авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«Ив. ШМЕЛЕВЪ НЯНЯ ИЗЪ МОСКВЫ РОМАНЪ КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО «ВОЗРОЖДЕНIЕ» — «LA RENAISSANCE» 73, avenue des ...»

-- [ Страница 3 ] --

А Катичка закусила губку да какъ то-пнетъ! Мальчишка и пистолетъ уронилъ. А матросъ ухмыльнулся и говоритъ: «а полъ-то не проломить, ножка махонькая!» Они бы насъ, можетъ, и растормошили, а тутъ садовникъ нашъ за себя все принялъ: «я, говоритъ, утрудящiй, все вамъ уберегу». Они ему и подписали, для сохранности: скоро опять придемъ. А онъ былъ и большевикъ, небольшевикъ, а жена у него глу-пая была, все насъ ругала: «конецъ вамъ пришелъ, буржу-и!» А въ церкву ходила, дура. А Яковъ Матвичъ, садовникъ-то, гвардейскiй раньше солдатъ былъ, рослый, красивый, съ просдью ужъ. И у нихъ штаны были изъ блой кожи… какъ, говоритъ, въ парады надвать, мочили ихъ, и нипочемъ не надть. Намочутъ, говоритъ, штаны, двое ихъ держутъ, а онъ лзетъ на табуретъ и, прямо, — прыгъ въ штаны сверху! — они его и поддернутъ, такъ онъ въ штаны-то и влпится. И жа-дный былъ, Богу все молился, большевики бы пришли. А у нихъ дочка, прислуживала намъ, Агашка, такая-то хитрущая была, все черезъ жениха телеграфиста знала, секреты вс. А онъ къ большевикамъ приписался, и ее записалъ. Женились они и отобрали себ дв комнаты наверху, съ балкономъ, засвоевольничали.

И садовникъ сталъ говорить — дача по закону теперь его. — «Но я не гоню васъ, не опасайтесь, будете мн, вотъ меня утвердятъ, сколько нибудь платить». Видимъ — никакого закона нтъ, и мирового нтъ. А тутъ намъ изъ Москвы бсъ письмо прислалъ — теятры ставимъ, обязательно прiзжайте, денегъ сколько угодно. Стали мы собираться.

И я, праду сказать, рвалась: въ Москв-то Авдотья Васильевна моя, и вс святыни… и мировой, можетъ, есть. Стала я укладочку собирать.

Имущества у меня было, добришка всякаго: шуба бличья была, салопъ лисiй, тальма эта вотъ, три шали хорошихъ, дв пары полсапожекъ, матерiи три куска… Къ марту-мсяцу было. А тутъ татары войну и подняли.

Ночью какъ пошли р-зать, кто подъ руку попадется. У нихъ начальство объявилось, татарово. И стали они подъ султана подаваться. А матросы въ Севастопол жировали, — татары сразу насъ и покорили. Матросы прикатили съ пушкой, какъ почали палить, татары всна горы побжали, въ камни. Опять насъ и отвоевали изъ-подъ татаровъ, вс православные обрадовались, — не даютъ насъ въ обиду. Только отвоевали, не успли мы оглядться, говорятъ, — каки-то зеленые на горахъ сидятъ, грабятъ.

Ну, стали мы дожидаться, дороги-то поутихнутъ, въ Москву-то хать. Просыпаемся поутру, апрль-мсяц было, все зацвло, радоваться бы только, а намъ Яковъ Матвичъ и говоритъ: «поздравляю васъ и насъ, нмцы насъ ночью завоевали, пойдемте скорй глядть». Гляжу — Агашка ужъ съ дачи выбралась. Я еще ее спросила — «чего жъ отъ чужого добра отказываешься?» А она глу-пая, — «нмцы шутить не станутъ, мн мужъ велъ». Пошли мы нмцевъ глядть. Невидано никогда, какая сила, и откуда только взялись. Вс головы желзныя, и пши, и верхомъ, и пушки, и еропланъ шелъ, ни крику, ни… — только все звякъ-звякъ, все желзомъ гремло. Такъ вс и говорили: «теперь ужъ порядокъ бу детъ». Ихнiй генералъ такъ и веллъ сказать: «теперь ужъ такъ мы васъ покорили, вамъ и безпокоиться нечего, и занимайтесь своимъ дломъ». Яковъ Матвичъ даже сказалъ: «вотъ это-дакъ покорители, настоящая войско, какъ царская у насъ гвардiя была».

Пойдешь въ городъ — гулянье и гулянье: музыка играетъ, нмцы велли такъ, народу полно, и балы, и… Вс богатые съхались, и рестораны, и верхомъ скачутъ, и ни одного-то большевика-матроса, чисто вотъ втромъ сдуло. А жить ужъ намъ плохо стало. Прибгаетъ разъ Катичка, кричитъ — въ теятры поступила, будутъ деньги. А Яковъ Матвичъ стращаетъ все: нмцы весь Крымъ повывезли, скоро голодъ у насъ начнется. Стала я припасать, матерiю продала татарк, мучки позапасла, маслица постнаго. А были слухи — не миновать нмцамъ уходить, еще какiе-то подымаются, врод казаки. Тутъ карасинщикъ къ Катичк и посватался.

XXVI.

Фамилiю-то забыла, барыня. Не Махтуровъ, а… врод какъ заграничная. Прiзжаетъ какъ-то она на автомобил, и баринъ съ ней, весь въ бломъ, а самъ черный, сразу видать — буржуй изъ хорошаго дома. Пять минутъ посидлъ — ухалъ. Спрашиваетъ Катичка — «все ухаживаетъ за мной, ндравится теб?» Будто ничего, глядться.

Говоритъ — милiенщикъ, карасинъ продаетъ. А намъ, конечно, мужчину въ домъ нужно, на что лучше такой могущественный. Только его Курапетомъ звать, имя какое-то такое… И зачастилъ къ намъ, освоился. То фруктовъ привезетъ, то мороженаго принесутъ изъ ресторана, — стараться сталъ. Ну, сталъ добиваться, замужъ за него шла бы. А она — погодите да погодите, папа съ мамой недавно померли. Разъ прикатилъ, всходитъ на терасы.

Что-то онъ, вижу, не въ себ. Солидный, годамъ къ сорока, а бгаетъ изъ угда въ уголъ. Не большевики ли, думаю, пришли? — что-то безпокойный. Вышла Катичка. Ну, не поврите, барыня, чего онъ у насъ выдлывалъ. Я ужъ за Яковъ Матвичемъ бжать хотла. А это онъ… запылалъ! Какъ брякнется, она отъ него. Онъ за ней на колнкахъ, вс брюки изъерзалъ, блыя, взмокъ весь, зубами ляскаетъ… — «не могу безъ тебя жить!» — «и тебя, и себя убью, не могу!» Она какъ завизжитъ — «бросьте пистолетъ!» — онъ и запустилъ въ кусты. Ручку дала поцловать, — «будьте умный и ждите».

