авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«БОРИСЪ ЗАЙЦЕВЪ МОСКВА Изд-во “Русскiя Записки” 1939 г. ...»

-- [ Страница 3 ] --

** * Все это кончилось. Подошла война, революцiя, не до театра стало, не до поэзiи и любованiя Москвой. Въ октябр впервые дрогнули купола Кремля подъ шрапнелями большевиковъ. Эти шрапнели рвались и надъ Савеловскимъ переулкомъ, вблизи Остоженки, гд жилъ тогда Ярцевъ съ Марiей Зиновьевной.

Какъ и другимъ, какъ всмъ намъ, пришлось имъ быть свидтелями униженiя и разгрома Москвы.

…Я попалъ изъ деревни въ Москву побжденную, – подъ раннимъ зимнимъ снгомъ, съ сумрачнымъ карканьемъ воронъ на крестахъ церквей, съ раскрытою кое гд мостовой, чуть не со слзами запекшейся крови. Впрочемъ, снжокъ все заметалъ – вводилъ въ страшную зиму голода, холода, примусовъ, разобранныхъ заборовъ.

// л. Какъ и вс, дрогли и голодали Ярцевы, въ сумеречной квартир перваго этажа по Савеловскому. Марiя Зиновьевна боролась отчаянно. Откуда то добывала крупу, хлбъ… порцiями аптечными. – Петръ Михайлычъ подтапливалъ печурку – чмъ придется. Онъ такой же былъ все худой, такъ же погруженъ въ Русь, такъ же поддерживался и духовно, и вншне, все тою же Марiей Зиновьевной. Когда нечего было сть, сидлъ покорно и тихо. Питался любимымъ кофе. Изможденный и тощiй, въ бархатной кацавейк жены, накинутой на плечи, съ воротникомъ живописно раскинутымъ вокругъ тонкой шеи, подобно жабо, походилъ остроугольнымъ лицомъ и бородкой на испанскаго гранда. Изгнанiе начиналось для всхъ насъ. Петръ Михайловичъ могъ терпть *) Комната эта столь знаменита, что когда въ Александринскомъ театр ставили пьесу Островскаго, режиссеръ и художникъ прiзжали къ Егорову писать декорацiю.

голодъ и холодъ, но не орду, не татарщину, въ чьихъ рукахъ мы оказались. Крики газетъ, афиши на стнахъ, митинги, волчьи зубы вокругъ, муть, кровь, заплеванность… горько и вспомнить.

Иногда въ изнеможенiи, закрывая огромные глаза, окончательно ушедшiе въ пещеры, сидлъ онъ подолгу передъ разгорвшейся печуркой, неподвижный, полумертвый.

– Петръ Михайлычъ, съшь, вотъ тутъ осталась корочка.

– Нтъ, ничео, Машенька. Я не голоденъ. Я не хочу сть. Это не то.

Голодъ былъ для него «мелочь», «не то»… Не имя ни средствъ, ни, въ сущности – силъ, сверхъестественнымъ напряженiемъ воли // л. женской, женской любви, вывезла таки его Марiя Зиновьевна изъ Москвы. Они «отступили» на Кiевъ.

И затмъ… все, что полагается русскимъ на юг: ужасы разныхъ «властей», погромы, чуть не пшкомъ новыя отступленiя, до самаго Понта Эвксинскаго, до кораблей, увозившихъ троянцевъ отъ пылающаго Илiона.

** * Я не видалъ больше Ярцева, и никогда не увижу. Но теперь, вспоминая эту жизнь полную тревогъ, горестей, бдности, энузiазма и преданности высокому, съ большой радостью (странно сказать: почти гордостью) думаю о завершающихъ, изгнанническихъ ея годахъ. Съ великимъ счастiемъ замчаю, что въ болгарской столиц не палъ, а выросъ Ярцевъ. Не растерялъ въ Энеид своей, а прiобрлъ.

Глубокую любовь къ Россiи вывезъ вмст съ врною подругой и на чужой земл потрудился.

Онъ работалъ режиссеромъ въ болгарскомъ Народномъ театр. Оптина и «Святая Русь» не прошли даромъ. Въ театральный свой трудъ внесъ онъ всю страстность служенiя, безкорыстнаго и безогляднаго. Въ мои годы, въ Москв, лишь начиналъ путь обращенiя. Въ изгнанiи его заканчивалъ. Рдкiй, и русскiй случай:

дятель театра, проникнутый Церковью. Это дало ему, думаю, особыя силы.

Сгладило угловатости, успокоило, какъ то вндрило въ жизнь. Вс это // л. чувствовали. И маленькая квартирка Ярцевыхъ стала особымъ центромъ – привязанности, благожеланiя, любви. «Весь театръ, школа, актеры, отъ самаго маленькаго до большого любили его нжно, и въ трудныхъ условiяхъ болгарской жизни находили у него прибжище. Вс болгарскiе писатели, художники шли къ нему». (Изъ письма). «…Домъ былъ радостный, теплый, уютный… шли люди и находили успокоенiе у него. Онъ былъ очень просвтленный и мудрый, очень былъ религiозенъ, посщалъ вс службы, молился утромъ и вечеромъ и ежедневно заходилъ въ церковь».

Послдняя его постановка была «Горе отъ ума». На ней онъ и надорвался.

Приходилось торопиться, спшить къ сроку – онъ самъ наблюдалъ за швальней, носился изъ этажа въ этажъ вверхъ и внизъ, даже не пользуясь лифтомъ. «Онъ былъ какъ на крыльяхъ, и вся швальня работала весело и радостно для него. Они его обожали. Когда кончили все, первый портной подошелъ къ П. М., обнялъ его и сталъ цловать въ плечи и все повторялъ: «Какъ я васъ люблю, Петръ Михайличъ».

Врно и «Петръ Михайличъ» любилъ простыхъ болгарскихъ людей, какъ нкогда простыхъ русскихъ – находилась въ немолодомъ «Ярчик» теплота, доброта.

Посл спектакля онъ слегъ – не сразу даже къ доктору обратились… причина все та же (нужно, чтобъ было чмъ платить). Начались // л. жженiя въ груди. Смерть пришла мгновенно, онъ скончался на рукахъ Марiи Зиновьевны.

Ярцевъ, будто бы человкъ мирный, тихiй, вс свои годы воевалъ. Съ упорствомъ, страстностью, любовью нчто отстаивалъ. Умеръ онъ на позицiяхъ.

Самое страшное – быть побжденнымъ: сдаться, въ холод, равнодушiи. Онъ прекрасный примръ не-сдавшегося, не-побжденнаго. Богатства онъ не нажилъ:

денегъ не любилъ, они къ нему не шли, тоже не любили. Но вотъ, сломить его «князь тьмы» не смогъ.

Въ глубокой горечи его утраты чувствую и радость:

– Не посрамилъ земли русской Петръ Михайлычъ.

// л. Надежда Бутова …На родин, въ Саратов, она была учительницей. Высокая, худая, диковатая, все помалкивала, тайкомъ копила деньги, молча разсталась съ сестрой, сла въ поздъ и однажды вышла на вокзал московскомъ изъ вагона третьяго класса, въ поношенной шубк, съ потертымъ чемоданчикомъ, пледомъ на ремняхъ. Кончилось дло съ Саратовымъ. Начались меблированныя комнаты Москвы. Стала она разучивать стихи, басни, отрывки. И на экзамен въ школ Художественнаго театра вниманiе привлекла. Чмъ? Саратовскимъ напоромъ, мощiю земли, темпераментомъ глухимъ и цломудреннымъ?

Нельзя сказать, чтобы красотой: красива не была. Лицо весьма русское, можетъ быть, и съ татарскимъ оттнкомъ – нсколько широки скулы, съ яркимъ румянцемъ, загорлымъ, худымъ румянцемъ;

надъ скулами же глаза непомрной бирюзы. (Могутъ эти глаза быть ласковы, могутъ быть почти страшны). Голосъ низкiй и глуховатый. Крпкiя тонкiя руки, прекрасные волосы. А во всей ней деревенское нчто, // л. крестьянское: повязать платочкомъ, послать на поденную, а потомъ въ хоровод псни пть. Или черничкою въ монастырь.

– Для монахинь пригодится на сцен, для царицъ опальныхъ, для Островскаго… Ростъ, понятно, великъ… Можетъ быть, и не сказалъ такъ экзаменаторъ, а безсознательно пролетло въ немъ и безсознательно ростъ легкою грустью скользнулъ: не полагается головой выше всхъ быть на сцен.

Все равно. Ее приняли. Стала она ученицей, упорной и страстной. Иначе ужъ не могла, по натур. Ночей отъ волненiя не спала, предъ Станиславскимъ благоговла. Но и характера оказалась нелегкаго. Всегда что то сидло въ ней свое, любимое или нелюбимое. За любимое могла жизнь отдать, съ нелюбимымъ лучше не подступайся. Съ младости была набожна, истова. Любила порядокъ, чистоту, строгость. Не выносила куренiя, неряшливости, актерской распущенности. Нкое древнее упрямство было въ ней, раскольничье. Двсти лтъ назадъ за двуперстное сложенiе жизнь отдала бы – не постснялась бы.

Художественный театръ всегда заглатывалъ актера – изъ китова чрева, въ сущности, хода ужъ не было. А особенно для актрисъ. Актрису молодую и податливую, можно «разработать» какъ угодно, и будетъ она говорить не «я», а «мы, Художественный театръ», и каждый звукъ голоса Станиславскаго, каждое его движенiе // л. станутъ ея собственными: искренно она уврена, что это и есть она.

Надежда Сергевна тоже говорила «мы», восторженнотсь Худжественнаго театра въ ней сидла, но и свое было. Одолть его не удалось никому, хотя даръ ея не принадлежалъ къ крупнымъ, скоре направлялся вглубь: неблагодарный даръ.

Впрочемъ выигрышнаго, удобнаго для успха въ ней вообще ничего не было.

Успхъ въ эту судьбу не входилъ.

Но чмъ дальше шло время, тмъ свое разрасталось. Тмъ трудне съ ней становилось.

** * Я зналъ Надежду Сергевну уже «взрослой», извстною актрисой, строгой, требовательной, нсколько въ тни, безъ шумной популярности, но съ прочностью. Была она какъ бы и совстью Художественнаго театра, его праведницей. (Головой выше физически, головой выше дущой). Въ трупп держалась одиноко, прохладно: не помню особенныхъ ея прiятелей изъ актеровъ.

«Я не могу ни съ кмъ жить вмст, близко», говорила она. И никакiе капустники, никакiя попойки не занимали ее (конечно, зубоскалили актеры надъ ея отшельничествомъ: но побаивались).

Платья она носила темныя, волосы пышно зачесывала назадъ. На груди крестъ. Въ толп сразу замтишь ея худую, широкоплечую фигуру, надъ всми возвышающуюся. Разговоръ // л. тихiй, степенный, но могла и смяться по дтски. Не дай Богъ разсердить ее – и особенно важнымъ, не пустякомъ, а идейнымъ: новозавтный человкъ, она впадала и въ библейскiй гнвъ.

Жила холостякомъ, въ студiи красно-зеленаго, свернаго модернъ дома Перцова, противъ храма Христа Спасителя. Сосди въ коридор тоже были у ней актеры, художники. Огромное окно выходило на храмъ. Кремль виднлся направо, Москва-рка, мостъ. Въ студiи у нея прохладно и «благолпно». Вотъ гд не можетъ ужъ быть богемскаго безпорядка! Иконы въ углу, лампадка, деревянный столъ, русская скамья. Вышитыя полотенца, сраго сукна диванъ (Художественный театръ!). Фотографiи Станиславскаго, Немировича, Чехова.

Много книгъ на полкахъ. Картины, рисунки современныхъ художниковъ – иногда и сосдей по перцовскому дому.

«Подъ образами» можно въ пять часовъ пить у ней чай, разговаривать – бесда всегда интересна, нчто горнее въ ней, какъ и въ самой хозяйк. Скучно никогда не было, и плоско тоже никогда.

Въ долгихъ нашихъ, и ушедшихъ разговорахъ, театръ присутствовалъ неизмнно – главнйшее для нея. Говорила она медленно, ища словъ: старалась точно передать, что нужно. Закрывала глаза, бралась за виски, глуховато выцживала… Радостно бесдовать съ художникомъ, съ тмъ, кто искусствомъ своимъ дышитъ, насквозь его // л. Знаетъ и можетъ сказать живое (а значитъ, и новое: всегда живое есть новое).

