авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

«Ив. ШМЕЛЕВЪ НЯНЯ ИЗЪ МОСКВЫ РОМАНЪ КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО «ВОЗРОЖДЕНIЕ» — «LA RENAISSANCE» 73, avenue des ...»

-- [ Страница 2 ] --

Бариновъ у ней взглядъ былъ, смлый. У царицъ вотъ такiе глаза бываютъ, гордые. А волосы темные, густые, папенькины, — «каштанчики мои», — все, бывало, такъ звалъ. А личикомъ б ленькая-разбленькая, сквозная вся. Ужъ баринъ ее нахваливалъ, души не чаялъ, — «фарфорочка моя, варкизочка ты моя!» — все такъ. А можетъ и маркизочка… забыла ужъ. И что такое?.. ну, каждаго мужчину приворожитъ! Вс-то въ нее влюблялись. И чмъ только завлекала, я ужъ и не знаю. Еще совсмъ двочкой была, а знала, что глазки у ней красивые. И тогда ужъ глазками поводила-красовалась. А папенька ей все-то набивалъ: «охъ, глаза… будешь ты погубительница сердешная!» Ну, она и прiучилась заводить. Такъ вотъ головкой повернетъ, глазками поведетъ… — откуда набралась! А то и пройдется, такъ вся и изгибается, очень гарцiозная. Прибжитъ ко мн, вытаращится, — «Правда, нянюкъ, особые у меня глаза, а?»

Посмюсь-скажу:

«У кого какiя, а у тебя такiя».

А захвалили. Все-то ей про глаза ее, что вотъ какiе… Да не умю сказать-то, какъ говорили… нтъ, не выразительные, а… истомные, что ли?.. По нашему сказать — съ поволокою глаза, будто вотъ черезъ что глядятъ, чисто вотъ обмираетъ, какъ тнь на нихъ. Одинъ къ намъ ходилъ, актерщикъ… вотъ не любила бса!.. — тогда еще все внушалъ — «у васъ глаза же-нщины!» Развалиться на креслахъ, ножичкомъ ногти точитъ, и все такъ, непристойно, — «же-нщина вы, малютка!..» А наши, умные, слушаютъ. Поведетъ такъ, закатитъ, — будто она спросонковъ. И выучилась передъ зерькаломъ вертться.

Особо плохого тутъ нтъ, покрасоваться-то… а къ тому говорю, что ужъ очень собой-то занималась. И мамашенька ей примръ давала.

На что ужъ со мной, и то — уставится на меня, какъ на пустое мсто, словно вотъ черезъ тнь глядится.

«Ну, чего пялишься-то какъ нескладно, — скажу, — чисто ты пьяная!»

И все-то въ головку набивали: «мы тебя за заморскаго прынца выдадимъ!» И нагадали: повидали мы ихъ, заморскихъ. И стали въ нее, барыня, влюбляться. Конфектами завалили, вотъ-какiя коробки!..

и шелковыя, и плюшевыя, и цвты шлютъ, и корзинами, и такъ, некуда ставить, садъ у насъ, прямо, сталъ. Богачи стали назжать, на своихъ лошадяхъ, на автомобиляхъ, на высокихъ колесахъ — бговой богачъ былъ… приличный народъ, солидный. И шушеры многобыло, а и дилехтора бывали, и генералы… — медъ-то какъ завелся, такъ вкругъ и закружились. И смхъ, и грхъ. Повадился старичокъ къ намъ, военный докторъ, начальникъ бариновъ, только онъ генералъ.

Сталъ все цвты возить. Лтъ, пожалуй, за шестьдесятъ было, сухнькiй только былъ и шустрый, и бородку брилъ, а подъ глазами то наплыло, не закрасишь… видно, что битая посуда. И ротъ у него кривой былъ, раздерганный. А живой, ножкой объ ножку терся. И холостой. Та его и закружила, насмхъ. И печенье ему выберетъ, скажетъ — «вотъ, любимое мое!» А онъ ей тоже — «теперь и мое любимое!» И цвточекъ въ петельку ему, и душками попрыскаетъ, илiотропомъ, любимыми… Онъ возьми и посватайся, одурлъ! Такъ вс и обомлли, — начальникъ бариновъ. А она и глазомъ не моргнула: «дайте, подумаю… я, вдь, совсмъ ребенокъ!» Такъ онъ и засiялъ! И сгубила стараго человка:

посылалъ-посылалъ цвты, да и простудился, померъ, — у училища все дежурилъ, гд теятрамъ-то обучали. И еще князь ее провожалъ, тоже немолодой, а со шпорами ходилъ, высокiй попечитель былъ… изъ училища ее привозилъ и письма ей все писалъ, по-французски. И она ему писала, для прахтики. Писемъ у ней было… полна шкатулка.

А духов бы-ло… какъ въ магазин, обливаться можно. Какъ въ ванную лзть, цльную бутылку вольетъ, клжу щипетъ… голова кружится, не войдешь. Баринъ, бывало, — «дай-ка, Катюнь, даровъ душистыхъ, а то вс вышли!» Меня душила… Приду к себ спать ложиться, — не продохнешь, вс подушки позалиты. Въ церкву придешь, духъ такой отъ меня, людей стыдно, — платье мн обливала.

Ну, вс влюблялись. А молодые — такъ, высуня языкъ, и ходили, какъ опоеные. Чего жъ одинъ изгораздился для нее… Велла она ему изъ зологическаго сада живую лисицу ей принести. Онъ за сурьезъ принялъ да и попадись: ночью клтку лисицыну продралъ и потащилъ лисицу, — она ему все лицо ободрала. На мсяцъ въ «Титы» попалъ, а про Катичку не сказалъ. Она ему цвтовъ послала для утшенiя. Такъ ужъ вс баловали — она и изсвоевольничалась, все то ей нипочемъ, воображать стала изъ себя. А барыня не нарадуется.

Меня ужъ и въ грошъ не ставила, только и слышишь: «заткнись, старая улитка!» — истинный Богъ. Спать ложится, — ну, вертться передъ трюмой да охорашиваться, даже и рубашеньку сниметъ.

Оправляю постельку ей… — шелковая, царская постелька у ней была, блая вся, ангельская постелька, — смотрю-смотрю на нее, ну такъ непрiятно станетъ. Она ужъ и такъ, и такъ, и головкой, и плечиками, и… Да еще меня допытываетъ:

«А что, нянь…» — это когда въ дух, ласково всегда — нянь, звала, а то все — ня-нька! а то еще выдумала — ня-нища! — «А что, нянь… красавица я, а? лучше меня нтъ?»

Насмхъ и скажу — попова дочь лучше. Шутки-шутки, а такъ погибель и начинается. Оглаживать себя примется, по бочкамъ, и такъ, и сякъ извертываться, — издивишься, откудова набралась повадкамъ! Плюну-скажу:

«Страмница ты, безстыдница… ну, пристало ли двушк такъ себя красовать! на рынокъ, что ли, себя готовишь? Двушка скромностью красуется, а ты какъ солдатъ расхлестанный».

И ласкова бывала со мной, такъ и обовьется, и въ глаза зацлуетъ, и на лицо мн дуетъ… ну, такая умильная. Она меня и теперь любитъ, вс мои мысли знаетъ. Только, понятно, стсняла я ее. Она мн тутъ шляпку носить велла, а мн стыдъ, будто я пугала какая, голова непривычная, нея и не я… И вотъ тальма со стеклярускомъ у меня, Авдотья Васильевна подарила, износу нтъ, — такъ ей она не ндравилась: страмлю я ее, допотопная я, старинный духъ. Нтъ, любитъ она меня, горой за меня. Съ итальянцемъ схватилась разъ, разскажу-то… Прибжитъ въ темненькую ко мн, какъ мн спать ложиться, за шею обниметъ, и ну целовать. Заерзаетъ-заерзаетъ у меня, прижмется комочкомъ… — «Скажи, нянь… буду я счастлива, буду я любима, буду я богата?..»

И глазки заведетъ въ потолокъ, будто чего тамъ видитъ. Я и скажу:

«Ахъ, Катюньчикъ… и любима будешь, и богата… а вотъ счастлива ли будешь — это ужъ какъ Богъ дастъ».

Затискается-заерзаетъ, словно ей невтерпежъ:

«Ажъ!..» — воздохнетъ. А я и пошучу-поразвлеку:

«Не вздыхай глубоко, не отдадимъ далеко, а хоть за курицу, да на свою улицу!»

Она такъ вся и возсiяетъ!

«Да какъ ты хорошо-складно! да скажи еще… да какая ты му драя… Василиса ты Премудрая!..» — И затуманится вся, зажмурится… — «Ахъ, хочу быть счастливой, хочу-хлчу, нянюкъ… большого счастья хочу!..»

А выпало-то вонъ что. Счастье… да какое же это счастье, барыня… что крутимся-то такъ, партреты ее печатаютъ? Душеньку вдь ее я знаю, спокою у ней нтъ… и себя, и другихъ измучила. А ужъ про себя-то сказать… — не глядла бы ни на что. Къ чужому-то свое не прирастаетъ. На солнышко гляжу, — и солнышко-то не наше словно, и погода не наша, и… Ворона намедни, гляжу, на суку сидитъ, каркаетъ… — совсмъ, будто, наша ворона, ту-льская!.. Поглядла, — не та ворона, не наша… у насъ въ платочк.

Ну, хорошо. И будоражная тогда у насъ жизнь пошла, хавосъ и хавосъ.

Война такая, некрутовъ гонятъ, раненыхъ везутъ и везутъ, конца не видно, и по улицамъ на костыляхъ все, да партiями, у всхъ горе кругомъ такое… того забрали, того покалчило, того убили… у Авдотьи Васильевны братца убили, и крестника моего ранило, рука повисла, — рыбкой который торговалъ… А у насъ чисто балаганъ пиръ: и гости, безъ исходу, и музыка у насъ каждый вечеръ, и представлять подучаются, и… — такъ съ утра до ночи и кружили. Изъ нашего лазарета солдатиковъ поглядть пускали, а то и угостимъ.

Меня-то они шибко уважали, доврялись… Ну, и скажутъ, бывало:

«Кому горе, кому смхъ. Господа вс войну затяли, для удовольствiя… ишь, какiе все жеребцы-то у васъ жируютъ, а воевать не идутъ».

Это какъ къ концу стало, а то все были деликатные. Мы имъ и винца для здоровья подносили, баринъ намъ доставалъ… и пироги имъ пекли на праздники, — такъ-то довольны были!..

И отыскала барыня въ лазарет гд-то полковника… такого-то орла красавца, въ крестахъ весь, — ходила она за ними. У ней и косыночка была — милосердая сестрица. Сталъ онъ къ намъ бывать, по виску черная обвязочка. Такъ объ немъ барыня пеклась, такое ему уваженiе у насъ было… — онъ и влюбись въ Катичку. А у него трясение мохговъ было, съ пу-шечекъ, — онъ и помешался отъ любви. Придетъ и сидитъ. И Катичка, примчала я, задумываться стала. Ужъ вс разъдутся, а онъ сидитъ и сидитъ, въ усы себе глядитъ. Да Катичк вдругъ и скажетъ, чисто вотъ на образъ молится:

«Голубой вы ангелъ! вы сошли съ неба!..» — и руки къ ней, вотъ такъ вотъ.

А она губки кусаетъ, такъ жалко ей. Мука была смотрть. А то разъ и заплакала, убжала. А онъ и перекрестился вслдъ ей! Несваренiе мозговъ ужъ у него стало. Ну, намекать мы ему — лучше бы не ходить.

И барыня вся разстроена, и Катичка вся какая-то такая, ждетъ все, когда придетъ… а сидть мука съ нимъ, съ полоумнымъ, и жалко-то его… Онъ и не сталъ ходить, понялъ словно. Три дни не былъ, намъ изъ вошпиталя звонятъ: гд полковникъ, почему не является. Похала барыня, а тамъ и говорятъ: поглядите вонъ, обмерзлаго сейчасъ нашли за заставой, въ снгу сиделъ. Ногу ему и отпилили.

Такъ мы его жалли, плакала даже Катичка. Да, забыла я… сказалъ-то чего онъ разъ:

«Голубой ангелъ! зачмъ вы сошли къ намъ съ неба?.. Кро-ви сколько!..» — и за голову схватился.

Не разъ Катичка про это поминала, какъ всего ужъ мы повидали, намучились, и сколько всякихъ смертей видали, горя человческаго… Вотъ вамъ, и помшался, а правду чувствовалъ, прознавалъ.

