авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
-- [ Страница 1 ] --

Ив. ШМЕЛЕВЪ

НЯНЯ

ИЗЪ МОСКВЫ

РОМАНЪ

КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО

«ВОЗРОЖДЕНIЕ» — «LA RENAISSANCE»

73, avenue des

Champs-Elysйes, Paris - 8иme

1936

I.

…А вотъ и нашла, добрые люди указали, записочка ваша довела. Да

хорошо-то как у васъ, барыня, — и тихо, и привольно, будто опять у

себя въ Москв живете. Ну, какъ не помнить, съ Катичкой еще все къ

вамъ ходили, играть ее приводила къ Ниночк. Покорно благодарю, что ужъ вамъ безпокоиться, я попимши чайку похала. И самоварчикъ у васъ, смотрть прiятно. Вспомнишь-то, Господи… и куда двалось! Бывало, приведу Катичку… домъ у васъ, чисто дворецъ былъ, — он съ лопаточками въ саду, снжокъ копаютъ, а меня економка ваша… носастенькая такая у ваъ жила, — чайкомъ, бывало, попоитъ съ рябиновымъ вареньемъ, а то изъ китайскихъ яблочковъ, — любила я изъ китайскихъ. Тутъ ихъ чтой-то и не видать… — воду имъ, что ль, тутъ нтъ, и въ Америк этой не видала. А какъ же, и тамъ я побывала, сказать только не сумю. И тераска у васъ, и лужаечка… березокъ вотъ только нтъ. Садъ у васъ, правда, побольше былъ, не сравнять, какъ парки… грибокъ разъ блый нашла, хоть и Москва.

Помню-то? Пустяки вотъ помню, а нужнаго чего и забудешь, голова ужъ не та, все путаю. Елка, помню, у васъ росла, бо-льшая… баринъ лампочки еще на ней зажигали на Рождеств, и бутылочки все висли, а мы въ окошечки любовались, подъ музыку. И всмъ какiе подарки были!.. И все — какъ во сн словно.

А вы, барыня, не отчаивайтесь, зачмъ такъ… какiе же вы нищiе!

Живете слава Богу, и баринъ все-таки при занятiи, лавочку завели… все лучше, чмъ подначальный какой. Извстно, скучно посл своихъ дловъ, ворочали-то какъ… а надо Бога благодарить. Подъ мостами, вонъ, говорятъ, ночуютъ… А гд я живу-то, генералъ одинъ… у француза на побгушкахъ служитъ! А вы все-таки при себ живете. И до радости, можетъ, доживете, не такiя ужъ вы старыя.1 Со-рокъ седьмой… а я — больше вамъ, думала. Ну, не то, чтобы постарли, а… погрузнли. Въ церкви какъ увидала — не узнала и не узнала… маленько, словно, постарли. Горе-то одного рака краситъ.

А ужъ красивая вы были, барыня… ну, прямо, купидомчикъ, залюбуешься. Живыя, веселыя такiя, а какъ брилiянты наднете, и тутъ, и тутъ, и на волосахъ, — ну, чисто царевна-королевна! Нтъ, не то чтобы подурнли, вы и теперь красивыя, а… годы-то красоты не прибавляютъ, до кого ни доведись.

Баринъ-покойникъ скажутъ, бывало, про васъ Глафир Алексвн, — «ужъ какъ я расположенъ къ Медынк съ Ордынки!» — такъ вся и поблетъ, истинный Богъ. Ну, понятно, ревновала. А какъ и не ревновать… соколъ-то какой былъ, и веселый, и обходительный, и занятiе ихъ такое, при женскомъ пол все, докторъ женскiй! Только, бывало, и звонятъ, только и звонятъ, — прахтика, вдь, у нихъ была большая. И это случалось, вздорились, и меня въ ихние разговоры путали, Глафира-то Алексвна. Я еще до Катички у нихъ жила, отъ мамаши съ ними перешла, въ приданое словно, — ужъ какъ за свою и считали. А помиралъ когда баринъ, — Глафира Алексвна… это ужъ въ Крыму было… Ну, что покойниковъ ворошить, царство небесное, Господь съ ними.

И малинку сами варили, барыня? Мастерицы вы стали, обучились, — ягодка къ ягодк, наливныя вс. А то и не доходили ни до чего. А чего и доходить, прислуги полонъ домъ былъ. И дома рдко бывали, гости вотъ когда разв, а то теятры, а то балы… Ниночку замужъ выдали… такъ, такъ. Письмецо Катичка читала, въ Америк этой получили. Да маленько, словно, поразстроилась, попеняла, — «вс вонъ судьбу нашли, одна я непритычная такая, мыкаюсь съ тобой, съ дурой…» Да нтъ, любитъ она меня, а это ужъ такъ. Не ей бы говорить, отбою отъ жениховъ не было, такъ хвостомъ и ходили, и посейчасъ все одолваютъ. Да что, милая барыня, и никто ее не пойметъ, чего ей надо, такая безпокойная. Ужъ и натерзалась я съ ней, наплакалась… А въ Америк апельсиновое больше варенье намъ подавали, а то персиковое. Просила Катичку, — купи мн яблочковъ, вареньица я сварю, — такъ ни разу и не купила. А у нихъ тамъ американское, конечно, варенье, пусто-е… суропъ одинъ надушеный, и доро-го-е! А свое-то варить не дозволяютъ. Мы тамъ въ номерахъ жили, на самомъ наверху, на двадца-томъ етажу, чисто на каланч, — ну, огня и не дозволяютъ, пожару боятся. Ужъ и высо-та-а… — въ окошечко какъ глянешь, сердце и упадетъ. Эти гудлки вотъ, — ну, какъ спишешныя коробочки, а человка и не разглядть, — какъ соръ2. Видала-то, говорите… Да ужъ чего-чего не видала. И по морямъ-то меня возили, и со зврями въ клтк сидли… Сидли, барыня, съ самыми-то страшенными, львы-тигры вотъ… истинный Господь. И еще обезьяна, ножикомъ насъ запороть хотла… и какъ царицу ихнюю на огн жгли, глядть ходили, гд вотъ… голые все тамъ ходятъ, а тутъ обвязочка. Скажи другой — сама бы не поврила. И чего же надумала, — на еропланахъ подымать меня собралась, съ идоломъ съ тмъ, съ американскимъ, съ трубкой все къ намъ ходилъ. Да я наземь упала, не далась. «Нтъ, голубушка, ты ужъ, говорю, хоть за небо лети, а я погожу, по земл еще похожу». Она-то ужъ летала, сорви-голова стала, — не узнаете и не узнаете, А такое ужъ у ней теперь занятiе… и въ мор топиться возятъ, и изъ пистолетовъ въ нее паляютъ, и партреты съ нее сымаютъ… — понятно, для представленiя, ужъ вамъ извстно. Въ такой-то слав, она теперь… по ихнему — ужъ зв-зда стала, вонъ какъ!

Да съ чего ужъ вамъ и разсказывать — не знаю, отъ очумнья никакъ все не отойду. Увижу во сн, — опять, будто, въ Америк живу, на тычк сижу, одна-одинешенька… — такъ меня въ потъ и броситъ.

Да какъ же, барыня… Перво-то время вмст мы жили съ Катичкой, и каждый день у насъ съ ней непрiятности: «да связала ты меня по рукамъ — по ногамъ, да куда мн тебя, старую, двать…» — карактеръ ужъ у ней сталъ портиться. Просилась у ней — «стсняю тебя, можетъ, хоть въ Парижъ меня отвези, тамъ знакомые у меня, будто свое ужъ мсто, и въ церкву дорогу знаю». Разнжится она, «нтъ, погоди… и все-таки я къ теб привышна… да ты мн нужна, да какъ я безъ тебя буду?» А и часу со мной не посидитъ. Убжитъ въ омутъ этотъ страшенный по своимъ дламъ, а я плачу сижу, слзть-то одна не смю, сижу-молюсь, ее бы не задавили на низу тамъ. А какъ наказала она себя ждать, а сама за тыщи верстъ улетла, на еропла-нахъ, мигалки вотъ гд изготовляютъ… вотъ-вотъ, въ снима-то эти, сымаются на картинки гд, я и конца себ не чаяла.

Абраша, спасибо еще, попался, съ нашей стороны, жидъ-еврей, Тульской губернiи… Да легкое ли дло, одна-одинешенька, въ чужомъ мст, въ американскомъ, на двадцатомъ етажу, сказать по ихнему не умю… Ну, наказала себя ждать, съ дилехторами все у ней разговоры шли, велла половымъ ихнимъ кушать мн приносить. А они безъ зову не приходятъ, въ разныя имъ пуговки надо тыкать, въ иликтрическiй звонокъ. Ткнула разъ, — смерть чайку захотлось, — приходитъ арапъ зубастый, давай на меня лаять, по ихнему, и на полсапожки тычетъ, велитъ скидавать. Все и потшались. Три арапа приходили, вс одинаки. И обд-то отъ нихъ принимать непрiятно, чисто теб собака принесла. Абраша меня и вызволилъ, взялъ къ себ на постой, въ квартирку, деньги-то такiя не платить.

Ну, возила она меня въ соборъ нашъ, въ русскiй… хорошiй такой соборъ, и образа богатые, наши образа, барыня. Все-таки они нашу вру почитаютъ. А потомъ меня Соломонъ Григорьичъ провожалъ, Абрашинъ папаша, старичокъ. Ну, маленько отойдешь тамъ, помолишься. А мы тогда, прямо, голову съ Катичкой потеряли, Васенька шибко заболлъ, она и помчалась служить молебенъ, на себя непохожа стала. Да вы его, словно, видали, въ Москв онъ у насъ бывалъ. Да въ Ласковое вы прiзжали передъ войной къ намъ, два денька гостили, еще баринъ верхомъ съ вами ускакалъ, и до ночи вы катались, а барыня серча-ла!.. Въ имньи у нихъ, у Васеньки, и лошадокъ брали… ну, вотъ, вспомнили. Говорите, какъ я все помню.

Гд же всего упомнить, память старая — наметка рваная, рыбку не выловить, а грязи вытащить. Да я и хорошаго чего помню. Васенька въ студентахъ учился, а имнье ихъ съ нашимъ рядом, милiонеры были, одинъ сынъ у отца. Вотъ-вотъ, самые Ковровы они и есть, припомнили. Какъ же, и онъ тоже въ Америку попалъ, полковникъ ужъ тогда былъ, а у нихъ въ анжинера вышелъ, хорошую должность получилъ, иликтрическую. Ужъ онъ съ нами канителился, и въ Константинопол, и въ Крыму… спасъ вдь отъ смерти насъ! Убжитъ она изъ дому, чего-то имъ недовольна, онъ и сидитъ со мной, и молчитъ. А разъ и говоритъ:

— «Ахъ, няня-няня… сколько я всего вынесъ, три пули меня прострлили — и цлъ остался, а Катичка меня измучила!»

Черезъ себя сказалъ, скрытный онъ. Да это, барыня, знать надо, сразу-то не поймете. И нескладно я говорю, простите… голова чисто ршето стала. И то подумать: гд меня только не носило, весь свтъ исколесила. Я ужъ по череду вамъ лучше, а то собьюсь. Чего, можетъ, и присовтуете, душа за Катичку изболлась. И прiхала-то я затмъ больше, правду-то вамъ сказать… II.

Въ Америк-то очутились? Это я вамъ скажу, а сперва-то я вамъ… Ну, что жъ, позвольте, чашечку еще выпью. Хорошiй у васъ чай, барыня, деликатный, а съ прежнимъ все-таки не сравнять. Бывало, пьешь-пьешь… ну, не упьешься, дочего же духовитъ!

А вдь это Господь меня къ вамъ привелъ, Господь. Стою намедни въ церкви, на Рю-Дарю, и такая тоска на меня напала… молюсь-плачу.

У Мары Петровны я пристала, въ няняхъ она у графа Комарова раньше жила… Вотъ-вотъ, самый тотъ Комаровъ-графъ, сколько домовъ въ Москв, высокаго положенiя. Такъ и прижилась, они ее съ собой и вывезли. Вс ужъ у нихъ повыросли, и прожились они тутъ, ни синь-пороха не осталось, а графиня померла въ прошедчемъ году. Теперь одинъ сынъ на балалайк играетъ въ ресторан, офицеръ, а постарше — въ дипломата хотлъ попасть, да ужъ разстройка вышла, онъ теперь, Мара Петровна сказывала, дальше Америки ухалъ. А дочка у высокой княгини платья для показу примряетъ, вонъ какъ. Мару Петровну знакомые и взяли, — дочка у нихъ за ресторанщикомъ нашимъ, — ее и взяли за двочкой ходить. И комнатка ей на чердачк, тутъ ужъ такъ полагается. Она меня и прiютила. Правду сказать, не бдная я какая, смиловался Господь, за себя плачу… Катичка мн дала деньжонокъ, и не въ обрзъ… Деньги-то? Да она теперь, барыня, сто-лько добывать стала, — не сосчитать! И богачи ихнiе къ ней сватаются все, она только не желаетъ. Такiя чудеса, никто и не повритъ.