Надежд Сергевн съ годами тсне, неуютне, становилось въ театр. Terre terre Станиславскаго, плоткость его, гоньба за «жизненными» мелочами, затрудняли. Хотлось большаго. Это не удавалось. И она много томилась.

– Онъ… великiй актеръ, что тамъ говорить, и искатель… Ну, вы понимаете, этотъ человкъ въ ночномъ безпокойств, вчно добивается… онъ не можетъ просто такъ сдлать… – она сжимала себ виски, разводила длинныя руки, какъ бы дорисовывая пальцами: ему надо наполнить… чтобы образъ весь налитой… и вс подробности… свои, созданныя.

Потомъ останавливалась, говорила еще тише и ужъ совсмъ ясно, даже легко:

– Но онъ не поэтъ. Поэзiи, духовнаго не чувствуетъ, для него этого нтъ, онъ весь, весь тутъ… и литературы не чувствуетъ и многаго – высшаго – вовсе не знаетъ.

Комедiйный актеръ, не духовный… Вотъ чего ей хотлось. Не нравились клистирныя трубки Мольера, смшныя штучки «кавалера» въ «Хозяйк гостиницы». Античная трагедiя, можетъ быть, Достоевскiй, Шекспиръ, Кальдеронъ… Для нея самой мало на сцен оказывалось подходящаго. Въ «Трехъ сестрахъ»

была она одной изъ сестеръ, но надолго не удержалась – можетъ быть, изъ за росту (и большей силы, чмъ тамъ нужно было! Не тотъ темпераментъ, // л. не тотъ тонъ). Замчательно сыграла у Островскаго Манеу – («Идетъ Егоръ, съ высокихъ горъ…») – и тоже не совсмъ въ тон спектакля. Дала гротескъ, силу подземную, дикую… вспомнила свой Саратовъ. Но инокинь, древнихъ царицъ, каък и Федръ, Медей не было въ репертуар. Играла она иногда страшныхъ старухъ – превосходно, но мало.

Театръ не совсмъ заполнялъ, не совсмъ радовалъ.

Было у ней и другое: женское сердце. Можно знать ея вншнее, роли, театръ, послужной списокъ. Чувствъ не узнаешь. Замкнута, запечатана. Лишь временами доходило дыханiе того, отъ всхъ скрытаго. Иногда особенный блескъ глазъ, иногда нкiй стонъ… Трудно объ этомъ говорить.

** * Подошла революцiя.

Въ театр собирались ставить оперетку. Надежда Сергевна перехала изъ дома Перцова. Теперь была у ней квартира – небольшая, столь же чинная и поднебесная, только окна въ садъ выходили. Среди деревьевъ выступала церковнка московская. Что то отъ кельи, монахини вошло, упрочилось здсь навсегда. Но съ великою нжностью сосдствовалъ и великiй гнвъ. На слова скорби, бды могла отвчать она взглядомъ утшенiя необычайнаго, ласки, любви. А когда зашла рчь о комиссар, прежнемъ зна // л. комомъ ея, завернулась въ платокъ, голову вдавила въ плечи, длинною рукою погрозила:

– Проклинаю! Проклинаю я его и всхъ ихъ!

И была похожа на боярыню Морозову, которую у Сурикова везутъ въ саняхъ въ ссылку, а она высохшею рукой, въ цпяхъ утверждаетъ двуперстiе. Трудно укрощать страсти. Смирилась ли она? Или такъ и ушла, раздираемая? Духовникъ только можетъ объ этомъ знать. А мы знаемъ другое, и удивляемся, напримръ, тому, какъ не засадили, не убили Надежду Сергевну, прямо въ лицо называвшую убiйцами кого слдовало, не подававшую руку сановникамъ, на всхъ перекресткахъ громившую ихъ. Отъ нея не было пощады. (И теперь, когда нтъ ея, можно сказать: ей обязанъ жизнью видный блый – нын тоже умершiй – у ней за ширмами чуть не мс // л. Все больше отдавалась она Церкви. Православiе у ней былыо страстнымъ, прямымъ, аскетическимъ, мученическимъ. Она читала много Евангелiе, св.

Отцовъ, молилась, постничала. Кiотъ надъ аналоемъ появился, вся квартирка стала похожа на церковь и вншне, ди и внутренне, излученiемъ своимъ. Сама она какъ будто все росла, но и худла, и свтлла. Духовникъ ея былъ о. Медвдь, а потомъ перешла она къ извстному о. Алексю Мечеву.

Надежда Сергевна принадлежала къ нашему кругу, средне интеллигентскому. Но вотъ не вс же въ немъ «рыхлые интеллигенты!». Ничего вялаго не было въ ней. Инокиня-актриса, праведница въ виригахъ на сцен:

рдкая и яркая фигура, можетъ быть, слишкомъ для женщины сильная, обликъ Руси древней… – то, что можно еще въ жизни любить. И о чемъ вспомнишь почтительно.

Какъ многимъ праведницамъ, ей дана была смерть мучительная. Горловая чахотка зала ее. Но душевно сломить не могла (хоть и стенала Надежда Сергевна, и тосковала по человчески). Одна она не оставалась. Т же преданныя двицы смнялись у ея ложа.

Въ страшный морозъ, солнечный, съ жгучимъ втромъ, шли мы за ея длиннымъ гробомъ. Москва замерзала и голодала. Надежда Сергевна не видала уже ея позора.

Предъ Художественнымъ театромъ, въ Камергерскомъ переулк служилъ о. Алексй Мечевъ литiю.

// л. ІІІ.

// л. “Мы, военные…” ЗАПИСКИ ШЛЯПЫ І.

Юнымъ студентомъ, обитая на Арбат, проходилъ я нердко по Знаменк въ Румянцевскiй музей, и на углу площади Арбатской, съ памятникомъ Гоголя, булочной Савостьянова и старинной церковкой, видлъ приземистое зданiе, двухъэтажное, съ колоннами, временъ начала ХІХ вка. Зналъ, что это Александровское военное училище, и былъ глубоко къ тому равнодушенъ.

Училище и училище. Выпускаетъ пхотныхъ офицеровъ, мн до этого дла нтъ.

Меня интересуютъ книги и литература. Я всегда очень любилъ Москву. Меньше всего, однако, могли бы меня заинтересовать: лагеря на Ходынк, кадетскiй корпусъ въ Лефортов, да училище на Знаменк… ** * Лтосъ 1916 года призвали ратниковъ ополченiя 2-го разряда.

// л. Не желая итти на войну солдатомъ, я ршилъ поступить въ военное училище.

Странная была та осень въ деревн – послдняя обычная, человческая. Вотъ запись о ней:

… «Березы Рытовки, и узенькая тропка, по которой выходили мы на зеленя, покой равнинъ, срые вечера сентябрьскiе съ красной рябиной, зеркалами прудовъ, крикомъ совы и лиловой луной изъ-за лса – все осталось, какъ воспоминанiе прощальное и свтлое. Однажды, выходя изъ леса, набрели на гнздо птички, опустлое. Взяли съ собой. Сентиментальность? Но такъ захотлось. Перескли мы поле, и внизу Притыкино, пруды и мельница, деревья парка. Колокольня мирно подымалась изъ ложбины. И спокойный, мягко сроватый ликъ небесъ, дымки надъ деревнями, дальнiй лепетъ молотилки, дальняя, какъ облачко, стая грачей, свисавшаяся, развивавшаяся надъ овинами, все ясное, родное… такъ пронзительно печальное, какъ будто мы навки съ нимъ прощались».

Навки не навки, но 1-го декабря подъзжалъ, на извозчичьихъ санкахъ, въ новыхъ высокихъ сапогахъ, съ чемоданчикомъ, къ фронтону того самаго зданiя на Знаменк, мимо котораго высокомрно нкогда проходить. Попрощался съ женой у подъзда, и какъ снопъ былъ поданъ въ невдомый мн, и казавшiйся суровымъ, барабанъ. Десятки такихъ же сноповъ съ разныхъ концовъ Россiи и Москвы подавались въ т же самыя двери, въ большинств моло // л. дежь. Но они были веселй, бурнй и беззаботне меня.

Низкая прихожая, лстница нверхъ, огромные коридоры, огромныя, холодноватыя залы и дортуары. Вотъ насъ переодваютъ – въ цейхгауз какой то бойкiй типъ раздаетъ гимнастерки и шинели: врне, вс сами набрасываются на груду этого добра, онъ только наблюдаетъ. Скоро нчто мшкообразное, съ погонами, однако, оказывается на мн. Я заране наголо остриженъ, этотъ форманный нарядъ, высокiе сапоги, сразу меня топятъ: не чувствую себя прежнимъ. Что то случилось. Меня зачисляют во вторую роту. Я юнкеръ второй роты пятнадцатаго ускореннаго выпуска. Долженъ маршировать, «строиться» къ обду, «строиться» на молитву, по труб вставать… мн должно бы быть не тридцать пять, а двадцать лтъ… И такъ дале.

Первый день было чувство, что просто попалъ въ тюрьму. Никто мн ничиего дурного не длалъ. Но меня самого, такого, къ какому привыкъ, съ книгами, рукописями, медлительными прогулками – больше не существовало. Былъ юнкеръ второй роты пятнадцатаго ускореннаго выпуска, и притомъ «шляпа»*).

Шляпа, разумется, первосортная. Съ военной точки зрнiя такое существо не радуетъ. Но и ушляпы есть душа, сердце, воображенiе. На // л. примръ, лежитъ этотъ юнкеръ-шлялпа впервые на своей койк въ рот.

Огромная колонная зала. Холодновато, сумракъ. У столика дежурнаго маленькая лампочка – небольшое пятно свта. Въ аккуратныхъ станкахъ винтовки. Рядомъ, сбоку, насупротивъ храпятъ юноши – мой сосдъ, давдцатилтнiй Бартеневъ задуваетъ зио всхъ силъ (обычная его мольба впослдствiи: сразу же тормошитъ при утренней труб, а то никакъ не проснется). Разъ, другой въ ночь войдетъ дежурный офицеръ, пройдетъ по рот, съ дежурнымъ юнкеромъ при тесак:

проврить все ли въ порядк, правильно ли сложено платье у спящихъ (полагалось складывать его аккуратно, и перевязывать ременнымъ поясомъ, не туго, но и не слабо. Кое гд офицеръ подымаетъ этотъ пакетикъ жалкiй: «Велите подтянуть туже…» «Слушаюсь, ваше высокоблагородiе…»).

Шляп не спится. Что такое? Гд это онъ? Почему остриженъ, лежитъ въ холодной зал? Вотъ она, новая жизнь! Это только начало. Это еще «миръ», война впереди. Если миръ таковъ, что же самое то, «настоящее»?

И часы бгутъ, въ тоск, одиночеств. Добгаютъ до какой то странной и даже таинственной минуты, когда сро-синеватая мгла въ окнахъ и вся пустынность колонной залы вдругъ разрывается отъ рева дикаго, неистоваго, – врядъ ли устояли бы и стны Іерихона! Половина шестого. Сигналъ к жизни.

Мощь его рассчитана именно на Бартеневыхъ и имъ подобныхъ, на силу молодого сна.

// л. Начинаютъ въ холод копошиться фигуры. Зажигается св–тъ. Одинъ за другимъ тянутся въ умывальную заспанные «извозчики» (первая царская рота называется «жеребцы», мы, вторая, «извозчики»). А потомъ строятъ «къ чаю»;

*) Слово жаргонное. Означаетъ безнадежно «штатскаго» и нерасторопнаго человка.

длинными, гулкими коридорами сходитъ роты одна за другой (ихъ у насъ двнадцать) – въ полумгл, въ начинающемся зимнемъ разсвт внизъ въ огромную столовую, гд молитва и чай съ булкою за деревянными столами, а тамъ вновь строятъ, вновь ведутъ – лекцiи, строевыя занятiя, гимнастика: машина заработала.

