменты. С. 397—398.

Вероятно, Плутарх в « D e Pythiae oraculis» или «Questiones Graecae».

в Дионисе [ср. «корень гробовой», вспаиваемый « Л ю б о в ь ю » ]. Д а н т п р о х о д и л с к в о з ь „selva oscura", г р о м о з д я щ и й в о к р у г н е г о с в о и у ж а ­ сы [ср. «волшебною дубровой, / Где Дант блуждал» [3—4] и «мрак — суровый» [2]]. Э т о образ жизни, лик Диониса. Н о вот расходится [в печати: «рассеивается»] мрак ночи, и в белом утреннем т у м а н е [ с р. « с и н е ю щ и х д о л и н », 7] ч е т к о о т р а ж а ю т с я в з а с т ы в ш е м озере [ « и о т р а з и л в к р и н и ц е » 13] м е т а л л и ч е с к и е [ в п е ч а т и : « м е т а л ­ л и ч е с к и ч е к а н н ы е » ] л а в р ы [ с р. « К а к л е с л а в р о в ы й / Изваянный на тверди огневой», 7 — 8 ], и золотое небо — А п о л л о н [ср. « В П р о ­ з р а ч н о с т и б е с с м е р т н о й — А п о л л о н », 12]. Н о э т о с т р о г о с в я щ е н с т венное [в печати опущено] видение встает у ж е за пределами ж и з н и [ср. « В э ф и р н о м п о л о н е », 12]. З о л о т о й [ в печати: « б е л ы й » ] лик А п о л л о н а для меня рисуется как лик смерти [ с р. « К а к смерти сень»

[ 3 ] ]. Я не в и ж у, к у д а м о ж е т вести А п о л л о н в о б л а с т и ж и з н и (...) н е ­ л ь з я д о с т и ч ь с т у п е н е й А п о л л о н о в а х р а м а, не п р о й д я ч е р е з Л ю б о в ь и Смерть». В н а ш е м сонете « Л ю б о в ь » и « С м е р т ь » т а к ж е п и ш у т с я с б о л ь ш о й б у к в ы, п о д ч е р к и в а я их с в о й с т в о в м е щ а т ь realiora in rebus.

Д л я рассматриваемой темы внутреннее аполлинийство Иванова важнее филологических первоисточников и внешнего отношения к журналу «Аполлон». Э т о аполлинийство восходит к поэтике упо­ минаемого тут Д а н т е [4], видевшего в Аполлоне символ творче­ ски - с о о б щ и т е л ь н о й религиозности, художественно восполняющей обрядно-доктринальную религиозность глубочайшего христианского п о э т а ( P a r a d i s o, I, 1 3 — 1 5 ;

И, 2 2 ). Д а л е е в м о е й р а б о т е б у д е т р а с ­ смотрено отрицание И в а н о в ы м господствующего в модернизме ин­ дивидуализма. Это, казалось бы, парадоксальное для самоуглублен­ ного лирика отклонение выступает рельефнее на фоне его отношений с Андреем Б е л ы м и А. Блоком, виртуозами иносказательной техни­ к и п е р е д а ч и с в о е г о с о с т о я н и я д у х а, с л у ж а щ и м и, к а к и о н, realiora, н о оставшимися, по сути, индивидуалистами. И в а н о в ж е исходит из Н е отсюда ли сравнение Н и к о л а я Гумилева: «...обычно поэтическое живописание — это озеро, отражающее в себе небо;

поэзия Вячеслава И в а н о в а — небо, отраженное в озере» (рецензия на «Speculum Speculo rum», второй книги «Cor ardens», заключаемой сонетом «Apollini»;

А п о л ­ лон. 1911. № 7).

Аполлон. № 1. 1909. С. 8 0 — 8 1. 2 - я паг. Ц и т и р у ю т а к ж е более ран­ ний, но вполне законченный вариант, опубликованный П. В. Д м и т р и е в ы м (Дмитриев П. В. « П ч е л ы и осы Аполлона»: К вопросу о формировании эстетики журнала // Рус ( кая литература. 2008. № 1. С. 233).

С м. подробнее разделы I. 5, I. 7.

ортодоксально церковного понимания духовности и в то ж е время вменяет себе в обязанность реализм — передачу л и ш ь подлинно пе­ режитых, лично засвидетельствованных событий. И он отстаивает о б ъ е к т и в н ы й л и р и з м на п с и х о л о г и ч е с к и ц е л и т е л ь н о й п о ч в е м и р о в о й всесвязности (панкогерентности). П р и этом он в о з д е р ж и в а е т с я от публичного высказывания и навязывания своих личных религиозных убеждений.

В конце этой части р а б о т ы необходимо рассмотреть конфликт, п р и в е д ш и й И в а н о в а к и з о л я ц и и о т д у х а в р е м е н и и у м о л к а н и ю его музы. И з внешних причин достаточно припомнить потерю контакта с читателем: с отлучением от «безучастной» культурной а т м о с ф е р ы Петербурга утратился и дидактический пыл;

и после « Н е ж н о й тай « П у с т ь хорошо заметит читатель — под религией понимается не ка­ кое-либо определенное содержание религиозных верований, но форма са­ моопределения личности в ее отношении к миру и к Богу» ( « М а н е р а, лицо и стиль», 1912;

И, 6 2 0 ). В наиболее продуктивный в литературном плане петербургский период И в а н о в предпочитал писать о наличии, но не о сущности лично ощущаемых им realiora. Впоследствии, когда пропитание семьи напрямую зависело от престижа и вразумительности его идей среди иноязычной элиты, полиглоту и ученому И в а н о в у было трудно представ­ лять их во весь рост без опоры на собственную поэтическую мифологию.

Т о г д а, при закате гуманизма, ожидаемые от него после « П е р е п и с к и из двух углов» (1920) оригинальность и вес «русской духовности» н у ж д а ­ лась в приурочивании прошлых писаний к европейскому академическому обиходу. Т а к, в конце 1 9 2 0 - х и начале 1930-х гг. И в а н о в, как отмечается в предисловии к публикации его писем к Е. Д. Ш о р у, подчеркивал, «что ведущим началом его творчества всегда была Ц е р к о в ь, и предназначение России в современном европейском мире непосредственно связано для не­ го с той задачей, которую возлагает на себя и Русская Православная Ц е р ­ ковь, и русский народ. Т а к, сохраняя верность началам своего пути, он все ж е считает необходимым переработку тех старых статей, где его позиция кажется ему устаревшей или уводящей в сторону от основного вектора, ориентированного на Ц е р к о в ь » ( Ф р а г м е н т ы. С. 340).

Показателен пассаж в речи Иванова «Взгляд Скрябина на искусст­ во» (декабрь 1916 г.): «...я признаюсь, что после тех споров [весной 1910 г.] о смысле символизма, когда мы с Александром Блоком з а щ и ­ щали на страницах беспристрастного и, казалось, безучастного „ А п о л ­ лона" теургический постулат, я был, — несмотря на возникновение, под руководством А н д р е я Белого, скромного журнала „ Т р у д ы и д н и ", поста­ вившего себе задачей философски развивать содержание наших общих чаяний, — все ж е глубоко удручен сознанием нашего одиночества. Н а м, затосковавшим в плену безответственной но и бездейственной свободы, н ы » ( 1 9 1 2 ) И в а н о в б о л е е не и з д а в а л с б о р н и к о в с т и х о т в о р е н и й, с т а л все р е ж е и с к у п е е п и с а т ь с т и х и и д е с я т и л е т и я м и в о в с е н е п и с а л.

С л о ж н е е объяснить долго назревавший внутренний конфликт м е ж д у мистическим устремлением и стихотворчеством. Э т о трение привело к парадоксальным последствиям, относящимся прямо к нашей теме.

И з н а ч а л ь н а я неясность «магического кристалла» оказалась великим стимулом. Поэтическое изложение интуитивных наитий через мифи­ ческие метаморфозы, с обилием ссылок на опыт духовных предтеч, п о м о г а л о о с м ы с л я т ь realiora. Н о п о м е р е их п у р и ф и к а ц и и и к р и с т а л ­ лизации надобность в иносказательных лирических отражениях (творимых к тому времени, в сущности, для себя), резко снижалась.