И вотъ тутъ у насъ и случилось… XII.

Былъ у насъ вечеръ, для солдатиковъ нашихъ изъ лазарета представляли. И чего жъ Катичка со своими короводчиками задумала. Иванъ-Крестителя въ колодц представляли! Его, будто, въ темницу Иродъ-царь посадилъ, въ колодецъ, а Катичка царицу поганку представляла, какъ она царя завлекала, чуть что не голая плясала, все у Ирода добивалась: отруби ему голову за любовь!

Страшно, барыня, глядеть было, — надъ святымъ, прямо, издвались, да еще и подъ музыку. И клюквы надавили, похоже чтобы на кровь было, какъ ей святую главу на серебряномъ блюд подали. Мы съ Аксюшей, и еще набралось со двора народу, глядимъ изъ прихожей, — да чего жъ это такой длаютъ-то, а?!.. да какъ такъ попускаютъ!.. Пришелъ черный, огромадный, съ косаремъ, по самое пузо голый, и несетъ ей главу на блюд, изъ глины они слпили, и кровь, быдто съ блюда капаетъ, прямо Катичк на кисейку, и голуюее ногу видно. Стала она на главу глядть, хохотать… — стукъ!.. — позади меня объ полъ что-то. Я такъ и вздрогнула. А это иконка изъ уголка упала, въ прихожей которая висла, отъ жильцовъ осталась. Надвое и раскололась! Не сказала я своимъ, что ихъ разстраивать, знаю — къ худу. И Аксюша тоже —«ой, нехорошо какъ, къ упокойнику!» Связала потомъ иконку, повсила.

Лика на ней ужъ и не видно было, старенькая, а словно Никола Угодникъ-батюшка, по облику. И со двора которые были, стали уходить, — «ишь, говорятъ, какъ нехорошо!»

Кончили они представлять, барыня и спрашиваетъ, пондравилось ли.

А они всегда деликатные съ господами, говорятъ — «благодаримъ покорно, хорошо представляли, ничего». А пошли къ себ, мн солдатикъ и говоритъ, совсмъ молодой мальчишка… А онъ отъ божественнаго начитанъ былъ, хорошаго семейства… вотъ онъ и говоритъ, баушкой меня звалъ:

«Зачмъ, баушка, господа такое показываютъ, это грхъ… про святого человка, Господа крестилъ, а она отъ него словно нехорошаго добивалась, соблазняла! Иванъ-Креститель это, и такъ нехорошо, и во етъ!..»

Мальчишка, а понялъ, что нехорошо. И постарше еще пеняли:

«Чего бы повеселй показали, а то какъ голову святому отрубили!

Этого мы на войн вдосталь наглядлись».

Такъ мн съ того вечера скушно стало, думалось все — такъ это не пройдетъ. А на другой день Васенька Катичк предложенiе и сдлалъ.

XIII.

Онъ въ ту зиму часто къ намъ назжалъ, на рысак, на саночкахъ. И баринъ къ нему очень располагался, и Катичка тоже ничего. Возьметъ ее и повезетъ кататься. У нихъ на Тверсокй домъ больше милiена стоилъ, и сколько имньевъ было, и еще уголь они копали… уголныя земли были. Одинъ сынъ у отца. Такой-то молодчикъ, черноусенькiй, бобровая шинелька. А в-жливый… цльный мн кусокъ шелковой матерiи привезъ, серебристая-муваровая, да плотная такая, износу нтъ. Я ее въ Крыму на мучку вымняла… не првелъ Господь поносить. На именины мн подарилъ, такой уважительный. Ну, прямо, какъ королевичъ, лучше всхъ. Баринъ все Катичк шутилъ:

«уголная ты у насъ прынцеса будешь!» Ей семнадцатый пошелъ, а ему полнолтiе выходило, только на войну его не требовали покуда. На анженера онъ учился, на иликтрическаго. И Катичк, словно, больше другихъ онъ ндравился. Да набалована, про себя очень понимала, вотъ и взяла манеру его дражнить. Скажетъ — зазжайте безпремнно, буду васъ ждать, — и часъ укажетъ. Задетъ, а ее нетъ. Прибжитъ, много ужъ спустя, и давай отпираться: «да вы всегда напутаете, да я не общалась, я вамъ въ пятницу общалась…» А у ней семь пятницъ на недл. А то — «артисты меня провожали, совсмъ забыла!» А онъ у насъ ужъ за жениха считался, только отъ него разговору не было.

На масляной, — другой, никакъ, годъ войны былъ, — прiзжаетъ вдругъ къ намъ его папаша, раньше никогда не бывалъ… солидный такой, въ бобровой шапк, большая борода, съ просдью, — князь и князь. А зараньше сказалъ барину по телефону. Баринъ его въ прихожей встртилъ и въ кабинетъ увелъ. Поговорили, — ухалъ. Вечеромъ баринъ и спрашиваетъ Катичку:

«Вотъ какое дло, ршай судьбу. Я поблагодарилъ за честь…»

«Какая-такая честь?.. Это для нихъ честь!..»

Сказалъ ей, глупой, такъ всегда полагается, благодарить. Да какъ же не честь-то! Семейство хорошее, милiенщики, тайный онъ генералъ былъ, вотъ онъ какой былъ… вотъ-вотъ советчикъ. А у ней тло-душа, больше ни шиша, дюжины рубашекъ не наберется, мамашенька все не удосужилась припасти. И такъ всмъ понравилось, какъ Васенька благородно, черезъ папашу, а не то чтобы… взялъ подъ-ручку — и волоки къ внцу.

«Ну, какъ же ты думаешь? — говоритъ, — Василiй Никандрычъ прiдетъ завтра… Какъ ты думаешь?..»

Заюлила она, затеребилась, въ зерькало поглядлась… — «И чего это предки… — ишь, слово какое исхитрилась! — чего не въ свое дло путаются! Хорошо, прiдетъ — поговоримъ».

Баринъ со смху, прямо, покатился, поцловалъ ее.

«Откуда у тебя такiя слова… артисточка ты моя!..»

Пондравилось ему очень, какiя слова уметъ.

«Я, говоритъ, сурьезно говорю… въ какое ты меня положенiе поставишь, какъ откажешь! Лучше по телефону предупредить, какъ нибудь…»

«Я, говоритъ, не думаю отказывать».

Такъ мы обрадовались, барыня расплакалась, что вотъ ужъ и выдаютъ.

И Катичка, губки подобрала, уставилась глазками въ пустое мсто, уметъ она такъ. Извстно, судьба подходитъ — каждая двушка себя жалетъ. Заплакала я, пошла къ себ, три поклона положила, далъ бы ей Господь счастья… радость-то, вдь, какая! А мамаша у Васеньки померла, вдвоемъ они жили. На что ужъ лучше, — сама себ хозяйка, и къ свекрови не привыкать… ну, кладъ дается.

Баринъ мундиръ надлъ, саблю прицпилъ, похалъ съ визитомъ къ нимъ.

XIV.

Говорятъ вотъ, барыня, — богатство-богатство… и на погибель оно, и къ лни прiучаетъ… — по человку глядя. Всего я повидала. Графа видала, несмтный богачъ былъ, а мн полсапожки чинилъ въ Константинопол. А генералъ посуду со мной мылъ, въ «Золотой Клтк» мы съ Катичкой служили. И Васенька кмъ-кмъ только не былъ… а какъ поднялся опять, вс въ Америк уважаютъ. А простой то какой, душевный… — вотъ и изъ богатства вышелъ. Все, вдь, по человку. Свинью и золотомъ окуй — все свинья. Я къ тому, что вотъ говорите — нищiе да нищiе стали. Это не страшно, барыня, нищимъ стать… страшно себя потерять. Графъ Комаровъ вонъ, какой неприступный былъ, на человка не глядлъ, раньше-то. А теперь онъ въ комнатк живетъ и куколки краситъ… можетъ, и во святые попадетъ. Пришла къ нему Мара Петровна, бльецо ему починить, а у него только и есть, что на немъ, — бднымъ пораздавалъ. Принсла она ему пятокъ апельсиновъ. Онъ на нее даже перекрестился, совсмъ ужъ блаженный сталъ. И говоритъ — «садись, сестрица, чайку попьемъ… мы вс теперь братцы и сестрицы, насъ Богъ сравнялъ… чума насъ излечила, душу свою найдемъ, и наша Россiя-матушка душу свою найдетъ». Плакала на него Мар Петровна, такъ растрогалъ.

Ну вотъ, завтра Васенька прiзжаетъ, а я, любопытная я… за дверью послушать стала, а наши ухали, не мшать. Онъ и говоритъ:

«Что вы, катерина Констинтиновна, скажите… я прошу у васъ руки?..»

А то Катичкой даже звалъ, а она его Васькой величала, — раньше, правда, это бывало. До слезъ ее доведетъ, дражнится, — дочего дружны были. А не ндравилось ей, что Катериной ее назвали. И барын все хотлось… Му-за, назвать. Баринъ ее засмялъ, все такъ — «Муза-пуза»! Ради тетки Катериной назвали. А я псенку все ей пла, — баушка та, у кого я въ деревн жила, пвала:

Катерина на перин, Передъ ней стоитъ дтина, Проситъ Катеньку учливо, Ты скажи-скажи,Катюша, Скажи, любишь али нтъ?

Васенька ее и дражнилъ — Катерина-наперина! А тутъ сурьезный такой, узнать нельзя. И она тоже въ сурьезъ вошла:

«Ничего не могу сказать, подумаю».

Онъ такъ и обомллъ, шатнулся. И я… — ахъ, ты, думаю, ломака ломака… да что жъ ты длаешь-то! Онъ ей опять:

«Могу я надяться?..»

«Можете, говоритъ, надяться».

Помялся-помялся… она молчитъ. Потомъ ужъ я догадалась: это она къ совтчику бгала… — а вотъ, доскажу. Ну, ухалъ. Стали ей говорить, а она — «Я ему не отказывала, я хочу подумать».

Хвалить ее стали, за карактеръ. здилъ Васенька, ждалъ, когда надумаетъ. На рожденье подарокъ ей привезъ, царскiй, брилiянтовый кулонъ, за пять тыщъ, Баринъ ему еще попенялъ, какъ такiе подарки дорогiе. Извинился онъ, а кулонъ у Катички остался. И пошла эта канитель.

Она все съ актерщиками, съ подружками, а они вольные, никто ни во что… ну, ей и набили въ голову: такая молодая, да что, дескать, связывать себя… не будете теперь на теятрахъ представлять, — турусы на колесахъ, изъ зависти. Потомъ сама мн сказывала. А первый заводчикъ — такой непрiятный человкъ, актерщикъ тоже… вотъ не любила я его!.. Лицо у него обсосаное было, срое, чисто бсъ. И прыщавый весь… все за Катичкой увивался, а самъ женатый. А знаменитый, будто… барышни все его партреты покупали, а плюнуть не на что. И у Катички надъ постелькой харя его висла, а рядомъ картинка- Богородица, только заграничная, не наша, Мадонна называется. Чего-чего у ней не висло!.. Люди какiе-то ненастоящiе, синiе вс, головы скошены… не поймешь — метлы не метлы, и снгъ синiй, нарошно все. Ну, песья морда, а вс влюблялись будто. А Катичка такъ передъ нимъ трепетала… — чмъ ужъ заколдовать такъ могъ! Вотъ черезъ того бса все и пошло.

Ну, здилъ Васенька. А карактеръ у него благородный, покорливый, даромъ что богачи такiе. Прiедетъ — посидитъ, а она по Москв шлендаетъ, время не знаетъ. На Пасх онъ ей и говоритъ:

«Отвтьте мн окончательно, я долженъ ршить важное дло».

Она ему три дни сроку дала. Ну, прiхалъ, она ему вынесла кулонъ… — «Я, говоритъ, рано замужъ не хочу… мн надо учиться на теятры».

И давай свое: искуста-искусна… — ну, чисто у нихъ молитва это. И актерщикъ тотъ, выгоняли котораго, въ Америк… тоже ей все — ис кусна, искуста!.. Да онъ-то хитрый, своего не упуститъ, а она разиня, жизнь-то ее и обобрала. Хорошо… Онъ ей — полная воля вамъ, учитесь, — все уговаривалъ. Одни мы въ квартир были. Я въ столовой солдатикамъ варежки вязала, а они въ рукодльномъ салончик.