Шелковый сталъ, такъ имъ и вертла, какъ хотла. Разъ ночью и говоритъ мн:

— «Хоть ты и глупая, а папочка веллъ слушаться тебя… развъ пойти за Курапета?»

Сказала — обдумай, нтъ ли кого по сердцу. Вотъ она разсердилась! А на другой день, примчалась на фаетон, бжитъ по саду, зонтикъ въ кусты, взбжала на терасы, сама не своя. Сла въ кресла, въ себя глядится. Что такое?

— «Попить дай, жарко. А знаешь, я Никандру Михайловича встртила, познакомили насъ… Васенькина отца!»

Вонъ что. Прiхалъ тоже. Ицльный у него тутъ дворецъ.

Карасинщикъ ихъ познакомилъ. Вскорости прiзжаетъ съ Курапетомъ, кричитъ — «нянь, сливошное мое давай!» А это любимое у ней платье было, муслиновое. И складненькая она, а въ сливошномъ — какъ канфетка, залюбуешься. Переодлась, розаны приколола, выбжала къ нему… широкая шляпка у ней была, блая вся, — онъ такъ и вострепеталъ. А она мн — «прощай, нянюкъ, увозитъ меня Курапетъ Давыдычъ!» И укатили. А я, правда, перепугалась: ну-ка, обвнчается безъ меня. Вечеромъ прикатила, говоритъ — у Никандры Михайлыча была, и какой у него дворецъ… — «можетъ, говоритъ, за невсту Курапета меня считаетъ, съ нимъ пригласилъ». Съ того дня совсмъ моя Катичка повеселла, карасинщикъ сыматься ее устроилъ на картинки, — вотъ-вотъ, снима эти. По горамъ ее возили, и въ лодочк сымали, будто она на мор тонула, а за это ей денежки давали, мно-го. Очень старался карасинщикъ. Какъ-то изъ города прикатила, кричитъ:

— «Скоро наши Москву возьмутъ, письмо получилъ Никандра Михайлычъ!»

А карасинщику опять его карасинъ наши добровольцы у большевиковъ отбили, и онъ богаче прежняго сталъ, много карасину продалъ нмцамъ, не то французамъ. И купилъ себ дачу новую. И прiзжаетъ. «Я, говоритъ, маленькiй подарокъ вамъ привезъ». И вынимаетъ синюю бумагу. Что такое? А это казенная бумага, дачу ей подарилъ! Она — никакъ, не могу. А онъ ей — «а вотъ я померъ, а вамъ и подаютъ эту бумагу… а почему отъ живого не хотите?» Она — ни за что. Онъ и молитъ: «что я могу сдлать для васъ прiятное?» Она такъ задумалась… — «вы молодой, а не воюетесь за Россiю… сдлайте для меня подвигъ». Онъ такъ и законфузился. А она вытянулась на креслахъ, улыбается. — «У меня, говоритъ Курапетъ-то, сердце не въ порядк». А она свое: — «ну, тогда маленькiй подвигъ, отдайте вашу дачу на лазаретъ… наши скоро сюда придутъ». Ухалъ, ни слова не сказалъ. Недли черезъ дв повезъ Катичку на дачу, а тамъ ужъ лазаретъ.

Прiзжаетъ она домой, кричитъ: — «нянь, онъ добрый, онъ все для меня сдлалъ! а я его въ лобикъ поцловала!» Вечеромъ прiзжаетъ карасинщикъ, она ему на рояляхъ поиграла. Сталъ прощаться: «ду, говоритъ, завтра въ Кеевъ, чего вамъ привезть?» Она ему и сказала:

«кеевскаго варенья и самого себя». Какъ онъ воскричитъ: «я молюсь на васъ!» Поглядлъ жалостиво такъ, вздохнулъ и ухалъ. И не прiхалъ больше. Подъ Катеринославомъ, что ли, разбойники стрлять стали, сколько-то въ позд убили, и карасинщика нашего. А черезъ мсяцъ бумага намъ, отъ нотариса, — дача та Катичк осталась. Такъ она и осталась тамъ — и наша, и не наша.

XXVII.

А къ зим нмцы сразу и ушли въ ночь, никто и не видалъ. А жить ужъ намъ турдно стало. Катичка гд сымалась, — дло прикончилось, карасинщика-то не стало. А тутъ заграничные и понахали, на корабляхъ, большевиковъ, будто, выгонятъ. Народу набилось въ Крымъ… — кто отъ большевиковъ укрылся, а кого и такъ занесло. У многихъ дачи какiя были, и рояли, и бралiянты, золото-серебро, — заграничные вотъ и навалились, ску-пать. Такой-то базаръ пошелъ… а барыня-то, заграничных-то какъ хвалила!..

Сосдка наша, мужъ у ней воевалъ, и четверо дтей съ ней, мужнины часы, царскiе, англичанину продала, съ голоду. За дв изнихъ блыхъ бумажки вырвалъ, а часы съ музыкой, тыщи рублей дать мало. И Катичку тоже обманули. Колечко у ней было, змйка. Головка у зми изъ узумруда была, а спинка сраго золота… отъ французской царицы то колечко, кресна ее отъ ддушки получила, высокой посолъ былъ. Этому колечку цны не было, старикъ одинъ говорилъ, записано въ книгу было. «Вамъ — говорилъ — французы милiенъ дадутъ!» Какъ налетли скупать, и старикъ тотъ прибжалъ, графъ итальянскiй прогорлый. Привелъ морского, говоритъ — «скорй продавайте, цну пока даютъ… я прошибся, фальшивая змя ваша, у той головка была другая, глядите мою книгу». Тотъ и далъ намъ блую бумажку, сто рублей, по-нашему сказать. А потомъ узнали — морской старику много денегъ отвалилъ.

Такъ и ограбили. А вотъ, видли, вдь, мы то колечко! Въ Париж здсь Катичка въ окн признала, у старьевщика. Зашла, чего-чего не наставлено! И иконы наши, и царскiе врата, краденыя, и кресты крестильные, всего-всего… — перышки-то наши какъ разлетлись, по всему блу-свту. А мы въ Америку собирались, денегъ намъ надавали дилехтора. Она тогда сколько денегъ мн попередавала, — купи то, шелковое платье купи, стыдно съ тобой. А я все сберегла, у меня цльный пакетъ заграничныхъ денегъ, кошелечекъ кожаный на груди, — на черный день все ей будетъ. Ну, признала свою змю, спрашиваетъ старьевщика: «и гд вы ее достали?» А тотъ — «этого не могу сказать». Понятно, про краденое не скажутъ. Почемъ? Онъ и заломилъ: съ кого милiенъ, а съ васъ половинку. Такъ вотъ и грабили, на корабли волокли. Весь Крымъ и вытряхнули, за грошъ безъ денежки. По дачамъ рыщутъ, кто несетъ, кто везетъ, кто коверъ волочетъ, кто шубу… и рояли, и небель всякую… — такъ вс и говорили: «саранча-то налетла, и дачи скоро поволокутъ, горъ только не стащить». Наши знакомые говорили: «они насъ за людодовъ считаютъ, они все такъ людодовъ обираютъ, по всему свту». Каждый день пароходы отходили, полнымъ-полнехоньки.