В д о б а в о к, у с т а н о в к а на « в е ч н о с т ь » т е м а т и к и в с е б о л е е отлучала « ц е н т р а л ь н у ю ф и г у р у С е р е б р я н о г о в е к а » от в с е о б щ е й тенденции живописать лишь текущий момент, в то время как для И в а н о в а те­ к у щ и е res б ы л и в с е г д а л и ш ь о т п р а в н ы м п у н к т о м д л я д у х о в н о г о в о с ­ х о ж д е н и я a realia ad realiora. Э р о с его л и р и к и — подбор сложных realia, и л л ю с т р и р у ю щ и х с о с т о я н и е д у х а, — с г о д а м и с н и ж а л с я, п о ­ тому что сам дух отдалялся от хаотической сферы ( « п о ту сторону добра и зла» к христианской положительности, то есть от эроса (открывания тайн) к «Любви» бытия, соприродной божественной.

как в вертограде запечатленном, по освобождающему действию, — стави­ ли в вину, будто мы хотим сделать девственную царицу вертограда, М у ­ зу, — служанкою какой-то религии;

никто (курсив мой. — Д. М.) не умел расслышать нас, ни разгадать. Благая судьба привела меня в М о с к ­ ву, и двухлетнее жительствование в одном городе со С к р я б и н ы м позволи­ ло мне углубить мое, дотоле поверхностное, с ним знакомство. (...) при первых ж е менее принужденных встречах обнаружилось (...) что теорети­ ческие положения его о соборности и хоровом действе проникнуты были пафосом мистического реализма и отличались от моих чаяний, по сущест­ ву, только тем, что они были для него еще и непосредственными практи­ ческими заданиями. М ы могли, пожалуй д о л ж н ы были спорить только о высших формах религиозного сознания, или исповедания;

мистиче­ ская подоснова миросозерцания оказалась у нас общею, общими и многие частности интуитивного постижения, общим в особенности взгляд на смысл искусства. С благоговейной благодарностью вспоминаю я об этом сближении, ставшем одною из знаменательных граней моей ж и з н и »

(III, 182—183).

В 1905 году И в а н о в еще говорил об этой хаотичной сфере: « О н а д е монична демонизмом стихий, но не зла. Э т о — плодотворное лоно, а не дьявольское окостенение» («Символика эстетических начал»;

I, 829, см.

примеч. 21).

Все увереннее становилось гетевское «твердое решение непрестанно стремиться» к Абсолюту.

Вторая часть предлагаемой работы демонстрирует р я д приемов «эмблематики смысла» в сонете «Apollini». С н а ч а л а коснемся скре­ щ е н и я realiora с realia н а у р о в н я х и н т е р т е к с т у а л ь н о с т и, полисемии, «прозрачности» и языка как такового. З а т е м остановимся подроб­ нее на о с о б е н н о с т я х и в а н о в с к о г о к о д и р о в а н и я, ч а с т ь и з к о т о р ы х, к а ­ ж е т с я, в н а у к е е щ е не о т м е ч е н а. М о й логоцентрический подход не п р е т е н д у е т н а о х в а т в с е х с е м и о т и ч е с к и х а с с о ц и а ц и й, в е д у щ и х и з «созидаемой формы» (forma formans) этого сонета к realiora.

Н о логоцентризм прямее всего касается контекстуализации содер­ ж а н и я стихов и п р о з ы И в а н о в а, как и связи состояния духа с просо­ дической стратегией. Д а н н о е истолкование сонета «Apollini» пос­ в я щ а е т с я н е с т о л ь к о а п о л о г и и его с л о ж н о с т и, с к о л ь к о н а ч е р т а н и ю возможного и упущенного современной культурой стремления сози­ дать «большой стиль» (И, 602), открывать неумирающую эссенцию б ы т и я в р е а л ь н о м о б л и к е с м е р т н ы х в е щ е й (realiora in rebus). Т а к надгробное гимнопение издавна «возносило в свет» [6] д у ш и вкруг стоящих от частных ассоциаций к единящему их в « П р о з р а ч н о с т и б е с с м е р т н о й » [14] Д у х у, т о е с т ь « о т р е а л ь н о г о к р е а л ь н е й ш е м у ».

I. 2. Потенциал «реалиоризма»

Ч е м больше архивные открытия позволяют проникать в биогра­ фию Иванова, тем настоятельнее возникает вопрос: в чем, собствен­ но, состоит его в к л а д в т о г д а ш н ю ю и в г р я д у щ у ю культуру. Е г о л и ч ­ ное обаяние, щедрое учительство и «эллинский стих» получили широкое признание;

но что от этого привилось советской, эмигрант­ ской или европейской культуре? П о - м о е м у — огромный потенциал его н е п р и н я т о й д о к т р и н ы. Е е о с в о е н и е в б л и ж н е м и л и д а л е к о м б у ­ дущем может оживить восприятие действительности и объяснить механику выражения «несказанного». З а о д н о это послужит ключом Д л я раскрытия музыкально-эмоциональной выразительности «Apol­ lini» в будущем следует прибегнуть к фоноцентрическому подходу, свя­ зывая его с ивановским «реалиоризмом». Б е з этой связи «отвлеченно эстетическая теория и формальная поэтика рассматривают художествен­ ное произведение в себе самом, поскольку они не знают символиз­ ма» (II, 6 0 9 ). Фонетические свойства текста скорее оживляют, нежели порождают в читателе новые образные и смысловые ассоциации.

к символике И в а н о в а, как особого вклада в цивилизацию. Е г о док­ т р и н а с о з д а в а л а с ь н е а б с т р а к т н о, к а к а к а д е м и ч е с к а я т е о р и я, a i n me dias res, в п р а к т и ч е с к о м с л и я н и и у ч е н о й ф и л о л о г и и, продуманного мифотворчества, религиозного благоговения, языкового энтузиазма и ясной грани м е ж д у человеческим и художественным устремления­ ми. С осмыслением этих качеств н е п о д р а ж а е м ы й ивановский стих зазвучит в оркестре русских шедевров как один из ведущих инстру­ ментов.

Глубина мысли И в а н о в а приводила в восторг кучку крупных ев­ ропейских гуманистов 2 0 - х и 3 0 - х годов, но когда на закате гума­ н и з м а его просили представить в переводе свои с т а р ы е русские эссе, ему стоило почти непосильного труда преодолевать их о т о р в а н н о с т ь от п о ч в ы российского контекста. В совокупности его т р у д ы того п е ­ риода представляют «роскошное богатство строго и и з я щ н о систе­ м а т и з и р о в а н н ы х и систематизации не п о д д а ю щ и х с я и д е й ». Но и тогда, служа парадигме мистической настроенности и поддержи­ ваемые филологически подкрепленной поэзией, его мысли не имели достаточно силы, чтобы повернуть ход духа времени. А в Е в р о п е его и д е и н у ж д а л и с ь в п р и у р о ч и в а н и и к т а м о ш н е й т р а д и ц и и, с к о т о ­ р о й И в а н о в б ы л х о р о ш о з н а к о м, н о д л я к о т о р о й р а н ь ш е не п и с а л.

И поныне ни новые биографические д а н н ы е, ни подсчеты структур­ н ы х э л е м е н т о в не о т к р ы в а ю т ч и т а т е л ю « т о л к » с т и х о т в о р е н и й Ива­ нова. П о справедливому речению Блока, « В тех мирах нет причин и следствий, времени и пространства, плотского и бесплотного, и ми­ рам этим нет числа». П о иронии судьбы, неоспоримая виртуоз Дешарт О. (Шор О. А.) ( К о м м е н т а р и и ) (111,746). О б этой проблеме см.: Ф р а г м е н т ы. С. 3 9 7 — 4 0 2.

Блок А. О современном состоянии русского символизма. О т в е т н а я речь к докладу Вячеслава Иванова « З а в е т ы символизма». О б а эссе поя­ вились в восьмом номере журнала «Аполлон» (1910. С. 5—20, 2 1 — 3 0 ).

Вспомним, что в начале карьеры И в а н о в объяснял эрос этого восприятия еще в чисто дионисийском свете: « Э т о царство не знает межей и пределов.

Все формы разрушены, грани сняты, зыблются и исчезают лики, нет лич­ ности. (...) В этих недрах чреватой ночи, где гнездятся глубинные корни пола, нет разлуки пола. Если мужественно восхождение, и нисхождение отвечает началу женскому, если там лучится Аполлон и здесь улыбается А ф р о д и т а, — то хаотическая сфера — область двуполого, мужеженского Диониса. В ней становление соединяет оба пола ощупью темных зачатий»

(I, 8 2 9 ). Богословские понятия «восхождения» и «нисхождения», приме­ ненные в этой ранней статье, заметно уточняются и поправляются в статье « О границах искусства» (1913, II;

6 2 7 — 6 5 1 ).