Ну, стою в церкви и плачу, себя жалю…бознать чего надумываю:

вотъ, дожила… обгрызочкомъ за порожкомъ стала, никому не нужна.

Съ думы такъ. И за Катичку-то тревожусь, какъ она тамъ одна.

Катичка-то? Да очень любитъ, и узжала я — плакала… да, говорится, одна слеза катилась, другая воротилась… молода, втеркомъ обдуетъ, и… Пойду, думаю, поставлю свчку Никол-Угоднику-батюшк, забыла ему поставить. А онъ сколько спасалъ-то насъ, съ иконкой его такъ и похала из Москвы… старинная, отъ тятеньки покойнаго. Такъ это въ умъ мн — пойду-поставлю! А ужъ и обдня отходила, «Отче нашъ» пропли. Подхожу къ ящику свчному, а вы меня и окликнули.

Я даже затряслась, какъ вы меня окликнули — «няничка!»

И какъ вы меня узнали, неужъ по голосу… разговоръ у меня такой, тульской все? А-а, по «смородинк» по моей… ишь, вдь, упомнили!

А я васъ нипочемъ бы не признала. Чисто смородинка у меня на лик, ваша Ниночка все, бывало, — «няня-смородинка», звала… а то — «родинка-уродинка». Вотъ и пригодилась уродинка.

Ниночка-то ничего живетъ? Такъ-такъ, за шоферомъ, офицеръ тоже былъ. Такъ, такъ… красоту делать обучается. Слыхала, какъ же, барынямъ щеки натираютъ, боту длаютъ. Ну-ка что жъ, что небогато живутъ… а кто теперь богато-то живетъ! Сыты, одты, обуты, — и слава Теб, Господи3. Катичка и въ богатстве вонъ, а… Мало чего она Ниночк напишетъ, а сердечко ее я знаю. А чего она можетъ написать? При мн и писала, на одной ног плясала, все некогда.

Видите, какъ я врно, — открыточку… не любитъ она толкомъ написать, знаю ее карактеръ. Недолго наживетъ она тамъ, съ американцами, до первой обиды только. Мн Абраша сказывалъ, а ужъ онъ тамъ вс-то дырки облазилъ, ихнiе порядки знаетъ:

«И зачемъ васъ барышня пускаетъ отъ себя, мамаша дорогая!» — все онъ меня такъ — мамаша дорогая. — «У насъ здсь одинъ разговоръ… то ли ты горло кому перегрызи, то ли теб голову оторвутъ!» — такъ все говорилъ. — «Старинный глазъ тутъ нуженъ, а то барышню могутъ оскандалить, которая красавица и безъ свидтелей, и отъ суда откупятся».

И папаша его, съ кмъ вотъ хала я оттуда, Соломонъ Григорьичъ, хорошiй такой мужчина, ужъ старичокъ… нашъ тоже, тульской, портной изъ Тулы военный, тоже сбжалъ отъ ихнихъ порядковъ, не могъ привыкнуть. А человкъ терпливый, во всхъ квасахъ, говоритъ, моченъ. Такой-то жалтель душевный оказался… хали мы съ нимъ на корабл, семеро сутокъ по морю океяну хали4, вотъ я тошнилась, — помру, думала. И онъ со мной рядышкомъ тоже тошнился, все меня утшалъ:

— «Охъ, чуточку потрпеть осталось, Дарья Степановна… охъ, зато отъ Америки этой дальше узжаемъ, блъ-свтъ увидимъ…» — все меня развлекалъ.

А его другой сынъ выписалъ къ себ, въ ихнiя палестины, въ Старый Ерусалимъ, — и у нихъ тоже тамъ святое мсто. Про Катичку то я вамъ… И рвалась я оттуда, а ради Катички ужъ терпла, какъ я ее одну оставлю. Двочка она красивенькая, привлекающая, такъ кругъ ее и ходятъ, зубами щелкаютъ5… ну, долго ли съ путя сбиться. А она на такомъ виду, при такомъ парад теперь… И всего тамъ за деньги можно, а де-негъ тамъ… душу купятъ и продадутъ, и въ карманъ покладутъ, вотъ какъ. Она и бойка-бойка, а и на бойку найдутъ опойку. Говорится-то — на тихаго Богъ нанесетъ, а бойкой самъ себ натрясетъ. Ну, она меня ужъ и отпустила, и попутчикъ такой надежный, Соломонъ Григорьичъ. Поняла, можетъ, что погибать мн съ ними, не миновать… ну, непричальна я къ тмъ порядкамъ, къ американскимъ ихнимъ. Да Васеньку-то она заканителила, и идолъ тотъ навязался, — романъ и романъ страшный. Ужъ какъ все расканителится — не скажу. Не подумайте чего, барыня… она вотъ какъ не желала меня пускать, а я все… такъ ужъ Богу угодно, мысли все у меня такiя были — похать надо. Ночи не спала, все думала — похать и похать, совта попросить Да вотъ, про Катичку-то… Да сразу, барыня, не понять, это все знать надо. Идолъ тотъ, думается мн такъ, зубъ на меня точилъ. А вотъ, ее все, молъ, оберегаю. Онъ, можетъ, и уговорилъ Катичку отпустить меня, правды-то всей не знаю.

Да еще я, барыня, попугать ее, просилась-то, отвезти-то меня, а сама нипочемъ бы не ухала, своей-то волей. Да нтъ, ничего, барыня, не путаю, а… на мысли вступило мн, похать и похать по одному длу.

Да дло-то не важное, а… Ужъ и натерплась я тамъ, наплакалась наглоталась. Ну, она мн и… — «что жъ, позжай, тамъ теб повеселй будетъ…» — дозволенiе и дала. И люблю ее, а похала… будто такъ надо, въ мысли набилось мн. Можетъ, чего и выйдетъ, къ лучшему. Да и правду: тутъ-то я хоть въ церкву схожу, душу отведу, а тамъ, какъ привязанная я словно, да напужена-то, шумъ такой… чистый адъ! И вс будто сумашедчiе какiе, слова добраго не услышишь, дла до человка нтъ. Тутъ народъ, барыня, вжливый, сравнять нельзя: и улицу покажутъ, и… Ухала я, вотъ и ее, можетъ, подманю: Соскучится по мн — скорй прiдетъ.

Не окликните вы меня, такъ бы я васъ и не разыскала, Былъ у меня адресокъ на бумажк вашъ, Катичка дала. Провела меня Мара Петровна до земной дороги, подъ землю лзть, въ вагонъ посадила, наказала пять станцiй считать и вылзать. Ну, вывели меня изъ-подъ земли, стала бумажку совать человку одному, а втромъ ее и выхлестнуло. А тамъ омутъ чистый, автомобили гудутъ, вагоны крутятся, — завртело мою бумажку подъ колеса. Искали съ ихнимъ городовымъ, и человекъ тотъ съ нами ходилъ-искалъ… хорошiе, спасибо, люди попались, вникающiе. Объясняю имъ — а-дристъ улетлъ, ф-фы! — поняли, пожалли — не нашли. Похала я назадъ къ Мар Петровн. Спасибо, карточка хозяина ее была с адрескомъ, а то бы и ее не нашла. Да еще молодчикъ одинъ на меня поантересовался, призналъ — русскаго я роду, шоферъ: «садитесь, бабушка, я васъ доставлю въ сохранности, куды вамъ?» Заплакала я, прямо. Довезъ акуратъ до квартиры, ни копечки не взялъ. — «У меня, говоритъ, мамаша теперь такая же старушка, въ Россiи нашей». Ужъ такой обходительный, сурьезный, изъ офицеровъ тоже. А въ церкви вы меня и опознали, Господь привелъ.

Въ Америку-то какъ попали? А разв Катичка Ниночк не отписала? Правда, голову ужъ она тутъ потеряла, Васнька заболлъ.

Да вы сразу-то не поймете, идолъ тотъ замшался. Идолъ-то… Да онъ, можетъ, и ничего, а врод какъ шатущiй, лизунъ. Это онъ меня такъ прозвалъ — и-долъ! — осерчалъ. Привела его Катичка меня показать, чисто чуду какую… много ему про меня наплела, что вотъ не можетъ безъ меня быть, — то-се. При немъ меня и поцловала, стала нахваливать, по голоску ужъ слышу. А онъ ощерился, и пальцемъ въ меня — «и-долъ!» — говоритъ. А Катичка посл сказала — «иконкой»

она меня называла ему. Она меня, бывало, — «иконка ты моя, не могу я безъ тебя!» — это ужъ какъ разнжится. А тотъ на меня — и-долъ! — почитаетъ, дескать, она меня шибко! А самъ врод какъ истуканъ, лицо такое непрiятное, кирпичомъ, никогда и не улыбнется, зубы покажетъ только, какiе-то они у него… желзные словно, а не золотые, смотрть даже непрiятно. А бога-ачъ… денегъ некуда двать, полны подвалы. Вс при дл тамъ, а онъ надолъ звонками. Много ужъ за сорокъ ему, и одутлый, а навязался и навязался. И со всми дилехторами, будто, знакомъ, сымаются вотъ гд. Гд ужъ она его сыскала, — не отцпляется, такъ вотъ и стерегетъ. А она потшается:

идолъ къ намъ, она Васеньку вызвонитъ, повертится передъ ними и убжитъ. Они и сидятъ, какъ глупые. Говорила ей — «навязался человкъ, безъ путя ходитъ… да ну-ка еще женатый!» Да ужъ она волю-то взяла, узды на нее нту, разв она словъ слушаетъ. А ей голову закрутили, во всхъ вдомостяхъ печатаютъ, шмыгалы къ намъ повадились, карточки съ ее щелкаютъ… — ужъ она показная стала. А де-негъ у него… ни въ какiе банки не укладешь, самъ будто длаетъ! Не вздоръ, барыня, а сущая правда. А, можетъ, и нахвасталъ. Захалъ какъ-то, въ телефонъ покричалъ минутку и говоритъ Катичк: «сейчасъ я на ваше счастье милiенъ сдлалъ!» А она повернулась такъ, гордо ему — «что мало?»— и ушла, ни слова не говоря. Онъ глазищами на меня похлопалъ, я ему и сказала: «и нечего, батюшка, вамъ тутъ, лучше бы домой шли».

Състь хотлъ меня, прямо. Чего ужъ она наболтала про меня, только онъ меня не взлюбилъ.

Все и думала — господь бы Медынкиныхъ повстрчать, про васъ.

А гд вы — и знать мы не знали, живы ли. Оборвется, думаю, у насъ съ Катичкой, гд намъ искать защиты? А вы съ Катичкой ласковы всегда были, подарки какiе всегда дарили, — помога не помога, а все ей совтъ дадите, и все-таки одержка, очень она своевольная, меня не слушаетъ… и съ Васенькой, можетъ, уладили бы дло. Другой бы ее сразу обломалъ, а онъ благороднаго карактера, все терплъ. А какъ заноза въ нее насла… Да это по череду сказать надо, а то не поймете.

А это артистъ одинъ, бариновъ адресокъ Катичк сказалъ, на лавочку, она и отписала Ниночк. Артистъ-то? Онъ барину на лавочку писалъ, а баринъ и не отвтилъ. Нтъ, фамилiю не упомню, какая-то мудреная… Мен-дриковъ, что ли? И еще какъ-то… Кандриховъ?. Дв у него фамилiи, будто. Все бухвостилъ:

— «Я у нихъ на Ордынк теятры игралъ, безъ ума вс отъ меня были, а Варвара Никитишна перстень — говоритъ — мн изумрудный поднесла!»

Можетъ что и наплелъ, какъ вы-то говорите. Будто за тотъ перстень домъ купить можно было, а онъ его за мшокъ муки вымнялъ, голодалъ. Врно, барыня, мало ль чего наскажутъ.