Слышу — стукнулось объ полъ чтой-то… гляжу въ щелку, а онъ на колняхъ передъ ней! А она сидитъ на креслахъ, чисто царица грозная, въ глазастую шаль закуталась, какъ кукла спеленута, — хоть бы что! Видно мн ее въ зерькал, какъ она пустыми глазами смотритъ. А б-элая сидитъ, губки поджала… а онъ на нее, какъ на икону молится. Такое меня зло взяло… — будто это она теятры представляетъ. Все, бывало, съ бумажкой передъ зерькаломъ вертится, наговариваеетъ бо-знать чего, языкъ выламываетъ. Да еще меня спроситъ: «что, хорошо я представляю?» Скажу — ничего не хорошо, вся ужъ испредставлялась, на себя непохожа стала, бормота одна. Она и рада! вотъ выламываться начнетъ, наскрозь вс зерькала проглядла.

А то руку вытянетъ, — «Смотри, какъ изъ слоновой кости рука у меня!»

«Ну, и что хорошаго, — скажу, — у человка кость божья, а у тебя слоновая стала».

Душить меня примется, хохотать. А потому и вышучивала ее, въ умъ чтобы привести.

Въ зерькало все мн видно, какъ она на себя глядится. Онъ ее молитъ, — скажите мн послднее слово… — а она ему враспвъ так, зваетъ словно:

«Да я еще не зна-ю… да хочу себя ув-рить, люблю или не люблю у…»

Тутъ ужъ онъ осерчалъ. Всиалъ и говоритъ, твердо такъ:

«А долго это будетъ, когда вы себя уврите?»

«А это какъ зависитъ… можетъ, и годъ… а можетъ — и пять..!»

Чуть я не крикнула — ахъ, ты, ломака-ломака! Съ пеленокъ, вдь, ее знаю, шлепала недавно… хорошiй человкъ страдаетъ, а она — въ зерькало!.. Онъ походилъ, пальцами потрещалъ… А она головку такъ, и пальчикомъ перебираетъ, а сама глазкомъ на него выглядывваетъ.

Вотъ онъ и говоритъ:

«Прощайте, и будьте счастливы».

И пошелъ. А она вдогонъ:

«Погодите, не уходите…»

Онъ сразу обернулся, а она на столикъ показываетъ:

«Вы забыли… возьмите вашъ кулонъ».

Такъ онъ и озирнулся! Сунулъ въ карманъ, какъ спички, и пошелъ, ни слова ни говоря. Я ему пальто подала. А картузикъ онъ забылъ, — на лстниц окликнула, отдала. Только ушелъ — Катичка ко мн:

«Что, ничего не сказалъ?..»

«Ничего, плюнулъ только! — и сама плюнула. — «Швыряйся, матушка, прошвыряешься».

«Ахъ, налола ты мн, скрипучая улитка!» — мн-то.

Навязалось на яыкъ — улитка и улитка. Плакала отъ обиды: вотъ ужъ и улитка стала, какъ червь какой. Ходила за ней, ночей не спала, пеленокъ за ней что, за мокрохвостой, перестирала… — и теперь я улитка! Да знаю, барыня, не со зла она, а съ озорства, сердечко у ней доброе… а обидно. Да что, къ тому и шло… а вотъ, что людей людями перестали считать.

Васъ не было, какъ царя смстили, а мы всего повидали… какъ старичка мальчишки съ ружьями на грузовик стоякомъ везли, за руки держали, да по ше его, по ше… Безъ шапки онъ, лысенькiй, прикрыться нечмъ, а они его держатъ за руки, и по ше, по ше… Никто и не заступился, — онъ, говорятъ, генералъ! Что жъ онъ, не человкъ? Поди-ка, дослужись до генерала, — не золотарь.

Крикнула — «стараго человка, живодеры..!» — чуть меня бабы не разорвали. А старичокъ раньше генералъ былъ, а потомъ домикъ рядомъ купилъ деревянный, съ садикомъ, и курами на поко занимался. Какъ царя смщали,, хавосъ-то пошелъ, бабы у булочной шумть стали, хлба мало выдаютъ, нмцамъ, молъ, передаютъ. Ну, онъ вышелъ къ воротамъ, сталъ резонить, дурами и назвалъ. Его бунтари схватили — и давай! Выпустили посл, а никто и въ протоколъ не писалъ, били-то его… полицiю ужъ разогнали. Ходила его утшать, — яички мы у него свженькiя брали для Катички, — онъ мн и жалится:

«Да сына воюютъ, а отца тутъ бьютъ…» — и заплакалъ въ яички. — «Теперь намъ-стакрикамъ помирать надо».

Скоро и померъ, въ голову ему кинулось. И лучше, померъ-то… дальше ужъ не видалъ, самаго свта-представленiя.

XV.

Ну — улитка и улитка. А то — «выметайся-выметайся», — чисто я пыль какая. Да любитъ она меня, а къ тому говорю, чему ее научили, какъ съ человкомъ обходиться. Не понимаютъ, барыня… сущую правду говорю. Вотъ, барыня говорила-то: «для бднаго сословiя хлопочемъ!..» — а вонъ-какъ схлопотали, себя не сыщешь.

Умные, будто, хлопотали, а… съ кого спросишь-то! Они изъ книжекъ все, жизни нашей не понимаютъ, а книжки плохой, можетъ, человкъ писалъ. А, вдь, я имъ врила, господамъ. Изъ заграницы прiдутъ — вотъ нахваливаютъ: чи-стый рай тамъ, никого не обижаютъ, вс другъ дружк вы-каютъ… и жалованье всмъ какое, и умные вс, и благородные… у насъ бы такъ! Раздумаешься, — несчастные мы какiе, а тамъ и бдныхъ нтъ, насъ-то за что обошелъ Господь!

Повида-ла теперь… въ Крыму еще повидала заграничныхъ. Все понятiе повидали съ Катичкой. Ни въ жисть бы не поврила, разскажу вотъ. Барыня померла, не повидала, какъ меня, старуху, за воротъ… да щеголи-то какiе, на острова какъ насъ вывезли изъ Крыма. Катичка такъ и ахнула, что они говорятъ про насъ.

Стали насъ выпускать… Это ужъ какъ мы сколько денъ у берега качались, на корабл насъ держали, отъ заразы будто. А которые говорили, — пускать насъ не хотятъ, большевикамъ сдать чтобы. Ну, ршили допустить… исхлопоталъ насъ кто-то. А сколь-то тыщъ казаков нашихъ, потомъ ужъ это мы узнали, они къ большевикамъ отослали, на муку-мученьскую. Хлбца имъ пожалли… А насъ-то, барыня… дочиста, вдь, ограбили! Мы сколько безъ хлбушка сидли на корабл, а округъ насъ на лодкахъ ихнiе торгаши, хлбцемъ машутъ, выманиваютъ!..» — съ голоду все отдашь. До ниточки раздли, у кого не было запасца. Повида-ли… Ну, стали выпускать. А мы вс напужены, разорены, больные, лица на насъ нтъ, немытые, семьи вс поразбились… у того двочка померла, та мужа не найдетъ, у того мать-старушка кончается… — ну, самые несчастные. Да все тошнились, страшные мы, разстрашные. Говорили намъ — въ рай сейчасъ попадемъ, такъ-то насъ обласкаютъ, все тутъ самые образованные. А я-то ужъ ихъ знала, вс пороги у насъ обили, въ Крыму, изъ Катички. А на берегу они и стоятъ, такiе молодчики, хлыстами по сапогу бьютъ. И при нихъ стража съ ружьями, — для почета, говорили. Катичка и слышитъ, понимаетъ ихнiй разговоръ… а они думаютъ — вс мы неучены, каки нибудь арапы, не понимаемъ: «и чего къ намъ везутъ сбродъ этотъ… корми еще ихъ, измнщиковъ!» Такъ Катичка и обомлла. А она огонь-порохъ, сердца не удержала, и крикни имъ… истинный вотъ Господь, она мн потомъ сказала:

— «А вы утопите весь этотъ сбродъ, и не придется кормить! съ младенчика и начните, съ грудного вотъ!..» — на младенчика, правда, показала, — «а потомъ вотъ старушку эту…» — и за руку меня къ нему дернула, къ молодчику-то съ хлыстомъ. А тутъ мурластый одинъ, въ золотыхъ тесемкахъ, кулакомъ меня отпихнулъ, а другой за воротъ дернулъ, къ Катичк я рвалась. Стала она кричать: — «топите насъ всхъ!.. утопите, утопите!..»

Напугалась я, ну-ка упадетъ безъ памяти, бывало съ ней. Т — отъ нее, картузы посняли, бормочутъ что-то, а она пу-ще пушить!

«Или рано еще топить?.. не вс карманы вывернули, пользы мало?! Лучше заржьте, съшьте!..»

А потому… все, вдь, барыня, знать надо, въ Крыму что они раздлывали. Показали они намъ себя, какъ всякое добро на корабли волокли, за грошъ. Потомъ молодчики эти въ гости къ намъ приходили, такiе вжливые… ну, вотъ подите, лукавые какiе.

Ну, хорошо… улитка и улитка. Ушелъ Васенька, накричала на меня — и давай по зал танцовать-напвать. А на сердц кошки скребутъ, по голоску ужъ слышу. Ужъ такъ я ее знаю, лучше себя. Попрыгала и ушла къ себ, притихла. Послушала за дверью, — въ подушки икаетъ плачетъ. Я такъ и знаю — примется меня звать. Съ дтства у ней ужъ такъ: чуть что, и — ня-ня! Слышу — ну, какъ маленькая когда была: — «ня-ань… поди-и…»

Вошла, сла къ ней на постельку. Она однимъ глазкомъ выглянула, — глазки-то у ней сухiе.

«Скажи, не застрлится онъ отъ меня?» — въ подушку, стыдно ужъ ей меня.

«Есть съ чего стрляться! — говорю, — завтра за него первая графиня выскочит, не теб чета… мигнетъ только».

Ну, чисто я нагадала! А вотъ, послушайте. Поулыбалась она какъ-то такъ, завела глазками… — «Завтра же прибжитъ».

И просчиталась, больше и не пришелъ. А она вс окошки проглядла, два дни никуда не отлучалась. Въ телефонъ зазвонятъ, — такъ и бжитъ. А баринъ и прочиталъ въ вдомостяхъ, — на раненыхъ брилiянтовый кулонъ пожертвовали, и пропечатано такъ — «отъ русской двушки», а по фамилiи не сказано. Сразу и догадались. И всмъ пондравилось, благородно какъ поступилъ. И Катичк пондравилось. Поджала губки — и говоритъ:

«Какъ это красиво… я его уважа-ю…»

Я еще ей сказала:

«Не красиво, а доброе дло сдлалъ… а красива-то лошадка сива.

Нужно ему твое уваженiе, какъ же. И сиди безъ кулона, за тебя кто поноситъ.

А это ужъ онъ, выходитъ, похоронилъ тебя».

«Какъ-такъ, похоронилъ?!»

«А такъ. Посл покойниковъ все такъ, либо на церкву подаютъ, либо на поминъ души бднымъ раздаютъ. Вотъ кулонъ за тебя на солдатиковъ и подалъ. А бсъ тотъ твой разв бы подалъ, — самъ и прогулялъ. Каклй-такой… а на стнк пришпиленъ, молишься на него».

Маленько поскучала. А баринъ очень хотли. Партiя такая, и приданаго не спрашивалъ, и человкъ хорошiй… А у барина долговъ… сразу бы и покрылъ. Онъ ужъ и проговаривался, съ барыней когда. А Глафира Алексвна еще и похвалила: умешь, дескать, себя цнить. Королевича, что-ли, ей, — цнить-то! Набили ей въ головку… А я, про себя сказать, чего ждала… Богатства ихняго мн не надо. А такъ, думалось по-человчески… — вотъ, гнздо завьютъ, къ Катичк перейду, за хозяйствомъ поприсмотрю, дтки пойдутъ… Да и на безалаберь ихнюю смотрть ужъ надоло, и къ Катичк я привыкла.

Она все мн, бывало, сулилась:

—«Вотъ, нянь, погоди, выйду я замужъ… я тебя успокою, не покину, въ богадльню на отдамъ…» — Это еще когда ей годковъ двнадцать было, вонъ когда, разсудительная была какая. —«Я теб сама глазки закрою, похороню тебя честь-ччестью, какъ Иванъ-Царевичъ сраго волка хоронилъ…»

Что ужъ теперь, честь-честью… Свалятъ куда-нибудь, и лежи съ чужими, никто и не придетъ. И земля тутъ, словно, какая-тот ненастоящая, не наша. Ни вербочки не видать, ни березки… и цвточки не наши, и травка на нашу не похожа, и снжкомъ не укроетъ на зиму, а все грязь… и не потаетъ, бугорочковъ-могилокъ не покажетъ… Господи-Господи!..