ность речи, в ы р а б о т а н н о й на стыке несказанного и сказанного, отго­ р о д и л а м у з у И в а н о в а о т ш и р о к о й п у б л и к и, к а к и о т к о л л е г, не г о в о ­ р я о ч у ж е с т р а н ц а х. Т а к, н е с м о т р я н а о б д у м а н н о с т ь его п о э т и к и и н а усилия нескольких ученых, «центральная фигура Серебряного века»

остается наименее освоенной.

Д а ж е в петербургский период (1905—1911) — время наиболь­ ш е й популярности И в а н о в а, сообщество поэтов не п р и н я л о « р е а л и о ризм» как жизнеподательный инструмент поэзии, подозревая, что он подчиняет искусство некой внелитературной цели («poesia — ап cilla t h e o l o g i a e » ). Э т о б ы л о н е д о р а з у м е н и е м, п о с к о л ь к у д о г м а к а с а ­ лась только особого типа п о э з и и и предоставляла каждому пони­ м а т ь realiora п о - с в о е м у. И в а н о в не д е л и л с я с в о е й с о к р о в е н н о й в е р о й ни с публикой, ни с литераторами, а ссылался на и з ы с к а н н ы е источ­ ники. Э т о д а л о повод молве причислить его к « ч е р н о к н и ж н и к а м » и о с в о б о д и л о о т т р у д а р а з б и р а т ь его и д е и. Х о т я н и к т о не о с п а р и в а л убедительности его исторических примеров «реалиоризма» как вдохновителя неоспоримых шедевров, предлагаемый И в а н о в ы м под­ х о д о т в е р г л и в с е : его ж е с о р а т н и к и - с и м в о л и с т ы, э с т е т ы, а в а н г а р д и ­ сты, утилитаристы, ортодоксы, широкая публика. Массовое неприя­ тие «реалиоризма» связано с материализацией культуры и с культом индивидуализма. В глазах ценителей высокого искусства эта тенден­ ция оказалась судьбоносной для искусства и для гуманизма, оправ­ дывая предупреждения Иванова о недальновидности и угрозе не­ врастении «ограниченного индивидуализма». Будущее покажет, Л и т е р а т у р а об Иванове (см.: Davidson Р. Viacheslav Ivanov, a Refe гепсе Guide. New York, 1996) свидетельствует о престиже мудреца, но почти ничего о применении его идей.

Д и к т у м И в а н о в а « И з каждой строки вышеизложенного следует, что символизм не хотел и не мог быть „только искусством"» ( « З а в е т ы симво­ лизма»;

II, 599) обрел широкую известность;

но И в а н о в не имел в виду поэзию в целом: «Требование символической действенности столь ж е не­ обязательно, как и требования „ut pictura" [как картина] или „dulcia sunto" [сладкие звучания] (...) З а т о есть школы. И одна отличается от другой теми особенными, как бы сверхобязательными требованиями, которые она вольно налагает на себя (...) Т а к и символическая школа требует от себя большего, нежели другие» ( « М ы с л и о символизме», 1912, II, 6 0 9 — 6 1 0 ).

Угрозе индивидуализма И в а н о в придавал мистическое значение:

« Л ю ц и ф е р в человеке — начало его одинокой самостоятельности, его са­ мовольного самоутверждения в отъединенности от целого, в отчужден­ ности от божественного единства» ( « Л и к и личины Р о с с и и » ;

I V, 4 4 8 ).

Недальновидность индивидуализма И в а н о в видел и с точки зрения изна верны ли ивановские антидоты к этому. Н о выдвигаемый им тип т р а н с ц е н з у с а и « в о з н е с е н и я в с в е т » [ 5 — 6 ] к с в е р х л и ч н ы м realiora светочей мировой литературы явлены им как поэтически вполне в ы ­ полнимые акты. Предлагаемая работа ставит задачей показать, как труднодоступный «реалиоризм» Иванова дает действенный raison d'tre и к л ю ч к т а й н о п и с и его т в о р е н и й. « Р е а л и о р и з м » подключает Иванова, прямее других модернистов и постмодернистов, к тради­ ции корифеев античности, раннего Ренессанса и раннего романтиз­ ма. Независимо от вкусов любителей словесности «реалиоризм»

способен служить фундаментальным критерием, историческим, ф и ­ лософским и эстетическим водоразделом между духовно и материа­ льно, объективно и субъективно ориентированным художеством.

П о д р а з у м е в а н и е, ч т о к а ж д а я г л о с с а н е с е т в с е б е realiora, р а з р е ­ ш а е т и х а н т и н о м н о с т ь и п о с т а в л я е т и х о б щ и й и, п о д ч е р к н е м, — по­ зитивный — знаменатель. О б щ и й мажорный пафос ивановского славословия явно проецирует установку на панкогерентное миропо­ нимание, д а ж е п е р е д л и ц о м трагедии и смерти. Б л а г о с т н а я все с в я з ­ ность царящего над нами порядка, всеми видимого как «твердь огне­ вая» [8]. К а к «кормчие звезды» ориентировали путешествующих, всякие небесные явления издавна вызывали «стремление к наивыс­ шему бытию». Т а к или иначе, это побуждение активируется к а ж чально прельщенного читателя: « О б ы в а т е л ь знает, в сущности, два искус­ ства: одно — глубоко интимное, отвечающее непосредственно его горе­ стям и радостям, запросам и потребностям его диапазона переживаний;

к такому искусству он невзыскателен эстетически, а практически всегда ему благодарен. И есть для него другое искусство, которое он умеет уважать, как Искусство с большой буквы, а порой и любить, несмотря на крайнюю смутность постижения. К этому второму искусству он бессознательно чрезвычайно требователен и в своем признании такового большею частью прав. Э т о — искусство стиля, обобщенного до границ большого стиля.

Вот этого-то стиля массы и не находят в новом творчестве. А не находят оттого, что новые художники все еще не выросли из мерок ограниченного индивидуализма» ( « М а н е р а, лицо и стиль», 1912;

II, 6 2 2 — 6 2 3 ).

С м. примеч. 1. Далее, всеохватывающая «радуга». « Э т о т централь­ ный философский термин Вл. Соловьева приобретает в мысли И в а н о ­ ва историософское звучание. В последующих поэтических произведениях и теоретических эссе символика арки, а также близких образов (раду­ ги, дуги, купола) — может обозначать порыв к горнему и возвращение к земле, восхождение и нисхождение, наконец соборное единение челове­ чества в постапокалиптической перспективе» (Шишкин А. Б. Вехи изгна­ ния: « Р и м с к и е сонеты» Вячеслава Иванова // Литература русского зару д ы й р а з в о с х о ж д е н и е м a realibus ad realiora. Г е л и о т р о п и ч н о с т ь « р е а ­ л и о р и з м а » полно в ы р а ж е н а в «Apollini» [ 5 — 6 ], и статьи И в а н о в а п о д т в е р ж д а ю т р а б о ч у ю г и п о т е з у, ч т о, е с л и о д и н с о н е т и не г о в о р и т за весь эволюционирующий корпус, та ж е энергия одушевляет все творчество этого поэта. Т о, что поэтические образы, как и физиче­ ские предметы, д о л ж н ы нести сверхвещественные наития, излагает­ ся и в его теории. Э м п и р и к а «слово-плоти» — элементы в о к а л и ­ з а ц и и и г р а ф и к и и их с и н т а к с и ч е с к и е с ц е п л е н и я — содействует п о р о ж д е н и ю в у м е с о б ы т и й п р е д м е т о в (res), в к о т о р ы х ( i n rebus) обитают признаки realiora. В « A p o l l i n i » э т о т р и у м ф а л ь н о е о т к р ы ­ т и е д е л а е т с я н а « г о р ь к о м л о н е » [10] н а д г р о б н о г о р ы д а н и я [ 1 — 3 ].

Д и а п а з о н такого эмоционального контраста придает сонету автори­ тет манифеста и модели, приложимой к ряду других, менее трагиче­ с к и х и э к с т а т и ч н ы х в о п л о щ е н и й той же темы.