Иду по набережной, а на мн хорошая шаль была, ренбурская, несу лисью буу продать, а меня заграничный матросъ за буу остановилъ, а другой за шаль тянетъ, насилу отъ нихъ отбилась.

Принесла Катичк буу, говорю — плохая лисичка, что ли… самые пустяки даютъ. Она и говоритъ: «сегодня къ намъ чай пить прiдутъ англичаны, купятъ мою буу!» А я еще ей сказала — да какъ же такъ въ гости назвались — и торговать? Она и заулыбалась, — чего-то, чую, надумала. Вечеромъ, знакомые къ намъ, а тутъ и трое морскихъ на фаетон прикатили, щеголи, въ золотыхъ тесемкахъ, кровь съ молокомъ. Стали пить чай съ вареньемъ. А у насъ большие партреты Катичкины стояли, даже съ царской короной былъ, карасинщикъ все намъ заказывалъ, — они и любовались, даже графиней величали. Вотъ она имъ и говоритъ:

— «Хочу бднымъ дткамъ помочь, рояль отдать въ хорошiя руки, въ Парижъ ду… недорого возьму».

И пошла на рояляхъ поиграть. И имъ поиграть велла. Ну, одинъ тоже поигралъ-пошумлъ. А рояль большiя тыщи стоила, каретничихи.

— «За пятьдесятъ рублей отдамъ, и эту буу въ придачу, отъ насъ память».

Они вразъ и выхватили бумажники. Она ручками какъ всплеснетъ!.. Я еще подивилась, чего это бумажники вс суютъ. А она изгибается — смется, гости все вспоминали:

— «Какiе вы сочувственные… а какъ же рояль на троихъ?..» — Схватила лисичку, кричитъ — «нянь, ножницы! Лисичку еще могу изрзать…» — вырвала у меня ножницы, а разъ-разъ — на три хвост буу! — «А рояль-то какъ? нешто по ножк каждому? а то — кто больше дастъ?

или — жеребiй кинуть?..»

И за дтокъ благодарить, ужъ такъ хорошо представила, слезки на глазкахъ даже: «а рояль-то какъ же? не могу я вамъ рояль…» — и ножницами все такъ, стрыгетъ словно. Они законфузились, бумажники убрали, а она имъ по кусочку лисички: «ну, хоть это вамъ отъ меня на память… какъ вы дткамъ помочь хотли, на грудь пришпилю». Они и не понимаютъ, смется или взаправду. Всмъ по хвостику и пришпилила, а они ей ручку поцловали. И все у ней губка прыгаетъ. Какъ бы, думаю, съ ней плохо не было, — затопаетъ и начнетъ рыдать, шибко когда разстроится. И давай разсказывать, какъ старушка пошла сегодня на набережную, а ее два дурака-матроса тоже купить хотли, вмст съ платкомъ и съ этой вотъ лисичкой, насилу отъ нихъ отбилась. И опять — нянь! Вытащила и давай вертть. Со стыда я сгорла, чего это она меня на показъ показываетъ, чисто вотъ цыганъ лошадь продаетъ. Кричитъ имъ:

— «Самая эта старушка, дв копйки съ платкомъ за нее давали!»

Тутъ они поднялись всразомъ. А она вдогонъ имъ: — «пожалуйста, не забывайте!» Больше ужъ они и не заявлялись. Да скоро и вс корабли уплыли. Я ужъ чуяла — плохо будетъ, садовникъ завеселлъ, большевики подходятъ. Ему телеграфистъ-зять все по секрету сказывалъ.

Къ Благовщенью было, груши ужъ зацвли. Ти-хо такъ, хорошо по вечерамъ, тепло, вс окна у насъ открыты. Сижу я на терасахъ, слушаю, какъ скворцы на груш у насъ свистятъ. А Яковъ Матвичъ, какъ изъ-подъ земли выросъ, и шепчетъ мн:

— «Дарь-Степановна, въ Крымъ вошли… завтра и у насъ будутъ!»

Такъ у меня сердце и упало, блъ-свтъ закрылся.

XXVIII.

Стали мы мучку прятать. Садовникъ и то струхнулъ. А онъ жа дный, вотъ онъ съ мукой носился! въ наши постели хотлъ насыпать, все уговаривалъ: «мы вами не брезговаемъ, простынькой накроемъ, и спите на нашей мук спокойно, у васъ тло чистое, не пахнетъ». И смхъ, и грхъ. Въ винную бочку ссыпалъ и закопалъ, мука вся и провоняла. Ну, пришли, да очень-то себя не оказывали, боялись, взадъ не вошли бы добровольцы. Ждемъ, въ городъ идти боимся, телеграфистъ все стращалъ — заарестуютъ. И привелъ къ намъ начальника на постой — дача у насъ хорошая, все море видать. А самъ съ Агашкой опять наверхъ перебрался, на балконахъ сидть. Ну, пришелъ начальникъ, ничего, годовъ двадцати пяти. Увидалъ Катичку и говоритъ:

— «Я люблю образованныхъ барышневъ, я самъ образованный, учитель былъ».

Дв комнаты забралъ, съ терасами, въ бинокъ все глядлъ на море, — корабли, боялся, не подплывутъ ли. А и видомъ-то не видать:

какъ все ограбили, и горюшка имъ мало. Обыски пошли, а къ намъ и не заявляются. Телеграфистъ все хвасталъ: я васъ такъ защищаю! А Агашка все платье себ выпрашивала. Ну, дали ей, и шляпку старую, — только защищайте. А постоялецъ то сала намъ кусокъ, то сахарку дастъ. Все себя выставлялъ: я образованный, уважаю барышневъ. А Катичка его насмхъ:

по-аглиски скажетъ, а онъ не понимаетъ, и въ музыку не уметъ, и… ничего не уметъ. Вбгаетъ разъ Катичка ко мн, губка у ней дрожитъ: «нянь-нянь, нахалъ подлость мн сказалъ, изъ комнаты не уходить!» Пошла я, а онъ сидитъ, ногти грызетъ. Стала ему выговаривать, а Катичка какъ топнетъ, — «вонъ ступайте!» Онъ и говоритъ: — «я человкъ образованный, а то бы васъ надо наказать… я хочу на васъ пожениться, а не изнасиловать васъ!» И пощелъ, серди тый. Что намъ делать? Раньше бы гордового кликнулъ, или къ мировому бы подалъ, а тутъ сами они суды судятъ. И телеграфистъ намекать сталъ, — вотъ бы барышня завертла товарища Якубенку, почетъ бы ей былъ! И садовничиха-дура все мн: «уговри барышню съ нимъ пожить, онъ тогда всхъ насъ въ люди выведетъ, и ей дачу какую выберетъ, а эту мы за себя бы записали». Плюнула ей въ глаза, а Якубенка проходу не даетъ: то ветчины, то рису, — чего только разыщетъ. Садовничиха ей и скажи: «съ карасинщикомъ пожила — и дачу какую заслужила, а бдныхъ гнушаетесь… сколько бы всмъ добра-то сдлала!» Ужъ я и отп-ла ей: слово одно сказала — на голову имъ и вышло, согршила я, гршница: «охъ, говорю, смотри… ужъ покараетъ васъ Господь за жадность вашу!» И что бы вы думали, барыня! Похалъ садовникъ за Кострому, землю записать за себя въ деревн. Я еще отговаривала, а онъ жадный, — поду и поду, скоро обернусь. Такъ безъ мужчины и остались. Утромъ ухалъ, а къ вечеру его назадъ привезли, на гор ему ногу прострлили. Покуда подобрали, онъ на земл все валялся, въ грязи. Черезъ два дни померъ. Натянулся, какъ на струн, и всего его скрючило, кости даже трещали, жилы все лопались, такъ ломало, тугой и померъ, отъ грязи заразился. Зарился — земли бы побольше, отъ земли и померъ.

Только схоронили, Якубенка опять — выходите замужъ за меня.

Она и скажи:

— «Я сирота, а бабушка моя вовсе не дура, а мн надо посовтоваться. Есть у меня въ Москв дядя…» — и такого человка назвала, не помню ужъ, — какъ вскочитъ Якубенка! — важнаго ихняго назвала, надоумилъ ее Господь, — «поду-посовтуюсь, бумагу мн изготовьте».

Онъ намъ сразу выдалъ, перепугался. А она больной притворилась, не можетъ хать. И приходитъ къ намъ матросъ и еще одинъ, вредный, рыло страшенное. Поглядли-пошарили — пистолетъ и нашли, карасинщикъ какой забросилъ. Вредный и говоритъ: «я вамъ зарестую, къ вамъ офицера ходили, врагъ вы нашъ».

Катичка накричала на него, матросъ даже похвалилъ: «разговорчивая барышня, такихъ намъ надо». А вредный безобразить сталъ: «можетъ, офицера по другому длу къ вамъ ходили?» Она какъ топнетъ — «не смть меня оскорблять!» А тотъ — «а, храбрая вы птица, такихъ въ клтку надо сажать!» Она ему — «попробуйте!» А тутъ входитъ Якубенка, прогналъ тхъ: «я, говоритъ, васъ въ обиду не дамъ». А это онъ нарочно тхъ подослалъ, власть чтобы свою доказать. А она смекнула, — давайте перо-бумагу, телеграмму дяденьк пошлю, какъ меня тутъ обижаютъ! Онъ, было, замялся, а она — «нтъ, я ужъ лучше сама поду, вотъ поправлюсь». И сталъ онъ у ней по ниточк ходить.

И про карасинщика ему все извстно. Говоритъ разъ: — «я трудовой, за любовь дачами не могу платить, а чего добуду — всегда принесу».

Ну, что съ дурака-то взять! Приноситъ ей часики золотые, на руку. Она ему — «гд достали, добы-ли?» — «На войн, говоритъ, отвоевалъ».

Она его даже пожалла: «какой, говоритъ, вы добрый». Совсти-то они не знаютъ. Вонъ матросъ съ вреднымъ приходилъ, • онъ на Пасху, видала я, свчки у заутрени ставилъ! — такъ онъ, глупый… — я ему говорю — «берите и меня съ барышней, одну ее не отпущу, совсти коль у васъ н тъ…» — а онъ — «эхъ, мамаша мн тоже про совсть все лямкала — надола! Со-в сть… изъ этого товару сапогъ не справишь, а дала бы мн лучше кожи на подметки!»

Такъ и жили, какъ на огн Я съ Катичкой въ одной комнат спала, припиралась. А Якубенка все по ночамъ кричалъ, дверь свою даже прострлилъ. А это его чертя мучили. А дни пустые такiе, только и думушки, да когда же перемнъ будетъ! А Якубенка проходу не даетъ: встанетъ передъ Катичкой и скажетъ: «для васъ весь свтъ переврну — не пожалю, любого могу убить!» И глаза страшные, му-утные, чисто у б шеной собаки. Только и молилась: Господи, пронеси!..

Праздникъ они затяли, и сталъ онъ къ Катичк приставать:

— «Вы знаменитая артистка, зжайте на коляск, красную шапочку надньте, и пику въ руку возьмите, у васъ лицо выдающее!»

Она не согласилась. Якубенка и говоритъ: «гнушаетесь нами, хоть на праздникъ поглядть придите». Пошли съ ней. Ребятишекъ съ флагами прогнали, а потомъ рыбаки сти волокли, а за ними лодка на колесахъ, а тамъ садовники съ мотыгами, бутылку бумажную несли, ни къ чему, а после коляска хала, а на ней такая-то оторва-двка въ красномъ колпак, пикой все на народъ пыряла, актерка одна, гулящая. Она потомъ, добровольцы пришли, въ кокошник хала, въ сарафан, Россiю представляла. Глядимъ, а къ намъ и подскочилъ турка, въ красной шапочк, съ кисточкой. Безъ рубахи, грудь красная, мохнатая, парусиновые штаны болтаются, на ногахъ дощечки.

Коверкается, чисто обезьяна, оретъ:

«Катерина Костинтиновна, вы ли это?!» Такъ я и обомлла: самый онъ! Да энтотъ, бсъ-то обсосаный, билъ-то его покойный баринъ.

Большевикъ и большевикъ расхлестанный. Ломается, чисто пьяный:

«прiхалъ дворецъ выбрать, артистамъ отдыхать, теперь ужъ не пущу васъ, въ Москву увезу!» Катичка еще его спросила, чего онъ такй грязный, раздерганный. А онъ, чисто мастеровой, мелетъ — мы вс рабочiе теперь, товарищи, полная слобода… Катичку потащилъ, штаны поддергиваетъ, ноги задиретъ, похабничаетъ, стыдъ глядть. И повадился къ намъ, до зари сидитъ и все любезничаетъ: «сама судьба насъ связала, небесная вы красота!» А Катичка сурьезная такая — подивилась я на нее, какая стл: — «какъ вы постарли, плшивый стали, и ногти грязные…» И раньше-то неказистъ былъ, а теперь и совсмъ сталъ дохлый. А она ужъ всего повидала, ужъ не двчонка, — уваженiя-то къ нему и нтъ. Присталъ — въ гости чтобы къ нему, на дачу такую-то. А она и говоритъ: «это же дача генерала Коврова, какъ же вы въ чужую дачу влзли?» А тотъ гогочетъ: «это, говоритъ, была генералова, а теперь — моя стала, мы все ломаемъ!» Стыдъ потерялъ.