Придешь, бывло, на оминой, на Даниловское… съ Авдотьей Васильевной мы все хаживали, закусить съ собой брали яичекъ крашеныхъ, пирожковъ съ яичками, кваску бутылошнаго. Весь день проведемъ, на могилкахъ, родные у ней тамъ схоронены, маргариточекуъ мы сажали съ ней.

Че-ремухи, рябинки, бузина-а… и вербочки ужъ, зеленыя-зеленыя… и куриная слпота, и одуванчики желтые, и крапивка молоденькая, къ забрчикамъ… на щи зеленыя наберемъ дорогой… Весной пахнетъ, и грачи кричатъ, гнзда все по березамъ… весело такъ, и помирать-то не страшно. И крестики родные, и лампадочки гдгорятъ… тишь такая. А къ вечерку какъ пойдемъ, у прудовъ заросли такiя… Пасха ежели поздняя, соловушки по-ютъ! Ну, что жъ это такое только!.. И везд народъ, родное все, барыня… и на пьяненькихъ не обижаешься, весн-то рады. А тутъ… что ужъ и говорить. Въ церкви вонъ читаютъ, придетъ день Страшнаго Суда, вс воскреснемъ… — и очутишься бо-знать съ кмъ, не въ своей ста-то. Тамъ, барыня, неизвстно, какъ очутишься, а думается такъ, по-живому… Да-а, сама теб глазки закрою… Одна осталась. А въ богадльню, прада, идти мнне желалось. Баринъ меня все въ богадльню обрекали, а тамъ тоже не сладко, въ какую попадешь, а въ иной и наплачешься… карактерныя старушки тоже бываютъ, съ утра до ночи другъ-дружку подомъ-дятъ, сказывали бывалыя, — вотъ и живи изъ милости. А я ужъ обыкла сама по себ, на полный вол, захочу, — къ утрен пойду, захочу — самоварчикъ поставлю, чайку попью съ теплымъ калачикомъ… Ну, такъ все и расклеилось.

XVI.

Да какъ загостилась-то я у васъ, барыня, разговорами занялась, а ужъ и темно скоро. Да какъ же такъ, ночевать… васъ-то, боюсь, обезпокою? А баринъ не осердятся? Ну, дай имъ Господь здоровья. Ужъ такая голова, народу что кормили, на фабрикахъ. Сщ-рокъ тыщъ?!

Подумать страшно. И на всхъ хватало, каждаго-то обдумать надо, на каждаго припасти. Меня-то ужъ имъ гд жъ упомнить. Пройдутъ они, сурьезный-то-сурьезный, а мы такъ и затрепетаемъ, — какъ цароь прошелъ. И графъ Комаровъ тоже, какой неприступный былъ, расшитый весь, золотой, чисто икона въ риз, а теперь куколки вонъ краситъ. Ну, что жъ, если не скучно, доскажу вамъ.

Сколько-то прошло, баринъ и узналъ, — Васенька на войну охотой своей пошелъ. Катичка и говоритъ — это черезъ нее онъ, отказала-то ему, — и словно прiятно ей, глазки такъ и заблестли. А баринъ все что-то уставать сталъ, и раздражительный, не дай Богъ. Зачмъ-то его въ Петербургъ потребовали. Барыня мн шепнула — на казенное взасданiе его позвали, царя смстить. Министры, говоритъ, вс сгнили, а царь дломъ не занимется, съ монахомъ съ распутнымъ все, — все вотъ и развалилось, барина и позвали дло поправлять. И на двор стали говорить, — монахъ царицу заколдовалъ, нмцамъ насъ продаютъ. А жили хорошо. Солдаткамъ отъ казны паекъ шелъ, и на дтей выдавали. Съ нашего двора одна въ кондукторши поступила на транвай, — видано ли когда! — и на заводы бабъ стали принимать — въ бонбы пороху насыпали, по три рубли на день получали. А ужъ рядиться стали!.. — прямо, вс бабы посбсились.

Кругомъ лазареты, писаря, шоферы… ну, и пошли крутить. Въ Кудрин у насъ, что только къ вечеру на «пупк» творилось! А такой бульварчикъ круглый, «пупкомъ» прозвали. Такъ и кружаться, какъ собаки, чистая срамотаю Солдатики изъ лазаретовъ бгали, горничныя, солдатки… ужъ нарядъ стали посылать, съ ружьями, разгонять. Придешь къ Авдоть Васильевн, желанной моей, чайку попить… дверь въ магазинъ открыта, все и слыхать, какiе вс стали смлые: про царя говорятъ — слушать страшно. А Головковъ очень приверженный, хироносецъ былъ, и за царя стоялъ, за законъ.

Спориться начнутъ, а онъ горячiй… — Авдотья Васильевна такъ и затрясется вся.

Баринъ прiхалъ изъ Петербурга — все руки потиралъ, — «скоро, говоритъ, все перевернется!» Ужъ ему главное мсто общали, докторово. А я, вправду сказать, не врила, что хорошо-то будетъ.

Ужли, думаю, и нашему барину власть дадутъ? И своихъ-то денегъ не усчитаетъ, а съ казенными и совсмъ пропадетъ. А къ намъ професыръ ходилъ, въ очкахъ ничего не видлъ, и ему высокое мсто общали, суды судить. Все, бывало, шутилъ со мной:

«Ну, няня, Богу за насъ молись, всхъ твоихъ внуковъ обезпечимъ, все у насъ по закону будетъ: и звать, и чихать, и щи лаптемъ хлебать!»

И я ему, шуткой тоже:

«Да много законовъ писать придется, на нужное не хватитъ, батюшка».

На Катичкины именины представленiе у насъ было, парадные гости были. Изъ Петербурга князь былъ, умный такой съ лица, только все молчалъ, а вс къ нему съ уваженiемъ. Барыня мншепнула:

«ндравится теб, вотъ бы царя такого?» А я еще ей сказала — да какъ же такъ, царя… на всхъ похожъ, и страха никакого, ногу на ногу кладетъ, и Катичка ему глазками все смется? Имъ, можетъ, и хотлось царя такого, знакомаго, а на царя-то онъ непохожъ. Такъ вотъ и остались безо всего. А Катичка чужую царицу представляла:

вся спина голая, и перья на голов. И бсъ тотъ былъ, морда обсосана, представлять училъ. Гляжу — все-то онъ за ней да за ней. А колидоръ у насъ темный. Слышу — Катичка бжитъ. А я… за шубы схоронилась, гляжу, — за плечики ухватилъ и въ голую спинку цловать, взсосъ! А она только ежится. Я тутъ и не утерпла: «вы что жъ, говорю, охальничаете, въ хорошемъ дом?!» Катичка — ахъ! — кошкой отъ меня, а бсъ на меня, скокомъ:

«А, говоритъ, Агафья Матре-новна, — насмхъ такъ, — хорошо мы представляемъ, ндравится вамъ?»

Фукнулъ черезъ губу, — и все, съ безстыжаго чего взять. Ужъ чмъ бы все это кончилось, если бы не Господь! А вотъ.

Дня три прошло, прибжала Катичка, сама не своя: шубка растерзана, въ снгу вся, ботикъ потеряла, и плачетъ, и хохочетъ, ничего не понять. А къ полночи ужъ, я съ постели, помню, соскочила. На тройкахъ съ актерщиками, говоритъ, каталась и человка задавили, у Трухмальныхъ Воротъ, со страху съ саней спрыгнула, ботикъ потеряла, и все. А баринъ опять чтой-то прихворнулъ. Звонокъ въ телефонъ: изъ участка, барина требуютъ, въ протоколы пишутъ. За голову схватился, покатилъ. А мы за Катичку принялись. Она и призналась. Значитъ, бсъ ее за заставу повезъ кататься, въ Парки, и задавили человка, а она со страху убжала. Ну, хорошо. Воротился баринъ, лица нтъ.

Шваркъ ей ботикъ и сумочку, и давай пу-ши-ить, никогда не ругался такъ. Что же оказывается! Троечникъ показалъ въ участк. Значитъ, веллъ бсъ гнать, что есть духу, а самъ — Катичку щекотать! Она съ испугу-то завизжала, троечникъ и оглянулся, чего это баринъ барышню забижаетъ… солдатъ и подвернись тутъ подъ лошадей, — въ голову ему оглоблей, волосья и сорвало съ полголовы. Лошади понесли, да городовой подъ коренника кинулся и повисъ, а то бы ускакали. Ну, въ свистки, дворники набжали, а Катичка испугалась, выскочила, и ботикъ потеряла, и сумочку. Городовой сказалъ — съ гулящихъ барышень не взыскиваемъ, съ кавалера взыщемъ. А въ сумочк письмо съ нашимъ адрескомъ, въ участк и разыскали насъ. Вотъ баринъ горячился..!

За гулящую ужъ принимаютъ! Я и безъ того боленъ, — за бокъ себя схватилъ, — я, кричитъ, этому… — слово сказалъ про бса, не слыхано отъ него! — онъ извстный на всю Москву!..» — опять то слово, по женской части, — «я ему всю морду исполосую!..»

Катичка на колнки… — «Папочка, ради Бога, не страми… онъ знаменитый…»

А баринъ разошелся, глаза не смотрятъ. Вотъ, кто онъ… знаменитый! — и опять то слово. Со стыда я сгорла. И барыня на него — не желаю словъ! Барыню пихнулъ, убжалъ въ кабинетъ.

Какой ужъ сонъ, къ ранней заблаговстили. Гляжу — барина шубы нтъ. Прiзжаетъ въ десять часовъ — краше въ гробъ кладутъ.

Выбжали къ нему, а онъ и показываетъ перчатку, хорошая, замшевая, какъ рукавица, — рука у него огромадная была:

«Нюхай, Катерина!..» — первый разъ Катичку такъ, — «по его похабной рож щелкнулъ!»

«Съ ума ты сошелъ!..» — такъ и взвизгнули, — «такую знаменитость!..»

Онъ въ нихъ и швырнулъ перчатку:

«Лижите, дуры! теперь эта перчатка знаменитая!..»

Цльную недлю вздорились. А я такъ и подумала: Господь это Катичку уберегъ, черезъ солдатика. Посмирнй она стала, и гадъ тотъ отъ нее отступился, баринъ-то постращалъ. Одну бду отвело — другая. И тутъ вс бды и пошли, до самого конца.

XVII.

Подъ Николинъ день было. Наши въ теятры похали, а я съ Авдотьей Васильевной въ Донской монастырь, ко всенощной. Въ одиннадцать воротились, и наши подъзжаютъ, — рано что-то. Катичка — шубку шваркъ, побжала въ залъ, въ темнот на рояляхъ барабанить. А баринъ прилегли, устали. А она барабанитъ, она звонитъ!.. Сказала ей — ну, чего барабанишь, дала бы папочк отдохнуть. Какъ крышкой — хлопъ! — Мать-Пресвятая-Богородица!.. Баринъ вышли — «уймись, прошу тебя…» — будто застонулъ. А она, на весь то домъ… — «ахъ, надоли вы мн вс!» — и убжала къ себ. Баринъ съ барыней стоятъ въ столовой, баринъ бокъ потираетъ-морщится, и другъ-дружку упрашиваютъ: «поди, успокой ее, узнай». А она заперлась. Ну, тихо стало. Пойду, думаю, послушаю, какъ она.

Заскрипла поломъ, а она — «нянь, поди-и…» — А дверь ужъ отперта.

Сла я къ ней, а она зацапала меня, какъ маленькая, бывало, и затряслась. А я ужъ ее знаю — отплакаться ей надо, не тревожу.

Отплакалась, оттряслась… слезки, какъ градинки, кру-упныя, покатушки, — и глядитъ мн въ глаза, спрашиваетъ губками, а я все понимаю, чего спрашиваетъ. Какъ горе у насъ какое, маленькая когда была, мы все такъ играли. Я ей и пошептала бауточку:

«дожжикъ въ тучки, солнышко намъ въ ручки!» Она и улыбнулась, горе свое повдала: Васеньку въ теятрахъ увидала! Офицеръ онъ, и медаль у него золотая, и онъ съ палочкой, а подъ-ручку съ нимъ красавица такая… милосердая сестрица. И не поклонился даже. А баринъ ей и сказали: это, молъ, извстная графиня, изъ алистократовъ. Она разстроились, и ухали изъ теятровъ. Не стала я ее старымъ корить, сама сокола проморгала. А она и говоритъ: «это они мн насмхъ, хоро-шо-о!..»