Краснобай такой, балахвостъ. Катичка ему — «а, пустая вы балоболка!» — а онъ въ ладошки — «поклоняюсь, поклоняюсь!» — никакого стыда. Да больше ничего, словно, не говорилъ. Да, вотъ чего еще говорилъ:

«Это Медынкинъ на меня серчаетъ — и адреска барышни не даетъ.

А теперь старое помнить грхъ, вс мы какъ потонули, будто ужъ на томъ свт. Все равно я ее безпремнно разыщу!»

Разыщу, говоритъ, — такъ и сказалъ. Такой настойчивый… Въ собор онъ намъ попался. Изъ себя-то? Да не такъ, чтобы ахтительный какой, и ужъ немолодой, а видный такой мужчина, брюзглый только, брыластый такой, губастый. Ну, попался онъ намъ въ собор … совсмъ безъ копйки оказался, и ужъ стали его выгонять изъ Америки, что безпачпортный. А тоже чего-то тамъ представлялъ, разбойника, что ли, —Катичка говорила. А одта она шикарно, и къ собору мы съ ней на автомобил подкатили, — онъ тутъ и подскочи. А разговоръ у нихъ свойскiй, дерзкiе они вс — — «Какъ-такъ, не помните! А въ Париж-то мы крутили съ вами!..» — Чего сказалъ! Катичка ему и отпла, перчаткой такъ:

— «Извините, не помню… и хочу молиться!»

Разстроены мы, Васенька заболлъ… а онъ присталъ и присталъ.

Отслужили молебенъ, и онъ съ нами помолился, на колнкахъ даже стоялъ, — не отцпляется. Поплакалъ даже съ нами, такъ и расположилъ.

«Каждый, говоритъ, день въ собор плачу-молюсь, ничего больше намъ не осталось, потонули мы вс бездонно».

Так и расположилъ. И фамилiи всякiя, и то, и се… и знаменитыя-то вы стали, и про Москву, слово за слово — васъ и помянулъ. Тутъ и распуталось. Сколько-то она ему помогла, зеленую бумажку даже поцловалъ. А то бы пропадать ему: велятъ сейчасъ же на пароходъ сажаться и отъзжать. Такiя тамъ порядки, чтобы выгонять, который безпачпортный. А кто и денегъ при себ не иметъ, прямо въ тюрьму сажаютъ. А кто большiя деньги иметъ, ото всего можетъ откупиться.

А онъ и въ Париж нашемъ ужъ побывалъ, только васъ не могъ разыскать никакъ.

«Лечу, говоритъ, на вокзалъ, счастья пытать въ Америку, и пароходъ меня дожидается. Глядь — русская лавочка! Дай, думаю, водочки прихвачу и хоть котлетокъ нашихъ, а то въ Америке не достать. Все, говоритъ, родимое вспомнилось, вбгаю въ лавочку… ба а! — самъ господинъ Медынкинъ грешневую крупу совочкомъ въ пакетъ швыряетъ! Только расцеловались, адресокъ лавочки записалъ, — поздъ ждетъ, опоздаю на пароходъ».

Какъ заплетается-то у насъ, барыня, чисто въ жмурки играемъ по блу-свту. А еще вотъ, — ну, прямо, не повришь, какъ расшвыряло.

Стало быть, лавошница наша, въ Москв мы жили… хорошая такая, богомольная, Авдотья Васильевна Головкова… — и что же, барыня!

Гд это вотъ Дунай-рка… какъ это мсто-то?.. намъ цыганъ венгерскiй еще попался, на гитар все звонилъ..? Правда, ужъ по череду лучше, а то собьюсь. Ну, сулилися безпремнно къ вамъ побывать, въ Америк ужъ все у него оборвалось.

«Только бы до Парижа докатится, а тамъ опять, говоритъ, стану на ноги. Я у нихъ свой человкъ былъ, танцы съ простыней танцовали… и у нихъ безпримнно деньги имются».

Такой нахалъ, сущую правду вы говорите, дочего безстыжiй. Ну, какое кому дло до чужого кармана, вывезли или не вывезли! А ужъ эти антилигенты, барыня, дочего же завистливы! Въ Москв сколько насмотрлась. Ну, извстно, не вс… а насмотрлась.

«Они, говоритъ, съ заграницей торговали, у нихъ безпремнно въ банкахъ тутъ капиталы спрятаны, а лавочка для прилику только». — Ужъ такой-то наглый, не дай Богъ. — «Должны быть деньги, секретныя». Какъ это онъ..? не секретныя, а… Те-мныя, вотъ какъ. — «Я бы, говоритъ, и въ Америку не пустился, далищу такуя, киселя хлебать, кабы знать, что Варвара Никитишна близко такъ». А ужъ говору-унъ!.. — «Что мн Америка-то, чтом ертвому греку пiявка, пользы никакой нтъ». — Да ужъ билетъ выправилъ, и денегъ ему впередъ задали, дилехтора. — «Закадычные, говоритъ, друзья съ ней были, изъ одного стаканчика пили, и партретикъ ихнiй въ медальон у меня былъ, да въ дорог оторвался».

Прямо, са-нтажистъ, врное ваше слово. Придетъ, а Катичка растереха, колечки-брошки валяются, гд неслдъ, брилiянты жемчуга все какiе, большiе тыщи плачены, — упаси Богъ, человка соблазнимъ. Я и поприберу. Все къ обду потрафлялъ, наголодался. А сбирается, не разъ поминалъ. Разв вотъ съ идоломъ-то завертится. А какъ же, и къ нему прицпился, да они попусту давать не любятъ, тамъ и прикурить-то такъ не дадутъ. Думатся такъ, ужъ не принанялъ ли его идолъ-то на тайное какое дло, досматривать… Да нтъ, сразу то не поймете, тутъ все по череду знать надо. Да нтъ, ничего, словно, больше не говорилъ, — про перстенекъ, да что вотъ партретикъ оторвался.

«Теперь бы, говоритъ, этотъ перстенекъ… на автомобиляхъ бы раскатывалъ».

III.

Про Васеньку-то я вамъ… А это она занозу свою все помнила, — знать то все, — терзала-то его. Она и сама терзалась. Значитъ, Ковровъ, по фамилiи, сосди съ нашимъ имньицемъ. Сами знаете, какое у барина имньице было, отъ тетки имъ выпало, поскребушки. Тетку они давно ужъ начисто обглодали. Какъ померла, они въ банки побгли справиться, капиталы искали, а ничего и нтъ, пустой ящикъ. Какъ такъ, должны быть капиталы! А у ней лакей-старичокъ, сорокъ годовъ жилъ, — не онъ ли прибралъ къ рукамъ? Ну, оправдался, тыща рублей у него только, оказалосб, на книжк на сберегательной. Выдало имъ начальство бумаги теткины, а тамъ все и прописано, сколько они съ нее денегъ перебрали, сами-то даже ахнули… весь ее капиталъ повыбрали. Ужъ такiе-то несмысленые… а хорошiе были люди, грхъ похулить.

Врно говорите, много баринъ прахтикой добывалъ, съ другой барыни и по пять тыщъ за оперцiю бралъ, и прiютъ на свою акушерку держали, а жили-то они какъ, барыня! Глафира Алексвна и одться любили, и въ заграницу здили, и свои тоже расходы были, на студентовъ помогали, и… Ужъ покойники оба, а правду вамъ сказать, денежекъ что ушло на шантрапу на всякую! Незаконные къ ней ходили, полицiя вотъ ловила… съ парадного позвонится, часто такъ — дыр-дыр-дыр, она сама и бжитъ, по знаку.

Посушукаются, — и сейчасъ въ шифонерку, за деньгами. Конечно, не мое дло, а она простосердая, всему врила. Сказала ей разъ, а она мн:

— «Для тебя, глупая, стараются-страдаютъ, да не понять теб только!» Баринъ поморщится, скажетъ:

«Прорва какая-то, надо же разбираться, милочка!» А она все такъ:«Это же нашъ долгъ, Костикъ».

Какъ ужъ они столько задолжали, ужъ и не знаю. Да наскочила еще на хахаля одного, сталъ онъ съ нее денежки тащить. А онъ въ вдомостяхъ про жуликовъ печаталъ. Она глупое письмецо написала, а онъ прозналъ, сталъ грозиться: давайте три тыщи, а то пропечатаю письмо! Прибжала ко мн, голову потеряла:

«Ай, няничка… ославитъ на всю Москву, и Костикъ узнаетъ!..»

Все мн, бывало, доврялась, я ее съ семи лтъ, вдь, знала. А письмо то къ музыканту было, Катичкину учителю. Какъ ужъ онъ его выкралъ — не скажу. Было-то чего съ музыкантомъ?.. Въ доточности не знаю, а… Ну, что, барыня, ворошить, Господь съ ними, покойница давно. Ну, выкралъ и выкралъ. Достали мы за вексель у нашего лавошника Головкова три тыщи, а четыре заплати, на полгода, вонъ какъ. Я на образа божилась ужъ Головкову, отдадимъ, а онъ мн какъ казн врилъ. И измытарили меня т денежки. Барыня, прости ей, Господи, грхъ, у барина изъ кармановъ помалости вышаривала да мн, грховодниц, — на, попрячь. Больше году набирали, грха что было… въ глаза я барину не могла смотрть, измучилась… за грхъ такой общанiе дала сорокъ разъ къ Цариц-Небесной Иверской сходить, сходила.

Наберемъ сполна, она на себя потратитъ, а Головковъ меня теребитъ.

Спасибо, Авдотья Васильевна, желанная такая, просила супруга потерпть. Вотъ святая душа! Тоже мотается по свту, глазочкомъ только разокъ и повидала, гд вотъ Дунай-то –рка… А газетчикъ опять грозиться, вотъ-вотъ ославитъ, — тыщу еще давай! Совсмъ ужъ затеребилъ… подъ машину попалъ, выпимши. И грхъ, а мы, правду сказать, перекрестились. А ее вс такъ почитали, Глафиру-то Алексвну, она вс книжки читала, и про все разговаривать умла, и въ налехцiяхъ бывала, для простого народа все старалась. Дв зимы все ходила съ музыкантомъ книжки читать, а онъ на рояляхъ все игралъ.

Да тутъ, можетъ, причина-то всему баринъ: очень она его любила, а онъ ее огорчалъ, ну, ей утшенiе и нужно было. Вотъ они съ тетушки и тащили. А она Катичк кресна была, души въ ней не чаяла, — они на Катичку и выпрашивали.

Да много было… А какъ и не быть-то у Костинтина Аркадьича забавкамъ!.. Помните, небось, сами… барыни-то ему спокою не давали. Все богачки, листократiя самая, время двать некуда, только на баловство. Онъ къ этому длу и пристрастился. А умный, вдь, какой былъ, вс его такъ и слушаютъ, какъ заговоритъ. Ото всхъ уваженiе, подарки, чего-чего не было!.. Высокое бы ему мсто вышло, кабы не померъ, да безобразiя бы не случилось, большевиковъ этихъ. Ну, много тоже и на забавки уходило. Да что я вамъ, барыня, скажу… я ужъ и не жалю, что за ними мои пропали, бол двухъ тыщъ пропало. Все едино, получи я свои зажитыя — пропали бы. Всмъ деньгамъ конецъ пришелъ, и тяжелой копечк, и легкому рублику.

Ну, нтъ и нтъ у нихъ денегъ, когда ни попроси.

«А зачмъ теб, скажутъ, няничка, деньги… у насъ цлй будутъ». — А то и такъ: — «Ты ужъ, нянь, потерпи, вотъ получимъ скоро кушъ, сразу и отдадимъ».

Три рубли баринъ сунетъ, скажетъ — «это не въ счетъ», — и все. А это они отъ тетки наслдства ждали, кушъ-то. А хорошiе были господа, жалющiе, лучше и не найти. Ужъ такъ-то ласковы со мной были, такъ-то… Заболю я, баринъ мн и градусникъ самъ поставитъ, и компресъ, и чайку съ лимончикомъ принесетъ. И барыня, ночью даже вставала, такъ жалла.

«Няничка, скажетъ, труженица ты наша… самое ты наше дорогое, простой ты народъ, тульская ты, мозолистая…» — и руку мн все поглаживаетъ, истинный Богъ. А то скажетъ еще, прости ей, Господи: — «Да намъ на тебя молиться, какъ на икону, надо… вдь ты свята-я!..» — а у нихъ и иконъ-то не висло, и никогда и не молились.

А мн и слушать страшно, и стыдно мн, слезы и потекутъ. Гляжу на иконку свою и молюсь: прости ей, Господи, неразумiе и меня не осуди.

