авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

«БОРИСЪ ЗАЙЦЕВЪ МОСКВА Изд-во “Русскiя Записки” 1939 г. ...»

-- [ Страница 4 ] --

** * Вспоминая свою военную «дятельность», не могу не улыбнуться. Но и задумываюсь. Ничто // л. въ мiр зря не длается. Все иметъ смыслъ. Страданiя, несчастiя, смерти только кажутся необъяснимыми. Прихотливые узоры и зигзаги жизни при ближайшемъ созерцанiи могутъ открыться какъ небезполезные. День и ночь, радость и горе, дрстиженiя и паденiя – всегда научаютъ. Безсмысленнаго нтъ.

Тотъ странный, «военный» годъ мой (при всей незначительности его, объективно) иметъ тоже свою философiю. Вотъ почему я не только на него улыбаюсь: онъ нкое звно въ моей судьб. «Хочешь длить съ другими бремя войны, опасностей? Хочешь идти въ самое пекло, пхотнымъ офицеромъ на фронтъ? Что же, пробуй».

Военная жизнь, ея суровость, дисциплина настоящей армiи были показаны, какъ показано и разложенiе. Но какъ только подходило къ дйствiю, въ которомъ могъ бы принять участiе, невидимая рука отводила.

Я не попалъ на фронтъ – ни пхотинцемъ, ни артиллеристомъ – хоть именно мои товарищи въ бригад скоро и ухали туда. «Случайная» болзнь, едва не разыгравшаяся въ бурный туберкулезъ, вывела во время изъ строя. Въ сентябр бригадный врачъ далъ мн шестинедльный отпускъ. Въ послднiе его дни, когда я жилъ въ деревн, разразилось октябрьское возстанiе. Мн не дано было видть его, ни драться за свою Москву на сторон блыхъ.

// л. – Нтъ, не нужно. Нтъ, не то.

И опять та же рука, что показала военную жизнь, какъ бы давъ ощутить (но издали, со стороны) иное, чего какъ разъ и не хватало въ прежнемъ опыт – повела дале: не путемъ воина.

// л. IV.

// л. Москва 20-21 г.г.

STUDIO ITALIANO Убогiй бытъ Москвы, разобранные заборы, тропинки черезъ цлые кварталы, люди съ салазками, очереди къ пайкамъ, примусъ («Михаилъ Михайлычъ, врный мой примусъ!»), «шпенка» безъ масла и сахара, на которую и взглянуть мерзко.

Именно вотъ тогда я довольно много читалъ Петрарку, томъ «Canzoniere» въ бломъ пергаментномъ корешк, который кпуилъ нкогда во Флоренцiи, на площади Санъ-Лоренцо, гд висятъ красныя шубы для извозчиковъ и бабы торгуютъ всякимъ добромъ, а Джованни деле Банде Нерее сидитъ на своемъ монумент исмотритъ, сколько сольди взяла съ меня торговка. Думалъ ли я, покупая, что эта книга будетъ меня согрвать въ дни господства того Луначарскаго, съ которымъ во Флоренцiи же, въ это же время мы по богемски жили въ «Corona d’Italia», пили кiанти и разсуждали о Ботичелли?

// л. Да, но тогда времена были въ нкоемъ смысл младенческiя.

…А вотъ наше Studio italiano. Въ Лавк Писателей вывшивается плакатъ:

«Циклъ Рафаэля». «Венецiя». «Данте». Предсдатель этого вольнаго учрежденiя – П. Муратовъ. Члены – Грифцовъ, я, Дживелеговъ, Осоргинъ, и др. И мы читаемъ въ аудиторiи на углу Мерзляковскаго и Поварской, тамъ были Высшiе Женскiе Курсы. Въ дантовскомъ цикл у насъ и «дантовскiй пейзажъ», и Беатриче, и политика, и дантова символика. Мн назначили лекцiю, открывавшую циклъ.

На зимнихъ курсахъ бывало въ нашей аудиторiи холодно! Дамы и барышни, да и другiе слушатели сидли въ шубахъ. Врядъ ли когда либо, гд либо кром Россiи, при такой обстановк шли чтенiя.

Но сейчасъ апрль, влажный весеннiй вечеръ. Какъ и въ дни мира, арбатское небо, къ закату, къ Дорогомилову затянуто нжно-розовыми пеленами. Можно изъ Кривоарбатскаго идти въ Мерзляковскiй даже не сплошь по Арбату, а въ Серебряномъ повернуть у церкви направо, и пройдешь среди развалинъ уничтоженныхъ заборовъ, развалинъ фундаментовъ, «римскимъ форумомъ», какъ я называлъ, къ Молчановк. Прямо къ тому старому барскому дому, съ мезаниномъ, гд – въ столь отдаленныя времена! – жилъ я студентомъ, дышалъ тополемъ, свтомъ, милой Москвой. Домъ еще держится, тополя уже нтъ.

// л. Итакъ, иду читать. Для этого надо бы купить манжеты, неудобно иначе.

Захожу въ магазинъ. Въ карман четыре миллiона. Манжеты стоятъ четыре съ половиною.

Ну, почитаемъ и безъ манжетъ.

Сиреневый вечеръ, мягкiй туманъ, барышни, пожилые любители Италiи, кафедра, все какъ слдуетъ. Моральный и аллегорическiй смыслъ «Божественной Комедiи», Данте въ Паду, Ордалаффи… Въ окн апрльскiй, влажно-грустный вечеръ. Аплодисменты, блдное электричество, друзья… и надъ убогой жизнью Дантовскiй Орелъ, подобный виднному у внца Афона. Прорялъ – все къ себ поднялъ.

ДАНТЕ У СКИФОВЪ 1. «На половин странствiя нашей жизни «Я оказался въ нкоемъ темномъ лсу, «Ибо съ праведнаго пути сбился.

4. «О, сколь трудно разсказать объ этомъ «Дикомъ лс, страшномъ и непроходимомъ, «Наводящемъ ужасъ при одномъ воспоминанiи!

7. «Такъ онъ горекъ, что немногимъ горше его смерть.

«Но дабы помянуть о добромъ, что я тамъ нашелъ, «Скажу сначала объ иномъ, замченномъ въ немъ мною».

// л. Что если бы теперь Данте явился на Кисловкахъ и Арбатахъ временъ «великихъ историческихъ событiй»?

Онъ жилъ въ вк гражданскихъ войнъ. Самъ былъ изгнанникомъ. Самому грозила смерть въ случа, если бы ступилъ на родную землю, флорентiйскую (сожгли бы его – igne comburatur, sic quod moriatur). «Божественная Комендiя»

почти вся написанная въ изгнанiи.

Данте не зналъ «техники» нашего вка, его изумили бы автомобили, авiацiя, и т. п. Удивила бы открытость и развязность богохульства. Но борьба классовъ, диктатура, казни, насилiя – врядъ ли бы остановили вниманiе. Флоренцiя его вка знала popolo grasso (буржуазiя) и popolo minuto (пролетарiатъ) и ихъ вражду.

Борьба тоже бывала не изъ легкихъ. Тоже жгли, грабили и рзали. Тоже другъ друга усмиряли.

Четыре года назадъ профессоръ Оттокаръ, русскiй историкъ Флоренцiи, выходя со мною изъ отеля моего «Corona d’Italia», показывая на одинъ флорентiйскiй домъ наискось, сказалъ:

– Въ четырнадцатомъ вк здсь помщался первый совтъ рабочихъ депутатовъ.

Было это во время такъ называемаго «возрастанiя Чiомпи», нсколько позже Данте, но въ его столтiи. Такъ что исторiя началась не со вчерашняго дня.

Некрасота, грубость, убожество Москвы революцiонной изумили бы флорентiйца. Вши, мшечники, мерзлый картофель, слякость… И люди! Самый нашъ обликъ, полу-монгольскiя лица… // л. ПАЕКЪ Думаю, что въ осажденныхъ городахъ населенiе на паекъ сажали и въ среднiе вка. Данте сражался при Кампальдино, но осады ни одной не пришлось переживать. Такъ что насчетъ пайка онъ, наврно, столь же непонимающiй, какъ и вообще вс на Запад, они въ пайк (le payok) ничего не смыслятъ вслдствiе своей крайней отсталости.

Пайки бываютъ разные. Я хорошо знаю академическiй, и всегда буду ему благодаренъ, буду курить ладанъ изъ кадильницъ и пть, и славить его, ибо благодаря ему и семья моя, и я самъ уцлли, и многiе изъ моихъ знакомыхъ тоже.

– Въ среду выдаютъ паекъ!

Это значитъ, что писатели изъ Кривоарбатскаго, философы съ Гагаринскаго, Гершензонъ изъ Никольскаго и еще многiе изъ другихъ мстъ двинутся раннимъ утромъ, съ салазками, телжками, женами, свояченицами на Воздвиженку. Тамъ въ кооператив будутъ стоять въ очереди и волноваться, здороваться съ математиками и зоологами, критиками и юристами. А потомъ наступитъ, наконецъ, блаженный часъ: нагрузятъ въ повозку баранiй бокъ (съ блдно-синими ребрами), пудъ муки, сколько то сахару, спички, кофе, папиросы… Жены съ благоговнiемъ взираютъ. Втъ мы веземъ свое богатство въ дтской телжк съ деревянными колесиками, они скрипятъ и виз // л. жатъ на весь Арбатъ, не бда, чередуемся, тащимъ, когда перескаемъ улицу, то старательно сзади поддерживаемъ поклажу – вдь это все цнное, на цлый мсяцъ, стоимость всего этого рубля два, а то и два съ полтиной. Паекъ, паекъ, награда долгихъ лтъ признанiя, извстности, какъ не цнить костей твоего барана и десятковъ твоихъ папиросъ? Какъ не потрудиться надъ тобой, не развести музыки диссонансовъ на весь Кривоарбатскiй?

ИНТЕРМЕЦЦо Обликъ Орла – это генiй въ изгнанiи, нищет и бездомности. Данте былъ флорентiйскiй дворянинъ. Жилъ въ своемъ дом, обладалъ достаткомъ.

Гражданскiя усобицы разметали все. Онъ потерялъ семью, Флоренцiю, родную землю. Скитаясь въ сверной Италiи учителемъ литературы, полу приживальщикомъ сильныхъ мiра сего, написалъ великое творенiе.

Трудне всего было ему одолвать свой гнвъ и гордость. Онъ ненавидлъ «подлое», плебейское, въ какомъ бы вид ни явилось оно. Много натерплся отъ хамства разжирвшихъ маленькхъ «царьковъ» Италiи. Не меньше презиралъ и демагоговъ. Что стало бы съ нимъ, если бы пришлось ему увидть новаго «царя»

скифской земли – съ калмыцкими глазами, взглядомъ звря, упрямца и сумасшедшаго?

Дантовскiй профиль на безчисленныхъ медаляхъ, памятникахъ, барельефахъ треснулъ бы отъ возмущенiя.

// л. ЭКЛЕРЪ ПРИ НЭП Въ надвигающемся безумiи, въ ощущенiи гибели того, что самъ и выдумалъ, хитрецъ отмнилъ половину собственнаго дла. Среди другихъ послдствiй оказалось одно, малое для «событiй», человческому же сердцу видимое, милое, понятное.

Появился эклеръ – побда жизни. Его гд то пекли, но уже не тайкомъ, а законно. Законно же и продавали – сладкiй, гладко-глянцевитый эклеръ на Арбат, Никитской, гд угодно, прямо на улиц. Сколько миллiоновъ спустилъ я на эти эклеры, на ласточекъ «слишкомъ медленной весны», но все же ласточекъ, все же эклеръ знакъ вольнаго творчества, личное, а не казарма.

Въ моего друга Х. была влюблена барышня. Ея болзнь носила нжный, мечтательный, но и упорный характеръ. Они встрчались иногда въ обществ, на засданiяхъ. Но ей этого было мало. Съ упорствомъ влюбленныхъ она неожиданно являлась гд нибудь на углу Никитской и Спиридоновки, какъ разъ когда онъ проходилъ, здоровалась, вспыхивала, бормотала нсколько словъ и исчезала.

Однажды въ сухой августовскiй день пыль и коричневые листья летли по бульвару. Х. выходилъ изъ переулка. И не удивился, встртивъ темные, застнчивые, но и полоумные глаза.

// л. – Здравствуйте, – сказалъ онъ, какъ обычно, снялъ шляпу, пожалъ ея горячую руку. Она молча сунула ему лвой рукой теплый и глянцевитый эклеръ.