Ну, вотъ. Хочу и хочу сестрой милосердой. Обучилась скоро, въ нашемъ лазарет занималась. Въ первый ее лазаретъ приняли, и графиня тамъ служила. Недльку походила — бросила. Гордячки тамъ, графини да княгини, а я, молъ, простая-смертная, докторова дочка только. Баринъ и узналъ правду. Прiзжаетъ, да, шубы не снявъ, по столу кулакомъ!.. — «Теперь вижу, какая ты дрянь ничтожная!» — въ голоссъ закричалъ.

Барыня на него — «самъ ты мразь ничтожный!» Баринъ на нихъ съ кулаками, исказился весь:

«Въ гробъ вогнали! печенки отъ васъ болятъ, подохну скоро!..» — и на диванъ повалился, застонулъ.

И головой закопался. Шуба на немъ завернулась, нога изъ брюки высунулась, — какъ сейчасъ вижу. Раздли мы его. Первый разъ тогда горячiй пузырь ему къ боку приложили, силъ нтъ терпть, боль очень. Барыня напугалась, стала его цловать, урковать, — нельзя такъ запускать… Прiхали доктора — печень, говорятъ, опухши, вина много выпивалъ, воду велли пить. А правда вотъ какая оказалась.

Въ лазарет графиня та служила, за старшую.

Обучала, понятно, какъ-что: принесите то, подайте это, — дло сурьезное. А Катичка балована, забрала въ голову: графиня, молъ, хорохориться надъ ней. А тутъ пришла бумага — графин на войну хать. Катичка и скажи, на людяхъ: «жениховъ ловить здятъ туда!» А графиня только и сказала: «жаль мнвасъ, какъ плохо вы воспитаны».

Это барну пцще ножа было. Катичка градусникомъ тогда въ нее швырнула и въ обморокъ упала. Ну, ее и уволили. Разв прiятно барину! Тутъ на насъ самая бда и навалилась.

XVIII.

Сртенье, никакъ, было. Была барыня на балу, для раненыхъ старались, и много мороженаго съла, и стало у ней воспаленiе, оба бока гнилой водой налились, въ трубочки выпускали доктора. И ужъ ребрушки стали гнить, два ребрушка вынули, на волосочкъ отъ смерти была. Ужъ ей кисловодъ дыхать давали. Стала смерть приходить, она ужъ ее зачуяла. Зачуяла она смерть, стала причитать: « ничего я не видала, ничего не вкушала, а самое хорошее начинается».

А ужъ царя смстили, самый-то хавосъ начался, жить бы да жить, а она помиретъ. Кисловодомъ-то надышалась — такая блажная стала, страху на меня нагнала: такъ нечистый возля ее и ходитъ, слова непотребныя велитъ. Другой помираетъ — покоряется, а она изъ себя выходитъ, проклинаетъ. Ну, что мн длать, одна я при ней, уговариваю-утишаю. А ужъ все кверхъ ногами стало, вс съ лентами красными пошли по Москв ходить, псни поютъ… барина дома никогда нтъ, все взасданiя казенныя, правителями-то стали. И онъ тоже вотъ какой бантъ себ прикололъ красный, дострасти радъ.

А домой прiдетъ — на бокъ горячiй пузырь все клалъ. Радость пришла, а него болзнь злая. Все телеграмму изъ Петербурга ждалъ — упралять его позовутъ, — а его не зовутъ и не зовутъ. И операцiю стали ему совтовать. Да барыня-то чуть жива, хочется все глядть, по ихъ все и вышло, а и дыхать не можетъ. Баринъ ей тоже бантикъ на кофточку прикололъ, а она лежитъ и плачетъ. Газету ей читалъ баринъ — какая счастливая жизнь открылась, все она такъ: — «ахъ, хорошо! ахъ, замчательно-антиресно!» — а поднять голову не можетъ. А тутъ братецъ ее къ намъ пришелъ, Аполитъ, маленько выпимши, и супругу привелъ, портниху. И тоже съ лентами. Дожили, говоритъ, до праздника, теперь вс одинаки… давайте мириться, и вотъ моя супруга. Ну, разъ такое дло, баринъ веллъ имъ чай пить остаться. Такъ при лентахъ и сли за самоваръ. А онъ ужъ высокую должность получилъ, вс паровозы у него.

«Безъ меня, говоритъ, теперь никто ничего не можетъ, все могу остановить сразу. И по всмъ дорогамъ могу здить и вамъ могу билеты выправлять задаромъ, куда угодно».

И бумагу показалъ. Даже головой баринъ покачали. А доктора велли барыню въ Крымъ везти. Аполитъ и пообщалъ въ царскомъ вагон ее отправить, такая у него власть стала. А мн къ Троиц билетъ сулилъ.

А портниха скромная такая, шепнула мн: «ужъ не знаю, куда насъ вознесетъ, очень мы высоко поднялись, и Аполитъ Алексичъ въ министра хочетъ, очень я боюсь». Плакала даже. Это ужъ какой у кого карахтеръ. Аксюшка вонъ наша — «губернаторшей хочу быть!» — писарь ее смутилъ.

Ну, хорошо. А барын совсмъ плохо. Сердце у меня изболлось за нее: ну, какъ мн ее приготовить?

Пошла съ Авдотьей Васильевной посовтоваться.

Прихожу въ магазинъ, а она плачетъ — разливается. А у насъ полицiю все ловили. Всхъ жуликовъ-то повыпустили, они на полицiю ножи и точили, натравляли охальниковъ. Иду къ Авдоть Васильевн, три дома отъ насъ, а на моихъ глазахъ нашего городового и узнали! Онъ заслуженный былъ, весь въ крестахъ, Бузаковъ фамилiя. Храбрый такой, душегубовъ не боялся, а тутъ своихъ испугался. То хоронился, а стало потише — онъ и вышелъ поглядть, знакомые шубу ему дали надть, съ барашковымъ воротникомъ, — какъ всякiй человкъ сталъ.

Онъ высокiй, шуба ему по колна, штаны гордовые и видать, синiе. Его по штанамъ-то и схватали. Схватали — и пистолетъ вотъ сюда приставили, трое бунтарей. Онъ на колнки всталъ, заплакалъ, сталъ на небо креститься: «братцы, не губите душу, я такой же человкъ, русской, подначальный солдатъ!» Крикнула я на нихъ —«къ мировому васъ, живодеровъ!» — они меня за воротъ. А у насъ судебный помощникъ жилъ, жуликовъ оправлялъ по суду, а тутъ за пристава сталъ, печатками все стучалъ. Онъ и отнялъ у живодеровъ: надо, говоритъ, щукъ ловить, а вы карася схватали. Отпустили, ничего. А баринъ въ окошко видалъ, побоялся вступиться. А, бывало, за лошадь заступались, выбгали.

Прихожу, Авдотья Васильевна плачетъ, за мужа опасается. А самъ Головковъ къ Троиц укрылся. Трое молодцовъ, воруютъ, говоритъ, почемъ-зря, такъ вотъ и разоряютъ помаленьку. А приставъ новый, помощникъ-повренный, что ни вечеръ, за закусками посылаетъ, въ долгъ все, а не дать нельзя, — власть, какая ни ни есть… да все дорогое требуетъ: икры, мадеры, сыру ему швицарскаго, сарди-нковъ… И еще бездомный прiютъ открылъ, а денегъ у него нтъ. Онъ сразу три прiюта открылъ. И развелъ онъ у насъ во-ровъ!.. Какъ ночь — такъ и разднутъ въ преулк. Даже и его самого раздли, и пистолетъ отняли.

Спросила ее, какъ бы барыню поисправить, кончается. Она мн просвирку дала успенскую, тлесныя узы отверзаетъ, на исходъ души, — въ супецъ завмсто сухарика покрошить. И растревожила она меня, не сказать: ужъ она все зараньше знала! А что вотъ останемся не при чемъ. Каждый годъ въ Оптину они здили, и въ прошедчемъ году похали. А старцевъ тамъ не осталось ужъ, вывелись, одинъ только пришлый старичокъ въ овражк спасался. А какъ идти къ нему, сонъ она видала. Лавка, будто, ихняя въ дырьяхъ вся, и безъ кры ши… и полнымъ-то-полна мукой, и мука въ дырья текетъ, и всъ растаскиваютъ. И приходитъ въ большой сарай. А тамъ, врод какъ престолъ, а на прстол нашъ царь сидитъ, словно въ риз, а округъ головы лампадки все, и ликъ у него те-мный… Отъ страху и проснулась. Пошла къ старичку, а онъ отъ нее отворотился, — «въ дорогу, говоритъ, сбирайся, все пусто будетъ, и снаружи, и снутри». И все. Ну, она и знала. Такъ мы и положили — въ послднюю дорогу, помирать. Стали мы съ ней плакать, она и говоритъ:

«А, можетъ, не про послднюю дорогу намекнулъ? У меня старинная книга есть, про судьбу, и вонъ что мн вычиталось, закладочкой я заложила».

И прочитала мн: «ноги твои спасутъ тебя». Вонъ какъ: ноги, значитъ, спасутъ, б-ги. И я поантересовалась, мн-то чего выходитъ. А у насъ недалеко гадальщикъ жилъ, и къ нему публика здила. Только онъ повсился. А у него по ночамъ въ азартныя карты играли. Забрали гадальныя книги въ участокъ, приставъ одну и продалъ Головкову. Старая-разстарая, и черепа тамъ, и гробъ со свчами, — страшная очень книга, колдунская. А она хорошо грамот умла, Авдотья-то Васильевна, — она и разобралась. Сказала я ей, какой я масти, и годовъ мн сколько, — она и отыскала про меня. И что же, барыня… выгадалось, какъ вылилось! А вотъ, значитъ… «пройдешь многiя земли и ца-рства… и на корабляхъ плыть будешь, и …» — чего только не насказано! И огонь грозить будетъ, и пагуба, и свирпство, и же-л-зо… а Господь сохранитъ. А ей — ноги твои спасутъ тебя. И что же, барыня… и ей, вдь, бжать пришлось! Ну, чисто вотъ мы въ жмурки играемъ по блу-свту. Встртила, вдь, ее.

Да только и поздороваться не пришлось, будто втромъ насъ разнесло.

Гд это мы съ Катичкой хали?.. Мы въ Парижъ похали изъ Константинополя, сквозь вс земли, Катичка мудровала все. Насъ вегерскiй цыганъ провожалъ. Мы въ ресторан кушали, а онъ въ Катичку и влюбись. Пошелъ насъ на поздъ проводить, чемоданчикъ понесъ, да съ нами и увязался, покуда его бумаги ужъ не годились, на гитар все намъ игралъ. Гд вотъ Дунай-то рка… съ краснымъ перцомъ тамъ все готовятъ, паприка называется. демъ мы въ вагон, станцiя. Глянула я въ окошечко, кваску не продаютъ ли лимонаднаго, изжога съ паприки этой поднялась, пить до смерти хочу… А насупротивъ другой поздъ стоитъ. Тронулся онъ, и наши вагоны застукали. Ма-тушки! въ окошечк-то, гляжу, — Авдотья Васильевна моя! Такъ я и обмерла. «Ма-тушки-и, Авдоть-Ва…!» — И она увидала, ручками такъ всплеснула… — «Ма-тушки-и… Дарь Сте…! — и нтъ ее, увезъ поздъ.

Высунулись мы, другъ-дружк помотали… — кэ-экъ меня за воротъ ктой-то сзади! А это цыганъ венгерской, а бы мн голову разбило, объ столбъ объ желзный, шурхнуло по платочку даже. Ну, врно-то какъ, — жел-зо грозить будетъ! — выгадалось-то мн. Не прицпись къ намъ венгерской-то, жива бы не была, все Госпдь. Такъ и разъхались, скоро три года вотъ.

И въ черномъ вся, и худая-худая… ужъ не померъ ли у ней кто?

Совтовали въ газетахъ напечатать, разыскиваю, молъ… а Катичка — нонче-завтра, такъ и не пропечатала. Да что вы, барыня! какъ же я вамъ буду благодарна, и заплатить у меня найдется. Значитъ, Дарья Степановна, Синицына по фамилiи, я-то. А ее — Авдотья-Васильевна Головкова. На лавочку баринову, вотъ спасибо. Ужъ такая желанная, такая… сразу и разговоритъ… XVX.