Гршница я, — бывало, сладенькаго чего возьмешь, безъ спросу.

Конфекты у нихъ не переводились, и пастила, и печенья всякiя, и прянички, и оршки заливные, чего-чего только не было! Въ деньгахъ, уберегъ Господь, не гршила, и Аксюшу, бывало, не разъ ловила.

Расте-рехи-и… — вдь, это что жъ такое! У барыни, гд ни поройся, то красненькую, то трешницу найдешь, въ книжку засунетъ и забудетъ. А у барина въ шубу за подкладку завалились, да па-чки! А то прiзжаетъ разъ, а у нихъ въ ботик семь золотыхъ звенятъ, въ дырку изъ кармана проскочили. А сколько на улиц осталось, и не усчитали: много, говоритъ, было, карманъ прорвали. Какъ въ домъ денегъ нтъ, пойду пошарю — всегда найду. Баринъ, бывало, загорячится — «какъ-такъ нтъ? Гд-нибудь должны быть… въ диванъ не завалились ли, въ шуб глядите, за подкладкой!» А сладенькаго брала, по слабости. Баринъ, какъ газетку читать, передъ взасданiемъ своимъ, на турецкiй диванъ завалится и коробками обкладется, и то изъ одной, то изъ другой не глядя въ ротъ суетъ. А денегъ вотъ не водилось Имъ большое наследство выходило, да оглашенные по Москв палить стали, а тамъ и вс деньги отмнились. Мы тогда барина въ Крымъ свезли, не до того ужъ имъ было. И я бы зажитыя получила.

IV Про Васеньку-то я вамъ… Сосди по имньицу, Ковровы. Стало быть Катичк счастье тутъ выходитъ, и въ самый-то бы разъ, потому совсмъ барину удавка пришла: затребовали пять тыщъ за весель, — какой-то онъ барышн по секрету общался, а платить не изъ чего. А барын сказалъ — старушк, молъ, съ едором-лихачомъ они задавили и вексель дали внучк старушкиной, мировую сдлать. А барыня всему врила. А какую ужъ тамъ старушку, красная бы цна ей рублей двсти, — съ руками бы отрвали, небогатый кто, за старушку. Я едора допытывала — смялся. Баринъ зодитъ-насвистываетъ. Какъ свиститъ, я ужъ и знаю, — деньги нужны. Ну, пересталъ свистать… кто-то ужъ ему снабдилъ, а то и прахтикой постарался, извернулся.

Барыня, помню, говорила все:

«Есть же мшки съ деньгами, и не умеютъ распорядиться!» — завиствовала вамъ, барыня, что шибко богаты вы. Завиствовала, Бывало, скажетъ:

— «И образованiя у купцовъ у этихъ на мдный грошъ, а деньгами хоть подавись!»

Ссердцовъ, понятно… тревожилась семейнымъ положенiемъ. А тутъ баринъ въ бга ударился. Да нтъ, никуда не убгалъ, а по бгамъ сталъ здить, деньги выигрывать. И вы, барыня, тогда здили на бга глядть. Ниночка еще псенку все намъ пла — «лошадки скачутъ, а денежки плачутъ». Катичка ее обучила, наслушалась отъ папашеньки.

Аграфена Семеновна, носастенькая, економка, бывало, скажетъ:

— «Покатила наша барыня на бга, деньги лошадкамъ повезла».

Ну, какъ не помнить, Ниночка съ Катичкой билетиками все играли, вы имъ изъ сумочки во-отъ какую кучку вытряхните, пестренькiя все, картоночки. Помню, прiехали вы домой, веселыя-развеселыя, а снгъ валилъ, метель такая пошла, и ужъ темно стало, домой Катичку отводить пора. А вы прiехали, вс-то въ снгу, разрумянены, горячiя, сброили шубку соболью и давай по зал передъ зеркалами танцовать, и пальчиками все прищелкивали. Какъ же-съ, очень хорошо помню, въ плать вы въ самоноомъ были, брыня… и вдругъ мн пять рублей золотой и подарили, ни за что! И Аграфен Семеновн золотой тоже выкинули, — сказали, что много наиграли. И красивыя же вы были… прямо, какъ купидомчикъ! Ну вотъ, вспомнили… засвтились вс, вовсе даже, барыня, помолодли! такъ и вспомнилось, какiя вы красивыя-то были. Да нтъ, вы и теперь красивыя, барыня… да, ведь, у молоденькихъ своя красота, природная. И про билетики намъ сказали, — каждый по большому золотому. Ужъ мы считали-считали, сколько же вы золотыхъ-то наиграли… за дв, никакъ, сотни золотыхъ!

А вы еще посмеялись: «ахъ, глупыя-глупыя, да это же все проиграно, а то бы я за картоночки денежки получила!» Теперь бы вотъ эти золотые… Да тогда разв думалось, что свтопредставленье такое будетъ. Все въ свое удовольствiе, въ себя жили, — вотъ и не думалось.

И баринъ въ бга ударился, закружился. Его на прахтику требуютъ, а онъ по бгамъ гуляетъ. Барыня его какъ стыдила, ловить здила, бывало, для прахтики, — ни разу не поймала, увертливый очень былъ.

И такой тоже развеселый, тоже Катичк картоночки все выкидывалъ.

У насъ тогда непрiятность съ барынинымъ братцемъ вышла. А какъ же, братецъ у нихъ былъ, только незадачный вышелъ, по ихъ сословiю.

Никому про него и не поминали, и къ себ не пускали, отъ стыда.

Аполитомъ его звали. Ну, не задался онъ у насъ, у мамашеньки я тогда жила, его изъ имназiи и выгнали, онъ и пошелъ на желзную дорогу, въ машинисты, и на портнишк женился. Чернаго ужъ сталъ званiя, они и брезговали. Онъ придетъ, а баринъ въ кабинетъ уйдутъ. И еще деньги онъ требовалъ, отъ мамаши наслдство, а деньги-то они прожили, а онъ зналъ, что и на его долю было… тыщи четыре денегъ, записка у барыни была посмертная. Ну, и непрiятности. Сперва-то онъ ничего, смирялся. Пришелъ къ барын крестить звать, она отговорилась. Обидлся онъ, шкурами ихъ назвалъ да сгоряча вазу китайскую имъ и разбилъ, — баринъ его чуть его чуть палкой не ударилъ. Скажутъ имъ — «Аполитушка вамъ братецъ родной, а хорошаго тоже роду, гнушаетесь-то зачмъ? А бдныхъ жалете. И онъ небогатый, руки мозолистыя, пожалли бы его!» Передъ знакомыми стыдились, что на портнишк женился. Съ горя-то онъ, узнали мы потомъ, въ сацалисты приписался, всхъ чтобы разорятъ, съ досады. Ну, разбилъ онъ вазу, она его выгнала, разстроилась — побжала провтриться на морозъ. А вы тутъ и подкатили на срыхъ. Саночки легонькiя у васъ были, а кучеръ во какой широченный, — какъ саночки не раздавитъ, дивились мы.

Барыню не застали, а мы съ Аксюшей черепки отъ вазы подбирали, какъ вы вошли. Ну вотъ, вспомнили. Баринъ съ вами и покатили на бга. Я еще въ окошечко залюбовалась, какiя вы шикарныя были, шикъ! Баринъ въ ту зиму впухъ совсмъ проигрался, вс туда денежки отвозилъ, какъ въ банки… столько онъ просадилъ, — никакой прахтики нехватало. Вотъ тетеньку они тогда и начали донимать.

V.

Бывало, скажутъ: не миновать — Иверскую подымать. Я-то понимала, чего грховодники думаютъ. У насъ не то что Царицу Небесную никогда не приглашали, а и батюшку съ крестомъ не принимали.

Какъ у насъ разстройка какая, барыня въ спальню запрется-плачетъ, я возьму водицы святой и покроплю, помолюсь за нихъ. Ну, будто они дти несмысленыя, жалко ихъ. Образовъ у насъ въ дом не было, барыня не желала, по своему образованiю, и свое благословенiе, мамаша ихъ замужъ благословила, она на дно сундука упрятала. Въ дтской только, я ужъ настояла Катерины-мученицы повсить образокъ къ кроватк, да въ прихожей иконка висла, отъ старыхъ жильцовъ осталась, вершочка два. А въ темненькой у меня и лампадочка теплилась, Никола-Угодникъ у меня вислъ, въ дорогу-то захватила, и еще Казанская-Матушка. А у нихъ, чисто какъ у татаровъ, паутина одна въ углахъ, бол ничего. Да, насмхъ будто, баринъ статуя голаго купилъ, «Винерка» называется, въ передний уголъ въ зал поставилъ, подъ филоденры, — вотъ и молись. И что я вамъ, барыня, скажу… — съ чего-то насъ пауки одолли! Ну, одолли и одолли, силъ нтъ.

Навелось паука, такъ и распространяется. А чистоту строго наблюдали. Только обмела — опять паутина и паутина. Я ужъ барыне говорила:

«Смотрите, барыня, паука у насъ сила несусвтная… не къ добру это».

Дернулась она, да съ сердцемъ на меня такъ:

«Что ты мелешь? Почему? — не къ добру?!..» — а затревожилась.

«Къ пустот, говорю, пауки одолваютъ… думатся такъ, по деревенски».

«А, глупости… любишь всегда тревожить!»

А я сколько примчала, про паука-то, что къ пустот. Ну, нехорошо и нехорошо у насъ, такъ-то нехорошо-невесело… ну, вотъ чуется мн пустота-глухота, чисто сарай. Барыня и давай зерькала оглядывать, хорошо ли привязаны. Ужасъ, какъ зерькаловъ боялись, какъ бы не разбилось.

За тетеньку они, Иверскую-то подымать: тетеньку въ гости звать, хорошенечко засластить. Привезутъ въ карет, давай угощать улащивать:

«Ахъ, тетечка… ахъ, милая… совсмъ-то вы насъ забыли, и какъ вамъ, тетечка золотая, не стыдно… а мы-то скучаемъ, а мы-то для васъ любимаго пирожка со сливками, да рябчиковъ съ мадерцовымъ совусомъ, и грушки душестыя, по зубкамъ вамъ… а Катюньчикъ безъ васъ жить не можетъ…»

Такъ она и растаетъ. И новую рояль Катюньчику, и на музыканта ей, и выгрышный билетъ ей… А какъ проигрался на бгахъ баринъ, они и подняли тетушку, всурьезъ ужъ. А она на ладанъ ужъ дышала, чуть жива, и палецъ все сосала, какъ малоумная. Посл угощенья баринъ и бухъ передъ ней на колнки.

Упалъ и зарыдалъ. Ужъ такъ-то возрыдалъ, и ручки ей цловать. А онъ умлъ зарыдать, и слезы потекутъ, исхитрялся, отъ чувства такъ. Да я то ужъ знаю, барыня, какъ они исхитрялись… И это у нихъ сговорено такъ, съ Глафирой Алексвной. И глядть-то, бывало, надоестъ, какъ они исхитряются. Какъ же не замчать-то, на моихъ глазахъ все… А гостей приглашать! Спору сколько, будто домъ покупать сбираются:

того не надо, какой отъ него прокъ, а эта прахтику можетъ дать, обязательно надо завлекать… И мсто кому за столомъ какое — ну, все прикинутъ, чисто шелками вышьютъ. За глаза и ругнутъ, а зарятся.

Фабрикантшу одну сколько годовъ ловили… только поймали, она и помри. Самую эту, Лопухову, доктору своему сто тыщъ отказала, какъ барыня жалла!

Ну, упалъ-зарыдалъ, тетушка такъ и затрепыхалась, заквохтала, кудри ему давай ерошить, въ глаза глядть… «Ай, что такое, не пугай, Костинька… или опять накуролесилъ?..»

А она часто мирила ихъ. А онъ рыдаетъ..!

«Ахъ, у Глирочки чахотка въ градус, доктора на горы въ заграницу посылаютъ, а у насъ нужда вопiющая, бумаги потеряли… поглядите на эту тнь!..»

А барыня у притолоки стоитъ, б-элая, напудрена, и въ платочекъ покашливаетъ. А тетенька слпая, за рукой не видитъ… «Что жъ вы мн раньше не сказали?! Какъ можно запустить?!..»

Она сразу тогда — де-сять тышь! Такъ всю и обглодали помаленьку.