** * Мы, вновь прибывшiе, называемся «фараонами». Насъ надо обломать, хоть сколько нибудь привести въ военный видъ, и только тогда можно пустить въ отпускъ (мало ли опасностей на вол: а вдругъ встртишь генерала, да не станешь во время во фронтъ, прозваешь рзваго капитана, только что вернувшагося съ фронта? Сядешь въ театр, на спросясь у старшаго по чину офицера? Жизнь сложна). И вотъ, кто хочетъ въ субботу итти въ отпускъ, долженъ выдержать «экзаменъ чести». Это для шляпъ дло нелегкое. Казалось бы, не такъ уже хитро:

бодро и весело подойти, остановиться, сдлать подъ козырекъ, отрапортовать, повернуться и отойти… Но это цлая наука! Элементы гимнастики (можетъ быть, и балета) входятъ сюда. И не мало надо попотть, порепетировать со // л. своими же, прежде чмъ командиръ роты пропуститъ. Но тогда завоевано право отпуска, священное право, то, чмъ вс здсь дышатъ и о чемъ мечтаютъ старые и малые, простые юнкера и портупеи, шляпы и строевые орлы.

Кром отпуска есть еще развлеченiе въ трудвой жизни: три раза въ недлю, съ пяти до семи, ждутъ насъ въ прiемной жены, сестры, друзья – къ намъ является уголокъ прежней, «милой» жизни. И въ залу эту, полную благожелательныхъ, веселыхъ лицъ со всяческими приношенiями (конфеты, пирожки, яблоки, мало ли чего можно натащить въ Москв еще человкообразной) – къ нимъ туда не такъ легко проникнуть. Нкiе Церберы стерегутъ. Надо пройти черезъ маленькую дежурную комнату и сдлать, казалось бы, простую вещь: подойти къ дежурному по училищу офицеру, взять подъ козырекъ и сказать, что юнкеръ такой то роты проситъ разршенiя пройти въ прiемную. Тутъ то вотъ и таятся для шляпы опасности. Обыкновенный юнкеръ войдетъ, быстро исполнитъ номеръ – и ужъ онъ среди болтающихъ и восхищающихся дамъ, барышень, невстъ. Шляп грозятъ отовсюду опасности.

І. Распахнувъ дверь, съ перепугу онъ не замтитъ, сколько звздочекъ на погон дежурнаго и на бду бахнетъ капитану:

– Господинъ поручикъ… Или поручику:

– Господинъ капитанъ… Но тогда дло предршено:

// л. – Кру-гомъ!

ІІ. Или онъ разбжится и у самаго столика какъ вкопанный замретъ со своей сакраментальной фразой (а надо за два шага, до столика) и тогда опять:

– Кру-гомъ!

ІІІ. Или, въ ужас, вмсто «въ прiемную» скажетъ: «въ отпускъ» и снова:

– Кру-гомъ!

Но жизнь научаетъ. Шляп тоже вдь хочется повидать родныхъ. И онъ «ловчитъ»: заране разузнаетъ, кто дежурный, и въ какомъ чин, въ отворяющуюся дверь на глазъ размритъ, гд сдлать балетное па – въ конц концовъ малые эти пустяки не остановятъ: въ прiемную всетаки прорвешься.

И какая радость – видть родное лицо, получить какiя нибудь шоколадки… Когда человку живется туго, всякая малость такъ освжаетъ, такъ помогаетъ… Но особенно, конечно, важенъ отпускъ.

Въ отпускъ идутъ по субботамъ – и лишь т, кто за недлю чистъ и безупреченъ, преступленiями не замаранъ, репетицiи сдалъ. Послднее не такъ то легко. Въ четыре мсяца надо пройти двухлтнiй курсъ – хоть наскоро и съ сокращенiями – все таки трудно и въ дн нашемъ все разсчитано по минутамъ, до одиннадцати по вечерамъ мы зубримъ. (Помню одно свое пораженiе: двойку по топографiи – не туда какъ то захалъ по карт. Ночь безъ сна, удвоенное зубренье, на другой день у того // л. же нмца двнадцать, и въ отпускъ всетаки ушелъ).

Часъ отпуска – часъ блаженный. Одваемся, чистимся, другъ другу оправляемъ пояса, складки шинели на спин.

– Отпускные, стройся!

Выбгаемъ, толкаясь, какъ маленькiе, въ коридоръ. За нкую мзду типъ въ цейхгауз выбралъ выходную шинель получше, обмнилъ прежнюю. То же и съ фуражкой. Сапоги вычищены, поясъ затянутъ, пряжка съ орломъ сiяетъ. Иногда стоимъ съ первой ротой, съ «жеребцами» – они по одной стнк, мы по другой.

Вс въ хорошемъ расположенiи духа. Пока не пришелъ офицеръ, развлекаемся, какъ умемъ. У насъ свои задиралы, у нихъс вои.

– И-го-го-го! – гогочетъ какой нибудь нашъ Гущинъ, румяный и веселый парень. – Го-го! – и длаетъ видъ, что подымается на заднiя ноги, скачетъ въ одномъ мст… – Эй, извозчикъ, – кричитъ правофланговый жеребецъ: – въ Большой театръ, полтинникъ! Живо! Въ Оперу опоздали!

Гущинъ копытомъ роетъ землю.

– Т-с-съ!

Дежурный офицеръ. Все волшебно мняется. Ни жеребцовъ, ни извозчиковъ, замершiе, въ струнку, грудь впередъ, голова нсколько на отлет, юнкера, – т, что веселыми, молодыми тлами, длаютъ во двор ротное ученье, ходятъ за Доргомилово въ походъ, маршируя бойко поютъ «Взвейтесь соколы орлами…»

// л. Осмотръ опять касается того, все ли въ порядк, туго ли стянуты пояса, вс ли пуговицы на мст – Александровецъ долженъ быть въ отпуску на высот своего училища.

И вотъ, хлопнула тяжелая входная дверь, заснженный тротуаръ, десятки молодыхъ дицъ, прозжающiй Ванька (на этотъ разъ настоящiй уже извозчикъ, а не символическiй), Арбатская площадь въ сизости сумерекъ, галки на золотомъ крест церковки.

Молодежь разбгается. Шляпа весело, но и острожно идетъ къ себ на Арбатъ, норовитъ больше переулками. Того и гляди, изъ-за памятника Гоголя, въ сумеркахъ выскочитъ какой нибудь штабсъ-капитанъ, и ты во время не откозыряешь… – А подать сюда Ляпкина-Тяпкина.

Или же другая крайность: вдругъ козырнешь замгусару (въ сумеркахъ вс кошки сры: генеральный штабъ, земскiй союзъ… да не дай Богъ, еще гимназистъ взрослый пролетитъ на лихач… Жутко подумать, если и ему честь отдашь).

Но впереди домъ, свой уголъ, жена, Арбатъ, что можетъ быть радостнй субботняго вечера!

ІІ.

Да, блаженъ отпускъ, блаженъ вечеръ субботы. Въ двухъ комнатахъ переулка у Пречистинки все кажется такъ свтло, чисто и уютно!

// л. Пусть бы и не дв, а одна, но вотъ съ этимъ мирнымъ снгомъ за окномъ, съ вороной на двр, смно прыгающей около корки, съ кустикомъ, запушеннымъ блымъ… Благовстъ церкви рядомъ – знаменитой прiютской Дурновскгао переулка – тоже особенный: милаго московскаго захолустья. (Тамъ замчательный хоръ, чудная служба. Если бы не усталость, хорошо бы по чуть протоптанной тропк дойти ко всенощной).

Но никуда не пойдешь. Никакого желанiя двигаться. Столько надвигался, столько напрыгался на параллеляхъ, набгался въ строевомъ ученiи – только-бы лежать, пить чай, читать – самое большое газету, и чувствовать, что ни фельдфебель, ни дежурный офицеръ въ эту комнатку съ образами и мщанскими занавсками не войдутъ, не придется вскакивать, какъ угорлому и опять садиться по команд:

– Занимайтесь своимъ дломъ!

Здсь, если заглянетъ, то какая нибудь Аксинья или Матрена, полуотворивъ дверь, робко всунется: дома ли, молъ, баринъ? Самоварчика свженькаго не поставить-ли? Баринъ дома, онъ въ субботу всегда, безнадежно и какъ то райски дома… и безконечно можетъ распивать чаи. Ночью же будетъ, просыпаясь, бормотать спросонку:

– Встать! Смирно! На первый-второй рассчитай-сь!

Но уже воскресный день – иной. Вечеромъ надо уходить. Горизонтъ мирнаго утра съ кала // л. Чемъ, бубликомъ, свжимъ масломъ омраченъ дальней тучей. Ее почти не видать, но она надвигается – медленно, неотвратимо. До завтрака большая часть неба свтла. «Мы», здшнiе, – изъ Дурновскаго, еще въ больширнств. Съ двухъ трехъ часовъ перевсъ получаютъ «они»: военная машина на Знаменк, предъ которой мы ничто.

Къ девяти надо возвращаться. Тутъ все точно, очень строго. Если опоздать хотя бы на нсколько минутъ, мсяцъ безъ отпуска. Такъ что держи ухо востро! И держали. Лишь самые отчаянные являлись къ третьему звонку. Шляпы забирались раньше. Шляпа грустно появляется у колоннъ фасада, часовъ въ восемь съ чмъ нибудь, и простившись съ другомъ, ныряетъ въ знакомыя, на блок, двери.

Въ передней свтло. Дожидаются нсколько юнкеровъ.

– Кто ныне дежурный?

– Капитанъ Тимохинъ.

Ладно. Хоть и изъ «Войны и Мира», да зато наврно знаешь, что ужъ капитанъ. И черезъ дв минуты, въ дежурной комнат, вытянувшись передъ Тимохинымъ, вовсе на толстовскаго непохожимъ, гаркнетъ шляпа:

– Господинъ капитанъ, юнкеръ второй роты пятнадцатаго ускореннаго выпуска изъ отпуска прибылъ!

«Прибылъ!» Какое важное событiе. Прибываютъ цари, президенты… Скромный-же воинъ, столь торжественно прибывшiй, полутемной л // л. стницей взбгаетъ на второй этажъ, пустыннымъ, гулкимъ коридоромъ идетъ къ себ въ колонную – «извозчицкую». Койки еще пусты. Темно, холодно. Лишь въ глубин, у столика дежурнаго, лампочка подъ темнымъ абажуромъ (бдняга цлый день сидлъ тутъ, сторожилъ стны и винтовки – дежурство его выпало на субботу).

– Ну, вотъ, – говоритъ онъ, звая, – распишитесь. Хорошо погуляли?

** Мняется жизнь, но мняется и человкъ. Каждая утренняя труба, кажое умыванье на холод, каждый обдъ внизу въ столовой какъ то его мняютъ.

Черезъ кобылу, конечно, до гробовой доски шляпа не перепрыгнетъ, и въ строю его фигура не изъ блестящихъ (портупеемъ никогда не былъ), но въ предлахъ шляпскихъ своихъ возможностей онъ пообтесывается и привыкаетъ. Учится хорошо. Устаетъ сильно. Тломъ похудлъ, подтянулся, живетъ изо дня въ день, почти безъ думъ, едва поспвая за непрерывнымъ, неустаннымъ ходомъ жизни.

Есть въ его монашеско-военномъ бытiи малыя радости и кром отпуска: время отъ половины пятаго до четверти шестого. Тутъ иметъ онъ право растянуться у себя на койк, пожевать шоколадку, принесенную женой, и блаженно съ дтской простотой на нсколько минутъ выйти изъ условiй жизни – зачерпнуть иного мiра, // л. тоже безсвязнаго, но отъ барабана далекаго… Именно нсколько минутъ. Та же труба, что зоветъ къ суду утромъ, такъ же разрываетъ уши ревомъ въ неизмнную минуту. Перемирiе окончено. До трубы можно лежать не вставая, хоть бы самъ батальонный вошелъ. Теперь надо вставать, хотя въ рот и никого нтъ.

Да и не очень належишься. Раза два въ недлю репетицiи. Днемъ на лекцiяхъ, готовиться можно лишь по вечерамъ – и до одиннадцати клонятся стриженыя юнкерскiя головы надъ учебниками.

Самое страшное въ пхот – артиллерiя, въ Александровскомъ пхотномъ артиллерiйскiй полковникъ Александеръ: живой, бодрый пятидесятилтнiй человкъ, бодростью-то и нагоняющiй на юнкеровъ ужасъс.