П о древней привилегии, поэт-мифотворец волен, распределяя слова, утрировать м е т а м о р ф о з ы своих образов и отсеивать попутные детали. П р и этом о б р а з ы могут чередоваться, как при сновидении или дальней памяти, б е з специфики координат времени и места. Д а ­ лее с л о в е с н а я д а н н о с т ь, т о е с т ь н а з в а н н ы е д е й с т в и я, о б р а з ы и и х свойства, группируются в порядке открытия «соответствий». С о в п а ­ дения смежности или подобия вещей (метонимии и метафоры) слу бежья: взгляд и з X X I века. С П б., 2008. С. 127—128). К а к известно, И в а н о в назвал свой первый сборник стихотворений «Кормчие з в е з д ы », а третий и главный, «быть может самый интимный» ( М. А. К у з м и н ), сборник «Cor ardens» думал назвать «Iris in Iris» (Iris — богиня радуги), и образ древнеримской арки появляется у ж е в набросках И в а н о в а 1892 г.

( Т а м ж е. С. 127).

И м е ю т с я в виду главным образом эссе, вошедшие в сборники « П о звездам» (1909) и « Б о р о з д ы и межи» (1916), охватывающие поэтически наиболее продуктивный, петербургский период Иванова, а т а к ж е перепис­ ка у ж е в эмиграции, особенно с Е. Д. Ш о р о м, С. А. Коноваловым, Ф. А. Степуном, с сыном и дочерью поэта.

«Священный глагол, spq Xyoq, обращается в слово как цОЭос;

»

[формообразование] ( « М ы с л и о символизме», II, 6 0 8 ). О т с ю д а уверение Иванова: « Н е мни: мы, в небе тая, / С землей разлучены: — / Ведет тропа святая / В заоблачные сны» ( « П о э т ы Д у х а », 1904;

I, 737).

« П о с к о л ь к у идеи Платона суть res realissimae, вещи воистину, он требует от искусства столь близкого ознаменования этих вещей, при кото­ ром случайные признаки их отображения в физическом мире д о л ж н ы от­ пасть, как затемняющие правое зрение пелены, то есть требует символи­ ческого реализма» (курсив мой. — Д. М.\ II, 5 4 1 — 5 4 2 ).

ж а т слиянию в уме феноменальных и ноуменальных обстоятельств (realia c u m realiora). Т а к и м о б р а з о м, т о, ч т о в н е ш н е ( с и н т а к с и ч е с к и ) предстает как антиномии, внутренне (семантически) является скре­ щениями полуноуменальных и полуфеноменальных величин. Ниже р а с с м о т р и м, к а к на п р о т я ж е н и и текста, компенсируя антиномич ность, легко заметные лексические повторы — тавтологии, синони­ мы, синекдохи и оппозиции — семантически перекликаются поверх безупречного синтаксиса «несуразных» фраз. Т а к и е возвраты мыс­ ли в новых ассоциациях к у ж е опознанным символам множат, про­ д о л ж а ю т и у т о ч н я ю т их з н а ч е н и я. В т е х ж е с т р о к а х п р о в о д я т с я р а з ­ ные виды речевой коммуникации: кроме синтаксического и фо но-ритмического выдвигается и ассоциативный род информации, что позволяет И в а н о в у сближать элементы столь разнородных и з ­ м е р е н и й к а к realiora и realia. К р о м е э м о ц и о н а л ь н о г о у в и д и м т а к ж е и «космический» диапазон «духовной вертикали» м е ж д у «твердью ог­ невой» (идея Д а н т е из четвертой строки П е р в о й П е с н и « Р а я » ) и « в о л н а м и » [ 9 ] п о д с о з н а т е л ь н ы х р и т м о в « б е з д н » [11].

I. 3. Формулы направления духа Лозунги «a realia ad realiora» и «realiora i n r e b u s » определяют противоположные направленности и два онтологически разных аген­ та действия. Первый лозунг указывает на способность любого О с н о в н о й с ю ж е т «Apollini» — возникновение «Гимнов» — р а з ­ вивается не в порядке строк, хронологии или топографической смежности событий. О н течет особым порядком исключительных совпадений, ф о р ­ мально связанных лишь гибридными союзами, с которых начинается более трети строк сонета. К а к учил И в а н о в, «Логика стиха проявляется именно в союзах, с о ю з ы дают стиху цемент;

они ж е являются спайкой отдельных мыслей и образов» ( « К р у ж о к поэзии» в записи Ф е й г и Коган / Введ.

и публ. А. Ш и ш к и н а / / V i l i Convegno internazionale «Vjaceslav Ivanov: po­ esia e Sacra Scrittura» = V i l i М е ж д у н а р. конф. «Вячеслав И в а н о в : между Св. П и с а н и е м и поэзией» / А сига di A. Shishkin. (Salerno, 2 0 0 4 ).

( V o l. ) II. С. 122 (Europa Orientalis. 2 0 0 2. ( V o l. ) X X I, № 2 ) ;

далее «...ЛОГИКИ, конечно, можно было б ы и не сокращенно: Кружок поэзии).

приглашать, если б ы оно [стихотворение] не было так умно, очень умно построено» ( Т а м ж е, по поводу стихотворения Ф. И. К о г а н ). Т а к ж е и ивановская антиномность (рискну сказать) всегда таит в себе ( к а к и заумь Х л е б н и к о в а ) нити логических объяснений. П е р е д учеными интерпретато­ рами огромная задача: одна лишь мелопея «Человек» (1915—1918) со­ д е р ж и т почти в сто р а з (!) больше «антиномных» строк, чем «Apollini».

человека устремляться мысленно от о щ у т и м ы х вещей к интуи­ ции или наитиям сверхчувственных или сверхъестественных энер­ гий. Второй — на вмещенность последних в земных объектах.

О т о ж д е с т в л е н и е с ними своего «я, как постоянной величины в п о ­ токе сознания» (III, 2 6 3 ), н а п р и м е р о щ у щ е н и е Б о г а в себе или красоты в предмете, или любви к нему, т а к ж е являет собой выход личности из своей самореференциальности. Н о тактическая, пси­ хологическая и, поэтому, биографическая разница этих путей очевидна: мистическая цель причащения к наивысшему вечному отлучает от земных интересов, а «символический реализм» ищет и воплощает вечное в земных вещах. Эти разнонаправленные устремления ведут в разные стороны, но в работе поэта они могут мгновенно сменяться или ж е годами доминировать один з а счет дру­ гого. В о с х о ж д е н и я поэта ad realiora м о г у т б ы т ь экстатическими и л и у ж а с а ю щ и м и ;

н о о т р а ж е н и е их in rebus — в с е г д а т е х н и ч е с к и к о н к р е т н о. Ч и т а т е л ь ж е в с в о ю о ч е р е д ь с в о б о д е н восходить по конкретному реальному руслу предоставляемого ему текста (см. раз­ д е л И. 6 ).

З а несколько месяцев д о сочинения «Apollini» ( 2 4 — 2 6 августа 1 9 0 9 г о д а ) и п е р е д т е м к а к о б о з н а ч и л с я « к р и з и с с и м в о л и з м а » и, позднее, гуманизма, И в а н о в предложил художникам свой общий « л о з у н г » : « „ a realibus ad realiora", т. е.: о т в и д и м о й р е а л ь н о с т и и ч е ­ р е з нее — к более реальной реальности тех ж е вещей, внутренней и сокровеннейшей» ( И, 571 ). К р а т к о с т ь ф о р м у л ы не сразу в ы С м. статьи « Т ы сси» (1907) и «Anima» (III, 2 6 2 — 2 6 8, 2 6 9 ).

Характеристика этих «кризисов» и обособленного положения И в а ­ нова выходит за рамки данной работы. Вспомним только, что в декабре 1909 года закрылись символистские журналы «Весы» и « З о л о т о е руно», в октябре того ж е года открылся постсимволистский журнал «Аполлон», в первом номере которого и появился программный сонет «Apollini». Э т о т сезон отмечен особенно интенсивными исканиями творческих путей после интеллектуальных и технических завоеваний символизма. С м. т а к ж е ста­ тьи И в а н о в а «Кручи — О кризисе гуманизма» (1919) и Б л о к а « К р у ш е ­ ние гуманизма» (1919).

« Л о з у н г реалистического символизма и мифа» впервые появился в статье «Две стихии в современном символизме» в журнале « З о л о т о е руно» (1908. № 5;


II, 533, 561), а цитируемые объяснительные ф р а з ы — в этюде «Эстетика и исповедание» ( В е с ы. 1908. № 11), приложенном к этой ж е статье в сборнике « П о з в е з д а м ». И в а н о в пользуется этими ж е терминами в 1936 г. в итальянском обзоре международного движения «Simbolismo», последнем его выступлении на эту тему (II, 657, 6 6 5 ).