Проводятъ — и давай по зал танцовать. — «Ахъ, милая старушка… ахъ, славная дите!» — такъ представляли хорошо, сама повришь. Шутили-шутили да и нашутили. А вотъ, доскажу. А померла она — и похоронить не въ чемъ было, — въ простомъ такъ гробу и схоронили, съ однимъ-то факельщикомъ. И панихидки отъ нихъ не дождалась. И старичку-лакею ее не пришлось за пять лтъ зажитого получить. Они ему старый умывальникъ замсто того отдали, да царскiй партретъ большой, стараго царя.

А имньице она еще вжив Катичк отдала, лтомъ на дачахъ жить.

Мы съ ней тамъ и живали, а они рдко когда заглянутъ. Тамъ и съ Васенькой познакомились, въ крокетъ прiезжалъ играть къ намъ.

Тогда еще, примчала я, Катичка ему ндравилась. Ей годковъ десять было, а высокенькая ужъ была, въ папашеньку, а ему къ пятнадцати, пожалуй. Съ англичаниномъ къ намъ прiезжалъ, на высокихъ такихъ колесахъ, какъ въ ящик. И у насъ тогда миса жила, англичанка тоже, по фамилiи Кислая… говорить Катичку по ихнему учила, гордая да капризная… — все мы ее «кислая кошка» звали. А такъ обучила хорошо, вс вонъ теперь дивятся, такъ за англичанку и признаютъ, очень способная Катичка. А Кислая и влюбись въ барина! Какъ на икону на енго молилась. Такъ-то она недурна была, жильная только очень, костистая. Что-то у нихъ съ барыней вышло, она и разочлась, сумочкой въ барыню швырнула. А Катичк сказала — «всегда для васъ все готова сдлать!» И что же, барыня… вдь она какъ намъ тутъ пригодилась, въ заграниц! Черезъ ее мы англичанами учть не стали, въ Константинопол когда бились… Она бо-знать чего про насъ наплела, чуть не царскаго роду мы съ Катичкой, письмо послала старичку одному англичанскому со старушкой, а они по морямъ катались, вотъ къ намъ и прiезжаютъ, къ «Золотой Клтк», гд мы служили… ресторанъ такой. И свой корабль у нихъ, страшенные богачи… А и правду, ужъ я по порядку лучше.

Да, такъ вотъ тетеньку и похоронили.

VI.

Врно, Барыня, много добывалъ, да на много и дыръ-то много.

Сколько у нихъ утхъ-то было, на каждой тумбочк! Да они всегда порядочные были, худого слова про нихъ не скажу, врно вы говорите, — а все не ангелъ. Безъ пятнышка и курочки рябой нтъ.

Лошалей они не держали, а былъ у нихъ едоръ-лихачъ,такъ онъ всхъ по Москв его канареекъ зналъ, нашему бутошнику сказывалъ.

А бутошникъ у насъ заслуженный былъ, кресты-медали, крестнику моему дядей доводился. Вотъ мн крестник и сказывалъ… рыбкой онъ въ Охотномъ торговалъ, рыбку мороженую намъ нашивалъ, судачковъ, наважку, копчушечекъ… — придетъ и шепнетъ:

«А у доктора новенькая завелась, въ Таганк».

А то на Арбат. А барыня и не чуетъ. Начнетъ какъ барын душистыхъ грушъ привозить, либо цвты въ корзинкахъ, такъ я и примчала — новенькую нашелъ. Да какiя же сплетни, барыня… живая правда. И барыню дострасти любилъ, а изъ баловства, для разгулки такъ.

Барыня, вдь, красавица была, графской крови, по ддушке, а потом ихъ изъ графовъ отмнили… барыня мн сказывала, а баринъ ее корилъ когда, что, молъ, графы твои фамилiю профуфукали за хорошiя дла… а она въ слезы, его корить — «а ты подзаборный мщанинъ!» Ну, мало чего бываетъ промежду супруговъ. Ужъ такая красавица, хрупенькая, на ладошку баринъ ее сажали и носили, какъ пирожокъ: «азъ, галочка моя… ды ахъ, цыганочка моя… ахъ, перышка моя!..» — заласкивалъ. А баловство бывало. И по городамъ бывали, для прахтики когда здилъ. А у кого не бываетъ-то, барыня, деньги у кого вольныя да человкъ веселый! И закону у нихъ не было, строгости-соблюденiя, и въ церку не ходили, о душ и не думалось. Матросъ-большевикъ, помню, говорилъ, въ Крыму жили, — «вс теперь наши бабы!» Отъ Бога отказались, досыта лопали, ну и… — «у насъ, говоритъ, кровь играетъ… на сладкое положенiе выходимъ!» Вотъ гроза-то на насъ нашла, за Катичку какъ дрожала… разскажу-то. Вотъ и баринъ, отъ сытой жизни.

И въ хорошихъ семействахъ у нихъ бывали, изъ прахтики. Да въ разныхъ… На энтихъ ужъ онъ не тратился, а все партреты свои дарилъ, на память. Цльная у него пачка въ запас, побольше, а то поменьше, по уваженiю. Были-то какiе? Вотъ даже какiе были, съ аршинъ, самые ужъ уважительные, Да забыла я, барыня, фамилiи, гд ужъ упомнить. Андра-шкина..? Помнится, была… Кто еще? Нтъ, про Сударикову не слыхала, а шелковиха одна была, только не Сударикова. Млкова еще, въ ресторан-то застрлилась, въ заграницу ее увезли посл. Да Господь съ ними, барыня… Нтъ, Старкову что-то не припомню… А Локоткову, можетъ, слыхали… у нихъ мховое дло было? Тоже уважительная была, шубу барину какую сдлали, за двсти рублей, а ей цна за дв тыщи. Тогда барын соболью буу баринъ подарилъ, что-то недорого тоже, а какая буа-то… отъ мамаши Катичк досталась.

Какъ не знать, и барыня про партреты знала, умлъ такъ разговорить, — для прахтики такъ надо, пацiенки желаютъ, изъ уваженiя. Это ужъ все потомъ раскрылось… и вспомнить страшно, — въ наказанiе такъ Господь послалъ. А то и въ испытанiе… Анна Ивановна говорила, милосердная сестра. Вотъ святая душа была-а… разскажу-то вамъ.

Сплетни-то доходили, и письма барын посылали, со зла которыя, пацiенки. Растревожится она, закричитъ:

«Негодникъ, ты негодный, бабникъ ты, ю-бошникъ… не смй до меня касаться!..» — кулачками такъ затрясетъ. А онъ ей, удивится словно:

«Ты что, милая… белены обълась?..»

Она ему въ лицо шваркъ — письмо!

«А это что?!… Негодный ты, порститутъ!..» Повертитъ письмо, плечомъ подернетъ… — «А, стерьва…» — скажетъ, — «теперь понятно, это же она со зла, шельма, что финтифлюшки ее не принимаю, вниманiя не обращаю на эту рожу!..»

Она и разсахарится, повритъ словно:

«Да-а…» — скажетъ, — «актерщикъ ты извстный!»

Всегда и извернется. Зацлуетъ, у колнокъ поерзаетъ, грушъ привезетъ, — и все. Понятно, въ себ держала. А какъ накалитъ его, онъ шубу на плечо, дверью хлопъ, и на свое взасданiе, на всю ночь.

У нихъ ученыя взаседанiя были, и еще казенныя взаседанiя, чтобы царя смстить. Это мн Глафира Алексвна по секрету говорила:

партiю они длаютъ. Вотъ и смстили, добились своего… только вотъ порадоваться-то не довелось. А ужъ ждали-ждали… барыня все сулилась:

«Вотъ, няня, погоди, скоро всему перемнъ будетъ, по новому все будетъ, Костикъ тогда надъ всми больницами будетъ… и всмъ тогда хорошо бу-детъ… и теб богадльню выстроимъ, для всхъ старушекъ, и всмъ хорошее занятiе будетъ, трудящимъ всмъ.

Хлопочемъ вс, такъ хлопочемъ… партiю длаемъ, для всего народа чтобы».

Вотъ и схлопотали, въ Америку попала. Да что, про себя и не говорю, а… не поймешь ничего.

Ну, удетъ онъ въ засданiе, и она въ свое взаседанiе, хлопотать. А то, подъ конецъ ужъ это, капли стала веселыя въ бокъ впускать. Впускала, барыня, своими глазами видала, какъ… и испортила себя каплями.

Завеселетъ, забгаетъ, а тамъ пуще еще разстроится, плакать ко мн придетъ:

«Ахъ, няничка… и что я за несчастная… и красивая я, и молода я, а Костикъ меня обманываетъ, чую!..»

А он, вдь, хорошенькiя были, красавица изъ красавицъ, вс-то на нихъ заглядывались. Ну, можетъ, и не первая красавица, вы-то какъ говорите… а ужъ такая была красотка! Это вы правду, барыня, росточку небольшого, и на цыганочку маленько похожа… такъ это съ каплевъ у ней личико желтть стало, а то, прямо, ягодка была, какъ куколка какая. Баринъ дышали надъ ней, прямо, такъ любили. Онъ рослый былъ, рука, чисто тарелка… посадитъ на ладонь и носитъ по зал, какъ птичку какую, — всякiя приберетъ слова. Скажу ей — Богу молиться надо, мысли и разойдутся. А и вправду. Гд душ-то спокой найти, о себ, да о себ все, бо-знать чего и думается. Удетъ баринъ, она вс ящики у него обшаритъ, — нтъ ничего, вс концы умлъ схоронить. А то прибгла ко мн, веселая, — «любитъ меня Костикъ, одну меня!» Письмо нашла, а на письм баринъ чего-то прописалъ, барыню какую-то обругалъ. А отъ такой раскрасавицы письмо было!..

Маленько и отошла. А скажешь ей про Бога, она такъ и закинется:

«Что ты, старая, заладила — Богу-Богу!..» И катичка вотъ, бывало.

Это ужъ ее Анна Ивановна наставила, — молиться она стала, въ Крыму ужъ. Да что, и въ Америк жили — попрекала:

«И все-то не по теб, ворчишь! Старый духъ въ теб. Сколько было, вс другiе стали, все кверхъ ногами стало… съ чего ты одна такая, никакъ не мняешься, какъ тумба? Старый духъ!..»

А что вотъ и по старому говорю, и куча я муравьиная, и платье на мн все то же, и платокъ ковровый съ собой взяла, и тальма на мн съ висюльками, — старое ей все поминается. Скажешь ей — а чего мн новой-то быть, не бльишко, не выстираешь, а какой мн Богъ видъ далъ, такой и ношу, не оборотень какой, не скидаюсь… губы мн красить, что ли! Это нечистый образины всякiя принимаетъ, норовитъ все наобортъ вывернуть. Ну, это какъ разстроится. А то — лучше меня и нтъ.

Про барыню-то я… страшно бывало слушать.

«Богъ-Богъ… что жъ онъ мн не поможетъ, твой Богъ!» — чумовая будто.

Такъ вся и исказиться. Ну, извстно, астеричная. И баринъ все, какъ вотъ вы сказали, — астеричная ты! А то косы распустить, — а волосы у ней чуть не до пятъ были, — обкрутится ими, шею замотаетъ и кричитъ незнамо чего:

«Ахъ, разведусь! Ахъ, задавлюсь… себя и его убью!..»

А безъ него и часу не могла, такъ могъ приворожить. Да вы ихъ, барыня, сами знали, какъ обойтись умла. Борода одна чего стоитъ, шелковая, кудрявая, за плечо, бывало, закинуть могъ. А какъ все по новому стало, они и бороду обстригли… не узнать, болзнь ужъ ихняя началась. Бывало, въ бороду духи льютъ, а потмъ вымоютъ, въ полотенце закрутятъ, она и вьется. И голосъ прiятный, и манеры такiя благородныя, все-то въ зерькало красовались, хохолокъ взбивали. Барыня ему — «ахъ, какетъ какой!» Вс барыни отъ нихъ безъ ума были, барыня сама сказывала, и ей это, словно, прiятно было. А чистоту любилъ..! Принесетъ прачка трахмальныя рубашки, все-то перегладитъ, перещупаетъ, все имъ трахмалу мало, — грудь все чтобы гремла, горбом стояла. Прачка, бывало, плачетъ: назадъ и назадъ, перетрахмаливать. Блья полны комоды, да все тонкое самое, гола-нское… а галстуки эти, такъ и шваркали, чуть помяты. И Помочи, и носки, и платки носовые, — все шелковое, цвтное… и подштанники, извините, разноцвтные, шелковые, и эти подушечки везд, для аромату, саше. Что говорить, любили покрасоваться.