– Юнкеръ, чмъ-же пушка отличается отъ гаубицы?

Ему почти весело, онъ того гляди захохочетъ, а пхотинецъ помалкиваетъ.

– А какова траэкторiя?..

Юнкеръ краснетъ. Полковникъ-же чувствуетъ себя превосходно.

– Юнкеръ, если не умете говорить, можетъ быть, намъ споете?

Юнкеръ и пть не уметъ. Юнкеръ не знаетъ ничего и о взрывчатыхъ веществахъ… – Слдующiй!

Полковникъ совсмъ развеселился. Радостно ставитъ ноль. (Страннымъ образомъ, шляп именно у него и повезло: получилъ двнадцать, // л. очень рдкiй баллъ. Друзья-извозчики устроили ему овацiю. И онъ ощущалъ славу боле, чмъ выходя на вызовы въ театр Корша, на премьер пьесы).

Зато ученйшiй и старенькiй генералъ по фортификацiи, кротостью больше походившiй на монаха, подвергался баззастнчивымъ жульничествамъ. Правда, предметъ его трудный. Хорошо ему, старичку въ золотыхъ погонахъ зигзагами, всю жизнь рисовавшему разные брустверы да блиндажи: онъ то ихъ наизусть помнитъ, вроятно, во сн способенъ изобразить какое-нибудь «укрытiе». А мы только укрываемся отъ разныхъ репетицiй… – да и вообще разв можно такую науку, инженерно-строительную, усвоить въ четыре мсяца?

Выходъ простой: самопомощь. Пока генералъ грустно объясняетъ что-то слабымъ, какъ у ветхаго священника, голосомъ юнкеру у одной доски, къ другимъ доскамъ, гд томятся два другихъ юнкера, летятъ подкпленiя: выдранныя странички изъ лекцiй.

– Господа, прошу потише!

Бываетъ такъ, что стрла съ подкрпленiемъ упадетъ у самыхъ ногъ генерала, или онъ обернется въ ту минуту, когда юнкеръ Гущинъ вслухъ читаетъ безтолковому юнкеру Гундасову страницу учебника.

– Па-а-громче! Не слыш-но! Па-жалуйста, па-а-громче!

Генералъ страдальчески вздыхаетъ.

// л. – Господа, я принужденъ буду налагать взысканiе… Вс вытягиваются, лица безпредльно постны, добродтельны. Ни въ какiя генеральскiя взысканiя никто не вритъ. Но конецъ странички Гущинъ черезъ нсколько минутъ читаетъ, все-же, тише.

– Па-а-громче! – слышится отъ доски.

– Пажа-луйста, па-а-громче!

** * «Рождество Твое, Христе Боже нашъ», пли въ церквахъ: «возсiя мiрови свтъ разу-ума». Юнкеровъ распустили на три дня. Въ Дурновскомъ была елочка. Мы съ нкою грустью прятались за ней отъ будущаго – фронта, невдали ужъ рисовавшагося, всхъ раскатовъ, ужжасовъ войны. Но многаго не понимали и не различали еще въ жизни. Мiръ-же все не понималъ «свта разума», врне, отъ него отрекался. Т-же бойни шли, и сама родина наша, сама Россiя и Москва близились къ страшному рубежу.

Новый годъ встрчали у друзей, въ роскошной квартир близъ Мясницкой.

Ужинъ былъ мало похожъ на юнкерскiе. Воронежская хозяйка, тяжелаго купеческаго рода, блеснула жемчугами, угощенiемъ. Хрусталь сервировки, цвты, индйка, мороженое, шампанское, полякъ лакей въ блыхъ перчаткахъ, дамы въ бальномъ, мужчины въ смокингахъ… – прежнiй русскiй мiръ точно давалъ послднее свое представленiе: спектакль передъ закрытiемъ сезона.

// л. Кром прiятеля моего, хозяина – европейскаго приватъ-доцента государственнаго права – помню другого приватъ-доцента, анархическаго, помню еще кой-кого изъ всмъ извстныхъ московско-россiйскихъ фигуръ. Но вотъ запомнился больше другихъ въ тотъ вечеръ Кокошкинъ, можетъ быть, и оптому, что не сразу меня узналъ.

– Боже мой, вы… стриженый, въ этой странной на васъ форм… Кокошкинъ былъ надушенъ, элегантенъ, кончики его усовъ, вздымавшихся полукружiями, слегка покачивались, когда нжнйшимъ платочкомъ проводилъ онъ по нимъ. (Эти усы помню еще съ университета, студентомъ, когда у него держалъ экзамены). Кокошкинъ остался все тотъ-же, такой-же культурно нарядный, такой-же московскiй «кадетъ», интеллигентъ, способный, кром государственнаго права, поговорить и о музык, и о Вячеслав Иванов.

Говорили, конечно, много о войн. Розовый докторъ Блюмъ, съ серебряной шевелюрой, бодрый, веселый, все и всхъ знающiй, явился поздно. Блестя глазами черносливными, вкусно выпилъ водки, закусилъ икрой, обтеръ салфеткой усъ съ капелькою растаявшаго снга. Наливая вторую рюмку, благодушно кивнулъ мн и черезъ столъ чокнулся.

– Ура! За армiю и за побду до конца!

Опрокинулъ рюмку, проглотилъ, и засмялся такъ раскатисто и весело, точно побдить было // л. Ему нисколько не труднй, чмъ выпить эту водку.

– У меня самыя свжiя новости. Да, мы были на волоск, едв Ане заключили мира. Не забывайте, что императрица и вся партiя ея… нмецкой орiентацiи… Сепаратный миръ, а? Какъ это вамъ понравится?

Онъ обвелъ всхъ взглядомъ ласково-побдоноснымъ.

– Сепаратный миръ, когда Германiя и до весны не продержится!

– А вы долого будете держаться? – спросилъ кто-то.

– Да, но позвольте, вамъ извстно, сколько теперь вырабатываютъ въ день шрапнелей на заводахъ?

Поднялся споръ. Блюмъ такъ распоряжался шрапнелями и пулеметами, точно они лежали у него въ карман.

Въ двнадцать часовъ, разумется, чокались, пили шампанское (за побду. За скорый миръ, за всеобщее счастье – мало-ли за что можно пить въ веселую минуту, за обденнымъ столомъ, при яркомъ свт, хрустал, дамахъ, цвтахъ?).

Было шумно, и какъ всегда подъ Новый годъ грустно-весело. Все-же, шла война.

(За «срыхъ героевъ» тоже, конечно, выпили). Не вс были такъ радостно самоуврены, какъ Блюмъ. Кой у кого сжималось, все-же, сердце, смутнымъ, и волнующимъ щемленiемъ.

…Мы вышли поздно. По Москв морозной, цпенющей отъ холода, мчалъ насъ лихачъ въ // л. Дурновскiй. Знакомыя созвздiя неслись надъ головой, въ узкихъ, знакомыхъ улицахъ. На Лубянской площади у костра грлись извозчики. Думали-ль мы тогда, чмъ бубдетъ впослдствiи это мсто, этотъ домъ Страхового Общества?

Небо, да тайна были надъ нами въ канунъ года, такъ шумно встрченнаго.

Года, разбившаго наши жизни, залившаго Москву кровью. А Кокошкина, съ его надушенными усами, приведшаго къ кончин мученической.

ІІІ.

Перваго февраля 1917 г. старшая половина нашей роты вышла въ прапорщики. Мы съ завистью смотрли, какъ въ колонную нашу залу натаскивали свжую обмундировку, офицерскiя шашки, фуражки, какъ вчерашнiе сотоварищи надвали боле элегантные сапоги, получали великолпные револьверы-кольты. И неукоснительно, по движенiю стрлки произошла перемна: дружески съ нами попрощавшись, обратившись въ чистенькихъ, иногда даже изящныхъ прапорщиковъ, внезапно исчезли. На ихъ мсто, въ тотъ-же часъ появились «фараоны», вполн еще шляпы, такiе-же, какъ мы были два мсяца назадъ, наполовину въ штатскомъ, растерянные, робюще.

Нельзя сказать, чтобы мы ихъ цукали. Но даже шляпы декабрьскiя все-же смотрли на февральскихъ нсколько сверху внизъ. Ихъ такъ-же, какъ и // л. насъ готовили къ экзамену чести. Какъ «опытные» строевики, мы снисходительно давали имъ совты, учили, обдергивали топорщившiяся гимнастерки, заправляли пояса подъ хлястики шинелей. Вообще, чувствовали себя господами.

Лично я, впрочемъ, въ эти недли потерплъ жестокое пораженiе.

Хорошимъ строевикомъ не былъ никогда, все-таки, на третьемъ мсяц юнкерства, казалось бы, долженъ былъ кое что смыслить въ командованiи.

Курсовые офицеры знали, что я писатель. Нкоторые относились ко мн съ подчеркнутой любезностью. Эта любезность однажды меня и погубила. Обычно вечеромъ роту рассчитывали или фельдфебель (юнкер-же), или портупей – юноши изъ самыхъ ловкихъ, залихватскихъ, смлыхъ. Поручикъ Н., желая оказать мн вниманiе, стоя передъ фронтомъ роты, вдругъ вызвалъ меня:

– Ну-ка, рассчитайте роту!

Подъ свтомъ неяркихъ лампъ шеренга юношей – многiе среди нихъ прiятели, съ которыми вмст разбирали и чистили винтовки, другiе – робкiя новыя шляпы, еще неподтянутыя и мшковатыя. Расчетъ роты производился каждый вечеръ. Вс команды какъ будто знакомы:

– Рота смир-но!

Это-то я зналъ наврно. Фараоны съ благоговйнымъ ужасоомъ подтянулись.

Рота дйствительно затихла, обратилась въ молодую, живую и неподвижную изгородь.

– На первый второй расчитайсь!

Тоже не плохо.

// л. Какъ въ заводной игрушк головы поворачивались слва направо, и эта волна быбстро, легко бжала съ одного фланга къ другому. Теперь надо раздвинуть взводы, вздвоить ряды, сдлать еще какiя-то мелочи, повернуть направо и колонной двинуть внизъ, въ столовую.

Что со мной сдлалось? Очень простая вещь. Я скомандовалъ такъ, точно-бы самъ находился въ строю, а не передъ строемъ. И все вышло наоборотъ, какъ въ зеркал. Команда магическое слово. Съ ней не спорятъ и ее не обсуждаютъ.

Взводы покорно исполнили, что имъ было приказано: фараоны съ окаменлыми лицами ползли другъ на друга, плечо на плечо: вмсто того, чтобы раздвинуть роту, образовавъ промежутки, я обратилъ ее въ безсмысленную кашу. Сразу все пропало! Погибла стройная фаланга, исчезъ ритмъ ея и эластичность. «Не такъ… что вы длаете!» зашептали изъ строя прiятели. Фараоны испугано смотрли во вс глаза: можетъ, это ни еще напутали… Офицеръ поправилъ меня. Но уже все ббло потеряно. Растерявшись, я вновь неправильно скомандовалъ, опять вышла какая то чепуха… Нтъ, подъ несчастной звздой все затялось. Остальное Н.

командовалъ уже самъ.

** * Наступили морозы. Какiе холода выпали на начало 1917-го гда! Стекла нашей роты промерзали, «паръ отъ дыханья волнами ходилъ», // л. Мучительно – умываться въ шесть часовъ при такой стуж. И именно тутъ мы ходили въ походы. Въ своемъ род это и интересно. Съ ранняго утра возимся съ винтовками, одваемся потепле – башлыки, шерстяныя варежки, прилаживаемъ сумки съ патронами, веселой колонной выходимъ на Знаменку, разсыпаемся длинной шеренгой. Настоящiй офицеръ, правильно командующiй, строитъ насъ въ походную колонну, и мы трогаемся. То-ли въ Хамовники, то-ли за Доргомилово. Быстрая ходьба разогрваетъ. А тамъ изъ дымнаго тумана означится краснющее надъ Москвой солнце, и покажется, что теплй, и московскiй снгъ, промерзшiй и пвучiй, скрипитъ подъ сотнями молодыхъ ногъ.

Похоже на прогулку, на какую-то игру. Прохожiе оглядываются сочувственно. На какомъ нибудь углу поджидаютъ – кого жена, кого сестра, невста. Машутъ платочками, смются: эти привты дорогихъ и близкихъ всегда въ нашемъ положенiи такъ радостны!