– Это вамъ… возьмите, вамъ… Вспыхнула, слезы блеснули въ глазахъ, и отъ любви, отъ смущенiя ничего уже больше не могла прибавить, убжала.

– Что жебы ты сдлалъ съ этимъ эклеромъ? – спросилъ меня Х.

– Я бы его сълъ.

– Вотъ именно. Я такъ и поступилъ.

– И я считалъбы его очень трогательнымъ и милымъ подаркомъ.

– Такъ вдь оно и есть въ дйствительности.

– Благодаря чему я сохранилъ бы славное, съ улыбкою, воспоминанiе.

– Оно и сохранилось. Эклеръ же показался мн особо вкуснымъ.

ФЕДЕРИГО ДА МОНТЕФЕЛЬТРО На стол у меня лежитъ томъ Сизеранна о знаменитомъ урбинскомъ кондотьер. Его носатый профиль вспоминается еще по Флоренцiи, по Пьеро дела Франческа въ Уффици. Во время «великой» русской революцiи, работая надъ книгой объ Италiи, я изучалъ жизнь сына Федериго, меланхолическаго и несчастнаго Гвидобальдо.

Да, Италiя и красота много помогли пережить страшное время. И развертывая книгу, // л. сейчасъ ощущаешь сразу три эпохи русскаго человка: первую, мирно-довоенную, поэтическую, когда Италiя входила золотымъ свтомъ. Вторую трагическую, – въ ужас, ярости и безобразiи жизни она была единственнымъ какъ бы прибжищемъ, Рафаэль и божественная Имперiя, Парнасъ и музы Ватикана умряли бшенство скифа. И вотъ теперь, третья… Какъ о ней сказать врно? – Революцiя кончилась. Но для насъ кончилось и младенчески-поэтическое. Началась жизнь. Революцiя научила жизни. Съ прибрежья, гд гуляли, любовались и поэтизировали – спустились мы въ «бытiе».

Пусть ведетъ врный Вергилiй. Началось схожденiе въ горькiй мiръ, въ «темный лсъ». Да будетъ благословенна поэзiя. Не забыть Аполлона, не забыть Рафаэля.

Нo иное l’orde du jour. Не позабудешь Италiи, и не разлюбишь ея. Но нельзя уже позабыть «человчества», его скорбнаго взора, его преступленiй и бдъ, креснаго его пути.

Федериго, уважаемый герцогъ, покоритель и завоеватель, книголюбъ, собравшiй лучшую библiотеку Ренессанса (считалъ, что напечатанная книга – дурной тонъ!) – вы теперь мирно будете стоять на полкахъ той моей библiотечки, на котороую съ высоты своего урбинскаго замка вы и не взглянули бы, не удостоили-бъ. Я прочту книгу о васъ – и отложу. Я не буду въ ней, ею жить. Эстетъ, воитель, государь – вы правы. Но и у меня есть своя правда. Ни вамъ, да никому вообще я ея не отдамъ.

// л. М. О. Гершензонъ Если идти по Арбату отъ площади, то будутъ разные переулки: Годеинскiй, Староконюшенный, Николо и Спасопесковскiй, Никольскiй. Въ тридцатомъ номер послдняго обитаетъ гражданинъ Гершензонъ.

Морозный день, тихiй, дымный, съ палевымъ небомъ и сдымъ инеемъ.

Калитка запушена снгомъ. Черезъ дворъ мимо особняка тропка, подъемъ во второй этажъ и начало житiя гершензонова. Конецъ еще этажемъ выше, тамъ дв рабочiя комнаты хозяина.

Гершензонъ маленькiй, черноволосый, очкастый, путано-нервный, нсколько похожiй на чернаго жука. Говоритъ невнятно. Онъ почти нашъ сосдъ. Иной разъ встрчаемся мы на Арбат въ молочной,въ аптек, или на Смоленскомъ.

Сейчасъ, мягко пошлепывая валенками, ведетъ онъ наверхъ. Гость, разумется, тоже въ валенкахъ. Но прiятно удивленъ тмъ, что въ комнатахъ тепло. Можно снять пальто, ссть за деревянный, простой столъ арбатскаго отшельни // л. ка, слушать сбивчивую рчь, глядть, какъ худые пальцы набиваютъ безконечныя папиросы. Въ комнат очень свтло! Блыя крыши, черныя втви деревъ, золотой московскiй куполъ – по стнамъ книги, откуда этотъ магъ, еврей, вросшiй въ русскую старину, извлекаетъ свою «Грибоедовскую Москву», «Декабриста Кривцова». Лучшшiйт Гершензонъ, какого зналъ я, находился въ этой тихой и уединенной комнат. Лучше и глубже, своеобразне всего онъ говорилъ здсь, съ глазу на глазъ, въ вольности, никмъ не подгоняемый, не мучимый застнчивостью, некрасотой и гордостью. Вообще онъ былъ склоненъ къ преувеличенiямъ, извивался, мучительная ущемленность была въ немъ. Вотъ кому не хватало здоровья! Свтъ, солнце, Эллада – полярное Гершензону. Онъ перевелъ «Иповдь» Петрарки и отлично написалъ о душевныхъ раздиранiяхъ этого перваго въ средневковь человка новаго времени, о его самогрызенiи, тоск.

Но, разумется, Гершензону прiятно было и отдохнуть. Онъ отдыхалъ на александровскомъ времени. И въ мирномъ разговор, подъ крикъ галокъ московскихъ тоже отдыхалъ.

** * Я заходилъ къ нему однажды по личному длу, и онъ помогъ мн. А потомъ – по «союзному»: Союзъ писателей посылалъ насъ съ нимъ къ Каменеву «за хлбомъ». Такъ что въ этой точк силуэтъ Гершензона перескается въ па // л. мяти моей со «Львомъ Борисовичемъ». Есть такой разсказъ у Чехова: «Толстый и тонкiй»… ** * О Каменев надо начать издали. Въ юношескiе еще годы занесъ меня однажды случай на окраину Москвы, въ провинцiальный домикъ тихаго человка, г. Х. Тамъ было собранiе молодежи, несмотря на безобидность хозяина напоминавшее главы извстнаго романа Достоевскаго или картину Ярошенки.

Особенно ораторствовалъ одинъ молодой человкъ – самоувренный, неглупый, съ хорошей гривой. Звали его Каменевымъ.

Прошло много лтъ. Въ революцiю имя Каменева попадалось часто, но ни съ чмъ для меня не связывалось: «тотъ» былъ просто юноша, «этотъ» предсдатель московскаго совта, «хозяинъ» Москвы. Что между ними общаго?

Однажды вышелъ случай, что изъ нашего Союза арестовали двоихъ членовъ.

Правленiе послало меня къ Каменеву хлопотать. Онъ считался «лиьеральнымъ сановникомъ» и даже закрылъ на третьемъ номер «Встникъ» Чеки за открытый призывъ къ пыткамъ на допросахъ.

Чтобы получить пропускъ, пришлось зайти въ боковой проздъ бывшаго генералъ-губернаторскаго дома на Тверской, съ Чернышевскаго переулка. Нкогда чиновникъ съ длиннымъ щелкающимъ ногтемъ на мизинц выдавалъ намъ здсь заграничные паспорта.

// л. Теперь, спускаясь по лстниц съ бумажкою, я увидлъ бабу. Она стояла на колняхъ передъ высокимъ «типомъ» въ сромъ полушубк, барашковой шапк, высокихъ сапогахъ.

– Голубчикъ ты мой, да отпусти ты моего-то… – Убирайся, некогда мн пустяками заниматься.

Баба приникла къ его ногамъ.

– Да вдь сколько времени сидитъ, миленькiй мой, за что сидитъ-то… …У главнаго подъзда солдатъ съ винтовкой. Берутъ пропускъ. Лстница, знакомыя залы и зеркальныя окна. Здсь мы засдали при Временномъ Правительств, опираясь на шашки – Совтъ Офицерскихъ Депутатовъ. Теперь стучали на машинкахъ барышни. Какiя-то дамы, торговцы, прiзжiе изъ провинцiи «товарищи» ждали прiема. Пришлось и мн подождать. Потомъ провели въ большой, свтлый кабинетъ. Спиной къ окнамъ, за столомъ сидлъ бывшiй молодой человкъ Марьиной рощи, сильно пополнвшiй, въ пенснэ, довольно кудлатый, боле похожiй сейчасъ на благополучнаго московскаго адвоката. Онъ курилъ. Увидвъ меня, привсталъ, любезно поздоровался. Сквозь зеркальныя стекла соегка синла каланча части, виднлась зимняя улица.

Странный и горестный покой давала эта зеркальность, какъ бы въ елисейскихъ поляхъ медленно двигались люди, извозчики, дтишки волокли санки. Въ лвомъ окн такъ же призрачно и элегическивыступали втви // л. тополя, телефонныя проволоки въ снгу, нахохленная галка… Мы вспомнили нашу встрчу. Каменевъ держался привтливо-небрежно, покровительственно, но вполн прилично.

– Какъ ихъ фамилiя? – спросилъ онъ объ арестованныхъ.

Я назвалъ. Онъ сталъ водить пальцемъ по какимъ то спискамъ.

– А за что?

– Насколько знаю, ни за что.

– Посмотримъ, посмотримъ… Раздался звонокъ по телефону. Грузно, нсколько устало сидя, поджимая подъ себя ноги, Каменевъ взялъ трубку – видимо лниво.

– А? Феликсъ? Да, да, буду. Насчетъ чего? Нтъ, приговоръ не приводитъ въ исполненiе. Буду, непремнно.

Положивъ трубку, обратился ко мн.

– Если дйствительно не виноваты, то отпустимъ.

Мн повезло. Арсеньевна и Ильина удалось на этотъ разъ выудить.

** * Что могло нравится Гершензону въ совтскомъ стро? Быть можетъ то, что вотъ ему, нервно-путаному, слабому, но съ глубокой душой «типъ» въ полушубк дастъ по затылку? Что свирпая, зврская лапа сразу сомнетъ и повалитъ все хитросплетенье его умствованiй?

// л. Но легко ли ему было бы видть этого типа у себя въ Никольсткомъ, въ свтлой рабочей комнат, и въ другой, черезъ коридорчикъ, гд у него тоже стояли книги?

Гершензонъ не разъ плакался на перегруженность культурой. Въ немъ была древняя усталость. Все хотлось приникнуть къ чему то сильному и свжему.

Истинно-свжаго и истинно-здороваго онъ такъ и не узналъ, все лишь мечталъ о немъ въ подполь. И стремясь къ такому, готовъ былъ принять даже большевицкую «силушку» – лишь за то, что она первобытно-дика, первобытно яростна, не источена жучкомъ культуры.

Посл случая съ Ильинымъ и Арсеньевымъ я прiобрлъ репутацiю «спеца»

по Каменеву. Считалось, что я могу брать его безъ промаху. Такъ что въ мелкихъ писательскихъ бдахъ направляли къ нему меня.

Одна бда надвигалась на насъ внушительно: голодъ. Гершензонъ разузналъ, что у московскаго совта есть двсти пудовъ муки, съ неба свалившихся. Въ его извилистомъ мозгу вдругъ возникла практическая мысль: състь эту муку, т. е. не въ одиночку, а пусть русская литература ее състъ. Наше Правленiе одобрило его.

И вотъ я снова въ Никольскомъ переулк, снова папиросы, валенки, пальто съ барашковымъ воротникомъ, несвязная рчь, несвязный ходъ гершензоновскихъ ногъ по зимнимъ улицамъ Москвы… // л. Безъ радости вспоминаю эти малыя дла тогдашней жизни, боле какъ лтописецъ. Что Веселаго было въ восторженномъ волненiи Гершензона, въ его странномъ благоговнiи передъ властью? Въ томъ, что мы, русскiе писатели, должны были ждать въ прiемной, подгоняемые голодомъ? Въ томъ, что Гершензонъ патетически курилъ, что Каменевъ принялъ насъ съ знакомой «благодушною» небрежностью, учтиво и покровительственно? Заикаясь и путаясь, Гершензонъ говорилъ вмсто «здравствуйте» «датуйте», весь онъ былъ парадоксъ, противорчiе, всегда склонное къ самобичеванiю, всегда готовое запыласть восторгомъ или смертельно обидться. Рядомъ съ нимъ Каменевъ казался яркимъ обликомъ буржуазности, самодовольства и упитанности – торжествующаго и «культурнаго» мщанина.