Дала я барынпросвирки в супц, потише стала. Лежитъ она во цвтахъ, баринъ ей все возилъ, и слезки у ней текутъ. Я и говорю:

«Барыня, ми-лая… надо бы васъ исправить..?»

«Что ты городишь, какъ меня исправить?» — не вразумла.


«Поисповдались бы, прiобщились, говорю… смилуется Господь».

«Опять ты свои глупости!..» — раздражительно такъ.

При конц ужъ, и тутъ не пожелала. Я и постращала, душу ее спасти:

«Надо бы, барыня… нехорошо я васъ во сн видала».

Вотъ она затревожилась!..

«Какъ меня видала? что видала? Нтъ, не говори…» — замахала на меня, дыхать не можетъ, — «нтъ, скажи… все равно… какъ видала?..»

«Да въ подвнечномъ, говорю, наряд, васъ видала, и все, будто, на васъ просвтилось, всю видать. Лучше бы вамъ приготовиться…» — заплакала я даже, и она заплакала, какъ дите, захлюпала. А Катичка на меня:

«Дура, зачмъ глупостями мамочку тревожишь!»

Вотъ какое понятiе. А ужъ отъ нее землей пахнетъ, земл она, словно, предалась. Да что, напротивъ судьбы хотла: вскочила разъ — давай мн одться!

«Я здоровая, покорю болзнь… хочу жить, хочу ходить!..»

Стала ей помогать. Надла платье зеленое, новое, а оно живое на ней, ерзаетъ, какъ на мертвой. Въ зерькало погляделась — ахнула, давай съ себя рвать. Упала на коверъ, и кровь изъ нее, да хлестомъ!

Доктора прiхали, — въ Крымъ везите. Стали мы ее въ дорогу собирать, Аполитъ билетъ ей выправилъ дармовой, цльную комнату въ вагон, цари здютъ. Принеъ ей билетъ и говорить:

«Плохо твое дло, Глафирочка. Отдай мн запонки съ короной, графскiя наши, ддушкины. Все теб попало, у меня и памяти не осталось».

Стала она ему резонить — да зачмъ теб, ты отъ благороднаго роду отказался, ты ужъ сацалистъ сталъ, зачмъ теб запонки? А онъ ей — продамъ, мн для длъ-укрпленiя. А коронныя были, тяжелыя, больше рубля. Ну, присталъ: отдай и отдай, я вамъ билетъ схлопоталъ, и праздникъ у насъ такой… Вытеребилъ онъ запонки. А тутъ увидалъ — въ гостиной грамотка графова въ рамочк висла: гусь стайком летитъ блый, и на гус корона зубчиками, а по бокамъ сабли золотыя, а въ лапкахъ грамотка у него съ печатями. Ужъ такъ они дорожили этой картинкой, барыня сама пыль стирала. Аполитъ и вцпился:

послднiй я нашего роду, по закону мое! И она уцпилась съ бариномъ, такъ и не отдали. Ну, дойдетъ дло… Въ Крымъ узжать, вотъ на прощанье и захотлось ей поглядть, какая Москва стала. Усадили ее на автомобиль, въ подушки, и меня баринъ посадилъ — помочь. Мы и катались. А весна, погода теплая, вс гуляютъ, такъ пондравилось барын, все-то ахала: «ахъ, дожили… воздухъ какой слободный». Прiхали къ Страстному, памятникъ Пушкинъ гд, — крикуны кричатъ, на памятникъ залзли. Наро-ду — не подойти. Барыня и говоритъ барину — «скажи чего-нибудь, хочу тебя послушать, орателя». Баринъ и влзъ на Пушкина. А ему кричатъ — вонъ пошелъ! Сталъ кричать, а его за ноги и стащили, рукавъ порвали. Барыня — ахъ! — въ омморокъ съ ней. Я къ людямъ — помогите, барыня моя помираетъ! — а тамъ кричатъ — «ей давно пора, накаталась!» Она глазки открыла — «домой, няня… страшно…» Баринъ изъ давки вырвался, а у него одна цпочка мотается, часы-то срзали. Больше мы и не здили.

XX.

А у барина непрiятности пошли, спирту у него украли много, въ лазаретахъ, а уволить не смй. Пошелъ ихнiй служитель въ казну жалованье получить на всхъ, а на Кузнецкомъ Мосту сумку у него и отняли, подъ самымъ гордовымъ, — новыхъ наставили, съ лентами, ноги замотаны, чистые птухи, и пользы никакой для тишины, самые дармоды. А вс чуть барина не за глотку: жалованье давай! Прiхалъ — заплакалъ даже: да что же это, говоритъ, творится-то? Мсяца не прошло — ужъ и житья не стало, все поползло.

Вотъ я плакала, какъ царя смстили. Съ Авдотьей Васильевной мы плакали. Каждый обидть можетъ, страху никакого не осталось. Одно утшенiе — въ церкву сходишь. Все тамъ попрежнему, чистота, красота, и молитвы вс старыя, душевныя, царя только перестали поминать. А я-то про себя читала, поминала.

Барыню въ Крымъ везти. А она къ Аксюш привыкла, съ собой ее взять желала. А та спуталась съ лазаретнымъ писарькомъ, совсмъ изгадилась, — воровка и воровка. И вина ему волокетъ, и гостинцевъ, изъ блья стало пропадать… я на писарьк баринову рубашку признала, и носовые платки у него съ нашей мткой. Да охальница, слова не скажи, отъ писаря набралась, на голов бантъ красный, — ну, не узнать Аксюшу. Набралась она словъ, стала меня корить: «старый вкъ, древнiй человкъ!» Отъ писаря набралась. Стала я ее гнать, барыня велла, а она куда-то приписалась, въ ихнюю въ ливорюцiю. И приходитъ къ намъ стриженая двка съ сумкой, лихущая-разлихущая, стала кричать на барыню — извольте ей жалованья прибавить! а?! Она воруетъ, а ей — прибавить! Да сумкой на насъ — «кровь пьете!» Тыщу рублей сорвала, насилу развязались.

Да что, ничего не понять. Повренный-помощникъ, за пристава-то который, созвалъ всхъ дворниковъ, — Амельянъ нашъ разсказывалъ.

Пришелъ изъ участка, скушный: — «Шабашъ, сяду на лавочку, буду смечки лускать. Это что жъ, теперь понарошку все! Согналъ насъ, за ручку поздоровался, никакого уваженiя. Мостовую, говоритъ, убирайте, гражда-не… а пачпортовъ не прописывайте, теперь всмъ полное доврiе». — «Теперь, говоритъ, врнаго человка не узнать, вс жулики гуляютъ». Такъ и сидлъ-скучалъ, подсолнушками забавлялся. Ну, пошло и пошло ползти. Гляжу, чего это солдатики на помойк, чисто въ снжки играютъ? А они ушатъ макароновъ вывалили и шлепаютъ другъ въ дружку: надоли ваши макароны! Кто въ деревню ухал, изъ лазарета-то, а то папиросками стали торговать, калошами. А это три вагона жулики загнали на станцiи въ тупичокъ и продавали по дешевк. У насъ тогда вс въ новыхъ калошахъ защеголяли.

Ну, въ Крымъ барыню собрали, Катичка съ ней похала. Баринъ съ ними сестрицу милосердую отпустилъ. Анна Ивановна ее звали.

Душевная такая, и про святыни знала, про ду-шу знала. Папаша у ней первый ученый былъ, а она себя обрекла. Поплакала я, простилась.

Вижу — скоро, пожалуй, мста искать придется, разоренiе подошло, и больные оба. А мн Авдотья Васильевна совтовала все въ монастырь уйти, — теперь покоя не будетъ. За полторы тысячи келейку купить, въ Хотьков, и жить на споко да молиться. Хотла я у барыни попросить, — за ними у меня подъ дв тыщи набралось, — да она на ладанъ ужъ дышала, такъ и не стала безпокоить. А она меня поцловала-заплакала: «няничка, побереги Костика, одна у меня надежда на тебя».

XXI.

Ужъ послПасхи это, барыню мы отправили. У баринова прiятеля дача хорошая была тамъ, въ Крыму, — онъ и дозволилъ у него жить. А барину операцiю велли, а онъ — погожу да погожу, перемогался. И капризный сталъ, не по немъ все. Обдать подамъ, чуть хлебнетъ, — горькiй супъ, да чмъ вы меня кормите безъ барыни, и ножи воняютъ, и салфетка мышами пахнетъ… — и похудлъ, и почернлъ, узнать нельзя. Взгляну на него — нежилецъ и нежилецъ, глаза ужъ неживые стали, т у д а ужъ смотрятъ. Стала ему говорить — надо докторовъ слушаться, на операцiю-то намекнула, а онъ только поморщился. У зерькаловъ все языкъ глядлъ, а то шею пощупаетъ, а то за плечи себя потрогаетъ. Все, бывало: «а что, сильно я похудлъ?»

И спрашивать-то чего, слпому видно, кости-то исхудали даже.

Говорю — одн лопатки торчатъ. — «Да, говоритъ, плохо дло». И платье на немъ, чисто на вшалк. Собрался на службу — воротился.

«Нтъ, кончился я, няня… дай-ка мн содовой».

Повернулся къ стнк и содовую не сталъ пить. И ску-ушно у насъ стало, чисто вотъ упокойникъ въ дом. А у насъ рыбки въ акварим гуляли, любилъ ихъ кормить баринъ. А тутъ и про рыбокъ давно забылъ. Скажешь — «рыбокъ бы покормили, развлеклись… что вы съ мыслями все сидите?» — «Какiя ужъ мн рыбки, теперь все равно». А разъ стоитъ у окна, глядитъ. Погода теплая, вс гуляютъ, а хали ломовые. А я окошки протирала. Вотъ онъ и говоритъ:

«Счастливые, ситный-то какъ дятъ!».

«Можетъ, говорю, ситничка вамъ желается, схожу-куплю?»

«Не до ситничка мн, завтра меня рзать будутъ».

Я даже затряслась. А онъ мн — «все можетъ случиться, я теб укажу».

Повелъ меня въ кабинетъ, показалъ бумаги какiя взять, сколько денегъ осталось, и письмо барын чтобы передать, случится что. А барыня наказывала, тревожное что, къ Аполиту бы я сходила, а онъ напишетъ. Пошла я къ нему, а жильцы, степенные такiе люди, и говорятъ: «хотимъ васъ остеречь, шайка у него собирается, страшные вс ходятъ, ограбить, можетъ, кого хотятъ». И бонбу у него видали, и пистолетъ. А его дома нтъ. Пошла я, а онъ мн у нашихъ воротъ попался. Сказала ему, письмо бы сестриц надо, а онъ — «не до вашихъ мн пустяковъ». Стала его корить: изъ хорошаго семейства, а люди вонъ говорятъ — шайку завелъ. А онъ смется:

— «Не шайку, а цльную лохань! Что, хорошая теперь жизнь? ну, вотъ что, нянька… мы крпкую власть поставимъ, будешь благодарить. Ты, говоритъ, настоящая-пролету-щая, въ трубу пролетла…» — смхомъ все, — «я теб домъ скоро подарю, только помалкивай».

Онъ всегда добрый былъ. Подумала я: можетъ, они царя хотятъ поставить опять, на барина-то онъ серчалъ. Спрашиваю его, зачмъ пришелъ. Говоритъ — по теб соскучился, и письмо общался написать. Поставила самоваръ, а онъ въ столовой остался. А баринъ въ кабинет задремали. Прихожу — Аполита нтъ. А онъ въ гостиной, стоитъ — смется. А на полу — грамотка, съ гусемъ-то, въ клочки изорвана. Я такъ и обомлла. А на стнк картоночка виситъ, кулакъ углемъ написанъ, — а онъ умлъ хорошо нарисовать, и лошадокъ рисовалъ, и цвточки, — да не простой кулакъ, а кукишку суетъ.

— «Вотъ имъ, ихнее званiе теперь!»

Вцпилась я въ него, а баринъ и входитъ, спрашиваетъ: что угодно? А тотъ на стнку и показалъ:

— «Были гуси, а теперь безъ перьевъ!» — и ушелъ.

Ничего баринъ не сказалъ, только заморщился. Барыни-то знакомыя?.. Нтъ, съ болзнью ужъ все покончилось. Ну, цвты присылали, правда. Да прiхала какъ-то оногородняя, красиая такая, модная. Какъ его увидала, такъ и попятилась. Посидла минутки дв — ушла. Баринъ и говоритъ:

— «Вотъ, заболлъ — никому и ненуженъ. Одна ты, няня, меня жалешь. А меня и жалть не за что».