– Взвейтесь соклолы орла-ами, полно горе горевать… Наша рота пвучая. Какiе-бы мы ни были «извозчики», но поемъ, дйствительно, хорошо, и «жеребцы» намъ завидуютъ. А подъ псню, даже на мороз, идти легче. По правд же говоря, длинный походъ не такъ особенно и легокъ: трудно съ винтовками. Идти намъ нуж // л. но стройно и красиво («бравые александровцы»), и для этого штыки должны торчать стойкомъ и весело позванивать иногда, задвая одинъ за другой. Нельзя винтовку просто положить на плечо: и безобразно будетъ, и того гляди выколешь глаза кому нибудь. Значитъ, вся тяжесть винтовки на ладони, въ которую упирается ложе, а штыкъ въ неб. Рука устаетъ. И очень устаетъ. Правда, мы научились и ловчить: приноровишь петельку шинели, и обопрешь на нее ложе. А рукой держишь только для декорацiи.

За городомъ разсыпанiе въ цпи, перебжки, атаки, все это уже настоящiй спортъ, игра. По легкомыслiю-ли, по могучей-ли, таинственной жизненности, вся эта молодежь, и даже шляпы не первой молодости, какъ-то забывали на пустыряхъ Хамовниковъ, на искрящемся снгомъ пол предъ видомъ Воробьевыхъ горъ, куполовъ Новодвичьяго, что это за игра, къ чему, собственно, готовимся. Перебгали, залегали, хохотали въ снгу… А тайными путями Провданiя въ т самые дни нарастали событiя, долженствовавшiя все перевернуть.

Съ какого-то дня, все-же, морозы прекратились.

Походы стали еще легче. И теперь ходили мы больше за Дорогомилово, подъ Фили – знаменiтые Фили 12-го года съ Наполеономъ, Кутузовымъ, побдоноснымъ нашимъ отступленiемъ. Тутъ уже, въ снгахъ лощинъ, лсочковъ, деревушекъ, сразу чувствовалась весна, и нердко // л. теперь, съ рзкимъ переломомъ погоды, легкiя, прозрачныя облачка вялись по глубокому небу, шоссе вдругъ темнло, рыжло, грачи появились… Какъ весело, и радостно забиваться гурьбою въ деревенскiй трактиръ – съ разрумяненными лицами, широко дышащей грудью: пить изъ пузатыхъ чайниковъ чай съ калачами, закусывать немудрящей колбасой – игра и охота продолжались передъ самыми «событiями».

** * «Скажи-ка дя-дя в-дь недаромъ, Москва спале-спаленная пожаромъ, Французу отдана… Французу отдана».

Мы шли Арбатомъ, возвращаясь въ училище. Роту велъ красивый прапорщикъ Николай Сергичъ.

– Ать-два, ать-два – по временамъ онъ обертывался и шагалъ спиной впередъ, на легкихъ, молодыхъ ногахъ. Въ первомъ ряду четыре портупей-юнкера маршировали рзво – высоко, точно держа винтовки – узкой лентой колыхалась дальше рота, звякали штыки, отблескивая солнцемъ. Оттепельный, свтлый день!

Ноги шлепали по шоколадному, съ голубыми лужами снгу Арбата. На углу Серебрянаго Николай Сергичъ отдалъ честь жен моей, поджидавшей нашъ пароходъ, и шагавшей потомъ рядомъ съ нами по тротуару… (прiятели мои уже знали ее, и тоже кланялись изъ строя: вещь не совсмъ законная, но сходившая съ рукъ).

// л. На Арбатской площади мы немножко задержались: наперерзъ неслась пара въ дышло. Снгъ и грязь летли изъ подъ лошадей, кучеръ воздымался истуканомъ. Мелькнула полость, сани полицмейстерскiя съ высоченной спинкой, генералъ въ срой перламутровой шапк, съ золотымъ перекрещенiемъ на ней.

Лицо его тоже пронеслось виднiемъ мгновеннымъ… – но что-то было въ немъ особенное, совсмъ, совсмъ другое.

Не знаю, какъ, откуда къ намъ проникло это. Но лишь мы раздлись, придя въ роту, изъ устъ въ уста побжало:

– Въ Петербург возстанiе!

Сразу все измнилось. То-есть, по видимости было прежнее, машина шла, но безумное волненiе охватило всхъ сразу, и шляпъ, и портупеевъ, офицеровъ курсовыхъ и батальонныхъ, поваровъ и генераловъ. Выдержка скрывала еще новое – но не надолго… Въ город что-то происходило. Проходили по Знаменк кучки солдатъ, штатскiе, дамы, иногда намъ махали съ тротуаровъ, кричали. Мы выставили караулъ у входа. Насъ никуда не выпускали.

Если не ошибаюсь, этотъ день еще прошелъ спокойно. Утромъ слдующаго меня вызвали съ лекцiи внизъ въ прiемную – необычайный случай: съ лекцiи и въ неурочный часъ… Тамъ ждалъ родственникъ, профессоръ медицинскiй, съ зеленымъ отъ волненiя лицомъ.

– Въ Петербург вчера убитъ Юра… // л. Простъ, и страшенъ былъ разсказъ. Я его выслушалъ. Я его, кажется, и безсмысленно, сразу окоченвъ, выслушалъ. И потомъ все пошло призрачно.

Сквозь туманъ прощался съ родственникомъ, вернулся на лекцiю – на лекцiю-то все-таки вернулся. Да немного изъ нея вынесъ.

– Что съ вами? – шептали сосди.

Юра былъ мой племянникъ. Полковникъ что-то дочитывалъ. Я сидлъ, закрывъ лицо руками. Въ ушахъ слова о статьяхъ полевого устава. Въ темнот съ радужными криками – мальчикъ, на моихъ глазахъ родившiйся, на моихъ глазахъ выросшiй – изящный, скромный рыцарь. Только что кончилъ Павловское училище. Вышелъ въ Измайловскiй полкъ. 27 февраля былъ дежурнымъ въ полку – вотъ онъ въ снаряженiи, ремняяхъ, съ револьверомъ и шашкой, юношески стройный, съ карими, веселыми, смшливыми глазами… Петя Ростовъ?

Когда чернь ворвалась во дворъ казармъ, онъ одинъ загородилъ дорогу. На предложенье сдаться, отвчалъ отказомъ… такъ-бы и Петя поступилъ. И тотчасъ палъ.

Началась «безкровная», «великая безкровная» – судъ надъ всми нами, съ непонятною таинственностью начавшiй съ самыхъ юныхъ и невинныхъ: ими сердца наши разившiй.

// л. ** * Юра палъ какъ рыцарь, какъ военный. Самодержавный строй, его жизнью расплачивавшiйся, самъ валился стремительно – никто его не защишалъ. Къ вечеру войска двинулись въ Москв на площадь передъ Думою (кажется, присягать Временному Правительству). Въ нашемъ училищ электрически пронеслось и установилось такое душенастроенiе: противъ большевиковъ и за Временное Правительство. За самодержавiе никого, изъ юнкеровъ и молодыхъ офицеровъ. Старые – другое дло.

Часовъ въ шесть была сдлана, по приказу Морозовскаго, командующаго войсками округа, послдняя попытка борьбы. Насъ выростили въ ротахъ, роздали винтовки, боевые патроны. Стало извстно, что поведутъ «усмирять». Молнiей пронеслось:

– Въ народъ стрлять не будемъ!

Т часы въ памяти остались огненными. Въ голов вертлась гибель и кровь Юры, предстоящая кровь, неизвстность, мучительная тоска, невозможность стрлять и возможность быть сзади растрляннымъ изъ пулеметовъ за отказъ повиноваться, ненависть къ убiйцамъ въ Петербург, и нежеланiе проливать кровь не-убiйцъ (какъ намъ тогда казалось). Тотъ самый офецеръ, что подвелъ меня своею любезностью въ мирное (казавшееся столь далекимъ!) время, въ боевомъ снаряженiи вышелъ передъ фронтъ нашей роты. Рота уже не стояла // л. Такъ «смирно», какъ тогда. Подъ свтомъ лампъ штыки нервно покачивались у примкнутыхъ къ плечамъ винтовокъ. Онъ обяснилъ, куда идемъ.

Что-то задышало, заволновалось, начались «шевеленiя»… глухiя слова, сначала неясныя. Потомъ кто-то крикнулъ:

– Не будемъ стрлять!

– Юнкеръ, выъ въ строю… – Мы не будемъ стрлять, господинъ поручикъ, закричали съ разныхъ сторонъ.

Офицеръ еще сильне поблднлъ.

– А вы знаете, что Москва на военномъ положенiи, и что бываетъ за ослушанiе… Но ужъ не могъ сопротивляться онъ той бур, что неслась одновременно, электрически, по всмъ ротамъ. Строй потерялся. Штыки звякали, вс кругомъ говорили. Взволнованныя, раскраснвшiяся лица… – Посланъ узнать въ другiя роты… Въ величайшемъ волненiи самъ офицеръ ушелъ. Мы остались стоять. Что то ршалось, колебалось въ старыхъ стнахъ училища, съ портретами государей, полководцевъ на стнахъ… Какiя-то стны падали.

Черезъ часъ намъ велли разоблачиться. Никуда мы не вышли.

Въ такомъ настроенiи наши двнадцать ротъ не выведешь.

// л. IV.

…На улицу насъ такъ и не пустили, чтобы не подвергать опасностямъ.

Попрежнему въ передней стоялъ караулъ. На противоположномъ тротуар толклись любопытные, студенты, дамы. Махали намъ, какъ бы насъ звали. Лекцiи и занятiя все-же шли. Вернувшись съ ротнаго ученiя втсртилъ я въ колонной зал юнкера Гущина. Веселый юнкеръ, со штыкомъ у пояса,на ходу крикнулъ:

– Сейчасъ на улицу вашей супруг салютовали!

– Какъ такъ?

– А вонъ, взгляните… У окна толпились юнкера. Махали носовыми платками, одинъ кричалъ что то форточку.

– Она спрашивала, – объяснилъ Гущинъ, – живы-ли вы, и какъ здоровье. Ну, вотъ ей и отвтили… Особенную извстность жена моя получила въ эти дни за то, что первая дала знать въ училище объ арест командующаго войсками (ген. Мрозовскаго). Въ прiемную къ ней меня не пустили. Но въ бутербродахъ ухитрилась она передать мн записку о Мрозовскомъ – это произвело у насъ огромнйшее впечатленiе. Въ знакъ благодарности, юнкера вывшивали ей теперь бюллетени о моемъ состянiи.

// л. Подойдя, увидлъ я на оконномъ стекл, приклеенный, огромный листъ бумаги. На немъ усердно, крупно было выведено:

– Боря здоровъ.

** * Не долго продолжался нашъ нейтралитетъ. Тотъ самый втеръ, что перебуровилъ всю Россiю, проникъ и сюда. Само начальство наше перешло подъ власть Временнаго Правительства.

Вс помнятъ эти дни – ощущенiе стихiи надвигающейся, все сметающей. Мн же особенно врзался одинъ вечеръ въ училищ, первый посл паденiя самодержавiя. Обычно, при расчет роты, шеренга «извозчиковъ» пла «Боже, Царя храни!». Офицеры и фельдфебеля держали подъ козырекъ, вс мы тянулись во фронтъ. Это считалось минутой торжественной.

Наступила она и въ тотъ день. Когда надо было взять дружно, хоромъ – раздалось всего два-три неувренныхъ голоса, по привычк.

– Отставить, сказалъ высокiй, худой ротный нашъ, съ сдиною, при Георгiи.

Вс замолчали. Странная, невеселая минута! Одиноко, мы стояли. Сумерки наступали. Гд то вдали играла музыка. Екатерина, во весь ростъ, смотрла съ овальнаго портрета въ глубин залы. Александръ, насупротивъ, выставлялъ блыя лосины, зачесанные височки. Николай скакалъ на кон. Гимна не пли.


Высокiй ротный, съ сдиной и плшью, отиралъ платочкомъ слезы.