Вы-то, барыня, сурезная при семейной жизни, Глафира Алексвна за примръ васъ все ставила, а и васъ даже приревнуетъ.


Да опасалась, ну-ка онъ съ вами завлекется. Милiонерки были, всмъ соблазнить могли. А брилiянтамъ завиствовала!.. И у ней чего показать было, отъ ихнихъ графовъ еще осталось, а не сравнять, какъ можно… горли-то на васъ, чисто вотъ жаръ-птица. То вотъ какъ расхваливаетъ васъ, до бговъ это еще, а то давай честить, ужъ простите. Да что говорила… разное, какъ придется. Дло прошлое, ужъ не обижайтесь на покойницу… а всякими, бывало, словами..: мн ужъ и говорить стснительно-съ. Ну, ужъ если угодно, правду скажу, не скрою… И хитрая-то она, и фабрикантша фальшивая, да-а… и месалиная она… И сама не знаю, какая-такая мисалиная… а все, бывало, такъ — мисалиная… И ноги лаптемъ, и кукла золотая…. — ужъ извините, отъ слова не станется, а всердцахъ мало ли что съ языка соскочитъ!.. — и чего она къ намъ повадилась, и чего Катюньчика игрушками завалила… и деньги дерутъ съ народа, и какъ посмла запонки Костику подарить такiя… А вы куклу Катичк заграничную привезли, съ нее ростомъ, и полонъ коробъ приданаго куклина, не видано никогда, такъ вс и издивились.

А запонки… она ихъ, всердцахъ, въ этотъ… въ клазетъ спустила! Въ кла-зетъ, барыня, сама барину повинилась. Только вы въ заграницу, — она ихъ и спустила. Баринъ ее кали-илъ:

«Что ты надлала, безумная! Бол пяти тыщъ запонки, такiя брилiянты!..»

Цну они ужъ знали. Не помните… А я упомнила, денежки-то какiя!

А, можетъ, и отъ другой-какой, спутала. Такъ серчалъ!..

«Это мн память дорогая, я Медынк съ Ордынки жизнб спасъ!..»

За заставу покатилъ, куда трубы подаютъ. Да гд тамъ найти, со всей Москвы сплываетъ. Копали тамошнiе золотари, — баринъ имъ посулилъ, — не нашли. Очень васъ, барыня, почиталъ. И партретъ вашъ на столик держалъ. Барыня схватитъ — и въ носъ ему:

«На, повсь въ уголъ, молись на свою святую!» А онъ ей смхомъ:«Постой, лампадку вотъ дай куплю. Да глупая ты… да одну вдь, тебя цню, какъ золотой алмазъ!»

Она и кинется къ нему на шею, и за шампанскимъ сейчасъ пошлютъ.

И меня угостятъ. Да я его не любила, по мн нтъ лучше ланинской водицы черносмородиновой.

VII.

Правду надо сказать, съ горя и она себ утшенiя искала. Въ церкву-то не ходила, о душ и не думала… ну, соблазъ ей душеньку и смутилъ. И уберечь себя трудно, въ ихъ положенiи, — много народу увивалось. да сладкая, никакой заботы, музыки да теятры, и обхожденiе такое, вольное, — тлу и неспокойно, на всякую хочу и потянетъ.

Картинку съ нее красильщикъ одинъ писалъ, чуть не голую расписалъ.

Волоса распущены, одно плечо вовсе голое, грудь видать, на подушкахъ валяется съ папироской, и цвты на ней навалены, и фрукты всякiе, и кругомъ ее все бутылки, — будто арапскую царицу написалъ, за деньги показывать хотлъ. А ее вся Москва знала, баринъ и осерчалъ. И вправду, будто распутную женщину намазалъ: и глаза распутные ей навелъ, и ноги такъ непристойно, до неприличности.

Онъ картинку-то у того и отнялъ, себ въ кабинетъ повсилъ. И ту даже занавсилъ, а то и поглядитъ. Съ того все и началось, пожалуй, Стала она такая вольная, на себя непохожа, словно ужъ не своя, — испортилъ ее красильщикъ. Въ щелку гляжу, бывало, мазалъ ее когда… — и за руки хваталъ, и за ноги перекидывалъ, и всю, какъ есть, перетрогалъ онъ ее… отъ стыда помаленьку и отучилъ. Вольныя платья стала нашивать, — стыдъ и страмъ. По портнихамъ, по модисткамъ… вырядится — страмно на-люди показаться, барину и покажется. Онъ такъ и ахнетъ!.. — — «Гли!.. да ты не ты!..»

Будто приворожитъ его. А который ее мазалъ-то, уродъ косоглазый, на козла похожъ… возьми да и влюбись въ нее. Проходу ей не давалъ.

А у него вредный глазъ былъ, онъ ее и заколдовалъ, глазомъ-то.

Сметесь, барыня… а сущую правду говорю. Сидитъ и глядитъ, колдуетъ. Такъ, помаленьку и заколдовалъ. Она ужъ какъ учуствовала, станетъ его просить, руками укрывается:

«Не развлекайте меня, не выношу вашего глазу!..» — и хохочетъ.

А онъ пуще уставится. А баринъ на прахтику ухалъ, въ Богородскъ.

Вотъ тотъ прiезжаетъ, глазъ на нее уставилъ, и говоритъ, чисто ее хозяинъ:

«Вы безпремнно подете со мной кататься, картинки мои глядть!»

Въ мигъ собралась — покатила. Вернулась на разсвт, и виномъ отъ нее слышу… — сама на своя, ужъ онъ ее испортилъ. Два дни изъ спальной не выходила. А тотъ телефономъ донимаетъ! Она трубку объ столъ и расколола. Тутъ его колдовство и кончилось. Долго она болла, посл того-то. Ну, что тутъ, барыня, антиреснаго?.. Ну, и еще было. Какъ сорвалась съ закону, грху какъ приложилась, — и не удержишься, Бога-то когда нтъ. Былъ еще одинъ, словно, студентовъ училъ… ни разу я его не видала. Скажешь ей стороной, а она сердится — не смй грязнаго думать, тутъ только прiятельская дружба. А я къ тому, что нехорошо передъ бариномъ, стыдно въ глаза смотрть… — за письмами, бывало, меня гоняла, въ секретъ, на почту.

А у меня глазъ-то свой, не дареный… блье шикарное стала покупать, тонкое-то-растонкое, прачк отдавать страшно, а ужъ я сама стирала.

Ну, все и видно… что я, слпая, что ли! Исхитрялась передо мной, а совсть-то на заткнешь, — изъ глазъ глядится.

Да чего, барыня, прiятнаго тутъ?.. Ну, музыкантъ былъ, учитель Катичкинъ. Ничего человкъ, смирный, играетъ, да вздыхаетъ, только и всего. Вотъ-вотъ, самый онъ, волоса долгiе, на грека похожъ, и съ бантомъ съ блымъ, а только ти-хой. Грки — они шу-мные, я ихъ знаю, въ Костинтинополь какъ мы бились. Вотъ тамъ греки шу-мели!..

Всхъ съ тортуваровъ сшибаютъ, никакой управы на нихъ, турковъ они прогнали, а англичаны городъ имъ не даютъ, забрали себ подъ флагъ. Имъ досадно, все и кричали:

«сильнй насъ нтъ, всхъ покоримъ, со всхъ денежки стребуемъ!»

Офицеръ нашъ одинъ все ихъ дражнилъ, бывало: «и у птуха шпора, да не звенитъ!»

Ну, вмст сидли и играли на рояляхъ. Поглядятъ другъ на дружку — и опять заиграютъ. Можетъ, и не было ничего промежъ нихъ, очень ужъ тихой былъ, музыкантъ-то. А глаза пялилъ, правда.

Въ зеркало разъ видала, какъ она его въ маковку поцловала… а онъ глаза такъ, черезъ лобъ, и вздохнулъ. Ну, въ налехцiи съ нимъ ходила… Баринъ разъ и перехвати письмецо! Подаетъ ей, ужъ распечатано.

«Как ты смешь мои письма печатать?» — она ему. — «Тутъ ошибка, ничего я не понимаю…»

«А я — говоритъ — понимаю. Былъ у музыканта, и была у насъ музыка!»

Божиться стала, а то и не перекреститься никогда, хоть теб крестный ходъ. И разочли мы музыканта. Я ему и жалованье въ письм носила, щека у него была завязана, полтинникъ на-чай мн далъ.

Ну, сами, барыня, посудите: какъ же имъ дите воспитать, при такомъ то хавос. И давно бы отъ нихъ сошла, да къ Катюньчику привязалась, оставить жалко.

VIII.

И чего только они надъ ней не вытворяли!.. А знаете, я чего думала, барыня?.. А вотъ чего я думала. Наше семейство взять… Ну, баринъ хорошiй человкъ, такой благородный, чужой копечки не тронетъ, хоть ты ему тыщи-растыщи положи… очень по закону понималъ. И барыня… и добрая, и образованная, сочуственная очень. И вс барина уважали, и докторъ онъ ученый, самый умный, и прахтикой много помогалъ… и такой тоже сочуственный!.. Лошадь подъ окнами у насъ упала, а ломовикъ ужъ извстно — въ брюхо ее ногой, ногой. Обдали они, какъ увида-ли… выбгли на мостовую прямо, кричатъ, — въ участокъ хулюгана негодяя, въ протоколъ писать!.. — животные были попечители… были, вдь, у насъ такiе? Вотъ-вотъ, изъ животнаго попечительства. А то въ вдомостяхъ чего прочитаютъ… голодъ вотъ когда по деревнямъ былъ, или кого строго засудили, за царя… а то и казнили, кто въ высокихъ лицъ бонбы швырялъ. Вонъ барыня разстроится!.. Салфетку броситъ въ супъ, кулачками себя въ грудь… кричитъ: «зври-зври!..

нельзя терпть, нельзя жить, руки сложить! народъ морютъ, убиваютъ… а мы можемъ спокойно сть!.. не могу, не могу!..» Баринъ ей капель, все успокаивалъ: «не волуйся, мы это все скоро перемнимъ… все кончится!» Заплачешь — на нихъ глядть. Вотъ, думаешь, какъ по-божьи надо, и въ церкву они не ходятъ, а имъ Господь за доброту все проститъ. Къ бднымъ-то? Правду сказать, къ бднымъ не здилъ баринъ, а такъ сочу-ствовалъ… вредно въ грязи рожать, зараза будетъ, все говорилъ… пусть въ прiюты идутъ рожать, въ ламбалаторiи, и чистота тамъ, и денегъ не берутъ. А прачка наша, у ней ребеночекъ поперекъ шелъ… сразу ей баринъ выправилъ, ни копечки не взялъ, — только трахмаль потуже. И сколько отъ смерти спасъ, и женщинъ, и младенчиковъ… мертвенькихъ ужъ совсмъ выналъ и въ себя приводилъ!.. Вотъ какъ.

А иной раздумаешься — сколько же онъ ангельскихъ душекъ помори илъ!.. Да я-то ужъ знаю, барыня… И за это деньги какiя бралъ! и на что же денежки эти шли-и… въ прорву, на баловство, въ свой мамонъ.

Барыня все мн говорила, какъ и вы вотъ… — такая мадицина эта, требуется. А я-то знаю… грхъ покрыть помогалъ, ангельскiя душки убивалъ, пу-зырь кололъ! Когда мадицина эта, разродиться женщина не можетъ, это я знаю. Ну, грхъ страшный, а всякiй грхъ замаливается, только не грши. Ну, на церкву бы подали, для души, или бы сиротамъ помогли… Скажешь барын: нищiе къ намъ заходятъ, надо бы на кухн подавать, какъ у мамашеньки водилось. А она — «лодырей разводить! на попечительство даемъ, тамъ ужъ знаютъ». Да не вс попечительство-то знаютъ. И канючки есть, и дармоды, а сколько и живой нужды есть. А господа нужды живой не любили, разстраивались отъ нужды. Странницу приняла я разъ, чайкомъ попоила, а у ней палец гнилой, съ морозу, всъ она кухню пальцемъ намъ протушила, правда, — какъ же они заопасались. А у насъ въ помойку котлеты выбрасывали, а про хлбъ и говорить нечего.

Это въ Крыму мы съ Катичкой узнали, какъ хлбушекъ добывается, и въ Костинтинопол повидали, какъ въ мор съ дтьми топились, себя продавали за кусокъ… — вспомнить страшно.