— «Каждаго человка, говорю, жалть надо».


Головой только покачалъ.

XXII.

Къ Иверской я ходила, молилась все. Черезъ недлю по телефону меня позвали въ клиники. Оперцiю имъ сдлали, и повеселли они маленько. Велли и имъ въ Крымъ, тамъ ужъ доправится. Три недли онъ въ клиникахъ лежалъ, покуда заживало, а я собирать ихъ стала.

Забрала бариновы бумаги, въ чемоданы поклала все, и свой сундукъ захватила: оставь — раскрадутъ, порядку-то не стало. Отъ казны денегъ намъ исхлопотали. Народу понахало въ Москву, отъ страху, у насъ съ руками квартиру оторвали, за полгода заплатили. И прiзжаетъ вдругъ Анна Ивановна, ее доктора изъ Крыма выписали, барина провожать. И все-то ужъ она знаетъ про меня, барыня разсказала.

Такъ мы съ ней подружились, родныя словно. И баринъ такъ ей обрадовался, такъ все ей: «свита моя почетная!» А у ней вс медали, и плечико у ней прострлено, съ ероплана стрла попала. Усадили насъ въ царскiй вагонъ, бархатное все, и всмъ блыя постели, раскидныя, удобно очень. Съ цвами насъ провожали, въ лентахъ, очень хорошо про насъ говорили, оратели, хвалили насъ. И провизiи нанесли, — и курочку, и икорки зернистой, и кондитерскiй пирогъ, — прямо завалили. И намъ двоихъ санитаровъ дали, и проводникъ былъ строгой, — время-то неспокойное, солдаты съ войны бгли, iюль мсяцъ.

Похали мы — и по-шло. Что только на станцiяхъ творилось, адъ чистый. Какъ станцiя, мы ужъ и припирались, а то и не справиться.

Баринъ лежитъ, имъ еще ходить нельзя было, а въ окошки стучатъ, по крыш гремятъ, проломить грозятся, въ двери ломятся, ругань, крикъ.

Вломились въ нашъ вагонъ — «бей бонбой въ дверь!» А санитаръ у насъ умный былъ — крикнулъ: «тутъ главный кабинетъ детъ!» А, можетъ, и прада, барыня, — камитетъ, слова-то ихнiя… «Камитетъ главный детъ!» Т — ура кричать стали. — «Такъ бы, говорятъ, и сказали, что камитетъ детъ!» Всю дорогу и отбивалъ насъ. А то головы въ окно къ намъ, а мы закусывали, и портвейна бутылка была, барина подкрплять, и цыплята жареные, и икорка… они бутылку выхватили, лапами въ икру, и всякими-то слова-ми..! Ну, мука была намъ хать. Ужъ такъ баринъ ужашался… — «Съ ума сошли, отблагодарили за слободу!» Анна Ивановна все ему: «пожалйте себя, докторъ… и ихъ пожалйте», — добрая такая. А онъ — «зври, животныи…» А она ему: «не зври, я три года на войн была, они ангелы, прямо, были… это нашъ грхъ!» — заступалась все. Да, вдь, барыня… какъ судить, темный народъ… да вы, можетъ, и правильно, грубiяны, и жадные… такъ, вдь, высокой жизни она была, какъ все равно святая. Обидно, понятно, какiе капиталы разорили… правильно говорите. А то разъ вышла на станцiи, приходитъ и разсказываетъ, — человка при ней солдаты чуть не убили, помщика, она отняла — закричала: «есть на васъ крестъ?» Они взяли ее подъ руки и къ вагону привели, по медалямъ ее признали. А онъ котлетку лъ, а солдатъ ему въ тарелку плюнулъ, съ того и пошло. Тарелкой по голов били. Жандара-то нтъ, а солдатъ полна станцiя.

Она тогда всъ правду мн про баринову болзнь доврила, по секрету:

— «Бдный, три мсяца только ему жить осталось, скорый у него ракъ. Ужъ у него по всему мсту пошло, не стали дорзать. А ему сказали — все вырзали, и показали даже, отъ другого взяли. Онъ и повеселлъ».

Очень жалла барина: хорошiй онъ, въ Бога только не вритъ.

— «Вы, нянюшка, можетъ, уговорите его поговть, онъ васъ любитъ».

Мы его и приготовляли помаленьку. Попроситъ онъ почитать газетку, станетъ ему читать, а онъ разстроится, страшное тамъ пишутъ: «да что жъ это творится-то!» Она и скажетъ: «лучше я вамъ Евангелiе почитаю». И начнетъ про Христа читать, душ-то и полегче.

И питья успокоительнаго давала. Въ окошечко онъ глядитъ — радуется: «воздухъ какой, въ лсочекъ бы!» Все говорилъ — «поправлюсь — по Волг продусь, теперь хорошая жизнь началась».

А она везд бывала, вс монастыри знала, вс-то города зна-ла… и какъ осетрину ловятъ, ну все-то знала… за край свта заходила, гд солнца не бываетъ! Ее папаша вс леригiи училъ, она и врила хорошо. Такъ мы его и приготовляли помаленьку. Ночью, помню, лекарства онъ попросилъ, соннаго. А въ вагон у насъ — какъ днемъ. А это пожаръ горлъ. Кондукторъ кипятку принесъ, говоритъ — мужики вс имнья жгутъ, а это спиртовой заводъ запалили. — «Свтлая, говоритъ, жизнь пошла, все лиминацiи зажигаютъ». Баринъ ужъ попросилъ получше окошечко завсить.

XXIII.

Прiхали въ Ялты. Дача — чисто дворцъ, цвты, дерва, невидано никогда, — горика-гвоздика, и лавровый листъ., — прямо, бери на кухню. Го-ры, глядть страшно, татары тамъ живутъ. А внизу море… ну, синее-разсинее, синька вотъ разведена, и конца нтъ. Потомъ всего я повидала, да смотрть неохота, какъ безъ причалу стали. Свое-то потеряли, на чужое чего смотрть. Будто намъ испытанiе: теперь видите, какъ у Бога хорошо сотворено… и у васъ было хорошо, а все вамъ мало, вотъ и жалйте.

И вправду, барыня. Турки, нехристи, а все у нихъ есть. Я у турки жила, въ Костинтинопол, за дтьми ходила. И сказки имъ сказывала, все они разумли. Спать уложу, покрещу, они и спятъ спокойно.

Турочка молоденькая полюбила меня, оставляла жить у нихъ. Главная она жена у турки была, кожами торговали. Законъ у нихъ такой: одна главная жена, а другiя подъ ней, покоряются. Ужъ они меня сладостями кормили… и розановое варенье, и пастила липучая, и смечки въ меду, и винны-ягоды, чего только душенька желаетъ. И всякъ день пироги съ бараниной, на сал жарили, и рисъ миндальный, и… — ублажали, прямо. И жалованья прибавляли, такъ цнили. И турочки махонькiе меня не отпускали, плакали. Въ баню меня свою водили, парилась я тамъ. Какъ подумала, — а Катичка-то какъ же, да что я, продажная какая? — и не осталась. У своихъ жила — и жалованье не платили, а турки вонъ… Это ужъ въ искушенiе мн было.

Мн особо комнатку отвели, въ Крыму-то, изъ окошечка море видно, кораблики, а въ саду и персики, и вабрикосы, и винограды, а жизнь наша черная-расчерная. Барыню я и не узнала: истаяла, исчахла, былинка и былинка. Ходить ужъ слаба была, все на креслахъ лежала, на терасахъ. И все цвты въ вазахъ, вся въ цвтахъ и лежала. И Катичку я не узнала, — задумчивая такая, съ книжками все сидла.

Это Анна Ивановна такъ оказала на нее, въ разумъ приводила. Да что я вамъ скажу, барыня… заплакала я отъ радости, молиться Катичка моя стала, и Евангелiе, гляжу, у ней на столик. А все Анна Ивановна. Она ей и про Васеньку повдала, а та его зна-етъ, Анна-то Ивановна.

Ужъ такъ барыня обрадовалась, барина увидала, — оба заплакали, такъ ручка объ ручку и сиди, первые-то деньки. А больные, другъ дружк и тяжелы стали. Баринъ первое время выходилъ на терасы, полежать. Тутъ онъ, а на другомъ краю барыня. Лежатъ и молчатъ. А я сижу и вяжу. А жарынь, кузнечики тамъ свои, крымскiе, по-своему кричатъ, цыкаютъ, погремушки словно въ ушахъ, — цу-цу-цу… цу-цу цу… — и задремишь, забудешься. Цу-цу-цу… цу-цу-цу… — вздрогнешь, а они лежатъ въ креслахъ — живые упокойники. А то жить бы да жить, благодать такая.

А тутъ непрiятность намъ: небель опечатали въ Москв, портной бариновъ опечаталъ. А то Аполитъ грозить: судъ подыму, мамашины пять тыщъ давайте. Хотла лисiй ему салопъ послать, барыня не дозволила. А ужъ онъ живой большевикъ, писали намъ, желзную дорогу себ требуетъ, — чего захотлъ! И еще, грхи стали открываться: баринъ пенсiю своей какой-то давалъ, а тутъ пересталъ, она — судиться буду! Барыня стала кричать: вотъ куда деньги у насъ валились! Чуть говоритъ, и у барина боли сильнй стали, качается-охаетъ, а все старое подымаютъ, не смиряются. Я молюсь — умири ихъ, Господи, пошли конецъ скорый, непостыдный, а меня въ свидтели тфъянутъ, вся я ихъ жизнь видала. А она и не знала, что барину помереть, вотъ и начнетъ:

— «А смерти моей ждешь, помру — сейчасъ и женишься на богачк? Ну, я теб и въ могил не дамъ спокою!»

Онъ руками отъ нее, отъ боли кривится, — — «Дай мн спокою, Гли… послднiе мои дни…» — а она свое:

— «Не представляй, извстный ты актерщикъ… женишься на Подкаловой-богачк, она тебя оцнитъ, хоть и дура она, и носъ утиный!..»

Онъ и закричитъ, въ голосъ:

— «Дай мн яду лучше… Господи!..»

Господа поминать ужъ сталъ. А потомъ жалко его станетъ, дотянется до него, на грудь припадетъ, и давай рыдать. Анна Ивановна, прямо, мученица была. Схватится за голову — «вдь это живой адъ!» – скажетъ, не въ себ. — «Бога у нихъ нтъ!» Про Бога имъ начнетъ, они и задремлютъ, утихомирятся. А то барыня съ ней заспоритъ. И смерть на носу, а она все кипитъ. И невры, а любили про чудеса послушать, про исцленiя. А Анна Ивановна вс чудеса знала. Разсказывала имъ, какъ старецъ анженера съ супругой отъ тигры остерегъ, — встртите, молъ, тигру… Такъ они подиви-лись! А какъ же, это ужъ всмъ извстно, барыня, изъ клтки тигра ушла.

Только-только вырвалась, никто и знать не зналъ. Старецъ и говоритъ:

вотъ вамъ иконка, молитесь въ пути, и не т р о н е т ъ. Они ничего не поняли, кто не тронетъ-то. Ну, похали, а дорога песками, жарынь, лошади притомились. Супруга и говоритъ анженеру: «теленокъ въ хлбахъ какъ прыгает высоко!»

Приглядялись — видятъ, тигра, полосатая вся, къ нимъ прямо! И не поймутъ, какъ тутъ тигра взялась. Они иконку достали, держали такъ вотъ, на тигру, — тигра допрыгала до нихъ, поглядла, звну-ла, — ка акъ сиганеть отъ нихъ… и пошла по ржамъ, дальше да дальше.

Прiхали они на станцiю, а ужъ тамъ телеграмму подали: убгла тигра, тоихъ сожрала.

Осмерти-то? Думать-то думала, а не готовилась, жить хотла.

Бывало, вотъ начнетъ жаловаться-причитать:

«Хочу жить, молодая я… Нянька до какихъ лтъ вонъ живетъ, — завидовать мн стала, а! — а я калка, не хочу… тьфу! проклинаю!..

Почему съ нами чуда не случается? Вранье все, Анна Ивановна сама смерти боится…»

А баринъ скоро и на терасы не сталъ проситься, ослабъ. Сталъ себ шпрыцъ впускать, пузыречекъ у него стоялъ, отъ боли. Анна Ивановна мнсказала, — можно бы для лучшаго ухода въ Москв оставить, а доктора подумали — лучше ужъ съ барыней поживетъ, и самъ-то онъ все просился, а спасти ужъ его нельзя. Какъ-то и говоритъ Анн Ивановн: «я все знаю, друзья меня порадовать хотли». И написалъ въ Москву. Получилъ письмо, а я комнату прибирала.