ражает радикальность и трудность ее з а д а н и я. Спустя полгода п о с л е « A p o l l i n i », в м а р т е 1910 г о д а, а в т о р р а з в е р т ы в а е т э т у и д е ю рядом пояснительных норм: «...сознательно выраженный худож­ ником параллелизм феноменального и ноуменального;

гармониче­ ски найденное созвучие того, что искусство изображает, как дейст­ в и т е л ь н о с т ь в н е ш н ю ю (realia), и т о г о, ч т о о н о п р о в и д и т в о в н е ш н е м, как внутреннюю и высшую действительность (realiora);

ознаме­ нование соответствий м е ж д у явлением ( о н о ж е — „только подо­ б и е ", „ n u r ein G l e i c h n i " ) и его умопостигаемою или мистически прозреваемою сущностью, отбрасывающею от себя тень видимо­ го с о б ы т и я » ( И, 5 9 7 ). « П а ф о с реалистического символизма: чрез А в г у с т и н о в о « t r a n s c e n d e te i p s u m » [ п р е в з о й д и с а м о г о с е б я ], к л о ­ з у н г у : a realibus ad realiora» (И, 553). Т е п е р ь удивляет, как эти т е з и с ы в ы з в а л и почти всеобщее непонимание, но в т о время их при­ менимость казалась навязываемой сугубо эзотерическим образом мысли.

В а в г у с т е 1 9 3 9 г. И в а н о в п р и п о м и н а е т, к а к о н в н е з а п н о « в н у т ­ ренне у с л ы ш а л », «лет т р и д ц а т ь тому н а з а д », среди веселой э к с к у р ­ с и и у Ч е р н о г о м о р я, с л о в а : « q u o d not est debet esse;

q u o d est debet fieri;

q u o d fit e r i t ». О б д у м ы в а я и х с м ы с л, п о э т з а к л ю ч и л, ч т о э т о — явленная, как в ясновидении, кристаллизация долго назревавше­ го в с о з н а н и и императива. « З а д а н и е о к а з а л о с ь т р о й н ы м : должно осуществить т о, что еще не существует;

д о л ж н о преобразовать, что у ж е существует, в нечто новое, т о есть в новом соотношении с гря­ дущей действительностью;

наконец, этот наступающий мир дол­ жен быть обращен в постоянную бытийную реальность». Предика­ ты последней строфы «Apollini» трактуют те ж е три задания «взял как троякий аполлинический акт: в эфирный полон»

[12 = у л о в и л в п а м я т и ], « в л а в р одел» [13 = о б л е к в х у д о ж е с т в е н И в а н о в приводит это платоническое понятие из «мистического хо­ р а », завершающего вторую часть « Ф а у с т а » : «Alles Vergngliche ist nur ein Gleichni» ( « В с е преходящее — только подобие»).

И з письма Иванова к проф. К. М у т у, издателю католического ж у р ­ нала « H o c h l a n d » ;

цит. по: Bowra, Maurice, sir. Introduction // И в а н о в В я ч.

С в е т вечерний. О к с ф о р д, 1962. Р. X V (пер. мой. — Д. М. ). П о л н ы й н е ­ мецкий текст и перевод О л ь г и Ш о р этого краткого эссе под заглавием «Ein Echo» ( « Э х о » ) напечатаны в собрании сочинений (III, 6 4 6 — 6 4 9 ).

Комментарии К. Ю. Лаппо-Данилевского и С. Д. Т и т а р е н к о см.: С и м ­ вол. № 5 3 / 5 4. С. 2 2 0 — 2 2 8.

н у ю ф о р м у ], « и отразил в к р и н и ц е » [13 = в п о э т и ч е с к о й « т е н и в и ­ димого с о б ы т и я » ]. С почина европейской поэзии, эти сверхобыч­ ные вершения приписывались именно Аполлону. Обессмертивший утраченную возлюбленную ( Д а ф н у ) устроитель гимнопения « А п о л ­ лон есть сила связующая и воссоединяющая, которая возводит о т р а з д е л ь н ы х ф о р м к о б ъ е м л ю щ е й их в е р х о в н о й ф о р м е ». В его лице «Apollini» восстанавливает древнегреческое понимание зада­ ния поэзии: находить неизменное под покрывалом преходящих я в ­ лений. П р и в е р ж е н н о с т ь ю к именно этой, еще дохристианской, тра­ диции объясняется сочетание обычно обособленных с середины X I X века дисциплин: религии и поэзии. К а к известно, архи-христи анин и архи-поэт Данте и Петрарка, завершивший примирение христианской традиции с античной, т а к ж е совмещают те ж е пути, на тех ж е о с н о в а н и я х. О д н а к о в истории поэзии И в а н о в считает, при всем своем теургизме, дантову эпифанию «Paradiso» исключением.

О н ставит себя в первой строфе «Apollini» на одну ступень с Д а н т е только в предмистической и предтворческой стадии блуждания в мрачной «дуброве» и оплакивания, по примеру Аполлона, отшед шей возлюбленной. А далее образцом И в а н о в у служит у ж е П е т ­ рарка, который «указывает на возникновение образа в пределах мыслящего сознания ( к у р с и в м о й. — Д. М.) (...) т е м п л а с т и ч н е е и жизненнее предстало его духу аполлинийское видение», кото­ рым «разрешается дионисийское волнение интуитивного мига»

(II, 6 3 2 — 6 3 3, 6 4 4 ). Т а к и м о б р а з о м, Д а н т е о с т а е т с я д л я И в а н о в а идеалом поэта-тайновидца, а Петрарка — образцом поэта-предъ­ явителя.

Иванов Вян. Дионис и прадиониссийство. М., 1987. С. 166.

П о д р о б н е е о разделяемой И в а н о в ы м с поэтами раннего Ренессанса идеи слияния строго христианской и аполлинически-иоэтической мистики см.: Мицкевич Д. Культура и петербургская поэтика Вячеслава Иванова:

«Apollini» // Вячеслав И в а н о в — Петербург — мировая культура / О т в.

ред. В. Е. Багно. Т о м с к ;

М., 2003. С. 2 4 2 — 2 4 4.

« К а ж д ы й видит по своему, и только Д а н т е удалось сделать для нас убедительным свое видение» (Кружок поэзии. С. 149). Д а н т е единствен­ ный, кто смог «договорить» привидевшееся ему откровение. График в ста­ тье « О границах искусства» (II, 645) т а к ж е ставит Д а н т е на высший уровнь духовного восхождения.

С р. с евангельской реминисценцией: «Символизм (...) еще не про­ зрел до конца, и „видит проходящих людей как деревья"» (II, 601).

I. 4. Взлеты творчества на стыках культурных эпох У ж е декадентам-культуртрегерам первого поколения синкретиче­ ского «русского ренессанса» служил постулат, что великие произве­ дения р о ж д а л и с ь в подходе к этому вопросу на стыке р а з н ы х эпох:

средневекового схоластического мистицизма и пластического мас­ терства итальянского ренессанса ( Д а н т е — Д ж и о т т о ), как и в древ­ негреческой классике, в слиянии элевсинского орфизма с классиче­ ским формотворчеством (Платон—Пракситель), в Германии — в комбинации классицизма с трансцендентальным романтизмом ( Г е ­ те, Бетховен), и в России — реализма с символизмом ( Т ю т ч е в, Д о ­ стоевский). П о Иванову, современный международный символизм набрел на такой им обогащающий синкретизм с легкой руки Б о д л е ­ ра, а в Р о с с и и — В л. Соловьева. Конечно, эпохальный «большой стиль» тайновидения представляется лишь потенциально, в некой с у м м е о б щ и х д о с т и ж е н и й, а не в м а н е р е т о г о и л и и н о г о м а с т е р а, т а к как новые П л а т о н, Д а н т е или Гете е щ е не явились. Н о потенциал б ы л велик и постоянно в ы к а з ы в а л свои возможности, обогащая п о ­ следующие школы, то на уровне выразительности, то на уровне « о с в о б о ж д е н и я д у ш и » (II, 6 1 2 ).