// л. ** * А на другой день юнкера весело выбгали на мокрую, въ мартовскомъ солнц улицу, мсили сырой снгъ, прыгали черезъ лужи – бжали въ отпускъ. И старый ротный, старый гимнъ, вес это позади. Улицы бурлятъ народомъ, еще радостнымъ и оживленнымъ. Разочарованiй еще нтъ. Медовый мсяцъ. Что же говорить, большинство нашихъ нацпили красные банты: Временное Правительство, какъ ни какъ, изъ революции вдь родилось. И вс близкiе – жены, сестры, матери – приблизительно такъ чувствовали.

Но дисциплину мы сохраняли. Помню, встртилъ я на Пречистенскомъ старичка-генерала, худенькаго, съ красными лампасами, въ кованыхъ калошахъ.

Онъ старательно обходилъ лужу на тротуар. Бравый александровецъ, хоть и съ краснымъ бантомъ, сталъ, разумется, передъ нимъ во фронтъ, да такъ ловко, что треть лужи выплеснулъ на генералово пальто. Старичекъ горестно махнулъ рукой:

– Эхъ, юнкеръ, юнкеръ… ** * Новая жизнь начлаась и у насъ, въ старомъ, вковомъ дворц на Знаменк.

Новая жизнь, съ революцiей пришедшая, состояла въ томъ, что прежнiй, грозно крпкiй строй вдругъ обратился въ нкiй призракъ. О, мы вели себя благо // л. пристойно, съ вншней стороны машина будто бы и двигалась. Но въ самомъ этомъ движенiи появилась нкая фальшъ. Не было ощущенiя власти, неотвратимой силы, прежде смалывавшей… надо просто признать: лично, для каждаго, стало въ училищ легче. (И если такъ произошло съ нами, но что же стало съ солдатами! Какъ же имъ было не хотть раволюцiи!).

И начальство перемнилось. Какъ не инымъ можетъ стать начальство, когда сразу же роты выбрали свои комитеты, и уполномоченные эти въ любове время могли докладывать старику-генералу, начальнику училища, о своихъ нуждахъ.

Царство шляпъ начиналось. О, если бы я хотлъ выплыть, время подошло. Но я безъ всякаго моего желанiя, только за то, что я писатель и шляпа, выбрали меня и въ ротный комитетъ и потомъ въ комитетъ семи отъ всего училища – мы вошли въ Совтъ Солдатскихъ и Офицерскихъ депутатовъ Москвы. Много интереснй, разумется, было засдать, вмсто лекцiй, въ какой нибудь для насъ отвденной аудиторiи, или хать въ Политехническiй музей на общее собранiе Совта. Или итти депутацiей къ нашему генералу, просить о какихъ нибудь послабленiяхъ (о «подтягиванiи» никогда мы не просили) – и при всей вншней почтительности нашей все же генералъ смущался… и никакъ не могъ взять тона: что мы, подчиненные его, или онъ намъ въ чемъ то уже подчиненъ? Мы старались, разумется, быть мягче и приличне, но за спиной нашей «ловчилы» уже // л. дйствовали: старый, тяжеловсный и суровый строй военный отступалъ.

Попрежнему ходили мы въ походы, были даже на парад на Красной площади, попрежнему учились стрльб въ тир и разбирали проклятый пулеметъ (понять устройство коего невозможно). Но все это было наполовину игра, «нарочно».

** * Важное, или важнымъ лишь кажущееся, надвигалось такъ же неотвратимо, какъ въ свое время минута погруженiя въ училище.

…Послднiе дни нашей жизни на Знаменк были легки, нсколько и лнивы, заняты. Помню московскую весну, свтъ, лужи, огромный офицерскiй магазинъ на Воздвиженк, куда ходили мы примрять новенькiе фрэнчи, фуражки съ офицерской кокардой, шинели. А потомъ все это волокли къ намъ въ роту. Лекцiи уже окончились, мы валялись по койкамъ, вновь мрили, охорашивались, сравнивали револьверы, пробовали лезвiя шашекъ – возрастъ нашъ сразу понижался до полуребяческаго, несмотря ни на какiе погоны. Въ эти же дни шло медленное, но тоже непрерывное возвращенiе къ жизни обычной: точно бы просыпался посл четырехмсячнаго сна съ удивительными сновиднiями (команды, марши, трубы, походы…). Въ эти свтлые весеннiе дни, лежа на своей койк, опять я читалъ, какъ обычный человкъ и истин // л. ная шляпа, нчто глубоко-невенное, совершенно здсь неподходящее, что, однако, уводило въ нкiй иной, романтическiй мiръ: «Воображаемые портреты» Уолтера Патера (въ перевод Павла Муратова) – и свтлый опалъ съ нжнымъ сиреневымъ оттнкомъ дней московскихъ, дней весеннихъ, сливался съ обликами Ватто, пейзажами дальняго Оксерра. Эта смсь поэзiи и странной жизни вокругъ и тогда волновала и теперь о ней вспоминаешь съ удивленнымъ чувствомъ.

1-го апрля обратились мы въ нарядныхъ прапорщиковъ армiи, дни которой и вообще то были сочтены. Обнимались, прощались весело и грустно. Выходили вс въ разные полки. Будущее было загадочно и неясно – судьба наша недостоврна. И дйствительно, веромъ разнесло насъ, кого куда. Изъ всхъ полутораста своихъ сотоварищей по рот лишь одного довелось встртить мн за пятнадцать лтъ.

…На моихъ новенькихъ погонахъ стояла цифра 192 – запасный пхотный полкъ Московскаго гарнизона.

// л. Офицеры (1917) І …Казармы – вблизи Сухаревки. Огромный дворъ, трехъэтажные корпуса, солдаты, слоняющiеся безъ толку, – кое гд вялый подпоручикъ строитъ взводъ, пытается заняться ученiемъ. Офицеры, изрдка перескающiе дворъ, – больше въ канцелярiю или въ столовую. Ненужное, скучное, безтолковое… пока еще мирное, но уже въ себ искры таящее. Такой же сумбуръ и снаружи, вокругъ знаменитой башни Сухаревской, пристанища чернокнижника Брюса. Базаръ, суета, солдаты, квасъ, палатки, смячки.

Вернувшись изъ деревни, надваю парадную форму, со всми портупеями и крестообразными ремнями, чищусь, подтягиваюсь, отправляюсь представляться полковому командиру.

Часамъ къ десяти собираемся мы, пять-шесть прапорщиковъ, въ небольшой комнат, свтлой, носящей еще слды старой, налаженной жизни – прiемная полкового командира. Скоро вышелъ // л. И онъ. Мы вытянулись, поочередно представились… Вспоминая лысаго старичка съ большимъ лбомъ, вижу его какъ бы на сцен: не то изъ «Трехъ сестеръ», не то изъ другой чеховской вещи. Во всякомъ случа, это чеховскiй человкъ. Онъ радостно, какъ роднымъ и близкимъ, пожималъ намъ руки.

Кажется, это былъ генералъ-маiоръ, съ сдыми бачками, въ сюртук съ эполетами, и съ красными лампасами (теперь иногда такихъ показываютъ въ русскихъ фильмахъ).

– Александровскаго училища? Такъ, такъ-съ, прекрасно. Отличное заведенiе… Надюсь, будемъ въ согласiи работать. Времена трудныя, господа, вы сами понимаете, требующiя особеннаго такта, осмотрительности… Изъ окна виденъ дворъ. Солдаты шляются по немъ, иногда въ обнимку, другiе висятъ на подоконникахъ, курятъ, плюютъ, лущатъ смячки. Такой же дворъ, вроятно, былъ и въ Измайловскомъ полку, когда туда ворвались (тоже лущившiе смячки) и убили Юру. Мы многое понимаемъ и безъ старенькаго генерала.

Онъ отпустилъ насъ съ лучшими пожеланiями. Понимаю его. Въ нашемъ облик, тон, почтительности, чувствовалъ уголокъ своего. Мы не обидимъ. Не нагрубимъ – тонкая пленочка, еще отдляющая его отъ смячекъ.

Возвращаясь домой, остановился я на Сухаревк, ждалъ трамвая. Въ сутолок базара случайно взглянулъ на лотокъ, гд лежали разныя мелкiя вещи: гребни, шкатулки, бусы. Среди // л. нихъ небольшая деревянная икона, безъ оклада, стариннаго письма. Въ середин Ангелъ-хранитель, въ бломъ съ золотомъ, съ округлымъ, чуть припухлымъ ликомъ рублевскаго тпа. Слва Николай Мирликiйскiй, справа св. Татiана.

(Рдкая по сюжету композицiя 17 вка).

Татьяна, это Пушкинъ, Москва. Имя моей матери, моей сестры, съ дтства какъ бы священное. На перекрестк жизни, въ нищет и убожеств сухаревскаго рынка предстала мн св. Великомученица.

…Черезъ нсколько минутъ я везъ икону, тщательно завернутую, къ себ на Долгоруковскую. И она вошла въ домъ мой въ первые мсяцы страстей Россiи.

** * Такъ началась въ Москв офицерская моя жизнь. На юнкерскую вовсе непохожая. Тамъ напряженность, дисциплина, трудъ, здсь распущенность и грустная ненужность. Война еще гремла. На Запад принимала даже характеръ апокалиптическiй. У насъ вырождалась. Мы уже не могли воевать, мы – толпа. Это чувствовалось и въ тылу. Въ Москв тоже длали видъ, что живутъ, обучаютъ солдатъ и къ чему-то готовятся. Въ дйствительности же… Я поселился въ особняк у друзей. Старинный купеческiй домъ, фасадомъ на Сущевскую, дворомъ на Долгоруковскую. У меня отличная комната. Для работы огромный кабинетъ, ря // л. домъ пустая зала, по которой взадъ-впередъ можно ходить безъ устали.

Блистающiй паркетъ, фанера на стнахъ, лукутинскiя табакерки и коробки, жара, солнце и пыльная улица за окномъ съ церковью Казанской Божiей Матери (гд нкогда я внчался).

Служба… Состояла она въ томъ, что по утрамъ надо хать въ казармы. Тамъ ршительно нечего длать, при всемъ желанiи. Бездльничали и солдаты, и офицеры. Смыслъ поздокъ только тотъ, что въ полдень въ офицерскомъ собранiи, тамъ же въ казармахъ мы и завтракали. А посл завтрака Сухаревка, трамвай, и къ себ на Сущевскую.

Но одинхъ сутокъ все-таки и мн не забыть: меня назначили дежурнымъ по полку. Опять снаряженiе, ремни, портупеи, теперь и заряженный револьверъ.

Весь полкъ на твоей отвтственности… А ужъ какой это теперь полкъ!

Около полудня спустился я съ какой-то лстницы во двръ казармъ. Къ великому моему удивленiю, тамъ стоялъ хорошо построенный взводъ, со старымъ фельфебелемъ. Къ моему окончательному изумленiю, при моемъ появленiи взводъ взялъ на-караулъ – винтовки тяжело, но правильно взлетли, штыки блеснули – военный театръ перваго сорта. И на привтствiе мое караулъ отвтилъ совсмъ по старорежимному:

– Здравiя желаемъ, господинъ прапорщикъ!

Начался «день въ караульномъ помщенiи»… Что я тамъ длалъ? Въ своемъ вооруженiи («до зубовъ»), сидлъ въ нечистой комнат съ // л. клеенчатымъ диваномъ, у стлика. Подписывалъ какiя-то бумажки, пилъ чай.

Безсмысленно смотрлъ на проходившихъ, спрашивавшихъ, можно ли послать ефрейтора туда-то, длать то-то, разршить отпускъ тому-то, сдлать тот-то на кухн. Если бы былъ властолюбивъ, вроятно, все запрещалъ бы. Но я взялъ иную линiю: все можно. Если угодно, это линiя отчаянiя: ни въ одномъ распоряженiи своемъ я не могъ уловить смысла. Что надо длать въ кухн? Какъ поступить съ ефрейторомъ Ничипоренко?

Ночью «камера» моя обратилась просто въ полицейскiй участокъ.


Безпрерывно ловили на Сухаревк дезертировъ, жуликовъ, воровъ, – передъ столикомъ моимъ проходили типы съ чужими сапогами подъ мышкой, кое-кто уже съ синяками, какiе-то мальчишки, солдаты съ фантастическими документами… Царь Соломонъ, разрши, кого куда? Въ преддверiе Ада, или въ нижнiе круги?