Да, на какихъ то мельницахъ московскаго совта, правда, залежалось двсти пудовъ, и мы, по своему, даже должны быть благодарны Каменеву: мука попала голодающимъ писателямъ. Но… «ходить въ Орду» невесело.

И дале картина: Смоленскiй бульваръ, какой-то складъ, или лабазъ.

Морозный день. Бердяевъ, Айхенвальдъ, я, Вяч. Ивановъ, Чулковъ, Гершензонъ, Жилкинъ и другiе – съ салазочками, на нихъпустей мшки. Кто съ женами, кто съ дтьми. Кого замняютъ домашнiе. Въ лабаз нашъ представитель, І. А. Матусевичъ, блый отъ муки, какъ мельникъ, самоотверженно распредляетъ «пайки» (пудъ, полтора). Назадъ веземъ мы ихъ на санкахъ, тоже овянные // л. питательною сдиною, по раскатамъ и ухабамъ бульвара – кто на Плющиху, кто къ Сивцеву Вражку, кто въ Чернышевскiй. Ну, что-жъ, теперь дв-три недли смло провертимся.

«Хлбъ нашъ насущный даждь намъ днесь».

** * Въ эти тяжелые годы многое претерплъ Михаилъ Осиповичъ Гершензонъ.

Много салазокъ волокъ собственнымъ горбомъ, по многимъ горькимъ чужимъ лстницамъ подымался, много кололъ на мороз дровъ, чистилъ снгъ, даже голодалъ достаточно. Онъ упорно и благородно боролся за свою семью, какъ многiе въ то время. Семью любилъ, кажется, безмрно. Зналъ великiя скорби болзни дтей, ихъ тяжелой жизни и переутомленья. Стоически голодалъ, вмст со своею супругой, отдавая лучшее дтямъ, за тяготы этихъ лтъ заплатилъ ранней смертью.

Какъ всякiй «истинный», не сдлалъ карьеры при большевикахъ. Какъ Сологубъ, писалъ довольно много, для себя, но сдался раньше его. Гершензонъ умеръ въ 1925 году.

…Гершензоновой могил кланяюсь.

// л. “Веселые дни” 1921 г.

ЛАВКА Огромная наша витрина на Большой Никитской имла прiятный видъ: мы постоянно наблюдали, чтобы книжки были хорошо разложены. Ихъ набралось порядочно. Блоковско-меланхолическiя двицы, спецы или просто ушастыя шапки останавливались передъ выставкой, разглядывали наши сокровища, а то и самихъ насъ.

«Книжная Лавка Писателей». Осоргинъ, Бердяевъ, Грифцовъ, Александръ Яковлевъ, Дживелеговъ и я – не первые-ли мы по времени нэпманы? Похоже на то: хорошiе мы были купцы, или плохiе, другой вопросъ, но въ лавк нашей покупатели чувствовали себя неплохо. Съ Осоргинымъ можно было побесдовать о старинныхъ книгахъ, съ Бердяевымъ о кризисахъ и имманентностяхъ, съ Грифцовымъ о Бальзак, мы съ Дживелеговымъ («Карпычъ») по части ренессансно-итальянской. Елена Александровна, // л. напоминая Палладу, стояла за кассой, куда шли сначала сотни, потомъ тысячи, потомъ миллiоны.

Осоргинъ вчно что-то клеилъ, мастерилъ. Собиралъ (и собралъ) замчательную коллекцiю: за отмною книгопечатанiя (для насъ, по крайней мр), мы писали отъ руки небольшiя «творенiя», сами устраивали обложки, иногда даже съ рисунками, и продавали. За свою «Италiю» я получилъ 15 тысячъ (фунтъ масла). Продавались у насъ такъ изготовленныя книжечки чуть не всхъ московскихъ псиателей. Но по одному экземпляру покупала непремнно сама лавка, отсюда и коллекцiя Осоргина. Помщалась она у насъ-же, подъ стекломъ. А потомъ поступила, какъ цннйшiй документъ «средневковья» въ Румянцевскiй музей.

Итакъ, Осоргинъ хозяйничалъ, Бердяевъ спорилъ объ имманентностяхъ, горячился изъ-за пайковъ, былъ добросовстенъ, элегантенъ и картиненъ.

Грифцовъ «углубленно» вычислялъ наши бенефицiи. Нервически поводилъ голубыми, прохладными глазами, ни съ кмъ ни въ чмъ не соглашался: гд-то подкожно засдалъ у него Бальзакъ, имъ онъ презрительно громилъ противниковъ. Я… Въ зимнiе дни, когда холодновато въ лавк, сидлъ на ступенькахъ передвижной лстницы, гд было тепле. До конца дней своего купечества такъ и не усвоилъ, гд что стоитъ (книги у насъ, правда, постоянно мнялись). Если покупатель былъ прiятный, то еще онъ могъ расчитывать, что я двинусь. Если // л. Же появлялась, напримръ, барышня и спрашивала:

– Есть у васъ бiографiя вождей? – я прикидывался вовсе непонимающимъ:

– Какихъ вождей?

– Ну, пролетарiата… – Нтъ, не держимъ.

И вообще для несимпатичныхъ рдко слзалъ съ навса.

– Такой книги нтъ.

А если есть, то обычный вопросъ (вполголоса).

– Елена Александровна, гд у насъ это?

И Паллада, отсчитывая миллiоны, молча указывала пальцемъ полку.

Мы, «купцы», жили между собою дружно. Зимой топили печурку, являлись въ валенкахъ. Лтомъ Николай Александровичъ надвалъ нарядный чечунчовый костюмъ съ галстукомъ-бабочкой. Надъ зеркальнымъ окномъ спускали маркизу, и легенькiя барышни смотрли подолгу, задумчиво, на нашу витрину. Съ улицы иногда влетала пыль.

РАЗВЛЕЧЕНІЕ Въ глубин лавки была у насъ дверка и узкая лстница наверхъ, на хоры съ комнаткой, куда мы иногда прятались отъ скучныхъ постителей, гд устраивали лавочныя собранiя – вообще это были «кулисы» торговаго дома. Въ комнатк стоялъ огромный столъ, заваленный // л. книгами, и вокругъ на полкахъ тоже много книгъ. Но ужъ что здсь находится, не зналъ не только я, а, пожалуй, и самъ Грифцовъ.

Мсто это носило нсколько таинственный и романтическiй характеръ. Съ хоръ можно было, незамтнымъ, наблюдать жизнь лавки. Полутьма, витая лсенка, пыль – все давало ощущенiе спрятанности, укрытiя.

Въ этомъ-то уголк и собралъ насъ однажды Осоргинъ – стоялъ знойный, сухой августъ, въ лавку набивалась пыль и горячiй втеръ трепалъ волосы, какъ только выйдешь. Осоргинъ многозначительно сообщилъ, что въ город организованъ Комитетъ Помощи Голодающимъ, состоять онъ будетъ изъ «порядочныхъ» людей, но подъ контролемъ власти. Голодъ (на Волг, въ Крыму) въ то лто, правда, былъ ужасный. Въ Самарской губернiи такъ выжгло зеленя еще съ весны, что поля имли видъ черно-бархатной, съ отливомъ, скатерти. Урожая «не оказалось», а такъ какъ у крестьянъ своевременно обобрали прежнiе запасы, то голодъ наступилъ мгновенно. Власть растерялась. И подъ минутой паники согласилась на «Общественный Комитетъ». Намъ, представителямъ литературы, предложили тоже войти – объ этомъ мы и совщались наверху. Предложенiе шло отъ Прокоповича, Кусковой и Кишкина. Отъ «власти» предсдателемъ назначили Каменева.

Итти или не итти? Вотъ о чемъ мы разсуждали. И такъ какъ лавка заключала въ себ президiумъ Союза Писателей, то насъ это близ // л. ко касалось. Ршили итти. Выбрали Осоргина и меня.

У русскаго человка есть такiя выраженiя: «за компанiю», «съ хорошимъ человкомъ и выпить можно». «За компанiю»… отчего же не попробовать?

Пожалуй, не будь это въ лавк, съ Осоргинымъ, пришелъ-бы меня приглашать какой-нибудь честный бородачъ въ калошахъ или старая дама, я-бы и не согласился. Но тутъ – была не была!

На другой день уже весь народъ зналъ о Комитет. Тогда еще считали, что «они» вотъ-вотъ падутъ. Поэтому, Комитетъ мгновенно разрисовали. Было цлое теченiе, считавшее, что это – въ замаскированномъ вид – будущее правительство!

Другiе ругали насъ, среди нихъ С. П. Мельгуновъ, за «соглашательство»: вдь мы должны были работать подъ покровительствомъ Льва Борисовича. Помню какого то желчного интеллигента, который купилъ у меня на грошъ, а разстроилъ на тысячу рублей: выходило, что мы чуть-ли не подсобники и т. п. На слдующiй день въ газетахъ насъ превознесли (очевидно, уже считали «своими»), а нашими именами уязвляли непошедшихъ.

Газеты эти были расклеены. Выйдя изъ лавки, завернувъ въ Леонтьевскiй, я наткнулся на такую «стнгазету». Вокругъ нея кучка читателей. Безрадостно увидалъ я свое имя рядомъ съ Максиомъ Горькимъ. Мрачный типъ сзади, прочитавъ, фукнулъи сказалъ:

– Персональный списокъ идiотовъ.

// л. “ДЛО” Были мы идiотами, или нтъ, каждый ршаетъ по своему. Несомннно лишь то, что наша жизнь прiобрла нкiй острый, романтически-заговорщицкiй оттнкъ. Мы ходили въ переулочекъ Арбата къ Кусковой. Въ ея квартир шла непрерывная суматоха. Являлись, совщались, засдали. Смсь барства, интеллигентства съ крпкой настойкой Москвы… Вблизи двухэтажнаго ея дома, церковка, окно кабинета Прокоповича выходитъ во дворъ, гд играютъ дтишки, съ деревьевъ листья летятъ, самый домъ – не то особнякъ, не то помщичья усадьба, уголъ старой Москвы. Еще Герцены, Хомяковы, Аксаковы жили въ этихъ краяхъ. Небольшiе сады при небольшихъ особнякахъ – разв не деревня?

И Сергй Николаевичъ и Екатерина Дмитрiевна были очень серьезны. Ихъ положенiе не изъ легкихъ. Все это они затяли, предстояло найти линiю и достойную, и осуществимую.

Мы составили литературную группу. Осоргинъ редактировалъ газету Комитета – «Помощь». Ея вншнiй видъ вполн повторялъ «Русскiя Вдомости».

Какъ только появился первый номеръ, по Москв прошелъ вздохъ. – «Теперь ужъ падутъ! «Русскiя Вдомости» вышли, стало быть, ужъ капутъ!».

Подготовительная часть у Кусковой окончилась, открылись наши собранiя уже съ «ними»

// л. Въ особняк на Собачьей Площадк. «Нашихъ» было числомъ гораздо больше: профессора, статистики, агрономы, общественные дятели, литераторы – въ род парламента. Вотъ какiе люди: Прокоповичъ, Кускова, Кишкинъ, Кутлеръ,. А. Головинъ, проф. Тарасевичъ (нын покойный), Вра Фигнеръ и много другихъ. Съ «ихъ» стороны: Каменевъ, Рыковъ, Луначарскiй. Большинство было у «насъ», права «наши» считались большiя, и настроенiе (въ наивности нашей) такое:

– А п-па-звольте спросить, милостис-дарь, а н-на какомъ основанiи вы изволили обобрать Нижегородскую губернiю? А н-не угодно-ли вамъ будетъ срочно отправить пятьсотъ вагоновъ въ Самар-р-рскую?

Волны нашихъ государственныхъ вождленiй приходилось принимать Каменеву – онъ предсдательствовалъ. Прiзжалъ и Рыковъ. Но, сколько помню, всегда пьяный. Въ тужурк, съ длиннымъ мальчишескимъ галстукомъ, сальными волосами. Понять что говоритъ, трудно, очень плохо двигалъ языкомъ. Каменевъ же былъ взятъ какъ наилучшiй мостъ къ намъ.

Вспоминая эту свою «дятельность», я не могу припомнить, что именно путнаго сдлалъ. Кажется, больше слушалъ, да разсматривалъ. Садился въ первый рядъ, съ независимымъ видомъ. Однажды сказалъ Каменеву:

– Прошу слова.