Т а к вспыхнуло в русской поэзии «внезапно раскрывшееся ху­ д о ж н и к у познание, что не тесен, плосок и скуден, не вымерен и не и с ч и с л е н м и р (...) ч т о е с т ь х о д ы и п р о р ы в ы в е г о т а й н у и з л а б и р и н ­ та души человеческой, только б ы — первым глашатаям казалось будто все этим сказано! — научился человек д е р з а т ь и „быть как с о л н ц е " (...) Э т о т о п т и м и с т и ч е с к и й м о м е н т с и м в о л и з м а х а р а к т е р и ­ зуется доверием к миру, как данности: стройные соответствия (сог respondances) б ы л и о т к р ы т ы в н е м и д р у г и е, е щ е б о л е е з а г а д о ч н ы е и пленительные, ожидали новых аргонавтов духа (...) и учение В л. С о л о в ь е в а (...) е щ е н е п о н я т о е д о к о н ц а, у ж е з в у ч а л о в д у ш е п о э т а » (II, 5 9 8 ).

Э т о т п р о р ы в з а г р а н и ц ы п р и ж и в ш и х с я realiae с о в е р ш и л с я е щ е д о появления И в а н о в а в рядах символистов (1903), когда «слово-сим­ вол» обещало стать священным откровением или чудотворной «„мантрой", расколдовывающей мир» (там ж е ). И бодрящие «дио нисийские дерзания», привезенные И в а н о в ы м, пришлись вполне ко двору. Н о вскоре наступила «антитеза»: экзальтация «будем как солнце» миновала. «Жасминовые тирсы наших первых мэнад при м а х а л и с ь б ы с т р о (...) С о в р е м е н н у ю м э н а д у В я ч е с л а в И в а н о в о б у ­ ч и л п о - г р е ч е с к и. И о н ж е у к а з а л э т о й, б о л е е мистической (курсив м о й. — Д. М. ), ч е м с т р а с т н о й, г и п е р б о р е й к е п р е д е л ы ее в а к х и з ма». П р о в и д я направление символизма, эксперт по его мифологи­ ческим истокам И в а н о в вскоре диаметрально разошелся с «декаден­ тами» первого поколения в определении символизма. Действенность символизма виделась ему в глобальном масштабе: « С и м в о л и з м в н о ­ вой поэзии кажется первым и смутным воспоминанием о священном я з ы к е ж р е ц о в и волхвов, усвоивших некогда словам всенародного я з ы к а особенное таинственное значение, в силу ведомых им одним соответствий между миром сокровенного и пределами общедоступ­ ного опыта» ( И, 5 9 3 ).

Иванов демонстрировал этот акт на протяжении истории ис­ кусств, но полная реализация символизма видится им только в по­ т е н ц и а л е, в будущем. П р о т и в такого диахронического растяжения термина «символизм» восстал основатель русской «новой поэзии»

Валерий Б р ю с о в. О н настаивал, обходя функциональную роль сим­ волов, на чисто номинальном значении этого термина как названия м а н е р ы о п р е д е л е н н о й ш к о л ы в о Ф р а н ц и и. М о ж н о г о в о р и т ь о ее в л и я н и и, н о ее х у д о ж е с т в е н н ы й метод, то есть «символизм», при­ надлежит к определенному времени и лежит в прошлом.


Анненский И. О современном лиризме // Аполлон. № 1. 1909.

С. 12—13. Старая истина, что развитию художественных школ присуща вначале вдохновляющая, а затем все более тягостная необходимость пре­ восходить по свежести и убедительности свои прежние «аполлинийские видения», предстала и перед символизмом. О п и р а я с ь на многовековую традицию, филолог И в а н о в настаивал, что исчерпанность грозит только отдельным творцам и группам, а никак не «истинному символизму» как творческой философии.

Брюсов В. О «речи рабской» в защиту поэзии // Аполлон. № 9.

1910. С. 33, 32. Б р ю с о в и И в а н о в поддерживали хорошие профессиональ­ ные и дружеские отношения, но никогда не разделяли философских взгля­ дов друг друга. С м. : Переписка с Вячеславом И в а н о в ы м ( 1 9 0 3 — 1 9 2 3 ) / П р е д и с л. и публ. С. С. Гречишкина, Н. В. Котрелева и А. В. Л а в р о в а // Литературное наследство. М., 1976. Т. 85: Валерий Брюсов. С. 4 2 8 — 5 4 5.

И Б р ю с о в рано перестал заботиться о созданном им в России движении.

В сущности, по мнению его биографа, как поэт Б р ю с о в никогда не б ы л символистом. С 1897 г. он притворялся им по тактическим причинам, но «в ноябре [1904] он срывает с себя эту маску...». О н сам создал себе р е ­ путацию maitre de Fcole символизма еще до того, как таковая существова­ ла (Мочулъский К. Валерий Брюсов. П а р и ж, 1962. С. 110, 35). С м. так­ ж е : Гиппиус 3. Дмитрий М е р е ж к о в с к и й. П а р и ж, 1951. С. 130;

Чулков Г.

Годы странствий. М., 1930. С. 319, 3 4 6 — 3 4 7, 350. С м. т а к ж е С р е д и художников и литераторов — философствующих автоди­ дактов — И в а н о в выделялся своим научным навыком. Д в а десятка лет он формально изучал античную филологию, перед тем как в ы ­ ступить в печати и прийти к выводу, что м о щ ь и долговечность творческих взлетов з и ж д е т с я на смыкании эроса мистического про­ зрения незримых тайн с эросом тайн в наличных явлениях. Свои и н т у и т и в н ы е н а и т и я о в з а и м н о м п р о н и ц а н и и realiae и realiora о н п р о ­ верял и объяснял филологическими методами. Многих смущала лирическая искренность его «двойной прошивки» — интертекстуа­ льных аллюзий и собственной символики: подлинно ли он хмелел о п и с ы в а е м ы м и п е р е ж и в а н и я м и ? ( М и с т и к а Б л о к а таких сомнений не вызывала.) Н е сомневаюсь, что И в а н о в хмелел. «Горькое лоно»

A p o l l i n i [10] ж и в о й и у с о п ш е й, н о в п а м я т и « ж и в о й », возлюблен­ ной — не заимствование, а биографический факт. « Л ю б о в ь », б ь ю ­ щ а я « к л ю ч а м и слез» [2] на поверхность сознания, вспаивает « к о ­ р е н ь » [1] — з а р о д ы ш « Г и м н о в » [ 6 ]. В р ы д а н и и и р и т м е « в а я н и я »

[4] славословия, д у ш а т р е п е щ е т во «мраке суровом» [2] э м о ц и о н а ­ л ь н ы х « б е з д н » [11], г д е н е п р е х о д я щ и е ц е н н о с т и х р а н я т с я « к а к п е р ­ лы» [ И ] в мемориальной «слезнице» [ И ] ;

и «Гимны» «возносят гордой головой» дух гимноиевца. Т а к ж е и эрудиция, обстающая «живой» субъект «волшебною дубровой» [3], волнует хором не­ ж д а н н ы х голосов аналогий и тождеством в з м ы в а ю щ и х в нем личных ценностей с универсальными и вечными. И полет из мглы «гробни­ ц ы » [ И ] в « э ф и р » [12] н а в с т р е ч у « т в е р д и о г н е в о й » [ 8 ] х м е л и т д и с ­ т а н ц и е й в з л е т а : о т э к с т а з а о т ч а я н и я в д о в ц а к э к с т а з у л а у р е а т а [5, 8, цитаты в: Donchin, Georgette. The Influence of French Symbolism on Russian Poetry. T h e Hague, 1958. P. 45, 47. A другой начинатель символизма, «богоискатель» Дмитрий Мережковский, по Иванову, отойдя от поэзии, «хочет влить вино своего религиозного пафоса, которое мнит новым, в м е ­ хи ветхие старозаветного иррелигиозного радикализма времен Белинского и шестидесятых годов» (II, 614), минуя аспирации символизма.

«Читал „Эрос" [следующий за «Apollini» цикл, составляющий «Третью книгу» в первой части «Cor ardens»] со стороны, как чужую книгу, и был поражен хмельной и темной напряженностью какой-то магии страсти, тайно деяния и тайновидения» (запись в дневнике Иванова от 16 августа 1909 г., за неделю до наброска «Apollini», II, 791). С р. с записью от 9 августа ( о пере­ саживании цветов на могиле ж е н ы ) : « П о г р у ж а я руки в землю могильной насыпи, я имел сладостное ощущение прикосновения к Е е плоти. М н е ка­ залось, она [ Л и д и я Дмитриевна] говорит, что мой подарок услада, что на ее могиле д о л ж н ы быть розы...» ( Т а м ж е. С. 7 8 6 ). Д н е в н и к конца этого лета полон записей о психической остроте своего «сиротства».

13]. Н а к о н е ц, о д н о в р е м е н н ы й п о т о к т р о й н о й и н ф о р м а ц и и — био­ графической, литературной и религиозной — пьянит ритмически пу­ л ь с и р у ю щ и м «хмелем волн» [9] рассудок певца.