Меня выручилъ тотъ же фельдфебель, что утромъ такъ отлично отсалютовалъ. Я его взялъ на ночь «техническимъ экспертомъ».

– Этого сукина сына, ваше благородiе, – шепталъ экспертъ, – прямо на гауптвахту.

– У того съ заячьей губой документъ отберемъ.

Вводятъ лохматую «косую сажень» съ подбитымъ глазомъ, растеразаннаго, въ солдатской фуражк: стащилъ чуть ли не тюфякъ.

– Энтого, ваше благородiе, прикажите въ комиссарiатъ… // л. Часамъ къ тремъ ночи въ окн блдно-зеленетъ. Выхожу на дворъ, курю.

Нжное предутреннее небо, тающiй, знакомый узоръ милыхъ звздъ, таинственныя дуновенiя ночныя. Сладокъ дымъ папиросы на чистомъ воздух, iюньской ночью! Неужели я писалъ когда-то книги? Неужели и сейчасъ въ стол на Сущевской лежитьъ начатая рукопись: «Голубая звзда»?

Опять ведутъ дезертира. Этотъ, пожалуй, укралъ всю полковую кухню?

Папироса докурена. Начинается судъ. Клеенчатый диванъ, спертый воздухъ, нечистота… Нтъ, всю жизнь прослужилъ я въ полицейскомъ участк.

** * Все-таки, нкоторые полки уходили на фронтъ. Какъ, кому удавалось уговаривать на странное предпрiятiе? Но сами мы съ женой провожали 193-й пхотный на Днстръ. Съ нимъ узжалъ паснынокъ мой, прапорщикъ Алеша С., (впослдствiи большевиками разстрлянный).

…Знойный, блестящiй день, платформа гд-то у Ходынки, товарный поздъ съ вагономъ второго класса для офицеровъ. Толпа солдатъ, съ гиканьемъ, пснями валитъвъ вагоны. Круглое, въ пенснэ, лицо Алеши, нервно смющагося, бгающаго по платформ, на ходу цлующаго руки матери.

– Ты, мама, не волнуйся… Какая теперь война, просто сиднiе въ окнахъ… // л. Ни одна мама мiра не утшится такими утшеньями – да станутъ ли ее и спрашивать? Идетъ стихiя, буря, судьбы россiйскiя ршаются – приходится тащить таинственные жребiи. Мать дала ему на войну иконку – Николая Чудотворца – да по-женски плакала, когда ухдилъ поздъ, весь въ срыхъ шинеляхъ… и оркестръ игралъ:

«По улицамъ ходила Большая крокодила…»

О, знаменитая музыка революцiи. Блоку мерещившаяся – Большая крокодила… Юношеское лицо въ пенснэ, конечно, въ слезахъ, виднлось изъ окна вагона.

Блый платочекъ, да втеръ, да солнце. – Скоро и мой чередъ.

ІІ.

…Въ конц мая 192-й пхотный полкъ выступилъ въ лагерь. Май стоялъ чудесный. Солнце, тепло, сады московскiе залились зеленью… Кое какъ выстроили полкъ, даже музыка появилась, псенники. Офицеры въ снаряженiи – черезъ всю Москву повели мы своихъ срыхъ героевъ на зеленую дачу. Не такъ много въ строю ихъ и было: остальные предпочитали слоняться по городу, вечерами флиртовать въ Александровскомъ саду. Да и т, кто шли, длали намъ великое одолженiе: въ сущности, съ полудороги // л. (если бы надоло), могли они разбжаться вполне безнаказанно: намъ бы оставалось лишь доказывать имъ, что въ лагер лучше, чмъ въ казармахъ.

Впрочемъ, и дйствительно лучше. Ходынскiй лагерь очень прiятенъ. Слва Петровскiй паркъ, весь свжiй и густой, крпкозеленый. Прямо – Москва съ золотымъ куполомъ Христа Списителя, знаменитое поле, нкогда трагическое, а теперь мирное, поросшее травкой – тропинки по немъ протоптаны солдатами.

Лагерь окопанъ канавой – это опушка лса, и вс палатки подъ деревьями.

Похоже на дачное мсто для военныхъ. Роты размщаются по участкамъ.

Прiзжаютъ кухни, обозы, начинается извчное военное хозяйство.

Намъ, троимъ младшимъ офицерамъ роты, отвели небольшой домикъ. Мы тамъ устраиваемся «приблизительно»: лишь толстый немолодой прапорщикъ, латвiйскаго происхожденiя, будетъ здсь ночевать: а мы каждый вечеръ домой.

Ротный Л. у насъ милйшiй. По профессiи пвецъ, съ недурнымъ баритономъ и лвыхъ устремленiй – эсеръ. Но не шляпа. Высокiй и стройный, веселый, отлично командуетъ, вритъ въ республику и побду соединенныхъ армiй. Вритъ, что нравственнымъ влiянiемъ можно поддержать дисциплину и въ наше время.

– Работтаь надо, господа, дло длать, а не опускать носы. Только этимъ мы и сможемъ одолть анархiю и большевизмъ. Вотъ, вы, напримръ, (обращаясь ко мн): вы писатель, надо // л. Завести собесдованiя съ солдатами, объяснять имъ необходимость войны до побднаго конца, чтобы они, знаете-ли, поняли ту высокую цль, изъ-за которой мы боремся… подумать только: германскiй имперiализмъ! Ну, да что мн васъ учить, сами найдете нужныя слова.

Грхъ мой состялъ въ томъ, что тогда я писалъ для одного издательства брошюру о необходимсти войны «до побднаго конца». Л. зналъ объ этомъ. И считалъ меня самымъ подходящимъ для такихъ бесдъ.

Мы ихъ устроили. Тутъ же, подъ березами и осинками лагеря. Никакъ это не походило на митинги, скоре на семинары. О войн говорили, но мало: тема быстро исчерпалась. Разговоръ же шелъ, и оживленно – о деревн, жизни, о литератур. Кое что я имъ читалъ: Толстого, Гаршина. Не знаю, имло ли это смыслъ и достигало ликакой нибудь цли. Но въ памяти остались нкоторыя солнечныя утра на Ходынк, десятка два-три молодыхъ солдатъ, сидящихъ и полулежащихъ на трав, чтенiя наши и разговоры. Нкоторые изъ солдатъ глядли со вниманiемъ и любопытствомъ. Нкоторые, казалось мн, даже съ сочувствiемъ. Трудно опредлить, какимъ кажешься. Приблизительно такъ представляю себ ихъ впечатлнiя:

– Разумется, дло баринъ, и въ свою сторону гнетъ. Книжки читалъ, разсказываетъ по печатному.

Вмшивается пожилой ефрейторъ.

// л. – Теперь прапорщикъ пошелъ лядащiй. Одна видимость. Бывало какъ Михаилъ Михайлычъ выскочитъ, да какъ гаркнетъ: вы что тутъ, сукины дти, лежебоки прохлождаетесь – даже въ середк похолодетъ. Это были военные люди… – Теперь, дядя, другiя времена. Слабода!

Ефрейторъ крутитъ цыгарку.

– А коли слабода, такъ на кой хрнъ мы тутъ? Война-война, до побднаго конца… Я, братцы мои, порядки знаю, Перемышль бралъ, въ руку раненъ. Да. А съ такими кобелями какъ вы какое мн войско? Насъ нмецкiя бабы въ плнъ возьмутъ.

Пристаетъ рыжiй большевикъ, съ веснусчатымъ лицомъ.

– Вы, товарищъ, не сознательный… Это, конечно, прапорщикъ, какъ онъ помщичiй сынъ, то о войн и разсуждаетъ по буржуйски. А насъ, ежели на фронтъ пошлютъ, мы тотчасъ братанiе въ окопахъ устроимъ… – Гаврюха, ты куда мою рубаху повсилъ?

– И даже ничего ее не трогалъ… – Вотъ сукинъ котъ! А мн вечеромъ въ городъ.

Ефрейторская цыгарка дко курится. По Ходынк, въ лтнемъ зно, вяло бредутъ нсколько солдатъ. Здсь, въ тни, и то жарковато.

– До побднаго конца! Какiе теперь ахвицеры!

// л. ** * Я зналъ, что еще въ март были предприняты шаги для перевода моего въ артиллерiю. Куда то жена здила со знаменитымъ москвичемъ, что то налаживала, хлопотала. Но шли мсяцы, не было ни отвта ни привта. Войска же понемногу шли на фронтъ. Нашъ чередъ приближался.

Ротный Л. вызвалъ насъ троихъ въ канцелярiю.

– Господа, завтра смотръ. Прiзжаетъ командующiй войсками, все какъ полагается. Прошу показать роту нашу образцово… и вообще – онъ улыбнулся: не ночующимъ въ лагер – не опоздать! Да, трудное время (онъ напустилъ на свое худощавое, бритое лицо серьезное выраженiе): но упортсво, и культурная, демократическая работа въ армiи, преодолть анархiю. Твердо врю! Надюсь на васъ, господа. Надюсь.

Мы поклонились. Черезъ четверть часа ротный плескался въ умывальник, прiятнымъ баритономъ напвалъ:

– О, дайте, дайте мн свободу, я свой позоръ сумю ис-ку-пи-ить, верну я че есть свою и сла-аву! И Ру-усь отъ недру-говъ спа-су!

Можетъ быть, и взаправду, командуя своей ротой расчитывалъ веселый Л.

спасти Россiю, какъ, можетъ быть, мечталъ о томъ же и Верховскiй, молодой генералъ, тоже изъ эсэровъ, командующiй войсками округа.

«Кто штыкъ точилъ ворча сердито»… – намъ бородинскаго сраженiя не предстояло, и штыка // л. я не точилъ, все-таки шашку съ вечера осмотрлъ – главное: легко-ли вынимается изъ ноженъ. И опять, не для того, чтобы рубить головы, а чтобы салютовать авантюристу Верховскому.

Всталъ на другой день пораньше, прiодлся, и въ седьмомъ часу ждалъ на перекрестк Бутырокъ трамвая къ «Трухмальнымъ». Все прошло правильно.

Прiхалъ загодя – видлъ свжiй, зеленый утреннiй лагерь (по правд сказать – впервые такъ рано). Л. былъ нервенъ, оживленъ. Даже кого то распекалъ, съ театральными переливами баритона. Солдаты тоже подтягивались. Смотръ – это большое развлеченiе.

Что, посл Толстого, скажешь объ этомъ военномъ зрлище? Откуда взять Кутузовыхъ, Багратiоновъ, Ростовыхъ, Болконскихъ? И «срые герои» наши – не павлоградцы и не апшеронцы: всетаки, сколько могли, мы выстроили ихъ, по опушк вдоль лагеря. Какъ водится, долго стояли «вольно», а потомъ увидали группу всадниковъ, на рысяхъ шедшихъ къ намъ по Ходынк (Наполеонъ!

Александръ!). До Александра далеко, всего на всего Верховскiй съ штабомъ.

Заиграла музыка, полкъ взялъ на караулъ. Нашъ лысый старичекъ, въ мундир, орденахъ, трепеща рапортовалъ командующему. Бдный, трепеталъ только онъ одинъ. Солдаты равнодушно звали. (Замчательно, что еще удосужились взять на караулъ: вроятно, потому, что командующiй тоже длилъ землю).

// л. Верховскiй, фатовый, театральный, явно кокетничавшiй передъ героями, покачивался на сдл высокой, худой кобылы. «Я человкъ новый, энергическiй, я этихъ протухшихъ генераловъ подтяну…»

Съ нашимъ генераломъ былъ небреженъ, просто грубъ. халъ вдоль фронта рысцой, а полковой командиръ почти бжалъ за нимъ, по жар, пыли, бросалъ короткiя, надменныя замчанiя. (И верхомъ то халъ, только чтобы унизить старика, обливавшагося потомъ. Отлично могъ пройтись пшкомъ, да и лучше разглядть бы солдатъ). Кончилось же все митингомъ, какъ полагается. Для такого случая соблаговолилъ Верховскiй даже слзъ съ лошади. Взобрался на какой то столъ, или пустую бочку и началъ ораторствовать.

Апшеронцы и павлоградцы побросали винтовки, сбились въ кучу вокругъ «товарища командующаго». Рзкимъ, непрiятнымъ голосомъ выкликалъ онъ знакомые шаблоны.