// л. Онъ любезно кивнулъ и записалъ меня, но тутъ всталъ Прокоповичъ, и очень толково, именно то и сказалъ (А п-пазвольте, милостис-дарь, на какомъ основанiи?»), что я хотлъ спросить. Мн не повезло. Я отъ слова отказался, просто только съ побдоноснымъ видомъ оглянулся на стулья «нашихъ», за которыми свтлыя окна – въ нихъ вечерняя Москва, невысокiе домики Собачьей Площадки, урна, зеркальное небо и раннепадающiе листы.

Изъ этихъ шумныхъ засданiй, я вынесъ такое наблюденiе: «они» и «мы» – это названiе комедiи Островскаго «Волки и овцы». У нихъ зубъ, наглость, жестокость. Вс они шершавые, урчатъ, огрызаются. (Особенно это ясно стало, когда за Каменевымъ начали появляться какiе то безымянные типы въ курткахъ… Позже мы все это хорошо поняли). И нтъ добрыхъ глазъ, добраго взгляда. Вотъ это страшная черта совтскихъ людей, я ее часто замчалъ: недобрые глаза и отсутствiе улыбки. А «наши»… – ну, мы себя хорошо знаемъ.

«Мы» настаивали, чтобы была послана въ Европу делегацiя отъ Комитета, чтобы можно было собрать тамъ денегъ, раздобыть хлба и двинуть въ голодныя мста. «Имъ» это не такъ-то нравилось. Началась торговля. То-ли мы имъ должны были уступить, то-ли они намъ.

Я жилъ тогда въ Москв одинъ, въ Кривоарбатскомъ – семья была въ деревн.

Ходилъ обдать на Арбатъ въ столовую, очень наряд // л. ную, только что открывшуюся. Бывалъ и въ лавк, но рже.

Какъ-то жарко, втрено было въ Москв, нервно и занятно. Такъ осталась у меня въ памяти пустынность московскихъ вечернихъ переулковъ, горячая сушь августа, ощущенiе легкости и полета.

Разъ вечеромъ мы выходили съ Осоргинымъ съ засданiя. Луна хорошо свтила. На этомъ засданiи я просилъ Каменева за «сидвшаго» въ Одесс писателя Соболя.

Онъ небрежно спросилъ:

– Какого Соболя? Который написалъ романъ «Пыль»?

– Да.

– Плохой романъ. Пусть посидитъ.

Я замтилъ, что онъ сидитъ уже семь мсяцевъ, неизвстно за что.

– Ну, это много. Постараемся выпустить.

И вотъ у выхода Каменевъ, подходя къ своей машин, столкнулся съ нами.

– Пожалуйста, – сказалъ любезно, – вамъ далеко? Я подвезу.

Не сговариваясь, мы съ Осоргинымъ толкнули слегка другъ друга и отказались. Мы шли луннымъ, пахучимъ вечеромъ, радостно-грустнымъ въ красот ночи московской. Шли нкоторое время вмст, а потомъ разошлись: я на Арбатъ, онъ въ Чернышевскiй. Памятенъ былъ этотъ вечеръ, сладокъ и пронзителенъ. Но и онъ ушелъ, и многое съ тхъ поръ измнилось. Тогда Соболь сидлъ, а Каменевъ узжалъ // л. на шикарной машин – «генералъ-губернаторъ» Москвы. Затмъ Соболь – этотъ глубоко-несчастный человкъ – вышелъ изъ тюрьмы, ушелъ къ «нимъ», окончательно запутался и револьвернымъ выстрломъ разршилъ свою незадачливую жизнь. Соболя я просто жалю, надъ Каменевымъ злорадствовать не хочу.

А въ тотъ вечеръ мягко несъ его автомобиль къ Кремлю.

COUP D’ETAT Мы собрались въ свой особнякъ часамъ къ пяти, на засданiе, какъ было назначено. Сегодня ршалось все дальнйшее. Комитетъ поставилъ ультиматумъ:

или нашу делегацiю выпускаютъ въ Европу для сбора денегъ, или мы закрываемся, ибо мстными силами помочь нельзя. Настроенiе нервное, напряженное. «Наши» сидятъ на подоконникахъ залы, толпятся въ смежной комнат, разговариваютъ около стнныхъ картъ и дiаграммъ.

Время идетъ. Вечеретъ. Подъ окнами какiя-то куртки, а Каменева все нтъ.

Нервность и удивленiе. Вынимаютъ часы, смотрятъ.

Я находился въ комнат рядомъ съ залой. Помню, – въ прихожей раздался шумъ, неизвстно, что за шумъ, почему, но сразу стало ясно: идетъ бда. Въ слдующее мгновенiе съ десятокъ кожаныхъ куртокъ съ револьверами, въ высокихъ сапогахъ, бурей вылетли изъ полусумрака передней и одинъ изъ нихъ гаркнулъ:

// л. – Постановленiемъ Всероссiйской Чрезвычайной Комиссiи вс присутствующiе арестованы!

ПУТЕШЕСТВІЕ Паники не произошло. Вс были довольно покойны. Помню гнвное, поблднвшее лицо Вры Фигнеръ и багрово-вспыхнувшую Екатерину Дмитрiевну. Еще помню, что черезъ нсколько минутъ по водворенiи пришельцевъ, чрезъ ту-же прихожуюпробирался къ намъ, нсколько неуклюже и какъ-бы конфузливо П. П. Муратовъ.

– Ты зачмъ тутъ? Эх-хъ, ты… П. П. былъ тоже членомъ Комитета. Онъ опоздалъ. Подойдя къ особняку, увидлъ чекистовъ, увидлъ арестъ… – Н уи чего-же ты не повернулъ?

– Да ужъ такъ, вмст засдали, вмст и отвчать… Теперь онъ уже за чертой чекистовъ. Не утечешь!

Былъ блдно-сиреневый вечеръ, когда мы вышли. У подъзда стояли автомобили. Осоргинъ, я и Муратовъ, какъ прожили полжизни вмст, такъ вмст и сли. Теплый воздухъ засвистлъ въ ушахъ, казалось почему-то что машина мчится головокружительно. Неслись знакомые переулки, Арбатъ, мелькнула площадь, Воздвиженка, и странно пустынной казалась Москва. Очень хотлось встртить хоть кого нибудь // л. знакомаго… Моховая, Университетъ. У книжной лавки Мельгунова мелькнуло, наконецъ, чье то знакомое лицо – но машина наддала, черезъ дв, три минуты, посл удивительнйшаго полета (я другого, все-таки, такого въ жизни не запомню!), мы остановились у «привтливыхъ» дверей дома «Россiи», на Лубянской площади и сошли съ автомобиля: два года назадъ въ эти-же двери вошелъ и не вышелъ живымъ мальчикъ – Алеша Смирновъ, многострадальный мой пасынокъ.

НОЧЬ …Всмъ намъ пришлось перебывать у окошечка, похожаго на кассу банка или на бюро спальныхъ вагоновъ: тамъ о каждомъ записали, что требуется, и вновь собрались мы въ нашей «случайной» комнат – ждали дальнйшей участи.

Я думаю, самымъ невозмутимымъ изъ насъ оказался. А. Головинъ. Всегда у меня была слабость къ этой безукоризненно-лысой, изящной и умной голов, къ тонкому, древнему профилю (онъ потомокъ Комненовъ), безцвтно-спокойнымъ глазамъ. На вол, въ барское довоенное время, и въ голодные дни революцiи мы немало играли съ нимъ въ шахматы. Онъ съ одинаковымъ безразличiемъ и выигрывалъ и проигрывалъ. Черезъ четверть часа по прибытiи, когда другiе еще горячились, расходовали подожженную нервную энергiю, едоръ Алек // л. сандровичъ уже слъ играть съ черно-мрачнымъ и такъ же равнодушнымъ Кутлеромъ. Откуда они добыли шахматы, я не помню: кажется, тутъ же и смастерили изъ картона. Впрочемъ, игра продолжалась недолго: насъ повели еще въ новое помщенiе.. А. равнодушно забралъ фигурки, записалъ положенiе и въ своемъ элегантвномъ костюм, блыхъ брюкахъ, съ шахматами подъ мышкой, зашагалъ по застночнымъ коридорамъ.

Мы вошли въ довольно большую комнату съ двумя цльнаго стекла окнами.

Надпись на стекл, глядвшую въ переулокъ, можно было прочесть и отсюда:

– Контора Аванесова.

Теперь въ контор нары. Ихъ ненадолго занимали случайные постояльцы.

Здсь перстъ судьбы сортировалъ: жизнь – смерть, смерть – жизнью Кускову, Прокоповича и Кишкина очень скоро увели отъ насъ во внутреннюю тюрьму. Мы попрощались сдержанно, но съ волненiемъ. Никто не зналъ на что ихъ ведутъ.

Мы съ П. П. Муратовымъ легли рядомъ на голыя нары, около окна. Осоргинъ находился въ другомъ углу съ гр. Бенкендорфомъ. Хотлось сть. Электрическая лампочка заливала все сверху мертвымъ свтомъ. Мы лежали, и сначала говорили, а потомъ стали умолкать. Заснуть въ эту, первую свою ночь въ тюрьм, я не могъ. Къ счастью, ужаса не испытывалъ. Но нервное возбужденiе заставляло бодрствовать. Мн даже казалось, что я очень оживленъ, // л. почти веселъ. Страннымъ образомъ, мало думалось о безумiи окружающаго.

Зналъ, что въ этомъ-же дом, можетъ быть, въ эти глухiе часы кого-то ведутъ въ подвалъ… но (самозащита, что-ли?) мысль на такомъ не останавливалась. Часа въ три, напримръ, ясно помню шумъ мотора, заведеннаго на двор – мы отлично знали, что это значитъ – все-же впечатленiе было меньше, чмъ можно было-бы думать. Очень уязвляла мысль о семь: жена и дочь были въ деревн, все хотлось, чтобы до нихъ пока не дошла всть о моемъ арест.

А затмъ… затмъ я наблюдалъ. По моему мннiю, спали многiе. Среди нихъ, недалеко отъ меня –. А. Головинъ. Онъ лежалъ на спин. Въ его правильномъ, лысомъ череп блестлъ, какъ на словновой кости, лучъ электричества. Руки аккуратно сложены накрестъ, блыя брюки въ складки, желтыя ботинки, воротничик даже не разстегнуты. (Онъ и позже спалъ всегда въ полномъ парад. Объяснялъ такъ, что если ночью позовутъ ан допросъ или разстрлъ, то нельзя выходить на такое дло не въ порядк). Сейчасъс клопъ медленно взбирался на тневой сторон его черепа, ища удобнаго мста.

Доползши до освщенно-блестящей части, испуганно повернулъ назадъ.

Въ это время въ камеру ввели высокаго человка, неувренно шагавшаго къ намъ. Я толкнулъ П. П. – тотъ поднялъ заспанное, затекшее отъ неудобнаго изголовья лицо и ухмыльнулся:

// л. это былъ его прiятель – Борисъ Випперъ, молодой профессоръ.

– Ну, вотъ… – пробормоталъ П. П., – и вы тутъ. Нашего полку прибыло.

Виппера взяли ночью и прямо доставили сюда.

“ЧТО ДЕНЬ ГРЯДУЩІЙ НАМЪ ГОТОВИТЪ” 1) Яркое солнце. Было воскресенье, этотъ августовскiй свтъ весело блисталъ по Москв. Въ Петербург сквозь влажно-голубоватую невскую дымку освщалъ тла безвинно-убiенныхъ по Таганцевскому заговору.

2) И очень прiятное, чтоонъ намъ далъ, были посылки. Да, за стнами, тамъ на вол оказалась Москва, добрая Москва! Чрезъ тысячи поръ, щелей просочилась она въ тюрьму, обходя правила адскихъ круговъ. Жены, сестры, невсты, дружественныя, знакомыя и полузнакомыя руки упаковывали намъ свертки – и въ солнечный воскресный день вдругъ въхала груда пакетовъ – «передачъ». Къ этому времени Осоргинъ былъ уже избранъ нашимъ старостой. Ловкiй и легкiй, въ счастливомъ нервномъ возбужденiи отвтственности, онъ хорошо провелъ роль, «былъ въ форм». Вотъ и сейчасъ элегантно распоряжался раздачей передачъ, весело выкликая адресатовъ.