Ахъ, барыня… у нашего батюшки двочка въ ихней больниц померла, англичаны помстили, отъ состраданiя. А мать и не допустили попрощаться… отъ заразы, будто… — и похоронили не сказамши. Пришла, а они ужъ похоронили, и не отпвали! Отъ состраданiя, говорятъ. Такъ матушка и упала на ступеньк. Можетъ, и баринъ тоже, отъ состраданiя… а думается мн — грхъ и грхъ.


А добрые люди, какъ трудящiй народъ жалли, очень помочь желали… у всхъ чтобы свои капиталы были, всмъ чтобы поровну. А вотъ жили на такiя деньги. Да я знаю, барыня, не вс такiя деньги были, а… хоть половинка была такая, за младенчиковъ! Изъ Нижняго отъ мушника барышню привезли къ акушерк ихней, грхъ покрывать: сколько хотите возьмите, остановите только послдствiя.

Десять тыщъ выклали! За грхъ-то и деньги платятъ. Остановилъ баринъ, прокололъ пузырь. дятъ сладкiй пирогъ, за пять рублей, бывало покупали… и мн дадутъ. И придетъ въ думушку: а, вдь, это за пузырь мн, за ангельскую душку, сладкiй кусок… за грхъ! Да я не осуждаю, барыня… а сумлнiе во мн было. А вотъ слово я какое получила, отъ святого человка… а вотъ.

Это какъ намъ барина въ Крымъ везти, чисто вотъ сердце чуяло.

Похала я за Троицу, въ пустынь, къ старцу Алексю. Мн Авдотья Васильевна присовтовала, желанная такая. Ну, поговла я тамъ… а ужъ царя смстили, все будто понарошку пошло, ползти стало. Мн старецъ и сказалъ… я ему покаялась, у такихъ, молъ, господъ живу, сладкiе куски принимаю… такъ онъ и засвтился, и глазки ручкой такъ заслонилъ… открылся — плачетъ. И пошепталъ мн:

«Родная ты моя, не смущайся, все принимай… и чужой грхъ на себя прими, а не осуди. Безъ насъ съ тобой судить Судiя… и вс мы грхомъ запутаны, а вотъ Судiя и разсудитъ».

Всю тягость съ меня и снялъ. И баринъ вотъ, какъ ему помирать… И правда, а то собьюсь.

Катичку укладываю, бывало, и станетъ страшно, какъ про ихъ грхъ подумаю. Отплатится, вдь, за это! безъ того не пройдетъ, на ком нибудь да взыщется. Да неужъ, думаю, Катичк и отплатится?.. И что же, барыня… отплатилось, такъ-то имъ отплати-лось..! И катичка, разв счастье ей? Да я, барыня, все знаю… вы не знаете, а я-то знаю.

Ну, вс-то мы, за что мы-то теперь мызгаемся такъ?

Самые, можетъ, хорошiе и страдаютъ больше, за чужiе грхи принимаютъ, а ужъ Господь разсудитъ, все у Него усчитано. Вотъ теперь и нужду узнали, и въ чужую бду стали проникаться, и какъ хлбушекъ добывается, слезами поливается… и въ церкву стали ходить… — все у Него усчитано.

Ночью проснешься, какъ все вспомнишь… — да какъ же я сюды попала, въ пустое мсто! да чего жъ мы встолчемся тутъ не при чемъ, какъ цыганы бродяжные… оттуда гонятъ, туда не допускаютъ… Въ Костинтинопол жили мы, вотъ напугались какъ, слухъ прошелъ, — хотятъ власти насъ большевикамъ отдать! Чуть-чуть не отдали, кто-то ужъ за насъ вступился. Да какъ же такъ? — говорили вс, — да гд жъ у нихъ Богъ-то?! А какъ же барыня говорила намъ — самые они образованные!.. Ужъ вотъ ужъ повидала-то… Катичка тогда изъ себя вышла, калила ихъ калила… такой скандалъ, разскажу вамъ по череду. Такъ вотъ, говорю-то я… — проснешься, Го-споди, старая я, кому нужна, сызмала сирота, съ двчонокъ по чужимъ людямъ… покарай ты меня, взыщи на мн, а Катюньчика не оставь милостью!

На всемъ свт одна она у меня теперь, будто дите родное. И покойный баринъ меня просилъ, помиралъ… не забуду и не забуду.

IX.

Да, про Катичку я вамъ… И чего только они надъ ней не вытворяли!

Баринъ никогда пальцемъ тронуть не дозволялъ. Бывало, постращаю, нашлепаю за прокуду за какую, надо жъ острастку ребенку дать. Ну, моду взяла какую… безъ горшочка ходить, а ужъ пять ей годочковъ было. По всей комнат крендельковъ наставитъ, а я подбирай. Я ее полотенчикомъ по заднюшк. Заголосила — и къ папеньк. Онъ меня, — а онъ высоченный, какъ жандаръ, былъ, — за руку меня, загорячился:

— «Ежели ты, такая-сякая, посмешь еще Катюньчика пальцемъ тронуть, — духу твоего тутъ не будетъ!»

Черезъ полчасика обошелся, въ руку мн три рубли:

«Прости, дарьюшка, за горячку… пропадетъ Катичка безъ тебя».

Стала я ее молитвамъ учить. Они ее до ученья ни одной молитв не обучили.

«Не смй Катюньчика глупостямъ учить, — барыня мн, — въ молитвахъ твоихъ она все равно ничего не пойметъ».

«Да не мои, говорю, молитвы, а Господни… она не пойметъ, о н ъ зато понимаетъ, и не подступится».

«Глупости! Мы хотимъ сдлать изъ нее своевольнаго человка… она сама должна всего добиваться, а не на твоего Бога полагаться!»

Да чего же мн наговаривать на нихъ, барыня, когда правда!

«Да какой же это мой Богъ… опомнитесь, барыня! — говорю, — одинъ у насъ у всхъ Богъ… Iсусъ Христосъ!»

«Ну, я теб сказала. Если еще услышу глупости, можешь искать себ мсто въ другомъ мст!»

Стала ей внушать, какъ же вы ребенка безъ Бога на ноги поставите, крещеная, вдь, она… надо ее по-божьи учить, или никакъ не надо учить, а какъ собаку какую? И у собаки хозяинъ, а у ней… слушать-то ей ко-го? А горе будетъ, гд у ней утшенiе?.. Повернулась и пошла. Да они и не окрестили бы ее, кабы не тетка… для тетки и окрестили, да и по закону надо, а то какъ же безъ имя-то? Ну, обучила ее «Богородицу» говорить, и «Отчу», и «Ангелу-Хранителю»… и просвирку за нее выну, и въ церкву съ ней зайдемъ къ вечерн, гулять пойдемъ. А она охотница до церкви была, такъ руку, бывало, и оттянетъ:

«Въ телькву, няниська, въ те-лькву!..»

Не нарадуешься, прямо, на нее. И ангелочки ей тамъ золотенькiе ндравились, хирувинчики съ крылышками, — божьими гуленьками все ихъ звала. Скажетъ, бывало, забавная такая:

«А къ Боженьк я когда уйду, тоже хирувинчикъ буду? А ты, няниська, не будешь хирувинчикъ? ты большая, тяжелая, не можешь полтеть на крылышкахъ, упадешь?»

Ужъ такая была смышленая да вострая… Я ей накажу строго:

«Мамочк не сказывай-смотри, что мы къ Боженьк заходили, а то прогонитъ она меня со двора».

Погрозится такъ пальчикомъ, губенки вытянетъ:

«Не сказу-у… мамотька Боженьку не любитъ, а мы любимъ».

Истинный Богъ. Значитъ, у ней ужъ душенька говорила. Такъ бы и вести ребенка, страхъ божiй бы она знала, грха боялась. А дома ей другое въ головку набиваютъ. Барыня начнетъ ей набивать — слушать страшно… про человка да про человка, все, что ни есть, онъ можетъ!

И кости человчьи показывала, и собачьи показывала, — одинка, говоритъ. Баринъ и то серчалъ — рано ей, у ней мозги высохнутъ. Годъ отъ году стала она своевольная, сладу нтъ. Крестикъ на ней былъ, гляжу — нтъ!

Мамочка сняла, грудку оцарапалъ. Купила я ей, хорошiй такой, серебряный. Опять мамочка сняла, а мн распекъ. Въ лицо мн стала плеваться! Скажу ей строго — «въ Господень ликъ плюешь, Боженька накажетъ!» А она, насмхъ чисто, въ глаза попасть норовитъ. Да еще спориться принялась, чужiя слова лопочетъ: «глупая ты, мамочка говолить, делевня ты!» Какъ ее воспитать? Стала ее стращать, а къ ночи было:

— «Вотъ Ангелъ-Хранитель отойдетъ отъ тебя, нечистый и унесетъ, съ рогами!»

Она — кричать-биться, пологъ на кроватк изорвала. Барыня на меня — «ты мн ее уродомъ сдлаешь!» Заснетъ — я ее водицей святой и покроплю. А то какую манеру еще взяла: покрещу ее, зрячую, — она смется:

«А вотъ и сказу завтра мамочк… крестила ты меня!»

Стало ужъ мн с ней страшно, — о н ъ ужъ, будто, изъ ее ротика кричитъ. Стала она меня по щекамъ хлестать. Разъ спустила, другой спустила, — она меня прыгалкой по глазу, залился глазъ. Я ее по щекамъ и отхлестала, для острастки. Она къ мамочк, съ ревомъ, а та, дла не разобрамши, да при ней на меня, съ ключами!.. Такъ вся и исказилась:

«Ты, хамка… посмла лица коснуться!..»

«Погодите, говорю, скоро она и васъ примется колотить».

Ужъ на что миса, англичанка, и та все глазами ужахалась, что Бога не хотятъ. А она въ свою церкву ходила… и они тоже въ Бога вруютъ… — и у ней надъ кроватью крестъ костяной вислъ, въ вночк. Я имъ и на мису указывала, — глупй она васъ, что ли? тоже образованная, да еще англичанка.

И ршила я отойти отъ нихъ. Укладочку собрала, извощика привела, а ни пачпорта, ни зажитого не отдаютъ. А за ними сотъ за семь было. Не отдаютъ и не отдаютъ: «Катичка тебя отпускать не хочетъ». А та топочетъ, прыгаетъ на меня, фартукъ на мн порвала, по полу кататься стала, ножками бить, — въ мамашу. Барыня, бывало, съ бариномъ какъ повздорятъ, сейчасъ разуются — и въ сни босикомъ, да зи-мой! Баринъ схватитъ ее въ охапку и принесетъ, а она по полу начнетъ кататься. Изъ графина окатитъ — сразу и приведетъ въ себя.

Ну, осталась я. И рада, привыкла къ нимъ, — и обидно-то, будто и за человка не считаютъ. Легла спать, а сердце не унимается. Плачу въ подушку… — хорошая у меня подушка была, пуховая, на корабл пропала, изъ Крыма какъ мы похали. Плачу и плачу, себя жалю.

Барыня и входитъ, давай причитывать:

«Клянешь насъ, жалованье не отдаемъ… лучшаго мста ищешь, на насъ и выискиваешь! Ну, такъ бы и сказала, жалованья теб мало…»

«Бога-то побойтесь, — говорю, — сердца я не уйму, а вы съ грязью меня мшаете. Ну, семь моихъ сотъ за вами, не пропадутъ, знаю… а зачмъ надъ человкомъ мытарствуете! Всхъ жалете, говорите… Не могу я глядть на хавосъ вашъ, родное дите губите…»

За голову она схватилась:

«Стыдно мн передъ тобой, няничка… стыдно!..»

Упала ко мн на шею, трясется вся. Душа у ней добрая была, съ семи годковъ ее знала. Ночь на двор, метель, въ труб воетъ, и барина нтъ дома. И образовъ-то нту, а она бьется, чисто темная сила ее ломаетъ, — страшно мн съ ней тутъ стало. Покрестила ее украдкой — она и стихла.

— «Виноваты мы передъ тобой, няничка. Ты хорошая, а мы передъ тобой… дрянь мы! И нтъ мн покою, и все-то ложь, и Костикъ меня обманываетъ…»

«Бога у васъ нтъ, — говорю, — и покою нту. Худо у насъ въ дом, ху-до…» все ей и выложила.

Такъ она и встрепенулась!..

«Чего ты каркаешь, чего худо?.. что ты думаешь, умретъ кто у насъ?..»

Въ Бога не верили, а такiе-то опасливые, — судьбы боялись. За зерькала дрожали, какъ бы не треснуло. А я посмюсь: въ Бога не врите, а въ зерькалу врите? Да, вдь, Господь зерькаломъ во-лю свою указываетъ, зараньше. А баринъ страсть покойниковъ не любилъ.