Вихлялся-вихлялся, какъ она крикнетъ: «вы съ ума сошли!» Я и вышла къ нимъ съ щеткой, полъ подметала. Она мн — «онъ меня обнимать вздумалъ!» Я ему и сказала: «барина нтъ, а то бы онъ васъ перчаткой выгналъ!» — смлости набралась. И она словами закидала. А тутъ и приходитъ Якубенка: «что вы такъ расшумлись?» А Катичка ему — «садитесь, милый Якубенка», — онъ такъ и растаялъ. А она бсу:

«Якубенка приличнй васъ, онъ голову свою подставляетъ, а вы только примазываетесь», — истинный Богъ! — «Завтра добровольцы придутъ, вы и передъ ними будете плясать». Бсъ губу все кривилъ, и говоритъ:

«о, какая вы стали, теперь вы ужъ настоящая… же-нщина!» — и на Якубенку подмигиваетъ, безстыжiй.

Катичка такъ и вспыхнула, огонь-порохъ! — «Слышите, Якубенка, онъ въ чужую дачу залзъ и меня въ гости зоветъ еще». А тотъ — «намъ наплевать, только бы намъ служили».

А Якубенка что-то сурьезный сталъ, съ утра на море въ трубу смотритъ, трубу принесъ, и ужъ въ город ночевать сталъ. И говоритъ Катичк, — «готовьтесь, черезъ два дня уходимъ, только никому не сказывайтесь, хочу васъ поудобнй въ Москву къ дяденьк отправить, дамъ вамъ знать». Вотъ мы обрадовались! А садовничиха все пальцы лизала, съ перепугу. Гляжу, зять прибжалъ, Агашка давай съ верху опять перебираться. Я еще ей сказала: «чего опять спускаешься, ай жарко?» А она мн: «проклятущiе кадеты одолваютъ, боюсь — раздлка будутъ». Смотримъ — солдатъ ихнiй со звздой записку принесъ, подводу Якубенка вечеромъ пригонитъ. Катичка — сбирайся, няня, скорй! Въ оврагъ, кустами на виноградники, прибжали къ знакомому татарину, кислое молоко намъ носилъ. Онъ насъ и повелъ, въ самую-то глушь глухую, за овраги, въ сараюшку, кругомъ ни души, табакъ тамъ рзали-сушили, два старика. Утромъ пришелъ, сказалъ — ушли лихiе люди, казаки ужъ проскакали.

Пришли на дачу, садовничиха намъ — «чуть меня, говоритъ Якубенка не застрлилъ, самъ прискакалъ за вами, да поздно только». Стала просить — ужъ не серчайте на насъ, не погубите. Побжали мы въ городъ, а тамъ ужъ молодчики наши, и пароходикъ дымитъ, и вс на немъ грязные, офицера все, матросовъ нтъ. А публика имъ ура кричитъ, намучились мы за два мсяца. И лавочки пооткрывались, откуда взялось, а то и не было ничего. Въ церкви благовстятъ, на Пасх словно, весело такъ… Катичка моя у мальчишки цвтовъ купила, кинулась къ офицерику, рука въ повязк, а фуражка заломлена, отдала букетикъ. Онъ ей ручку поцловалъ — заплакалъ. И мы заплакали. А съ проулка кричатъ: «до смерти убился!» А это, узнали потомъ, садовничихи зять, изъ окошка выкинулся, съ винной горячки, допился, а то со страху. И получилъ свой конецъ, какъ песъ. (2 Цар.

16:9) XXIX.

Приходимъ домой, а въ саду на ступеньк бсъ сидитъ съ чемоданчикомъ, на себя непохожъ. Сталъ проситься — дозвольте пожить, боюсь, за большевика примутъ, а то я радъ, изъ ихняго ада вырвался. Пожалла Катичка, дозволила. Залзъ онъ наверхъ, три-дни не выходилъ. Ужъ турецкую шапку свою запряталъ, сразу приличный сталъ и все на диван книжку читалъ. Не слышно его совсмъ. Катичка съ утра въ город, а тотъ все дома. Скажу ему — все-таки человкъ:

«можетъ, пость хотите, макароновъ хоть сварю вамъ?» Поморгаетъ пошепчетъ — «сварите, будьте великодушны», наскоро поглотаетъ, какъ собака, и опять въ комнатку забьется. Опасался — ну, дознаются про него. И ночью не спалъ, у окошечка слушалъ, примтила я за нимъ. И дождался. Дня три прошло, приходятъ двое офицеровъ съ пистолетами, и еще татаринъ съ ружьемъ, и длинный у него ножъ за поясомъ. А это, сказывала садовничиха, Османъ-татаринъ, у него брата большевики убили. Вотъ онъ и водилъ по дачамъ, гд большевики стояли. А Катички дома не было. Ну, спрашиваютъ меня, Якубенка у васъ стоялъ? Стоялъ, насилу Господь избавилъ. Говорю еще, насъ вс уважаютъ, и генералъ Ковровъ насъ знаетъ, а татаринъ ножъ теребитъ, не даетъ сказать, кричитъ: «къ теб человкъ приходилъ, турка одтъ, гд онъ, собака?» А тотъ и выскочилъ, ура закричалъ! И давай всмъ руки трясти, и татарину, и благодарить, слезы даже. «Спасители наши, побда у насъ!..» — и пошелъ плести, откуда что набираетъ. И такой-то онъ, и вс его знаютъ. Велли показать пачпортъ, а у него нтъ, правильнаго-то. А татаринъ ножомъ на него: «самый вредный, турка ходилъ, дачи грабилъ!» Тотъ перепугался, губами задрожалъ, креститься сталъ, — «и православный, не турка, большевики меня силой заставили представлять», — совсмъ заврался. Офицера и говорятъ: идемъ, тамъ разберемъ. Онъ въ сле-зы… сталъ имъ чего-то про теятры, розовую бумагу выхватилъ, на стны-то наклеиваютъ. А они — идемъ, татаринъ его въ спину кулакомъ. А тутъ Катичка, къ ней онъ: «спасите меня, скажите слово!» А она губки поджала, ни слова! Татаринъ ему — «а, не знаетъ тебя барышня, вредный ты!» Онъ опять: «одно ваше слово… артистъ и знаменитый…» Ну, покрыла его, покривила душой, — прiхалъ, молъ, отъ большевиковъ уйти, артистъ знаменитый. А татаринъ и слушать не желаетъ, до бса добирается: «и старушка хорошiй, и барышня, лазаретъ устроила, а этотъ самый вредный, дачи отымалъ!»