Вечеромъ большевики устроили свой митингъ. Тамъ ужъ не стснялись.

** * Итакъ, полкъ нашъ считается готовымъ. Не сегодня, завтра чудо-богатыри съ «желзными» офицерами выступятъ… мокренько останется отъ австрiйцевъ при одномъ нашемъ приближенiи.

…Сренькимъ iюньскимъ утромъ подали мн на Сущевской пакетъ распоряженiе штаба ок // л. руга. Прапорщикъ 192-го полка такой-то переводится въ Первую Запасную Артиллерiйскую бригаду.

Съ этой бумагой похалъ я въ полкъ. Дождичекъ покрапалъ на Ходынк, завшивая дали легкой сткой. Березы вкусно пахли. Солдаты попрятались.

Вблизи ротной канцелярiи попался Л. Увидвъ меня, улыбнулся.

Васъ отчислили. Въ артиллерiю.

– Вотъ, только что получилъ назначенiе.

– Что же, поздравляю. А знаете, нашъ полкъ завтра выступаетъ. Вамъ повезло.

И протянулъ приказъ: дйствительно, на завтра 192-му уходить на позицiи.

«Повезло!» Да, конечно. Это судьба, называется. Въ книг ея было записано, что такому то прапорщику – шляп, не воевать. Такъ и вышло. И потому за него хлопотали, и мсяцы пролежало все безъ движенiя, въ нужную же минуту таинственная рука протянулась… – Не хать.

Всетаки было смутное чувство. Точно бы я все подстроилъ. Пошелъ къ себ въ домикъ, гд стояли походныя наши постели, прощаться съ латышемъ и К. – Они тоже меня поздравляли. И тоже, какъ Л., совсмъ искренно.

За походной постелью, памятью Александровскаго училища, собирался прiхать на извозчик… Да пока собирался, и полкъ ушелъ. А постель, разумется, стащили.

// л. ІІІ.

…Нкогда слушалъ я лекцiи въ Горномъ Институт, теперь это пригодилось.

Въ прошломъ студентъ высшей технической школы: явно, быть ему въ артиллерiи.

Пусть отъ всей горной мудрости осталось только то, что кристаллографiю понять нельзя. Все таки, для военнаго начальства я бывшiй техникъ. Значитъ – первая запасная артиллерiйская бригада.

Ея казармы недалеко отъ Ходынки. Но все здсь иное. Въ лагер зелень, природа, нкоторая улыбка. Казармы – какъ бы военный поселокъ. Фабрика и казармы ярчайшiе облики некрасоты мiра (впрочемъ еще: больницы, тюрьмы).

Если бы наши казармы обнесли стной, была бы типическая тюрьма – красные корпуса съ запасными окнами, съ грязью на двор, лнивымъ движенiемъ фургоновъ, подводъ, солдатъ съ верховыми лошадьми на поводу. Но въ тюрьм долженъ быть порядокъ. Мы же – въ священно – осовободительной анархiи. Наша жизнь прямое продолженiе Сухаревки.

Собираемся въ десятомъ часу въ офицерской комнат. Здороваемся. Пьемъ чай. (Нкiе солдаты, деньщикообразнаго состоянiя, еще подаютъ его). Читаемъ газеты. Мухи жужжатъ на грязныхъ окнахъ, ползаютъ по грязной скатерти. Если отворить дверь въ коридоръ, тамъ шмыгаютъ // л. писаря съ разными записками, бумажками для канцелярiй.

– Прапорщикъ, читали, что въ Петербург длается?

– Да, большевички работаютъ.

– Погодите, скоро и у насъ начнется.

Но у насъ, собственно, начинался только въ полдень завтракъ: разумнйшая часть программы. Завтракъ тоже казарменный, скучный, но питательный.

Блобрысые типы подаютъ тарелки щей, вареную говядину… Клеенка въ хлбныхъ крошкахъ, въ кругообразныхъ подтекахъ щей подъ тарелками.

– Поручикъ, передайте, пожалуйста, горчицу.

– Я бы этихъ большевицкихъ болттуновъ давно перевшалъ.

Толстый, неторопливый прапорщикъ настроенъ грозно. Усплъ ли бы онъ?...

Похоже, что его предупредили бы въ этомъ намренiи.

** * Прiятно-дтская сторона новой жизни: форма. Она элегантнй. Вмсто тяжелой шашки кортикъ. На ногахъ краги. Главное же шпоры!.. Лтнiй московскiй вечеръ. Выходишь изъ квартиры на Сущевской, идешь по Долгоруковской въ Литературный Кружокъ. Въ лтнй полумгл зеракальныя окна, тихая библiотека, веранда, востряковскiй садъ, стликами уставленный, зелень. Сиренево-зеленоватая ночь спускающаяся.

// л. на веранд картежники. Прiятенъ свтъ свчей подъ колпачками! Въ саду фонарики – похоже на какой то лтнiй праздникъ. Боскеты (фантастическiе въ ночномъ свт), листья, мелкiй гравiй, олеандры въ кадкахъ.

Знакомыхъ въ Москв много. Шпоры позвякиваютъ. Голубыя звзды въ неб.

Холодная бутылка благо вина. Какъ далеко это отъ Александровскаго училища!

** * Все таки, начинается и вновь ученiе. Для пяти-шести прапорщиковъ изъ пхоты устроены занятiя. Раза три въ недлю поручикъ N. водитъ къ орудiямъ – въ поле, за казармы. Пушки глядятъ на Ходынку. Изъ Петровскаго парка тянетъ свжестью лса, полей. N. объясняетъ устройство затвора, прiемы наводки. При всей своей шляпности слушаю съ интересомъ. Нчто добропорядочное, прочное, въ стройной, слегка полной – несмотря на молодость – фигур N. Бднаго нтъ уже въ живыхъ. И его и двухъ его братьевъ, должно быть, такихъ же прямыхъ и славныхъ юношей, черезъ нсколько мсяцевъ разстрляли большевики.

Обучали насъ и верховой зд. Я съ дтства хорошо здилъ – теперь считалъ эту науку скучноватой. Все таки, для порядка приходилось длать круги рысью на нескладной артиллерiйской лошади.

// л. Съ врховою здою связано и ршающее событiе «военной» моей жизни.

Вотъ о немъ воображаемая запись:

12 iюля. Въ понедльникъ назначенъ подъ Архангельсое съ солдатами и лошадьми батареи въ ночное. Когда то, ребенкомъ, занимался этимъ. Что же, пусть и взрослымъ… Во всякомъ случа, прогулка верхомъ за двнадцать верстъ, ночь въ палатк, бивуакъ, природа. Ничего дурного не вижу. Получше одться.

Взять книгу. Что именно? Марка Арелiя, «Размышленiя». Всегда любилъ.

15 iюля. Оказалось даже лучше, чмъ предполагалъ. Въ три явился въ бригаду – въ шинели, снаряженiи, на этотъ разъ даже съ шашкой. Вотъ теперь со шпорами надо острожнй – съ непривычки можно раздражать ими зря лошадь.

Ординарецъ привелъ вороную высокую кобылу. Рысь у нея рдкая, грубоватая, но неплохая. Тронули сразу полнымъ ходомъ. Хорошiя мста. Подмосковныя. Лса, долины, извивы Москва-рки. Не зря баре наши любили этотъ край. Ихъ слды остались: Архангельское, Ильинское, дальше, къ Звенигороду имнiе графа Гудовича. Тутъ и дороги хорошiя, и деревни зажиточныя. Солнце, прiятный вечеръ. Наливающiеся овсы, кое гд рожь убираютъ уже – что можетъ быть лучше крестцовъ ея въ пол, возовъ поскрипывающихъ, загорлыхъ двокъ и бабъ, подъ вечернимъ солнцемъ, при неб стеклянно-голубомъ надъ синимъ лсомъ?

// л. Жарковато одтъ: подъ шинель уговорили надть кожаную куртку – ночи, молъ, холодны. Очень рапарился.

…Черезъ часъ прiхали. Все прошло благополучно. Шпоры не мшали (не забылъ, съ дтства, покойнаго отца наставленiя въ зд: «Береги носки! Опять носки врозь!»). Да, тутъ ужъ настоящiй бивуакъ, не Ходынка. Сосновый лсъ, въ немъ палатки, костеръ, кухня, фуры… Сквозь деревья видна луговина, тамъ пасутся стреноженныя лошади. Врно, гд нибудь и въ Галицiи такъ же, только впереди окопы. У меня отдльная палатка – маленькая, но прiятная. Постель походная, все какъ слдуетъ. Въ чемъ же моя служба? Кажется въ томъ, чтобы просто присутствовать. «Стснять собою солдатъ». Врный ли это расчетъ? Богъ знаетъ. Онъ основанъ на томъ, что у пожилыхъ ефрейторовъ, фельдфебелей сохранилось еще нкое отношенiе: къ погонамъ.

– Все таки, неловко при прапорщик… Могъ ли я что нибудь приказать? Настоять, заставить сдлать? Forse che si, forse che no. Къ счастiю, ничего и не приходилось приказывать. Солдаты приглядывали за лошадьми, подбрасывали въ огонь еловыхъ шишекъ, кипятили воду на котелк. Когда солнце закраснло у горизонта, спли хоромъ. У меня съ ними такiя отношенiя: пассажиры одного и того же позда. Другъ съ другомъ довольно любезны – и безразлич // л. Ны. Въ одномъ вагон проведемъ ночь, утромъ, въ Саратов, выйдемъ на станцiю, чтобы никогда больше не встртиться.

Пока было свтло, читалъ, сидя на пенечк, своего Марка Аврелiя. «Судьба загадочна, слава недостоврна»… Писано это тоже въ палатк, въ какой нибудь дикой Паннонiи, Дакiи. И какъ волнуютъ слова, дв тысячи лтъ назадъ нацарапанныя холоднымъ зимнимъ вечеромъ, при свт факела… Слово, великое наше слово!

На закат вышелъ на лугъ. Туманъ по немъ зароился. Красная заря гасла надъ Архангельскимъ. Недалеко Барвиха, гд случалось бывать ране.

Долго сидлъ на поваленномъ дерев. Туманъ все бле стелился. Лошади въ немъ позвякивали бубенцами. Такъ вотъ будешь скоро сидть гд нибудь въ Днстр, и ждать смерти. «Судьба загадочна»… И одиноко человку передъ вчными звздами, въ неврныхъ испаренiяхъ родной земли. Думаешь о близкихъ и любимыхъ, одиночество еще остре.

…Все что то холодно. Слишкомъ распарился въ дорог, вотъ и прохватываетъ. И въ палатк легъ, укрылся, а согрться не могу. Удивительный воздухъ! Лсъ, хвоя, такой чистейшiй смоляной настой… Волненiе – поэтическое, радостно-грустное, мшаетъ спать. Раза два встаю, въ шинели выхожу изъ палатки. Солдаты спятъ. Костеръ догораетъ. Теперь, съ пофыркиванiемъ // л. лошадей въ темнот, за кругомъ свта, озаряющаго лишь недальнiя деревья, да фургонъ, да храпящихъ – весь бивуакъ нашъ, подъ чернымъ шатромъ сосенъ, похожъ и на привалъ разбойниковъ. Только не хватаетъ землянки Дубровскаго.

Сквозь просвтъ деревъ въ неб звзды – милыя мои… 20 iюля. Нынче утро провели у орудiя. N. разбиралъ затворъ. Нездоровится.

Кашляю. Порядочный втеръ. Кашель мшаетъ сосредоточиться.

23 iюля. Кашляю, голова болитъ.

25 iюля. Прiхала жена изъ деревни. Видъ у меня мерзйшiй. Кашляю и хриплю такъ, точно въ груди плохой граммофонъ.

26 iля. Вотъ она и поэзiя, и лсъ, и Маркъ Аврелiй. Зря надлъ кожаную куртку, только распарился и ночью промерзъ. Кашляю уже кровью. Докторъ выслушалъ – воспаленiе легкихъ, гриппозное и сильнйшее, запущенное. Лежу весь въ компресс. Противно, но тепло. Близкiе, разумется, въ ужас. Особенно кровь ихъ пугаетъ. Но врачъ объяснилъ: при воспаленiи легкихъв сегда такъ.

Полагается.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.