Опустилъ руку такъ, съ письмомъ, и губы такъ скривилъ, горько. И говоритъ:

«Не оставляй, няня, Катичку, скоро она одна останется».

Стала ему говорить — дастъ Господь, еще и поживете, а онъ — «нтъ, мсяца не проживу… не оставляй Катичку… и прости, няня, насъ за все».

Заплакала я на нихъ. А ночью — я въ комнатк слала рядомъ, а Анна Ивановна ушла къ знакомымъ, и Катички нтъ, на балу была для раненыхъ, — баринъ застонулъ, слышу. Юбку накинула, вошла къ нимъ, спрашиваю, не потереть ли имъ бочокъ мазью.

«Очень боли, няня… — говоритъ, — колеса во мн съ ножами, все ржутъ, рвутъ. Побудь со мной, легче будетъ… страшно мнодному…»

Никогда не забуду. Ночь черная-черная, къ сентябрю ужъ. Втеръ съ горы пошелъ, вой такой, дерева шумятъ, жуть, прямо. Зажгла я лампу, сла на кресоа, къ нимъ… — «Дай мн руку, — говоритъ, — легче мнтакъ. Я сейчасъ сонъ видалъ… маму покойную видалъ, будто я въ гимназiю поступилъ, и мы съ ней книжки новыя пришли покупать и ранецъ, такъ было хорошо… я, говоритъ, все ранецъ гладилъ, кожей какъ пахнетъ, слышалъ… — такъ вотъ потянулъ носомъ, нюхаетъ, — и сейчавсъ слышу… давно-о было… и такъ мнрадостно было, няня. А боль и разбудила, все и открылось». — Руку мнпожалъ ласково, и шепчетъ, про себя будто: « — ахъ, мама моя… ахъ, жизнь моя… все, Дарьюшка, прошло».

Я не поняла, и говорю имъ: «и слава Богу, заснете, можетъ».

— «Нтъ, не боль, а… все прошло, жизнь прошла, яма одна осталась. И не было ничего, пылью все пролетло».

Стала я его утшать: «не гнвите Бога, жили, баринъ, хорошо, нужды не знали, и Катичка у васъ, сколько вамъ Господь всего далъ. А вы лучше Богу помолитесь, попросите милости». Онъ поморщился, усы такъ поднялись, — бороду ужъ ему обстригли, и не брился давно, — стра-шный былъ, лицо съ кулачокъ стало, узнать нельзя.

• Мн милости не булетъ, — говоритъ, — это ты, Дарьюшка, счастливая, у тебя Богъ есть, а у меня ничего, я и молиться разучился… я-ма у меня тутъ, — на грудь показалъ, — дай мн шпрыцъ, ножи ржутъ…»

Впустилъ себ яду соннаго. Сталъ просить — разскажи чего, я и засну. А я вс слова забыла. Стала «Богородицу» говорить, онъ и заснулъ. Только уснулъ — слышу — «ай-яй-яй!..» — барыня кричитъ.

Вскочила, побгла, а она, въ халатик въ бломъ, чисто смерть, на ковр сидитъ, а кругъ ее все письма расшвыряны, розовыя, голубыя… и въ кулачк зажаты. Увидала меня, охнула, — и ткнулась головой въ письма. Я ее подымать, а она, глаза — какъ у сумасшедчей… — «Вотъ какой, обманывалъ со шлюхами… и съ каретницей жилъ…» – это вотъ, чья дача-то, докторова, у него супруга изъ богатой семьи, каретами торговали, – «съ каретницей путался, къ любовниц умирать послалъ… тьфу!..»

И давай по полу биться. Я ее уговариваю — въ постелю вамъ надо… Вырвалась отъ меня, сгребла письма въ охапку, побжала… — «я ему, прямо, въ…» — кричитъ. Перехватила ее, она меня въ грудь, исказилась вся. Я ей — «барыня, милая… ночь на двор, баринъ только уснули, измучились…» Рвется она отъ меня, бьется… — «Лгунъ, въ гробъ вогналъ… Катичку по-мiру пустилъ…» И повалилась сразу, заслабла. А изо рту кровь, хлестомъ! — весь халатикъ ее, и на меня, и на ше у ней кровь. Я ее на спинку положила, не знаю, куда бжать. Побжала садовника будить, бгу къ двери, — Катичка мн навстрчу, съ балу, въ бломъ во всмъ, розаны на груди, и за ней двое молодчиковъ, офицера, въ повязочкахъ. Она мн — «чего у васъ огня нтъ?» Увидала, страшная я какая, — а я растерзанная, и кровь на юбк… — крикнула: «что случилось? мамочка, папочка?» Я ей, съ перепугу-то, — «мамочка помираетъ!..» Она зашаталась, въ омморокъ. Т ее подхватили. Я имъ — «за докторомъ скорй!» До утра съ барыней возились, подушки давали съ воздухомъ, — черезъ денб померла, отмаялась, крови изъ нее выхлестало много.

XXIV.

А вдь это мой грхъ, неграмотная я. Баринъ какiя бумаги указали забрать, я и забрала, какъ хать намъ. А письма въ бумаги и попали. И забылъ, не до того ужъ имъ было. Барыня ночью плохо спала, вотъ и дорылась. Какъ ее выносить, баринъ попросилъ на креслахъ его къ ней подвинуть. Подняли его подъ-руки, посмотрлъ на Глирочку свою, губами задрожалъ, — «вотъ и все», — только и продыхнулъ.

Воротились мы съ кладбища, Катичка вошла въ маммочкину спальню, упала на постелю головкой и отплакалась тутъ, одна. Да тихо, баринъ чтобы не слыхалъ. Онъ посл того три недли еще пожилъ, ужасно мучился. Вотъ какъ почувствовалъ онъ конецъ, веллъ позвать Катичку. И говоритъ:

— «Одна у тебя няня остается…»

Безъ слезъ и говорить, барыня, не могу. Взялъ за ручку, черезъ силу ужъ говорил:

— «Она у тебя самая родная, ты ее почитай… она тебя не покинетъ, я ее просилъ. А ты прости, ничего у насъ нтъ, все промотали…» — и заплакалъ.

Катичка ему руки цловать… — «папочка, милый…» — а онъ опять:

— «Няню не забывай, она правильнй насъ, всхъ жалла…»

Ну, недостойна я, барыня, такого. Вотъ Катичка меня и бросаетъ.

А Анна Ивановна желала, чтобы онъ исповдался-причастился и Катичку бы благословилъ, по закону. Понятно, грхи-то свои онъ вс выболлъ, а надо покаяться. Намекала ему, а онъ ей сказалъ — надо въ Бога врить, а то обманъ выходитъ. И я ему намекала, барыня. Онъ въ тихой часъ чего же мн сказалъ!

— «Что длать, куда Глирочка, туда и я».

За два дня было до кончины, къ вечеру. Анна Ивановна Евангелiе намъ читала, а баринъ задремалъ, — только ему шпрыцъ впустили.

Читала она, а я все плакала, — про Христово Воскресенiе читала.

Баринъ и очнулся. А солнышко ужъ къ закату, комната вся пунцовая, обои красные были, розаны все. Онъ вдругъ и говоритъ, сла-бо такъ:

— «Сколько свчей… хорошо какъ, Пасха… священники пли…»

Такъ мы и обмерли. Катичка склонилась къ нему, а онъ шепчетъ:

— «Они насъ крестомъ крестили… «Христосъ Воскресе» пли. А гд же они, ушли?..»

И на обои смотритъ, на розаны. А на нихъ солнышко, ужъ те мное-пунцовое. Анна Ивановна шепнула Катичк, Катичка и сказала, слезки проглотила:

— «Да, папочка, ушли. Они насъ благословили, вотъ такъ…»

И стала его крестить. Слезы у ней, и все она его креститъ.

— «И ты меня благослови, папочка… перекрести меня».

И встала на колнки. Анна Ивановна взяла иконку мою, Николы Угодника, и подала Катичк. Катичка въ руку ему вложила и головкой къ нему припала.

— «Благослови меня, папочка».

А онъ все на розаны глядитъ. И будто чего вспомнилъ! Повелъ глазами, чего-то словно ищетъ, ротъ перекосилъ, горь-ко такъ, вотъ заплачетъ. Положилъ иконку ей на головку — и задремалъ. Долго Катичка не шелохнулась, разбудить боялась. Съ этого и затихъ, и боли кончились, — докторъ все ему впрыскивалъ, а онъ все спалъ. А лицомъ че-рный сталъ, и тло чернть все стало, — черный ракъ.

Утромъ вошла я, а онъ холодный, ночью отошелъ.

XXV.

Ужъ такъ-то парадно хоронили, сказать нельзя. И правители были, и цвты, и внки, и ленты красныя — вс его дла прописаны.

Анна Ивановна со студентами хлопотала, а мы ничего не можемъ.

Косматый одинъ добивался все — не надо отпвать, отмнено, сжечь надо! — Анна Ивановна его прогнала. И батюшка какую проповдь сказалъ, очень сочувственную, — дескать, упокойникъ слободы все хотлъ-пекся, вотъ и получилъ теперь полную слободу, самую главную… и дай Богъ, говоритъ, и всмъ такую слободу. И кутьей помянули, и блинковъ я спекла, доктора кушали-хвалили. А косматого Анна Ивановна не пустила помянуть: «вы, говоритъ, упокойниковъ жгете, вамъ и поминать нечего». Обидлся, блинковъ не пришлось пость, шантрапа.

И наши хозяева прiхали, докторъ съ каретницей. Ужъ пожилой, а она въ полномъ соку, такая-то бой-баба, — сумашедчихъ они лечили.

Знаете ее, и здоровый-то отъ нее съ ума сойдетъ, а докторъ, врод какъ напуженый, что ли, чисто кисель трясучiй, такъ все: «ужъ это я не знаю, какъ Треночка», — Матреной ее звали. На рояляхъ сразу начала, посл поминокъ-то, Анна Ивановна ужъ устыдила. Спасибо, скоро ухали, дозволили намъ пожить. Стали и мы въ Москву собираться, а у Катички этотъ вотъ сдлался, вырзаютъ теперь все… вотъ-вотъ, а пендецетъ. Операцiю ей сдлали. Только выходилась, графиня прiхала, непрiятность-то у ней съ Катичкой была. Лечиться, будто, прiхала, отъ ревматизма, грязью. Ужъ она вылечилась, Анна Ивановна ее къ намъ привела. Ну, привела къ намъ, Катичка даже затряслась. А она къ ней руки протянула, такая-то умильная… ну, он и поцловались. Погодите, что будетъ-то… романъ и романъ страшный, такъ вс и говорили. Не знали мы-то… Она постарше была, а тоже красавица, только блондиночка, глащза синiе, а ликъ стро-гой, какъ на иконахъ пишутъ. А по фамилiи Галочкина. А и то, пожалуй, спутала… Га-лицкая. И разочаровала-ла она насъ! У-мная, умнй нтъ. И сядетъ, и взглянетъ, — и что жъ это такое, сразу видать, какого воспитанiя, гра-фскаго. Съ недльку повертлась — нтъ ее, укатила на войну. Потомъ ужъ мы узнали, Васеньку все разыскивала, не тутъ ли онъ. А Анна-то Ивановна намъ сказала: «батюшки, да я Василька хорошо знаю!» Василькомъ на войн звали Васеньку, она за нимъ и ходила. А тутъ Анна Ивановна ухала. А страшное стало время, большевики бариново правленiе согнали ужъ, стали офицеровъ убивать, всхъ грабить.

Пришли къ намъ съ ружьями, съ пулями, — вотъ заржутъ, самые-то отъявленные. Одинъ матросъ былъ, живой каторжникъ, золотая браслетка на кулак, сорвалъ съ какой-то. Диванъ проткнули, изъ озорства, бутылку вина забрали и бариновъ бинокль, да сапоги матросъ взялъ. Мы, говоритъ, еще придемъ, примриваемся покуда. А мальчишка съ ними былъ, вовсе сопливый, а тоже съ пулями, на рояляхъ пальцемъ потыкалъ и за себя записалъ. Я имъ говорю — къ мировому подадимъ, а они меня насмхъ: «а завтра тебя и барышню казармы погонимъ мыть и ночевать оставимъ!» Такъ я и похолодла.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.