А тотъ срый сталъ, мышь-мышью, дрожьмя-дрожитъ. Пожалла его Катичка: «поручусь за него, его и генералъ Ковровъ знаетъ». Татаринъ даже плюнулъ, сказал: «правды нтъ!» Чаемъ ихъ угостили, и винца по стаканчику они выпили, устамши были. И бсъ маленько поотошелъ, шутки сталъшутить-веселить, татаринъ даже смялся.

Обошелъ и обошелъ, какъ змй. Ужъ радъ былъ, все Катичк ручки цловалъ. И въ городъ ужъ сталъ спускаться. А посл знакомые и сказали, проспалъ бсъ и опоздалъ ухать. А можетъ и нарочно задержался, побды наши пошли, онъ къ намъ и перекинулся.

Недли не прошло, генералъ Ковровъ изъ Костинтинополя прiхалъ, Катичка его видала. Веселая прибжала, говоритъ, — въ Костинтинопол на картинкахъ ее видалъ… вотъ-вотъ, въ снимкахъ, — вонъ ужъ куда она попала! А это карасинщикъ ее снималъ устраивалъ. И побды у насъ пошли, все телеграммы наклеивали, по три побды за день наклеивали. И наро-ду нахало, рестораны открылись, лавочки, вещами пробавлялись, жить-то надо, а денегъ нтъ. Харьковъ взяли, — стали говорит, скоро Москву возьмемъ, тогда все добро воротиться. Ужъ такъ жировали… кто мыломъ заторговалъ, кто подметки скупаетъ, аритстъ одинъ знакомый овсомъ торговать пустился, большой капиталъ нажилъ, на бралiянты вымнивалъ, способный оказался. А богачи крупныя дла длали,на корабляхъ все возили. Наторгуютъ капиталъ — и въ заграницу удутъ, на спокой.

Пришелъ, помню, офицерикъ къ намъ, вотъ богачей ругалъ! — «Они,говоритъ, за нашими спинами карманы набивали, а у насъ ни сапогъ, ни бльишка, яичко купить и фунтъ хлба, только и жалованья нашего хватаетъ». Мальчишка совсмъ, родителей растерялъ, грудь прострлена. Столько онъ говорилъ, кулакомъ стучалъ, плакалъ:

— «Всю бы эту…» — выругался, — «всхъ бы богачей заспинныхъ разстрлять, а деньги на армiю, давно бы одолли большевиковъ! Мы въ Ростов раздмши были, а они грошъ намъ дали! ушли мы — все большевикамъ досталось. Мы, говоритъ, головы здсь положимъ, а толстошкурые въ заграниц кровь нашу прожирать будутъ».

Ну, извстно, барыня, не вс богачи такiе. Катичка стала ему говорить:

генералъ, молъ, Ковровъ большiе капиталы на войну отдалъ, а въ Костинтинопол всего закупилъ, и блья, и по-роху, и пушекъ… и сынъ у него воюетъ. Офицерикъ такъ просвтллъ: «да я, говоритъ, его знаю, Василекъ это, полковникъ Ковровъ, грой извстный, чуть матросы его не разстрляли, бонбой отъ нихъ отбился». И онъ подъ его командой былъ, во льду шли вмст, вонъ какъ! Катичка до ночи его не отпускала, все онъ разсказывалъ, страсти всякiя.

А тутъ къ намъ докторъ съ каретницей. Она полную шкатулку бралiянтовъ привезла. Онъ помогать хотъ, а она себ деньги забрала.

Я слыхала, барыня, какъ они спорились. Онъ все: « хоть немножко помоги, мн стыдно въ глаза смотрть, у насъ много…» А она ему — «а сумашедчiй домъ пропалъ въ Москв? ничего не дамъ!» А онъ ей:

«да Треночка, мы русскiе, у меня душа болитъ». А она — «а у меня животъ болитъ». А ихъ наши добровольцы въ Харьков спасли, они и прiхали въ Крымъ со своей шкатулкой. И ни грошика на дала. Загодя и ухали въ Парижъ прямо. Докторъ плакалъ — разсказывалъ: «въ ноги кланяться надо героямъ нашимъ, мученики они!» Онъ, барыня, съ ума сошелъ, от мыслевъ. И про Васеньку разсказалъ, какъ онъ его въ Харьков на кон видалъ, съ флагомъ, а рука пробита-повязана.

— «Бепремнно я васъ, говоритъ, познакомлю, скоро онъ сюда будетъ, папашу повидать. Мы старые знагомые по Москв».

А Катичка смется ему:

— «Да мы тоже старые знакомые, еще когда десять годковъ мн было».

XXX.

И надо-же, барыня, чему быть-то! Вотъ, завтра прiхать Васеньк, — телеграмма отъ него — задержался. Ну, генералъ Ковровъ ждалъ такъ — и вотъ. Докторъ нашъ пришелъ и говоритъ, — заслабъ старикъ, годъ сыночка не видалъ, не раненъ ли ужъ опять, задержался то. А Катичка закусила губку и ушла изъ комнаты. А каретница еще рацеи читать пустилась: какiе теперь гулянки, они теперь до Москвы должны добиваться. дло горячее. Тутъ Катичка вошла, усляхала… чуть она въ нее не плюнула! А скрпилась, сами-то изъ милости живемъ.

А Васенька вдругъ и прiзжаетъ. Радость-то какая папаш-то, и слухъ былъ, Васеньку чуть ли не разстрляли. Сейчасъ его въ ванную, а потомъ сли закусить, винца выпили, а потомъ и старикъ въ ванную слъ… какъ слъ, такъ и померъ сразу. Съ тмъ Васенька словно и прiхалъ — похоронить.

Весь городъ на похоронахъ былъ, такъ все парадно было, и гробъ изъ Севастополя привезли, ужъ трудно стало хорошiй гробокъ найти.

Я и кутьи сварила, а то кому подумать, женскаго полу нтъ, а безъ кутьи-то какъ-то ужъ непорядокъ, все-таки душеньку помянуть порадовать. Катичка въ церкви только была, а я и на вынос была.

Пришла въ ихнiй дворецъ, лстница одна больше нашей дачи, и все цвты… гробу поклонилась, къ ручк приложилась. Гляжу — Васенька, не узнать. Почернлъ, раздался, и сурь=езный стоитъ, убитый. Я и говорю имъ — «здравствуйте, Василiй Никандрычъ, горе то у васъ какое». А онъ глядитъ, словно не узнаетъ. А потомъ, глазами такъ вскинулъ… — «ня-ня вы это?!» Обнялъ, въ плечо поцловалъ, и слезы у него. И я заплакала. И такъ-то мн его жалко стало. Я ему и сказала, спросту: «съ Катичкой мы одн тутъ, у ней папаша съ мамашей тоже скончались, сироты мы теперь». Такъ онъ, словно, обрадовался: «какъ, Катерина Костинтиновна одна здсь?» И не до насъ ему, а я не удержалась, сказала: «опять удете, можетъ, насъ навстите». Ни слова не сказалъ. Я не то, что бы зазывала, а… и его-то, сироту, жалко, и все-таки съ одной мы стороны.