Такъ какъ вс «мои» находились въ деревн, я ничего не ждалъ. Вдругъ улыбающееся лицо Осоргина обернулось, онъ назвалъ мое имя. Только тутъ я понялъ, какъ прiятно получить въ // л. Тюрьм знакъ благожеланiя и памяти. Этимъ обязанъ былъ я Р. Г. Осоргиной – вмст съ пакетомъ мужу, уложила, притащила на себ она и мн подмогу.

Никогда, даже въ дтств, не радовалъ меня такъ подарокъ, за него храню Рахили Григорьевн всегдашнюю благодарность. Тамъ было одяло, подушка, блый хлбъ, сахаръ, какао – вообще столько прелестей!

Неполучившiе (не-москвичи) сразу замтны были по грустнымъ галзамъ.

Разумется, тотчасъ-же началась длежка, «первобытно-братственное» равенство осуществилось съ нкоторымъ даже напоромъ со стороны получившихъ. Вся наша «преступная банда» оживилась. Особенно старался одинъ инженеръ – Меттъ. Онъ получилъ огромную посылку, съ нервной расточительностью раздавалъ свои сокровища.

Видъ камеры измнился: стали устраиваться, на нарахъ появились плэды, одяла, подушки, началось бритье и умыванье, вообще жизнь въ род вагонной – дальняго слдованiя.

Мы съ П. П. Муратовымъ и Випперомъ устроили свой уголокъ у окна аванесовской конторы и залегли крпко, по медвжьи. Посл безсонной ночи дремалось неплохо. Время шло быстро. Черно-лохматый Кутлеръ игралъ, какъ полагалось, въ шахматы съ Головинымъ, и по ихъ виду нельзя было понять, кто побждаетъ. Осоргинъ хлопоталъ съ Бенкендорфомъ въ другомъ углу. Подъ вечеръ онъ прибжалъ ко мн, нсколько женственно припалъ, обнялъ и гаркнулъ:

// л. – Вотъ она, жизнь-то какая! Веселая жизнь. Ругаешь меня, что я тебя сюда затащилъ?

Историко-литературный уголъ оживленно загоготалъ.

А Осоргинъ уже вспорхнулъ, подобно Нижинскому, помчался для переговоровъ о кипятк.

ЗВЗДЫ По вечерамъ мы ихъ видали, но минутно, переская тсный дворъ, когда ходили умываться, за кипяткомъ, и т. п. Никогда звзды не казались столь прекрасными. Къ сожалнiю, въ томъ узкомъ куск бархата, что возставалъ надъ головой, я не могъ найти Веги. Но другiя звзды видлъ. И он видли меня – въ грязи, убожеств, кровавой слякоти отверженнаго мста. Звзды и Вега вызываютъ въ памяти разсказъ, слышанный тоже въ дни революцiи.

Г-жа N. была замужемъ за немолодымъ человкомъ. Полюбила другого.

Посл разныхъ колебанiй мужъ согласился, чтобы она устроила себ новую жизнь съ этимъ другимъ. Они встртились вс трое у N., и ршенiе было принято окончательно. На другой день г-жа N. должна была ухать.

Ночью, однако, и она, и мужъ, и вс родные были арестованы по обвиненiю въ контръ-реолюцiи. Новая жизнь для г-жи N. оказалась камерою смертниковъ въ Бутыркахъ.

Еще на вол, когда шелъ ихъ романъ, г-жа N. и г. Х. – оба мистики – полюбили звзду Вегу.

// л. Однажды, идя по Кузнецкому, г. Х. увидлъ на витрин книгу: «Голубая звзда».

Въ повсти этой было то-же мистическое поклоненiе Вег, какъ символу женственнаго. Книга пришлась по душ влюбленнымъ. Они вмст читали ее.

Г-ну Х. удалось доставить книгу въ тюрьму. Подчеркнувъ буквы словъ, онъ далъ понять, что каждый вечеръ, когда Вега появляется, онъ думаетъ о г-ж N. – пусть и она поступитъ такъ же.

Г-жа N., женщина изящная и тонкая, очень страдала въ заточенiи. Жизнь отнимали у нея на грани долгожданнаго счастья! Она исполнила завтъ любимаго человка. И по вечерамъ, при появленiи звзды, глядя на нее, они мечтали другъ о друг, тмъ поддерживали себя. Г-жа N. при этомъ часто читала книгу.

Обвиненiе было ложнымъ. Но погибла вся семья, не пощадили родныхъи знакомыхъ, по древнему «до седьмого колна». За г-жей N. смерть пришла, когда она читала о голубой звзд.

Вставъ, перекрестившись, она съ книгою въ спокойствiи пошла навстрчу Вчности.

Этотъ разсказъ слышалъ я отъ той, кто послдняя, сестрински поцловала ее въ лобъ – и кому чудомъ удалось спастись.

** * Звзды въ застнк! Васъ вспоминаю съ любовью, взволнованно и благодарно… // л. СИДИМЪ Къ намъ попали газеты. О, теперь о насъ писали иначе, чмъ въ дни «персональнаго списка идiотовъ». Клонили къ тому, чтобы весь нашъ комитетъ разсматривать какъ «заговоръ» и соотвтственно распраиться. Съ Таганцевымъ ужъ такъ и обошлись. Нашихъ начали водить на допросы. Кутлеръ, едоръ Александровичъ, кром шахматъ получили и еще обязанности. Прокоповичъ, Кишкинъ и Кусква въ эти дни были на черт смерти. Ихъ гибель была ршена, спасло вмшательство Нансена. Насколько знаю, онъ поставилъ условiемъ своей помощи сохраненiе ихъ жизней.

Понемногу начали мы сживаться съ конторою Аванесова. Намъ подбавляли кое кого, кой кто изъ нашихъ уходилъ во внутреннюю тюрьму. По-прежнему, изъ города шли передачи. Настроенiе держалось бодрое. Чтобы его не ослаблять, ршили развлекаться – читать лекцiи.

Кутлеръ читалъ о финансахъ. Этотъ умный, сумрачный человкъ былъ глубокимъ скептикомъ. Я думаю, онъ убжденно считалъ, что вообще все погибло: Россiя, финансы, онъ самъ, Комитетъ… Я спросилъ его разъ:

– Николай Николаевичъ, а вотъ вы врили въ это дло, когда шли?

Онъ улыбнулся, какъ-бы отвчая младенцу:

– Разумется, ни минуты.

– Зачмъ-же вы шли?

// л. Изъ его словъ, сказанныхъ съ оттнкомъ горечи, выходило, что и этотъ многоопытный мужъ, бывшiй министръ, въ род насъ гршныхъ тоже пошелъ «за компанiю»… Его лекцiя доказывала, что съ совтскими финансами плохо.

Вспоминая его, я, однако, все боле убждаюсь въ безсилiи скептицизма. Люди этого склада мало могутъ сдлать. Врно ли даже они угадываютъ жизнь? Не нужна ли даже для этого живая сила вры? Вдь вотъ и не рухнули совтскiе финансы, и самъ Николай Николаевичъ, выйдя изъ тюрьмы, какъ разъ занялся укрпленiемъ червонца – за него врили другiе, онъ, должно быть, дйствовалъ и тамъ по инерцiи, «такъ ужъ случилось»… – И съ удивленiемъ, вроятно, видлъ плоды рукъ своихъ. На этомъ червонц онъ и умеръ – грустный человкъ, всегда готовый къ смерти и равнодудшный къ ней. Мн кажется, и умеръ онъ въ горестномъ недоумнiи.

Борисъ Випперъ читалъ, кажется, о живописи. П. П. Муратовъ о древней иконописи. Съ моимъ чтенiемъ произошелъ маленькiй веселый случай.

Было утро, солнечный день. Я говорилъ о русской литератур, какъ вдругъ въ камеру довольно бурно и начальственно вошло двое чекистовъ. Въ рук у одного была бумажка. По ней онъ такъ-же громко и безцеремонно, прерывая меня, прочелъ, что я и Муратовъ свободны, можемъ уходить.

Правда, я не хотлъ играть подъ Архимеда. Вообще ни о чемъ не думалъ.

// л. Но, вроятно, подсознанiю не понравилось всторженiе «посторонняго тла», да еще грубоватаго, прерывающаго меня, и я отвтилъ почти недовольно:

– Ну да, да, вотъ кончу сперва лекцiю… Вс захохотали и я смутился. Улыбнулся даже чекистъ:

– Успете на свобод кончить.

МОСКВА Я пожималъ десятки рукъ. Со всхъ сторонъ наперебой давали поученiя. И черезъ нсколько минутъ сухой и знойный втеръ, пыль, дребезгъ московскихъулицъ… Какъ свтло, просторно! Извозчикъ медленно везъ меня съ моимъ тюремнымъ скарбомъ на Арбатъ.

Весь этотъ день слился у меня въ какое-то пестро-огненное движенiе. Я не могъ усидть на мст. Пустынная, большая наша комната въ Кривоарбатскомъ показалась скучной. Но Москва – родной. Меня привтствовали въ арбатской столовой. На улиц останавливали незнакомые и поздравляли. А я все не могъ остановиться. Все мн хотлось итти, безъ конца говорить, волноваться – я и ходилъ по гостямъ до двухъ часовъ ночи – передавалъ и разсказывалъ женамъ, сестрамъ, роднымъ объ оставшихся. Былъ на Козих у Головиныхъ, былъ въ Чернышевскомъ у Р. Г. Осоргиной.

// л. ** * Что можно прибавить о насъ? Кускова, Прокоповичъ, Кишкинъ, Осоргинъ и еще нкоторые просидли долго. Потомъ были сосланы. Потомъ попали заграницу. Пользы голодающимъ, конечно, мы не принесли. Предсказанiя нашихъ женъ при начал Комитета («черезъ мсяцъ будете вс въ чек») съ точностью осуществились. Но вспоминая наше сиднiе, я вспоминаю не плохое дло, а хорошее. Мы ошиблись въ расчет. Но мн не стыдно, что я сидлъ. И Кусковой не стыдно.

Ну, а вотъ Каменеву… Въ этомъ только и смыслъ. Мы въ тюрьм были бодры, потому что правда была за нами. Мало? Нтъ, очень много!

// л. Чтенiя Въ декабр 1920 г., на «трудмобилизацiи» въ Притыкин, предложили мн, какъ человку «письменному» поступить писаремъ въ Каширу. Жен моей заняться рубкой лса. Это не устраивало насъ, и мы выбрались въ Москву.

Денегъ, разумется, не было. Но друзья нашлись. Друзья взяли въ Лавку Писателей, и я всталъ за рпилавокъ тороговать книгами. Это куда лучше, чмъ служить у коммунистовъ, да и давало возможность жить. Получали мы ужъ не помню какiя тысячи, но тысячи платили и за сахаръ, кофе. Такъ что не совсмъ ватало, приходилось подрабатывать. Приглашали кое куда читать. Занятiе не изъ веселыхъ, но… ** * – Какъ бы чего не вышло, смотрите, говорили мн въ Лавк. – Будете все-таки читать у коммунистовъ… Тогда въ Москв можно было еще позволить себ роскошь не читать у коммунистовъ! Надо // л. сказать прямо: кром нужды меня никто не принуждалъ читать въ Дом Печати.

(Еще отчасти было любопытство, да и нкiй вызовъ). Пригласилъ меня Полонскiй, извстный критикъ, – кажется, онъ и завдывалъ этимъ учрежденiемъ: и приглашал-то съ опаской, можетъ быть, молъ, еще не саблоговолитъ… Я пришелъ часу въ девятомъ, нарочно пораньше. Посл холодной моей комнаты, гд мы с женой едва натапливали до десяти, одиннадцати градусовъ, прiятно удивила теплота, освзщенiе, культурный видъ вестибюля, гостиной. Зала прямо отличная, съ небольшой, но довольно элегантной эстрадой. И еще прелесть: буфетъ! Столики, какъ нкогда въ Литературномъ Кружк, можно спросить стаканъ чаю, бутербродъ съ красной икрой и т. п. – этого я нигд за годы революцiи не видал. Такъ что вражескiй станъ хоть куда.

Немедленно слъ за столикъ, честь честью, все мн и подали – и вполн развеселили. Собственно, не барышня мн подававшая, а сосди. Ихъ было двое, за столикомъ у стны. Одного совсмъ не помню, а другой, спиною ко мн, былъ въ какой-то фригiйской шапочк, въ три четверти виднлось суховатое лицо, бритое – я даже обратилъ вниманiе, про себя назвалъ его:

– Якобинецъ.