Какъ завидитъ на улиц — назадъ, едору кричитъ, въ объздъ. А по нашему, покойника встртить — всегда къ добру. Ну, другое дло — свадьба… Все-то у нихъ навыворотъ.

Да… такъ и вострепенулась:

«Скажи, что теб чудится, какое худо? или сонъ видала?..»

«Образовъ у васъ, говорю, нтъ въ дом, у васъ все можетъ быть».

А я чего могу знать, не святая, въ сам-дл. А чудится — будетъ и будетъ худо. Катичка и заболей скарлатиной. Чего-чего ужъ она не вытворяла!..

— «Ты накаркала… ты все!..»

«Опомнитесь, барыня, — говорю, — Господь видитъ, какъ же я могу скарлатину сдлать? Пригласите лучше Цлителя-Пантелемона».

А Катичк хуже да хуже, хрипть ужъ стала. Доктора здили безсмнно, а ей все хуже. Говорятъ — была скарлатина, а теперь и вовсе дифтеритъ сталъ, будьте готовы ко всему. Тутъ она и погнала меня къ Пантелемону, привези. Монахъ и говоритъ, — дойдетъ вамъ чередъ дня черезъ три, а покуда помажьте болящую маслицемъ съ мощей. Сказала барын, а она кулачками затрясла: «вотъ, когда хочешь — тутъ и нтъ!» А я помолилась и помазала Катичку теплымъ маслицемъ, въ украдку, и въ глоточку капельку ей влила, — она и уснула, хорошо такъ. Поутру глядимъ — она ужъ и повеселла. А доктора и говорятъ, — теперь ужъ выздороветъ. Что жъ вы думаете… не поврила, что съ маслица это! Это, молъ, отъ новаго лекарства, профессоръ далъ. Такъ Цлителю-Пантелемону и отказали.

Такъ вотъ и росла Катичка. А умненькая была, такая-то дотошная, вс мои псенки умла, гостямъ пла. А я ихъ много знала. Въ деревн, какъ сиротой осталась, меня въ богатый дворъ взяли, дитю качать. А у нихъ бабушка была, такая-то мастерица сказки сказывать, всего-то всего умла… съ волости за ней прiзжали даже. Отъ нее и я наслушалась-набралась. Катичк я даже и пвала, ужъ большая она стала, на теятры когда училась. Можетъ за то и любитъ. То я ей глупая, дурй нтъ, а то… — «умнй тебя, нянь, нтъ!» — это ужъ какъ разнжится. Василисой-Премудрой назоветъ… Такая умненькая была, — юла-огонь. И въ имназiи хорошо училась, листъ ей съ орлами дали. Пятнадцати годковъ кончила, — хочу и хочу въ теятры, въ наактрисы! Тутъ и пошла наша маета. Война пришла, а у насъ въ дом своя война. Вы тогда въ заграниц были, долго васъ оттол не выпускали, прiехали ужъ когда царя смстили… Мы тогда барина въ Крымъ повезли, а барыню ран того свезли. А вотъ, я вамъ по порядку ужъ… X.

Стала Катичка на теятры учиться, и пошелъ у насъ дымъ коромысломъ. И барыня въ это дло пустилась. Пошли разные къ намъ ходить, ватагами, наговариваютъ и наговариваютъ, бо-знать чего.

А то еще въ стихи читали, да въ голосъ, чисто по упокойнику. И всхъ корми. А прожо-ры-ы..! Одинъ все себя въ грудь билъ, кричалъ все — «хочу помереть! дайте мн яду сладкаго!» — а баринъ… надоли они ему, — насмхъ ему: «а хотите помереть, ступайте на войну лучше!»

Ну, чистая волконалiя. Баринъ все такъ бывало:

«Волконалiя у насъ стала!..» — шумъ его безпокоить сталъ.

Да жадные вс, голодные… — со стола такъ и не убирали, чисто трактиръ у насъ. Съ утра до ночи такъ и короводились, все наговаривали, чего на теятрахъ вотъ представляютъ. А Катичка первая верховодка, такая-то блажная стала, умнаго слова не скажи. И еще съ простынями танцовали, на-цыпочкахъ ходили, руками поводили, мода такая завелась… почесть что голыя! И барыня туда же, съ простынями. Ну, страмъ и страмъ. Да какiя все самовольные, по комнатамъ шнырять, чисто родня прiхала. Такъ за ними все и ходила, куда пойдутъ. Полдюжины столовыхъ ложекъ серебряныхъ у насъ пропало, такъ и не доискались. Да колечко еще у Катички съ умывальника смылось, — всякаго народу было. Съ гитарой одинъ ходилъ, чистый ломовикъ, все выпимши, глупыя псни плъ, да про альхирея… все припвалъ — «горчишникъ я ширлатанъ!» — а т гогочутъ. Въ ванной я его и захватила, голову мочилъ… колечко-то и примочилъ. А какъ скажешь, — друзья-прiятели! Ни время, ни порядку, — постоялый и постоялый дворъ. И кого-кого только не было… И цыганы ходили, и эти вотъ… пестрыя кофты, разные рукава, самые-то оторвы. Съ ножомъ одинъ ходилъ, въ башлык, зубами на меня щелкалъ, — баушка ему стала! Ну, мамай и мамай пошелъ. Да что… подушки со всего дома на ковры навалятъ, шалями пестрыми накроютъ, и ломаются. Разуются вс, и молодчики, и двчонки… на головах дутые винограды съ елки, и розаны, на образа-то вотъ продаютъ… вс въ простыняхъ, плечи голыя, ноги голыя, страмота… и вино изъ кувшиновъ пьютъ, и все-то наговариваютъ, и все-то кричатъ — «мы боги! мы боги!..» — сущая правда, барыня. Ужъ на головахъ пошли. Ужъ это всегда передъ бдой такъ, чумть начинаютъ… — большевики вотъ и объявились. Да я понимаю, барыня… не съ пляски они, большевики… а — къ тому и шло, душа то ужъ разболталась, ни туда, ни сюда… а такъ, по втру. Ужъ къ тому и шло. А дуракъ тотъ, съ гитарой, такъ обнагл-элъ… закрылъ Катичку простыней и обнялъ, совсмъ охальникъ. Баринъ какъ увидалъ, — за руку его въ прихожую вывелъ да въ ше-ю… и гитара его по лстниц зазвонила. Скажу барын — кабакъ у насъ, чему Катичка учится? А она все свое:

— «Не лезь не въ свое дло, глупая… не понимаешь ты, это иску-ста!..»

И только у всхъ и разговору — искуста-искусна, искусна-искуста… — а толку никакого, одни только непрiятности.

А жизнь пошла безпокойная, военная. Барина тоже на войну забрали… ну, изъ уваженiя оставили, лазареты наблюдать. Барыня, словно, хлопотала, — изъ уваженiя ей и сдлали, каждаго могла заговорить. И мундиръ ему выдали, и саблю. Онъ сейчасъ пацiенокъ порастресъ, — хорошiй у насъ на двор лазаретъ открыли, на сорокъ человкъ. И барын занятiе, раненыхъ солдатиковъ навщать. Правду сказать — старались. Какъ первую партiю привезли… а у насъ актерщики были, и читатели, въ стихи читали… высыпали глядть. А солдатики грязные, повязки въ крови, запекши… молодчики наши папиросокъ имъ, бутенброты, нахваливаютъ… за нашу Россiю стараетесь… очень соболзновали. Еще одинъ, помню, все добивался — «а, страшно умирать, а?..» А солдатикъ, вжливый такой, — «страшно — нестрашно, — говоритъ, — а требуется!» — полонъ ротъ калачомъ набилъ, не проворотить. Баринъ, первое время, и дома не бывалъ, перекуситъ — и до ночи его не видимъ, на прiемъ только прiзжалъ, забота была большая. И денегъ намъ тутъ посыпалось.. Докторовъ на войну забрали, — ну, барина, прямо, наразрывъ. Другую горничную еще взяли, для гостей, да двчонку еще наняли, у телефона записывать. Никогда столько пацiенковъ не было.

Да Катичкина еще орава, — ну, непротолченая труба всякаго народу стала. И откуда только бралось! Столько на войну забираютъ, а у насъ все молодчики, не убываютъ, а прибываютъ. И наговариваютъ, и начитываютъ, и скачутъ, и пляшутъ, и другъ съ дружкой въ обнимку жмутся и крутятся, страмота, — чисто вс посбсились.

Театральщики, уже извстно, какой народъ… все, будто, понарошку имъ, представляютъ ипредставляютъ.

Правда, для раненыхъ старались-утшали, по лазаретамъ здили представлять, а у насъ все и наговаривали. Катичка помостки велла въ зал поставить, и рояль туда подняли, и картинки тамъ красили, представлять. Скажешь барын:

«Никакихъ денегъ у васъ не хватитъ ораву такую кормить, — колбасы по пять фунтовъ на закуску, сыру, телятины что… быхъ хлбовъ десятка по три, сахару не напасешься, — тыщи на мсяцъ мало. Да диви бы на пользу шло!..»

А она, высуня языкъ, только отмахивается:

«Война,всмъ надо помогать… надола, не твое дло!»

Не мое-то не мое, а… Ну, мн ужъ подъ дв тыщи задолжали, про себя не говорю, а лавошнику Головкову сколько должны, а онъ деликатный, только пошутитъ мн:

«Попомните доктору, Дарья Степановна… мы тоже и сахарокъ, и колбаску, и все протчее-иное и другое покупаемъ-съ, а не отъ Ильи пророка по знакомству получаемъ-съ!»

Дадутъ ему сотню-другую — опять давай. Давалъ. Прозналъ, что баринъ на войну можетъ посылать, а у него сынка забрали, въ вошпитал лежалъ, будто у него глазъ не глядитъ, — ну, и старался барину услужить. А баринъ строгой былъ, никому поблажки отъ него не было, по закону очень. Ну, и забралъ сынка. Да еще серчалъ на Головкова, что за царя приверженый. И вотъ какой богомольный, Головковъ-то… хироносецъ былъ! А такой, хируги за крестнымъ ходомъ всегда носилъ, почтенный очень. собственный домъ. Онъ за царя стоялъ, а баринъ и слышать не хотлъ — долой и долой. Они съ барыней секретъ знали — только царя долой, все новое пойдетъ, хорошее, имъ извстно. Ну, не внялъ, послалъ на войну сынка. А Головковъ въ полицiю донесъ: у доктора какiе молодцы пляшутъ, а на войну ихъ не посылаютъ. Это съ досады онъ. Дознавали, какъ же: по закону гуляютъ, отъ войны, — все калки, по блому билету. Онъ тогда на насъ къ мировому подалъ, за долги. Это когда и судовъ ужъ сурьезныхъ не было, и баринъ заболли… намъ въ Крымъ бумага приходила, приносилъ съ красной лентой какой-то, не гордовой, а другой… говорилъ барину — теперь можете не платить, когда еще васъ разыщутъ, а теперь все похрено. А сколько-то много Головковъ на насъ насчиталъ. Такъ насъ и не достали, и платить ужъ нечмъ стало, сами жили изъ милости у доктора одного. А у Головкова супруга Авдотья Васильевна, желанная такая… вотъ гд это Дунай-рка-то… Ну, какъ угодно, не буду отбиваться. А ужъ такое дло вышло, ужъ такъ я горевала… Ну, какъ угодно, а то и вправду, запутаюсь.

XI.

Да-вотъ, представлять они стали… Катичка тутъ всхъ и покорила, такъ за ней и ходили табунами. Помните ее, барыня, — не такая ужъ она и красавица чтобы писаная, да еще и въ себя не вошла, какъ слдуетъ… что ей шешнадцатый только годокъ шелъ… и росточку была еще полнаго, и тломъ еще не обошлась, цвточекъ еще, бутончикъ. Теперь бы и не узнали ее, какая авнтажная стала, самостоятельная, и манеры теперь у ней, даромъ что тонкая растонкая, а… на всхъ производитъ! Въ Америк она голодомъ себя морила и на палкахъ крутилась, чтобы потощать… такъ ужъ тамъ полагается, а то и денегъ платить не станутъ. А и тогда складненькая была, аккуратненькая такая, куколка и куколка. А глазки у ней и мамашины, и папашины, черные, огромадные, живые такiе… Баринъ все ее такъ — «ахъ, черные миндали, зажигаютъ издали!» — плъ все.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.