Ну, Катичка была въ церкви, а къ нему не подошла, домой ушла.

Травуръ у ней былъ, вотъ и пригодился. А я на кладбищ проводила, честь-честью, и кутьицы Васенька откушалъ на могилк. И вс очень благодарили. Старушки тамъ были… одна греческая старушка тоже похвалила мою кутью, только, говоритъ, надо бы оршками утыкать и миндалькомъ, и вишеньками изъ варенья кругомъ убрать, такъ по ихъ вр полагается. А у насъ, конечно, изюмцемъ больше убираютъ. И докторъ нашъ помянулъ. И говоритъ Васеньк: «завтра обдать прiзжайте». Прихожу домой, Катичка ко мн:

— «Зачемъ тебя понесло по жар таскаться? на поминки напрашивалась, блиновъ не видала?»

А я устала, молчу. А я еще въ город сказала — на кладбище пойду, проводить, и ничего она — ну, что жъ, проводи. И кутью у меня видала. Молчу-переобуваюсь, а она все не отстаетъ:

— «Не позвали на поминки? Ахъ, бдная, устала, да въ гору еще, пшкомъ шла, не догадались, небось, на фаетонъ тебя посадить? А ты бы попросилась. Или не узнали тебя? А ты бы подошла, напомнила о себ… можетъ, и посадили бы!»

Разстроила она меня. Говорю — плохого тутъ нтъ — за упокой души помолиться, покойника проводить, да еще знакомаго человка.

А нехорошо, какъ у живого въ гостяхъ была, а на кладбище не проводила. Нтъ, говорю, меня самъ Василiй Никандрычъ узналъ, самъ меня и на фаетонъ усадилъ, и поцловались мы съ нимъ.

— «А, можетъ, напросилась, сама влзла?» — поперекъ мн. — «Можетъ, онъ тебя за кого другого принялъ? У него мысли въ разстройств, а ты подъ руку ему попала».

Плюнула я — мели. Ушла. Приноситъ чайку съ лимончикомъ.

— «Отпейся-вздохни, бдная моя, устала…» — лисичкой такой ко мн, — «не пришлось на поминкахъ чайку попить… ну, попей чайку».

Я ее вотъ какъ знаю. Ужъ такъ ей хочется, вижу, узнать все, а виду не подаетъ. Не стала томить, сказала. И какъ просвирку ему подала, за упокой раба божiя Никандры, а то бы никто и не догадался вынуть, и кутьицы ему подала помянуть, и какъ онъ про нее спросилъ, очень обрадовался.

«Да что ты… у него отецъ померъ, а онъ обрадовался!»

«И про адристъ даже спросилъ! И нашъ баринъ пригласилъ его кушать завтра. А я еще раньше позвала его навстить насъ, — одн мы, говорю, теперь… сиротка Катичка…»

Какъ закричитъ на меня: «кто теб позволилъ его звать?! что ты, хозяйка здсь, меня спросилась?!»

— «Да чего жъ тутъ такого, давно насъ знаетъ, и сирота. И чужихъ зовутъ, мысли разогнать, горе у кого какое».

— «Да, можетъ, онъ и не хотлъ зазжать, а ты его насильно зазвала..?» — такъ раскричалась не меня, — «ну, что же онъ сказалъ?..»

— «Безпремнно, говоритъ, буду, я скоро узжаю», — только и сказалъ.

XXXI.

Значитъ, на другой день, въ травуръ свой Катичка одлась, очень къ лицу ей онъ: личико у ней и въ Крыму не загорло, блдненькая такая, слабенькая совсмъ, — сиротка и сиротка. Къ обду время, легла Катичка на терасахъ, книжку взяла, велла мн блыхъ розановъ нарзать. Лежитъ вся въ цвтахъ, любитъ она покрасоваться. Только прилегла, Васенька и прiхалъ. Взошелъ на терасы — такъ и остановился! А она, чисто какъ королевна, и головка у ней, будто, заболла, бл-эдная-разблдная лежитъ, слабенькимъ голоскомъ ему — «ахъ, вы это… садитесь». Мы ихъ и оставили однихъ. И обдалъ у насъ, и чай пилъ, и ужинать остался. Вмст все по саду гуляли.

Сразу и подружились, словно и не было ничего. Онъ у насъ до часу ночи и просидлъ, и я не спала. Она его и провожать ходила, и потомъ онъ ее провожалъ, и опять по саду гуляли. Въ четве-ртомъ часу онъ отъ насъ ушелъ, вотъ какъ. Заплакала я, какъ хорошо-то стало. Ушелъ онъ, а она на терасахъ все лежала. Заря ужъ, задремала я… Слышу, входитъ она ко мн, ужъ бленькая, ночная. Обняла меня, — «нянь-нянь, милая моя нянь…» давно такая ласковая не была, — «сколько онъ всего вытерплъ, мученикъ онъ…» Утромъ ра но вскочила, запла, — давно не пла. Надла голубенькое, воздушное, — ну, двочка совсмъ, — побжала въ садъ. Все по капарисовой алейк гуляла, дорогу откуда видно. Только я подала кофiй, онъ и всходитъ, а къ обду только общался. И опять цльный день, все съ нами. Такъ три-дни все и гуляли вмст. Влюбилась и влюбилась она въ него. Ему хать, а она не отпускаетъ. Ну, ухалъ. Она мн и призналась — женихъ и невеста они теперь. А чего раньше было, — это, говоритъ, ошибка, онъ ее и не видалъ ъ теятрахъ, глаза у него ослабли отъ болзни. И про графиню сказала — она хорошая, милосердая сестра, за нимъ ходила. А онъ Катичку забыть не могъ, а навязываться не смлъ. И партретъ все Катичкинъ въ медальон носитъ, показывалъ даже.

Другъ дружк они писали. А на войн опять плохо, Катичка все телеграммы бгала глядть. А то пошла я ко всенощной, ужъ зима была, гляжу — стоитъ моя Катичка на колнкахъ въ уголку, такъ-то хорошо молится! — порадовалась я. Такъ до весны мы и томились.