Они разговаривали между собой. Сначала о чем-то «вообще», потомъ о Дом Печати. Якобинец угрюмо мутулился, буркал. Видимо, // л. Скептикъ здшнихъ мст, нкiй «печальный Демонъ, духъ изгнанья».


– Что-же сегодня такое будетъ? – спросилъ собесдникъ.

– Чортъ ихъ знаетъ, литературный вечеръ… Собесдникъ звнулъ.

– А кто будетъ читать?

– Извстный мерзавецъ Борисъ Зайцевъ, хмыкнул Робеспьеръ.

Собесдникъ, повидимому, удовлетворился, – они спокойно продолжали о другомъ.

Подошелъ Полонскiй, любезно поздоровался, взглянулъ на мой крахмальный воротничекъ, приличный костюмъ, усмхнулся.

– Вы по европейски… Я улыбнулся тоже.

– Д аи у васъ по европейски… свтло, чисто, видите, чай пью. И меня только что обозвали мерзавцемъ.

Длинный носъ Полонскаго выхалъ еще боле вперед.

–?

– Ничего, тут два типа рядомъ тоже чай пили, и длились впечатлнiями… Ихъ право… – Ну, это недоразуменiе.

На эстрад у меня стоялъ столъ, стулъ, электрическая лампочка, стаканъ съ чаемъ. Зала была полна – все молодежь, довольно сдержанная, много барышень, люди въ курткахъ, косоворткахъ, но фригiйскаго своего прiятеля я не замтилъ.

// л. Особенно прiятно было произнести вслухъ эпиграфъ: «Миренъ сонъ и безмятеженъ даруй ми». – Молитва.

На слов молитва я даже остановился, оглядлъ публику. Нкоторое, какъ бы легкое недоумнiе по ней прошло, но чуть-чуть, втеркомъ.

Читалъ я спокойно, и спокойно слушали. Настолько спокойно (и почти благожелательно!), будто я у себя въ Союз. Когда кончилъ, аплодировали – что за удивленье? Гд-же другiе Робеспьеры?

– Наврное, въ пренiяхъ-то насыплютъ… Пренiя были объявлены тотчасъ за чтенiемъ. Но и тутъ что-то странное… Хотлъ-ли Полонскiй быть наперекоръ всему любезенъ, или загладить давешнее, но произнесъ слово почти юбилейное (оговариваясь, конечно, что я «не нашъ»). Петръ Семеновичъ Коганъ, Львовъ Рогачевскiй тоже сказали боле, чмъ дружественно. Возражать не на что, спорить не съ кмъ, только кланяйся да благодари… ** * Не всегда такъ идиллически приходилось читать. Странно требовать, чтобы въ революцiи все было «миренъ сонъ и безмятеженъ»… Нашъ Союзъ устраивалъ иногда большiя выступленiя: для сбора средствъ, частью изъ цлей литературныхъ. Одинъ такой вечеръ назначили въ Политехническомъ музе. Читать при // л. гласили Сологуба, Вяч. Иванова, благо, Балтрушайтиса и меня.

Политехническiй музей извстенъ – кудреватое зданiе, смотритъ на Ильинскiя ворота – внутри коридоры, переходы, яркiй свтъ, огромная аудиторiя, круто подымающаяся вверхъ. Въ тотъ морозный вечеръ все это кишло, бурлило:

на недостатокъ публики не могли мы жаловаться.

Блый не прiхалъ. Сологубъ сидлъ въ артистической – лысый, холодноватый.

– Да, говорилъ, слегка встряхивая на носу пенснэ. – Будемъ чиатть. Да, читать такъ читать.

Явился красный съ морозу Балтрушайтисъ. Вячеславъ Ивановъ, въ длинномъ старомодномъ сюртук, съ золотящимися сдоватыми локонами вокругъ лба (сильно обнажившагося), пилъ чай, устремляясь всею фигурою впередъ (отъ него и вообще осталось впечатлнiе, что даже, когда онъ стоитъ, тло его наклонено впередъ – какъ бы плывущiй корабль. Золотое пенснэ, влажная кожа, слегка воспаленная, быстрые небольшiе глаза, носовой голосъ, рдкостный блескъ рчи – боле интереснаго и значительнаго собесдника я не встрчалъ).

Въ общемъ-же мы кучка, горсть, а въ прiоткрытую на эстраду дверь видно, какъ втекаютъ, растекаются по рядамъ скамей темныя фигуры, и чмъ выше, тмъ все гуще. Еще въ первыхъ рядахъ можно кое кого разсмотрть «своихъ», дальше идетъ «племя молодое, незнакомое…», // л. разговаривающее, курящее, топающее въ нетерпнiи ногами.

– Читать такъ читать, говорилъ Сологубъ. Да, будемъ читать. Да, будемъ читать. (Любилъ онъ однообразно и «загадочно» повторять одни и т же слова).

Львовъ-Рогачевскiй сдлалъ маленькое вступленiе: самъ соцiалъ-демократъ, какъ бы преподносилъ насъ своей аудиторiи.

Все это вышло мирно и естественно. Читалъ и Вячеславъ Ивановъ – кажется, стихи. Мы съ Сологубомъ сидли на эстрад. Вячеславъ Ивановичъ раскланивался на аплодисменты. Была очередь Балтрушайтиса.

Поэтъ сумрачный, одинокiй, неблагодарнаго типа, Балтрушайтисъ никогда не пользовался «популярностью». Его цнили въ литератур и мало знала пуьлика. Въ то время былъ онъ посломъ Литвы при СССР.

Но появленiе его вдругъ оказалось необыкновеннымъ: только онъ выступилъ, по аудиторiи пролетла молнiя, зигзагомъ разодрала массу, дотол равнодушную. Особенно силенъ былъ разрывъ на верхахъ. Сразу вскочили какiе то люди, замахали руками, поднялся шумъ, крикъ, ничего нельзя ни понять, ни разобрать. Кто-то пытался кого-то удержать, кто-то съ кмъ-то спорилъ… Потомъ донеслось:

– Долой! Убiйца! Кровь, убiйца… Юргисъ Казимiровичъ Балтрушайтисъ такъ-же похожъ на убiйцу, какъ и я.

Но уже сверху катились – буквально скатывались внизъ къ нашему суденышку, разъяренные люди, потрясая // л. кулаками, красные отъ гнва – съ лицами ужасными, это я хорошо помню.

– Убiйца! Долой! Прекратить!

Балтрушайтисъ стоялъ блдный, что-то пытался сказать, но ничего не удавалось.

– Скандалъ, повторялъ спокойно Сологубъ. – Скандалъ. Это скандалъ.

Настоящiй скандалъ.

Выяснилось, что литовскiе коммунисты протестуютъ противъ казней ихъ товарищей въ Литв – отвтственъ оказался Балтрушайтисъ, какъ посолъ. Въ сущности, мы въ ихъ власти. Ни оружiя, ни полицiи – нсколько литераторовъ на эстрад! Балтрушайтиса поскоре увели. Львовъ-Рогачевскiй добился слова.

Объяснилъ: Балтрушайтисъ извстный поэтъ, ни къ какимъ казнямъ не иметъ отношенiя, и т. п. Нсколько прiутихли. Раздались даже аплодисменты, устроители ободрились. Но лишь только Балтрушайтисъ показался, все опять вскипло и на этотъ разъ ужъ безнадежно. Пришлось объявилть перерывъ, спшно отправить домой Юргиса Казимiровича.

Затмъ выступать предстояло мн. Можетъ быть, и я какой нибудь «убiйца».

Не особенно радостно подходилъ я къ кафедр… – Господа, я прочту сейчасъ… – Не господа, а товарищи, поправили съ верховъ.

Но тутъ я проявилъ упрямство.

– Господа, повторилъ громче: сейчасъ я прочту свою вещь, называется она «Донъ Жуанъ».

// л. Я читалъ плохо. Приходилось напрягать голосъ, и явно не было никакого созвучiя. Но раздраженья тоже я не ощущалъ въ толп. Прямо передъ собой, во второмъ ряду, видлъ фуражку молодого писателя, нердко у меня бывавшаго.

Онъ относился ко мн дружественно, и отчасти покровительственно. «Ахъ, говорилъ: нельзя теперь о такомъ и такъ писать! Вотъ имажинисты – это другое дло». Его молоденькое лицо съ рыжеватыми глазами, не безъ прiятности, и не безъ плутовства, посматривало съ обычной снисходительной сочувственностью.

Заламывая назадъ кэпку, ухарскимъ своимъ видомъ хотлъ сказать – вотъ теб и Донъ Жуаны, знай нашихъ, калуцкихъ!

Сологубъ прочелъ превосходые стихи – и то-же было настроенiе: льда безъ прежней ненависти. Нтъ, кром Балтрушайтиса никто теперь не интересенъ.

** * Изъ Музея мы шли съ Сологубомъ въ Замоскворчье. Ильинка пуста, холодна. Идемъ серединою улицы, снгъ хруститъ. Звзды. Небо протекаетъ узкой лентою надъ головой, черны, угрюмы дома. На перекрестк костеръ, грются милицiонеры. На углу Красной площади дохлая лошадь.

– Проклятая жизнь. Проклятая жизнь. Какъ при Гришк Отрепьев. Жизнь какъ при Гришк Отрепьев.

// л. Сологубъ поднялъ мховой воротникъ, пенснэ запотло. Шагаетъ неторопливо.

– Какъ при Гришк Отрепьев… Василiй Блаженный, Красная площадь…. Туманъ отъ мороза, скрипъ валенокъ нашихъ, чернота въ золот неба, дальнiй выстрлъ, багровый костеръ сзади.

– А могли бы и насъ съ вами нынче въ клочья разорвать. Да, могли-бы въ клочья. Такъ бы насъ и разорвали въ клочья.

Говорилъ едоръ Кузьмичъ точно каркалъ. Да и правда, несло намъ время великiя бды. Та самая Анастасiя Николаевна (жена его), что сопровождала насъ по Москв застывающей, не такъ много позже кинулась въ Неву… едоръ Кузьмичъ скоро умеръ – въ бдности, болзняхъ, отверженiи… (Совтской власти онъ не поклонился). Испыталъ и я, что полагнается, но тою грозною ночью все еще было въ предвстiи, за недалекими горами – только гулъ.

И тмъ рзче противоположность съ теплымъ домомъ, свтлымъ и привтливымъ, куда мы, наконецъ, пришли.

Въ т годы въ Москв находились люди промежуточной позицiи (между «нами» и «ими»). Преуспвали они «тамъ», но и прежнихъ друзей не забывали.

Нкоторые изъ «насъ», благодаря этому и выжили. Докторъ, къ которому шли мы, былъ именно изъ такихъ. Временами устраивались у него сборища – литераторовъ и художниковъ, музыкантовъ, актеровъ. Прак // л. тика въ Кремл позволяла ему имть порядочную квартиру, теплую, съ электричествомъ, доставать коньякъ, питаться по человчески… какая роскошь для временъ проклятой «пшенки»! Докторъ былъ любителемъ «наукъ и искусствъ». Кружокъ, у него собиравшiйся, назывался «Академiя Неугомонныхъ»;

цль его – давать передышку въ страшной жизни, и вообще: жить! хоть минутами.

Вяч. Ивановъ сочинилъ гимнъ академическiй. (Начинался онъ словами: «Не огни святого Эльма…» Кажется, была и музыка къ нему, если не ошибаюсь, А. Т. Гречанинова, одного изъ основателей кружка).

Чуть-ли не гимномъ этимъ насъ и встртили. Помню Гречанинова съ женой, веселыхъи оживленныхъ, самого доктора (позже, когда помиралъ я отъ тифа, въ числ другихъ и онъ меня вытаскивалъ…). Главное, помню ощущенiе дружественности, свободы, изящества, своего художническаго круга. Москвинъ и Юонъ, Гречаниновъ и Сологубъ, Вячеславъ Ивановъ, Чулковъ – это не литовскiе большевики. Хозяинъ кормилъ насъ, поилъ, ухаживалъ – вижно было, что ему занятно, длаетъ онъ это отъ души. Что-то играли на рояли, много болтали, хохотали, разсказывали о Музе и скандал. Потомъ Сологубъ читалъ – и читалъ много, замчательно – въ рдкомъ удар находился, да и мы не въ обычномъ состоянiи. Этотъ пиръ артистическiй, если былъ и «во время чумы», то съ инымъ настроенiемъ, но не будничный, въ странномъ сочетанiи восторга и бды, вокругъ насъ // л. завивавшейся. Кажется, Сологубъ договаривалъ послднiя слова, было это какъ бы прощанiе со всею нашей жизнью. Никогда раньше не пронзали такъ его стихи (да и читалъ онъ много;

мы не замчали времени – до четырехъ часовъ).