С т а т ь я « Д в е стихии в современном символизме» с л у ж и т в о д о ­ разделом в эволюции поэтики Иванова. О н а вводит нравственные к в а л и ф и к а ц и и : р а з в и т и ю с и м в о л и з м а н у ж н о не д а л ь н е й ш е е р а с к р е ­ пощение фантазии и художественных форм, а более трудное дело с о с р е д о т о ч е н ь я н а realiora, т о е с т ь н а у с л о в и я х п о в ы ш е н и я с о з н а н и я (II, 5 3 5 — 5 6 1 ). Ч е р е з д в а г о д а И в а н о в у с и л и в а е т э т о т и м п е р а т и в :

« Х у д о ж н и к а м п р е д л е ж а л а з а д а ч а ц е л ь н о в о п л о т и т ь в своей жизни ( к у р с и в м о й. — Д. М.) и в своем творчестве (непременно и в под­ виге ж и з н и, к а к в п о д в и г е т в о р ч е с т в а ! ) м и р о с о з е р ц а н и е м и с т и ч е с к о ­ го р е а л и з м а (...) н о р а н ь ш е и м д о л ж н о б ы л о в ы д е р ж а т ь р е л и г и о з ­ но-нравственное испытание „ а н т и т е з ы " — и р а з л а д, если не р а с п а д, прежней фаланги в наши дни явно показывает, как трудно было это преодоление и каких оно стоило потерь...» (И, 5 9 8 — 5 9 9 ).

Э т о «преодоление», выраженное как коллективно завершивший­ ся ф а к т, з в у ч и т н е о ж и д а н н о д л я к р и з и с н о г о 1910 г о д а. Вероятнее всего, оно относится к моменту, когда крупнейшие, но ц е н т р о б е ж ­ ные символисты Блок, Белый и И в а н о в формально сошлись на принципе, извлеченном и з «еще не понятого д о конца учения С о л о ­ вьева», мыслимого И в а н о в ы м как образец «чистого реалистического символизма» (III, 3 0 5 ). П о д н и м п о д р а з у м е в а л с я т а к ж е и отказ от устоявшихся особенностей у ж е пройденных ф а з этой ш к о л ы : от э с т е т и з м а, и м п р е с с и о н и з м а и « и н д и в и д у а л и з м а » и, д о б а в и м, о т с о ­ блазна «опасной легкости прекрасной ясности». «Триумвират рус П о з ж е, обращаясь к московским богословам и философам, И в а н о в определяет «подвиг Соловьева» полнее, чем он делал среди поэтов: «аске­ тический и трагический подвиг воздержания от вольной самоотдачи со­ зерцательным вдохновениям, подвиг, в котором мы видим величайшую жертву, принесенную личностью Вл. Соловьева началу исторически-все­ ленскому» ( « Р е л и г и о з н о е дело Владимира Соловьева», 1914;

III, 305).

Б ы т ь может, Б л о к и Б е л ы й подписались бы и под таким «воздержанием».

О б а были в принципе готовы на «жертву». В письме от конца августа или начала сентября 1910 г. Белый обращается к Блоку: «не для возобновле­ ния наших сношений я пишу а во имя долга. Во имя правды прошу у Т е б я прощения...» А Б л о к в своем ответе признается, что их д р у ж б а «всегда была более чем личной» ( А н д р е й Б е л ы й и А л е к с а н д р Б л о к. П е р е п и с к а.

1903—1919 / П у б л., предисл. и коммент. А. В. Л а в р о в а. М., 2001.

С. 3 6 7 — 3 6 8 ;

далее сокращенно: Белый и Б л о к ).

ских религиозных „реалистических" символистов» возник, по сло­ вам Белого, когда «взаимное понимание создало и з его [ И в а н о в а ] в ы с т у п л е н и я „событие*». Согласованность столь разных «душев­ ных пейзажей» или «внутреннего и наполовину подсознательно­ г о т я г о т е н и я т в о р ч е с к и х э н е р г и й » (II, 8 6 ) д л и л а с ь о к о л о д в у х л е т, м е ж д у речью И в а н о в а в марте 1910 и о с е н ь ю 1912 г о д а, когда Белый перестал быть соредактором журнала «Труды и дни».

Н о в расцвете Серебряного века, когда перед художниками б ы л в ы ­ бор хранить «вечное» достояние (тезаурус) или вместе с примити­ вистами отрешиться от всяких систем, в частности от «пут симво­ лизма», этот недолгий союз б ы л теоретически значительным.

П о сей д е н ь он остается веской альтернативой п о п у л я р н ы м путям, Ф р а з а О. А. Ш о р в примечании к статье Иванова «Религиозное д е ­ ло Владимира Соловьева» (III, 7 6 2 ). « Н о Б л о к и Б е л ы й устремлялись к „Деве Р а д у ж н ы х Ворот" лично, страстно, и столь ж е страстно искали личного общения с ее земными воплощениями. Б л о к узнавал „ П р е к р а с ­ ную Д а м у " в „ Н е з н а к о м к е ", Белый признавал „ З а р е в у ю в заревой".

B. И. личных „свиданий" с Софией не имел, и все ж е чувствовал себя с нею связанным каким-то нерушимым обетом: „ Н а темпом дне горит кольцо"» ( Т а м ж е ).

П и с ь м о Белого Блоку, конец октября 1910 г. (Белый и Блок.

C. 377). Вдохновленный выступлением Иванова с той ж е лекцией в М о ­ скве, Б е л ы й особенно трудился при издательстве «Мусагет» над попыт­ кой «сохранить символизм, но пересадить его на кремнистую почву подтя­ нутости и энергии из болот „психологических туманов"». «...Вячеслав И в а н о в ж и л в „Мусагете". П о к а он был у нас, он многое создал. „Муса­ гет" считается с Вячеславом, как безусловно со своим. И Т ы мог бы внести в деятельность „Мусагета" свою ноту, ибо „Мусагет" не есть предприятие чье-либо;

кто к нам придет с добрым словом, кто научит нас своему, тому предоставим возможность и осуществлять свое» ( Т а м ж е.

С. 3 7 6 — 3 7 7 ). О д н и м из результатов было основание двухмесячника « Т р у д ы и Д н и » «издательства „ М у с а г е т " », посвятившего два первых но­ мера этим дебатам. З а год до появления журнала И в а н о в сообщал Б л о к у в письме от 20 января 1911 г. «о периодическом издании совсем иного, чем обыкновенно бывает, порядка (...) „Дневник трех поэтов" (вместе под о д ­ ним заголовком трое — В ы, А н д р е й Б е л ы й и я...)» (II, 818), как и гласи­ ло официальное объявление.

К а к известно, за речью Вячеслава Иванова « З а в е т ы символизма»

следовала 8 апреля се «иллюстрация» Блоком, « О современном состоянии русского символизма», в том ж е номере «Аполлона», решительное опро­ вержение «реалиоризма» Брюсовым ( « О „речи рабской" в защиту п о э ­ з и и » ) и ответ А. Белого «Венок или венец» (Аполлон. № 9. 1910.

С. 31—34;

№ 11. С. 1—4. 2 - я паг.).

приведшим к материализации культуры. П р о д у м а н н о с т ь его а л ь т е р ­ нативы «заставляет предвидеть в далеком или не далеком б у д у щ е м и в иных формах более чистое явление „вечного символизма"»

(II, 6 6 7 ).

I. 5. Распад школы символистов и индивидуализм И с т о р и я символизма полна красноречивых свидетельств о дости­ ж е н и я х с в е р х л и ч н ы х realiora. P r o и contra о н и х п р о х о д я т к р а с н о й нитью сквозь философские и межличностные отношения русских символистов, вопрошавших «како веруеши». П о словам Блока, «в сущности, ведь сверхличное главным образом и м е ш а л о лично­ му». Упомянутый Ивановым «распад прежней фаланги» произо­ шел, когда «таинственно крещеное Соловьевым» «второе поколение символистов» отторгло «первое» и вылупляющееся и з него «третье А н д р е й Б е л ы й, говоря о себе в письме к Б л о к у от 10 августа 1907 г., верно охарактеризовал предмет полемики своего поколения: « П и ш у лишь о теоретическом обосновании того или иного течения, ибо смешно спо­ рить о художественных вещах. Ведь весь спор не в том, кто пишет луч ше стихи, а в том, что есть искусство, религия, мистика, философия и т. д.» ( Б е л ы й и Блок. С. 314).