«Когда меня у входа въ Парадизъ Суровый Петръ, гремя ключами, спроситъ:

– Что сдлалъ ты? – меня онъ внизъ Желзнымъ посохомъ не сброситъ.

Скажу: слагалъ романы и стихи, И утшалъ, но и вводилъ въ соблазны.

И вообще мои грхи, Апостолъ Петръ, многообразны.

Но я – поэтъ. И улыбнется онъ, И разорветъ грховъ рукописанье, И смло въ рай войду, прощенъ, Внимать святое ликованье.

Больше Сологуба я никогда не видлъ. Той ночью былъ онъ весь особенный и вдохновенный – вышелъ изъ обычнаго своего сумрака. Такимъ запомнился. Его дальнйшая, недолгая жизнь была, кажется, сплошной Голгофой?

// л. Революцiонная пшеница …Годы посл войны прожили мы въ деревн, тульскомъ имнiи отца. Не могу сказать, чтобы насъ обижали. Меня не только не убили, но и заложникомъ не взяли. Не лишили и крова. Я занималъ попрежнему свой флигель. Мн вергули книги, реквизированные во время моей отлучки: вс Соловьевы и Флоберы, Данте, Тургеневы и Меримэ не безъ торжественности возвратились (въ розвальняхъ) домой – на родныя притиыкинскiя полки. Правда, пришлось воевать: молодой, бшеный коммунистъ въ Кашир, мстный министръ просвщенiя, библiотеки не хотлъ возвращать. Когда жена моя явилась къ нему съ разными «мандатами», онъ отказался ихъ исполнить. Въ изступленiи кричалъ: – Вижу, что подпись Каменева! Пусть Чека изъ Москвы детъ, пусть меня разстрляютъ, не отдамъ народнаго достоянiя!

– Да вдь это мужъ на свои деньги чуть ни всю жизнь собиралъ… // л. – Вашъ мужъ и такъ все знаетъ – зачмъ ему книги, а народъ жаждетъ просвщенiя… Въ товарищ Федоров, или Федулин, была искренность. Онъ искренно ненавидлъ насъ, по его мннiю, угнетателей народа. Малограмотный – искренно полагалъ, что «народъ» жаждетъ прочитать Вячеслава Иванова и «Образы Италiи» Муратова. Хуже, конечно, было то, что половина книгъ оказалась на французскомъ язык. Комическое же состояло въ Чек: изъ Москвы жен удалось достать столь грозныя бумаги, что ими можно было припугнуть каширскаго Сенъ Жюста. Къ чести его, онъ не испугался.

– Хотя бы самъ Карлъ Марксъ пришелъ и потребовалъ – не отдамъ. Пускай разстрляютъ, наплевать.

Черезъ нсколько же дней потухъ, успокоился, и сдался на простое соображенiе: книги для меня орудiе производства.

– Орудiя производства мы обобществляемъ,– хмуро сказалъ-было сначала.

– Да,въ капитализм.Но я кустарь самоучка.

На самоучкувозражать не пришлось. Народъ моими книгами не просвтился.

Слухъ же о томъ, что «молодой баринъ» можетъ раздобыть такой мандатъ, по которому и книги возвращаютъ, въ деревню проникъ. Это укрпляло наше положенiе. Жили мы съ кре // л. стьянами отлично, все таки не вредно было иной разъ показать свое могущество.

Въ начал революцiи Кускова и Осоргинъ издавали въ Москв кооперативную газету – очень приличную. Я тамъ кое что печаталъ. Писали иногда и обо мн. И вотъ разъ, во флигел, жена показала нкоей собирательной Анютк номеръ газеты.

– Ну, видишь это чье тутъ имя?

Анютка по складамъ прочла.

– Бариново.

– А тутъ?

Та не безъ трепета разобрала: При-ты-ки-но.

Жена сложила газету.

– А дальше сказано, что если барина хоть пальцемъ тронутъ, такъ деревню артиллерiей снесутъ… Понятно?

Въ тотъ же вечеръ вся деревня это знала – артиллерiя Кусковой и Осоргина выступила на мою защиту.

* ** Къ осени 20 года выяснилось, что смянъ для озимаго у насъ мало. Еще мать могла кое-что посять, на деревн же у крестьянъ почти все было съдено (т. е.

остатки реквизицiй и разверстокъ). Жуткая вещь – очутиться безъ смянъ!

Сограждане мои забезпокоились. Д аи намъ приходилось туго.

И тогда пришла мн странная (но къ революцiи подходящая) мысль:

спуститься прямо въ пасть львиную, что нибудь оттуда вы // л. удить. Създить въ Москву, добыть смянъ у того самого «правительства», которое насъ обирало.

Нерадостно вспоминаешь поздки того времени: тряску въ телг, мытарства съ разршенiями, билетами, забитые толпой вокзалы, запакощенные вагоны.

Только осеннiя поля наши, крестцы овсовъ, запахъ мякины, конопли въ деревняхъ, теплый дымокъ надъ трубами, спутанныя лошади въ ложочк – вчный пейзажъ Россiи – всегда прекрасны. Въ Кашир пришлось прожить цлый день. Мы останавливались у знакомой дамы желзнодорожницы. Привозили ей ковриги хлба, а она выхлопатывала билеты. Отъ скуки забрели на митингъ – въ это время воевали съ Польшей. Попали какъ разъ на рчь прiятеля нашего библiотечнаго.

Онъ громилъ съ эстрады передъ сотней слушателей Польшу.Отъ волненiя поблднлъ, задыхался, грозилъ кулакомъ – но «панская Польша» ему не давалась, все онъ кричалъ:

– Товарищи, покажемъ имерiалистамъ польской панши… Или: польская панша,вооруженная до зубовъ… Слушатели равнодушно принимали паншу – можетъ быть, даже больше такъ нравилось – за Окой видны были синющiе лса, августовское солнце блднло, и тощи казались деревца, запыленныя въ садик. Русь, Кашира! Пусть Дворянская называется улицей Карла Маркса, но такая-жъ скакучая мостовая на ней, такiе-жъ // л. Булыжники, пыль,запахъ дегтя, заборы и такъ же милы сады каширскiе – многояблочные, многовишенные, – надъ ними звонятъ колокола блыхъ церквей.

Тяжкимъ, ночнымъ путемъ добрались до Москвы.

Черезъ нсколько дней удалось побываь и у Каменева. Онъ далъ записку къ комиссару земледлiя. Тотъ и долженъ былъ все сдлать.

Комиссаръ Середа помщался со своимъ учрежденiемъ на Пречистинскомъ бульвар, въ дом Управленiя Удловъ. Яснымъ утромъ осеннимъ подходилъ я, не безъ волненiя, къ этимъ Удламъ: нкогда гостилъ тутъ Тургеневъ, здсь читалъ друзьямъ «Дворянское гнздо», а теперь вотъ приходится подыматься по лстниц, въ чемъ-то убеждать, чего-то просить у какого-то Середы… Ничего не подлаешь: голодъ есть голодъ.

И не сразу, конечно, дался Середа. Плотненькая, но привтливая барышня, секретарша, потомила – однако, каменевское имя имло всъ. Провели въ угловой, огромный кабинетъ, весь залитый солнцемъ. Надъ большимъ столомъ увидалъ я черную народническую бороду (наврно, въ этой комнат – лучшей – и жилъ Тургеневъ!).

Думаю, Середа былъ не большевистской закваски, а эсеровской, и обще интеллигентской: что-то человческое, боле мягкое, въ немъ чувствовалось. Надъ столомъ онъ сгибался, какъ сотрудникъ «Русскихъ Вдомостей», тяготлъ // л. къ общин, лтомъ, наврно, ходилъ въ калошахъ. Бороду утюжилъ подъ Михайловскаго.

Я ему передалъ прошенiе нашихъ крестьянъ, подтвердилъ, что положенiе вправду тяжелое, разсказалъ объ общин – однимъ словомъ получился разговоръ двухъ народовольцевъ семидесятыхъ годовъ. Середа усплъ разгладить, вновь завертть свою бороду, опять разутюжить ее – и призналъ, что безъ смянъ сять трудно.

Опять секретарша, машинки, печати – и черезъ день по всмъ правиламъ, предписанiе складу: выдать гражданамъ села Притыкина столько то пудовъ смянъ озимой пшеницы.

Успхъ настолько удивительный, что за него простишь и Тургенева, и домъ Удловъ.

** * «Мандатъ» мой произвелъ въ деревн впечатлнiе огромное. Крестьяне, въ острожности своей и вковчной подозрительности, не очень-то сначала и поврили (вс Дуньки и Анютки мигомъ перекинули побду съ нашей кухни на деревню). Но на сход я документъ показалъ. Его ощупали, осмотрли: все въ порядк!

Надо было ршиться на одно: обозомъ двинуться въ Москву, оттуда привезти смянъ – таково условiе подарка. Начались разногласiя. Мудрецы утверждали – что нибудь тутъ да не такъ. Почему это ни съ того, ни съ сего,двсти пудовъ пшеницы? И безъ возврата? На это // л. отвтили: а какъ же книги вернули? Онъ, баринъ-то, ты не смотри, что у себя во хлигел все книжки читаетъ. Онъ свой интересъ понимаетъ: у бабушки (такъ называли мою мать) смяновъ тоже нтъ, онъ и хлопочетъ… Взяло верхъ мннiе, что хать надо. Мы считались «гражданами сельца Притыкина», и отъ нашего двора выхалъ гражданинъ Климка, нашъ работникъ, знаменитый святою своей дуростью. Баба Авдотья голосила, что у ней нтъ лошади и подводы, «а сменовъ то и на моихъ дармодовъ, на моихъ праликовъ надо» (у ней были дти) – ей ршили удлить сообща. Посл долгихъ сборовъ, споровъ, проволочекъ – обозъ, наконецъ, тронулся. До Москвы сто тридцать верстъ, осень сухая, дней въ пять-шесть обернутся… Не безъ волненiя ждали мы ихъ. Мандатъ мандатомъ, но вдь Богъ ихъ знаетъ, комиссаровъ… На седьмой день Климка въхалъ на срой кобыл во вдоръ – съ нагруженнымъ, укрытымъ брезентомъ, возомъ.

– Что-жъ, хорошо въ Москву създилъ?

Климка былъ человкъ сумрачный, не разговорчивый. Да и слова не особенно гладко изъ него шли.

– Москва-то теб понравилась?

– Понравилась… понравилась. Я теб смяновъ привезъ… а ты… понравилась.

«Смяновъ» привезъ не одинъ Климка – вся деревня.

// л. – Даже замчательной пшеницы дали, – разсказалъ на другой день Федоръ Степанычъ, нашъ прiятель и «комиссаръ деревни», – неглупый, бойкiй человкъ, изъ бывшихъ приказчиковъ. Онъ немного кашлялъ, шея у него замотана шарфомъ.

– Такъ что, знашь-понимаешь, не задаромъ въ Москву създили… И мужики премного вамъ благодарны.

Началась моя слава. Слава вообще связана съ ужасомъ, особенно въ «народныхъ массахъ». Нкоторый тихiй ужасъ возникъ и вокругъ моего «хригеля». Если возвращаютъ книги, даютъ смена;

если Кускова съ Осоргинымъ угрожаютъ ариллерiей, значитъ же… И въ т дни случалось, что въ дверь ко мн раздавался стукъ. Отворялъ ее робкiй поститель откуда нибудь изъ Мокраго, Оленькова, даже съ Мордвеса.

– Значитъ, какъ мы слыхали, что вы, очень до смяновъ ходовиты, то селенiе наше и кланяется, а насчетъ чего прочаго мы завсегда поблагодаримъ… Выходило что то изъ «Ревизора». Бобчинскiй съ Добчинскимъ не являлись, но плакалась и баба, и вообще, будь у меня характеръ Хлестакова, я бы могъ процвсть.

Но Судьба не такъ долго держала меня на подмосткахъ.

Пшеницу посяли. Кто подоврчивей – всю. Мудрецы (въ томъ числ Федоръ Степанычъ), смололи ее и пустили на пищу, а посяли изъ // л. остатковъ урожая – хотя зерномъ пшеница была превосходная: съ свернаго Кавказа.

Она взошла удивительно. На вечернихъ прогулкахъ нердко я любовался ея мощной густой изумрудной зеленью. Стебелекъ къ стебельку, какъ подъ щетку.

Уже грачъ могъ почти прятаться въ ней, когда начались заморозки. Утромъ зеленя стояли сдыя – спутанныя лошади, которыя паслись на нихъ – оставляли темнозеленые слды и борозды.

И къ удивленiю моему… сталъ я замчать, что днемъ всходы не такъ изумрудны. Они блднли, съ каждымъ днемъ прибавлялись погибшiе стебельки.

Черезъ нсколько дней съ нашей же кухни пришло извстiе: пшеница вся измерзла. Середа подкузьмилъ – вмсто озимой далъ яровую.

** * – Куда-же вы смотрли, когда брали? – спрашивалъ я Федора Матвича.

– Оно, дйствительно, вышло ошибочно, но на глазъ она что озимая, что яровая одинаково оказываетъ, никакъ не разберешь, да и начальство спутало… Я не могу и тутъ жаловаться: слава моя уходила подъ горизонтъ, на подобiе солнца, медленно и непоправимо, но лойяльно. Никто меня не укорялъ. Но въ дверь больше не стучали, хо // л. доковъ не присылали и вокругъ меня устанавливалась прохладная пустота.

Впрочемъ, это были послднiе вообще мои мсяцы деревенскiе: съ паденiемъ Перекопа и мы отступили на Москву.

// л. Пасть львина Памяти недавно скончавшагося Я. Л. Г.

Всякому, кто Москву знаетъ, ясно, что за Никитскимъ бульваромъ, почти параллельно ему, идетъ Мерзляковскiй переулокъ (прямо къ «Праг»), а около него ютятся разные Скатертные, Хлбные, Столовые и другiе симпатично хозяйственные: барская, интеллигентская Москва.

Скатертный, д. № 8, въ нижнемъ этаж, помщалось писательское содружество – «Книгоиздательство Писателей». На началахъ артельныхъ выпускали тамъ альманахи и собственныя сочиненiя Бунинъ, Шмелевъ, Вересаевъ, Телешовъ, Алексй Толстой, Сургучевъ, я, другiе. Управлялъ длами нкiй Клестовъ. Предпрiятiе было поставлено основательно. Книги авторовъ прочныхъ, альманахи отлично шли, писатели зарабатывали.

Войну книгоиздательство выдержало, даже преуспло. Въ революцiю произошла такая // л. вещь, что Клестовъ отошелъ къ большевикамъ, Бунинъ, Толстой, позже Шмелевъ ухали. Остались книжные склады, Вересаевъ, Телешовъ да я. Клестовъ издали, но по старому знакомству покровительствовалъ. Власти не закрывали – частiю не доглядли, да и Вересаева настоящая фамилiя Смидовичъ. Значитъ большая рука въ правительств.

Мы кое-что продолжали печатать, кое-какъ держались. Благодаря разнымъ комбинацiямъ дипломатическимъ,въ 21 году предсдателемъ оказался я:

выбрали оставшiеся пайщики.

** * Вмсто Клестова хозяйствомъ завдывалъ теперь секретарь, старичекъ Яковъ Лукичъ. Прежде онъ служилъ бухгалтеромъ въ лабаз на Ильинк – худенькiй, носилъ очки, сгорбленный, нсколько напоминалъ Ключевскаго. Имлъ какое-то отношенiе къ старообрядцамъ – работникъ былъ замчательный и человкъ дотошный. Къ намъ относился сочувственно, но слегка покровительственно, какъ къ людямъ книжнымъ, непрактическимъ. Я покорно подписывалъ разныя бумажки, какiя онъ мн подавалъ, а онъ посматривалъ на меня иногда строго, маленькими глазками изъ подъ очковъ. Я немного смущался. Что понимаю я въ его бухгалтерiяхъ? Того и гляди поставитъ «неполный баллъ», какъ нкогда инспекторъ въ гимназiи.

// л. Разъ, въ начал апрля, захожу въ издательство. Яковъ Лукичъ разстроенъ – сразу видно.

– У насъ маленько затрудненьице-съ… – Что такое?

– Выселяютъ. Что, молъ, за писатели такiе, вы больше контръ революцiонеры, да и то ни черта не издаете. А мы коминтернъ. И квартиру вашу заберемъ и типографiю.

– Невесело, Яковъ Лукичъ.

– До веселья даже весьма далеко.

– М-м… что же мы будемъ длать?

Яковъ Лукичъ призадумался.

– Что-жъ тутъ подлалешь… Аки въ пасть львину махнемъ. На двнадцатое число – изволите видть? – онъ показалъ бумажку, – назначено засданiе, въ московскомъ совт. Коминтернъ выступитъ. Н уи мы… тово, не должны бы лицомъ въ грязь ударить. Мы жекооперацiя, не забудьте! Трудовое товарищество, и зарегестрированы, и книжечки издаемъ, работаемъ… – Отлично. Вы съ Византiемъ Викентьичемъ и займетесь… Яковъ Лукичъ ухмыльнулся не безъ яду.

– Нтъ-съ ужъ, какой тамъ Викентiй Викентьичъ. Въ бумажк прямо сказано:

объясненiя долженъ дать предсдатель правленiя.

– Да вдь у Викентiя Викентьича братъ въ совт… – Мало бы что. Сказано предсдатель, они иначе и разговаривать не станутъ… Да вдь и вы съ товарищемъ Каменевымъ знакомы-съ? Чего же проще.

// л. Правленiе наше вполн подтвердило взглядъ Якова Лукича: итти мн, а секретаря взять съ собой – для справокъ, отчетности и тому подобнаго.

У Подколесина было окно, куда выскочить. Мн – куда же? Значитъ, надо итти.

** * Апрльскiй мягкiй день. Лужи, почки на тополяхъ, нжная московская дымка надъ полузамученнымъ городомъ.

Дворецъ генералъ-губернатора. Стучатъ машинки, входятъ и выходятъ товарищи, аккуратныя барышни бгаютъ. У входи два красноармейца.

– Я вчера у св. Андрея Неокесарiйскаго въ толкованiи къ Апокалипсису читалъ-съ… да, я теперь знаю ужъ точно… насчетъ коминтерна-съ… Яковъ Лукичъ, въ потертомъ пальто, сильно закутавъ платкомъ шею,въ огромныхъ калошахъ входилъ со мной въ вестибюль. Мрачный у него былъ видъ.

Хорошо бы закрестить всю эту дьявольскую чепуху.

Мы подали кому слдуетъ свою бумажку, сколько надо ждали, потомъ насъ попросили въ залъ засданiй. Узкая комната съ окномъ на площадь. Длинный столъ, въ центр Каменевъ, по бокамъ «оварищи», больше молодежь.

– Ваше дло теперь скоро, – шепнула барышня. – Можете здсь побыть.

// л. Каменевъ сидлъ нсколько развалясь, побалтывая подъ столомъ ногой.

Ботинокъ снятъ, очевидно натеръ. Онъ – предсдатель совта, а тутъ засданiе президiума. «Въ самое ихнее пекло и попали-съ»… – шепнулъ Яковъ Лукичъ. И сталъ разбирать сови бумажки. (Тамъ у него подробно, тщательно было разрисовано, какiя мы когда выпускали книги, въ какомъ количеств, каък работала типографiя, и т. п.).

Нельзя, впрочемъ, сказать, чтобы по виду пекло было страшное. Каменевъ кивнулъ почти любезно, «разбойнички» имли тоже веселый видъ – слесаря, въ прод приказчиковъ, булочники, нкоторые съ залихватскими вихрами. Во френчахъ, кожаныхъ курткахъ. Тоже поглядывали на насъ съ любопытствомъ.

«Про Короленку, Владимiра Галактiоновича, не забудьте, про Короленку», шепталъ Яковъ Лукичъ. «Что, молъ, такого знаменитаго писателя тоже издаемъ.

Они его уважаютъ. И Кропоткина… Гаршина, обязательно надо…» «Яковъ Лукичъ, а какъ бы это не наврать, какой у насъ съ парваго то января балансъ?».

Яковъ Лукичъ не безъ раздраженiя тычетъ вдомость съ колонкой цифръ – все это я приблизительно знаю, да вдругъ собьешься передъ коминтерномъ. «Я ужъ вдь вамъ показывалъ-съ… А ежели, извините, собъетесь, – только ужъ не уменьшайте»… Нельзя отрицать, симатичные молодцы дйствовали ршительно. До насъ были дла тоже мелкiя, хозяйственныя по Москв. Отпускъ дровъ районному совту, ремонтъ казармъ, до // л. вольствiе пожарнымъ москворцкой части. Долго не разговаривали. Разъ, два – готово. По правд сказать, темпъ и ршительность даже понравились мн.

Наконецъ:

– Дло книгоиздательства писателей и Коминтерна… Кто присутствуетъ? А, предсдатель, такъ. Сядьте сюда. Коминтернъ? Товарищъ Герцбергъ. Слушаемъ.

Товарищъ, изложите свою претензiю.

Товарищъ Герцбергъ оказалась сытенькая, стриженая барышня еврейскаго вида. У ней тоже была какая то папка, она разложила ее. Я слъ рядомъ, справа Яковъ Лукичъ. «Про Толстого то, Толстого не забудьте», поблднвъ зашепталъ Яковъ Лукичъ. «Онъ хоть Алексй, а для нихъ вполн за Льва сойдетъ».

О, если бы слышала это товарищъ Герцбергъ! Но она поводила плечами въ кожаной незастегнуутой куртк, напирала грудями на свою папку и сразу пошла галопомъ.

– Товарищи, такъ называемое книгоиздательство писателей въ прежнее время издавало реакцiонную литературу, но вотъ уже два года находится въ полномъ интеллигентскомъ паралич… То ли слишкомъ великъ былъ ея азартъ, то ли она не подготовилась, но ничего лучшаго для насъ и представить себ нельзябыло. Она утверждала, что мы существуемъ лишь на бумаг, книгъ не издаемъ, квартира пустуетъ, типографiя не работаетъ… – въ то время, какъ // л. бдный коминтернъ тснится, жмется въ какихъ то углахъ, у него нтъ ни помщенiй, ни достаточнаго количества типографскихъ машинъ.

Говорила быстро, по одесски. Все знаетъ, все понимаетъ товарищъ Герцбергъ.

Даже удивительна, что ей, представительниц могучей организацiи, приходится доказывать… (таковъ былъ тонъ).

Всякое собранiе есть театръ. На каждомъ представленiи родится атмосфера, спасающая пьесу, или ее губящая. Не ту ногу взяла товарищъ Герцбергъ – и сразу это почувствовалось.

Каменевъ холодно разрисовываетъ круги.

Пугачевцы недовольны. Что-то говорятъ другъ другу вполголоса.

Непрiзненно улыбаются. (Позже мы узнали, что у москвоскаго совта именно тогда и были нелады съ коминтерномъ).

– Товарищъ, кратче, – сухо сказалъ Каменевъ.

Она разсердилась и стала еще краснорчивй.

– Хорошо, все ясно. Представитель другой стороны.

Не нужно было быть ни Маклаковымъ, ни Плевакой, чтобы по шпаргалк прочитать, сколько книгъ, и на какую сумму издали мы въ этомъ году. (При имени Кропоткинъ, Толстой, – побдоносныя усмшки на лицахъ слесарей). На слдующiй мсяцъ предположенъ Короленко – избранныя сочиненiя… Типографiя работаетъ. Въ квартир издательства телефонъ и постоянные часы прiема.

// л. Коминтернъ нервно попросилъ слова. Опять митинговая рчь.

«Гаршина-то, Гаршина позабыли…» шепталъ сбоку Яковъ Лукичъ тмъ тономъ, какъ нкогда, въ молодости говорилъ мн объздчикъ Филиппъ на охот:

«Эхъ, баринъ, опять черныша смазали!» Но теперь самъ коминтернъ на насъ работалъ.

Каменевъ наконецъ вмшался.

– Все это, товарищъ, извстно. Вы повторяетесь. Мы теряемъ время.

– Довольно, довольно, – раздалось кругомъ.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.