Т а м же. С. 368.

Главы первого поколения символистов — М е р е ж к о в с к и й, пропо­ ведник гражданственности, и Брюсов, рыцарь формы, — одинаково ка­ тегорически отвергли тезисы «Заветов...» И в а н о в а и речи Б л о к а. Н а обвинение М е р е ж к о в с к и м Блока в мании величия ( « Б а л а г а н и траге­ дия»;

Русское слово. 1910. 14 сент. № 211) Б л о к счел н у ж н ы м ответить.

А 29 сентября 1910 г. Белому он пишет: « Я очень рад, что Т ы отвечаешь Брюсову в „Аполлоне", но сам не хотел;

по-моему, в статье Б р ю с о в а мно­ го просто наивного;

было слишком известно, что он скажет;

но т я ж е л о в е с ­ ные колкости показывают, что он очень рассердился, и это ценно» ( Б е л ы й и Б л о к. С. 371). Б е л ы й ж е, наоборот, ответил на статью Брюсова, а ста­ тью М е р е ж к о в с к о г о оценил как «позор и гадость»: «...слышать о ней не хочу. П о с л е этой статьи, как и многого другого, я просто б е з всякого о б ъ ­ яснения отвернулся от Мережковских...» ( Т а м ж е. С. 375). И в а н о в в пе­ чати не отозвался ни на один из этих критических откликов. Е г о отноше­ ния с Б р ю с о в ы м изложены О. А. Ш о р в примечаниях к собранию сочине­ ний (III, 7 0 5 — 7 3 3 ). В них показано, что оба поэта, сохраняя д р у ж б у и уважение, расходились идеологически с самого начала их знакомства в 1903 г. ( Т а м ж е. С. 710—712). Э т о подтверждается т а к ж е их эпистоляр­ ным наследием.

поколение» модернистов. Н о симбиоз самобытно созревших масте­ р о в « в т о р о г о п о к о л е н и я », н е с м о т р я н а о б щ у ю п р е д а н н о с т ь realiora, не м о г д о л г о д л и т ь с я : «... м о я п о э з и я п о л я р н о п р о т и в о п о л о ж н а п о э ­ зии Блока, как и поэзии Андрея Белого, о которых в свою очередь м о ж н о с к а з а т ь : „вода и камень, л е д и пламень не столь р а з л и ч н ы меж собой"». Т е м значительнее, что этим союзом все ж е у т в е р ж ­ д а л о с ь « м н о г о е, ч т о больше нас», то есть некая сверхиндивидуаль­ ная, вечная умственная сфера, к которой всегда м о ж н о в о з в р а щ а т ь ­ ся — т в о р ч е с к и и л и р и т о р и ч е с к и.

И в а н о в обличал и н д и в и д у а л и з м не к а к с о ц и а л ь н о - п о л и т и ч е с к у ю проблему, а к а к психологическую. В этой сфере он «отгораживался»

В О б щ е с т в е ревнителей поэтического слова при «Аполлоне» « З а в е ­ там символизма» И в а н о в а оппонировали Д. В. К у з ь м и н - К а р а в а е в, С М. Городецкий и Н. С. Гумилев.

П и с ь м о Вяч. Иванова к С. А. Коновалову (1946) / П у б л. С. К. К у лыос и А. Б. Ш и ш к и н а // Memento vivere. С б. памяти Л. Н. И в а н о в о й / Ред.-сост. К. А. Кумпан, Е. Р. Обатнина. С П б., 2010. С. 2 7 8 — 2 7 9.

П р о д о л ж и м цитату: « О б щ е е м е ж нами тремя, во-первых, то, что все трое, некоторым образом и в разном смысле, связаны более или менее с Вл. С о ­ ловьевым, а во-вторых, и это главное, что мы трое, вместе, на смену того „символизма", который был и хотел быть русским переложением и про­ должением французского, заговорили о „вечном" символизме, который усматривали, н а п р ( и м е р ), в Т ю т ч е в е, Достоевском, Новалисе, Гете, Д а н ­ те и у некоторых древних» ( Т а м ж е. С. 2 7 9 ). В машинописном варианте этого ж е письма дается важное сравнение теоретических писаний: «...инте­ ресен был бы и перевод статей о символизме Александра Блока, тогда как многие рассуждения о том ж е предмете А н д р е я Белого мне кажутся сбив­ чивыми, невразумительными и вследствие неоднократной перемены его философских установок противоречивыми» ( Т а м ж е. С. 2 8 6 ). Э т о писа­ лось, когда все у ж е давно улеглось, профессору С. А. Коновалову, в ответ на предложение издать в О к с ф о р д е его произведения. « Н е д а в н и е иссле­ дования дают нам право предположить, что искания Белого и И в а н о в а в области теоретической поэзии, относящиеся ко второй половине 1910-х и к 1 9 2 0 - м г., имели некий общий вектор» (Глухова Е. В. Конспект Вячесла­ ва И в а н о в а к лекции А н д р е я Белого // Русская литература. 2 0 0 6. № 3.

С. 138). Н о и тогда, оценивая Белого, в разговорах с М. С. Альтманом И в а н о в утверждал, что Белый — «более сложное явление, чем д а ж е Н и ц ш е. Н о \...) он имеет несчастное свойство: все, что скажет и напи­ шет, сейчас ж е и печатает. О т с ю д а великое зло, ибо читатели восприни­ мают эти мнения, как нечто объективное» (Альтман М. С. Р а з г о в о р ы с Вячеславом И в а н о в ы м. С П б., 1995. С. 2 6 ).

С м. упомянутое письмо Блока Белому от 22 октября 1910 г. ( Б е л ы й и Б л о к. С. 373).

и от произвола символистов, естественно находящих, что в з а о б л а ч ­ н ы х realiora к а ж д о м у д о л ж н о в и д е т ь с я с в о е, и примешивающих к объективно наблюдаемым проявлениям Д у ш и М и р а (И, 602) ин­ дивидуально з а р о ж д а е м у ю ф а н т а з и ю. А реагирующим на и н ф л я ц и ю значения слова «символизм» д а ж е народническая, отрицающая д е ­ кадентский культ индивидуализма «некрасовская струя в нашей поэ­ зии» (И, 5 6 8 ) казалась понятнее, чем ивановский отказ от индиви­ д у а л и з м а в о и м я о р т о д о к с а л ь н о г о п о д х о д а к с в е р х л и ч н ы м realiora.

Е г о аргументы было трудно оспаривать, но еще труднее применять в собственной практике, хотя его «разговор о вечном символизме»

в с е г д а в е д е т ч и т а т е л я не к ч и с т о й м и с т и к е, а к о п р е д е л е н н ы м т е к ­ стам р а з н ы х культур и эпох. («Apollini» подчеркивает это п о в ы ш е н ­ ной и н т е р т е к с т у а л ь н о с т ы о. ) Гении прошлого санкционируют тематику «несказанного», но ожидаемая от большого поэта X X века независимость приглушает интерес к связям с давними традициями. П р е д м е т ы «ясновидения»

ожидаются как продукты индивидуального воображения, с подме­ ной их внеличной п р и р о д ы. И в а н о в это опровергает: « Э т и, твори П р и м е р Блока доказывает, что realiora могут обернуться то небесным просветлением, то кошмаром и «гибелью». Конец поэмы «Двенадцать» по­ казался Иванову уничтожающей пародией на всю идею realiora in rebus.

Ивановская соборная эманципация духа вначале просто принима­ лась за некое нео-народничество. Понадобилось формальное возражение:

«...определение ж е моего эстетического направления термином „новое на­ родничество" — отклоняю, как чуждое моей терминологии и ничего точно и специфически не определяющее, напротив — скорее затемняющее я с ­ ный смысл постулируемого и предвидимого мною всенародного искусства которое в моих глазах является целью и смыслом нашей художествен­ ной эволюции от символа к мифу, закономерно развивающему изначаль­ ное религиозное содержание символа;

всенародное искусство предваряе­ мое, по моему мнению, у ж е наступившим келейным искусством (...) как чаемое знамение приближающейся органической эпохи, долженствующей сменить нашу, критическую, — это всенародное искусство не может быть смешиваемо с искусством народнического типа;

оно — в будущем, и пути к нему — пути к мистической реальности, а не к эмпирической действи­ тельности современного народного бытия» ( « Э с т е т и к а и исповеда ние»;

II, 5 6 7 — 5 6 8 ).



Pages:   || 2 | 3 | 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.