Катичка и говоритъ: «душа у меня за него болитъ, чего я тутъ сижу… тамъ страдаютъ… не могу я, не могу!» Вс ее уговаривали, — «съ ума сошли, они вотъ-вотъ сами сюда прiдутъ, тифъ тамъ валитъ, сами погибнете, и его не разыщете». Нтъ, поду. А меня не беретъ:

«Пропаду — одна пропаду, куда теб, въ адъ такой!» Ужъ собралась, — письмо отъ Васеньку, грязное, три недли трепалось. Въ Крымъ передутъ, — написалъ. А тутъ стали говорить — добровольцы ужъ подъзжаютъ, одинъ у насъ Крымъ остался. Сразу такъ все и повернулось, — нечистому сила-то дана! А что, барыня, думаете… и ему дается отъ Господа, восчувствовали чтобы, въ разумнiе пришли бы. Тутъ богатые и стали узжать, загодя. И каретница наша: нечего ждать, надо хать. Докторъ ни слова не могъ поперекъ, она ему всю голову простучала: въ заграницу и въ заграницу! А у него ужъ въ голов путаться стало, — сидитъ въ уголку и плачетъ. И говоритъ мн:

«няня, а вдь это мы, мы, мы…» Не поняла я. А онъ опять: «мы это, мы, мы, мы…» — значитъ, у него ужъ мозги замыкались. А она лихая, толстущая, ничто ее не беретъ. Все гвоздила:

— «Скорй хать, теперь вс сумасшедчiи, посл войны, вся заграница сумашедчая, намъ не помогла… тамъ мы опять больниу откроемъ, будемъ спокойно жить… я все загодя припасла, а съ тобой, дуракъ, давно бы погибли!»

А въ Москв у нихъ больница своя была, сумашедчихъ они лечили, богатыхъ все, имъ милiены сыпались. А денежки-то они давно въ заграницу переслали, имъ сумашедчiй какой-то сдлать, вылечили они его. У него банки были, — хвастала она мн, — онъ и переслалъ, какъ вылечили-то хорошо, умный какой. И ухали, на хорошемъ параход, съ цвтами провожали, на свадьб чисто. И что-же, барыня… я, вдь, ее тутъ встртила! Иду я по базару, какая-то съ торговкой ругается-кричитъ, такъ и чешетъ, лицо разду-то, красная вся, какъ пьяная. И одто плохо, какая-то, словно, сборная. А это она, каретница! И она меня узнала. Померъ, говоритъ, мой супругъ въ сумашедчемъ дом, а она ресторанъ думаетъ открывать. А какъ же, говорю, сумашедчiй домъ открывать хотли? Лопнулъ, говорить, тутъ французы перебиваютъ шибко. А мн Мара Петровна и говоритъ:

она у насъ въ квартал извстная скандальщица, ее вс знаютъ, мужъ отъ нее съ ума сошелъ, и бралiянты она кому-то продать давала, содержателю своему, макр — называютъ тутъ такъ, коту — по нашему, а она убгъ съ ними, она и не при чемъ стала. Теперь, говоритъ, съ огромаднымъ кабатчикомъ связалась, съ французомъ, а онъ ее походя бьетъ, и днемъ, и ночью, очень она винцомъ балуется.

Ужъ своего добилась, ни капельки мн ее не жалко.

XXXII.

Ну, ухали они, мы въ голыхъ стнахъ остались, распродала почемъ-зря каретница все добро. Васенька тутъ и прiзжаетъ, на два денька только вырвался. А его въ желзный поздъ поставили, въ Севастопол собирали, воевать. Думали — черезъ мсяцъ и свадьбу справимъ. Онъ и мрочку ужъ съ пальчика ее снялъ, колечко заказать.

А графиня и прикатила. Къ намъ прибжала, а у насъ Васенька. Она ихъ въ саду застала. И невжа такая… съ Катичкой ни слова, а ему кричитъ, какъ начальство: «проводите меня!» Лица на Катичк нтъ, прибжала на терасы, а тотъ провожать пошелъ. Катичка ему вслдъ: — «я васъ жду!» А Васенька ей, ужъ изъ-за забора: — «я сейчасъ». Часа три прошло — нтъ его. Катичка мста не найдетъ, а ужъ и вечеръ, и не обдали мы, — приходитъ. Она ему — «долго васъ задержали». Сталъ говоритъ — разстроена графиня, не могъ оставить.

Вскочила она — «настраивайте-ступайте свою графиню!» И заперлась у себя. Онъ ждалъ-ждалъ и говоритъ: «няня, успокойте ее, не могу я уйти такъ». Стала ей говорить — не откликается. Ушелъ онъ, чисто водой облитый. Приходитъ на другой день, на терасахъ ее засталъ.

Какъ ужъ, — только, будто, поладали. Только разговорились, по саду гуляли… — графиня на фаетон къ намъ! Не узнала я ее: разодта, вольная вся, а то скромно ходила, милосердое платьице только… а тутъ и надушилась, и шея голая, и юбка задъ обтягиваетъ, и шляпка съ какими-то торчками, такая лихая, разбитная… Прямо къ Катичк, ласковая, веселая, такъ и разочаровала насъ! Чуть не пляшетъ, стала говорить — узжаю завтра, зашла проститься. «Подемте верхомъ, хочу кутить!» Меня завертла, — «ахъ, какая вы чудесная, няня… у меня тоже няня была…» — все прiятное говорила. И Катичка рада — узжаетъ-то она.

Живо сварганила, знакомых пригласила, татаринъ и лошадокъ привелъ, — это зараньше она распорядилась. И бса прилетлъ съ хлыстомъ. Узнать ее нельзя стало, дочего дерзкая. Куда и скромность ее двалась, такъ вс за ней и ходятъ, очень она красивая, а тутъ какъ дама такого поведенiя… ну, мужчины, вдь извстно. Я ужъ подумала — не пьяная ли она. Нтъ. Садиться имъ — велла татарину три бутылки шинпанскаго откупорить. Поздравили ее съ отъздомъ, и я пригубила, а она три бокальчика хлопнула, хоть бы что. А Васенька что-то невеселый, настороженый, все на нее глядлъ. А Катичка… развертлась, глазки горятъ, личико — ни кровинки. Съ бокальчикомъ къ ней графиня, стукнула по бокальчику, выплеснула на юбку. А я думаю — ладно, только бы долой съ шеи. Стали на лошадей сажаться.

Катичка хорошо умла, юбка у ней амазонная была, бсъ ей колнку свою подставилъ, прыгнуть. А графиня Васеньку кликнула помогать.

Вспорхнула на лошадку, хлыстомъ хватила, — та на-дыбы! По двору проскакала, все форсила. Похали, поскакали. Потомъ мн Катичка разсказала, какъ до было.

Графиня рядомъ съ Васенькой хала. Хлыстъ уроинтъ и велитъ подымать. Захали на горы, и ночь ужъ. Стали барашка жарить, сашлыки. И вина выпили. Выпили-закусили, графиня и давай шпильки пускать. Васенька съ Катичкой сидъ, кусочки ей на палочк подавалъ, графин и непрiятно. А какъ выпила, невозможно ужъ стало слушать. Разнуздалась, съ хлыстомъ вскочила, и кричитъ изъ теми: — «Ковровъ, ступаете ко мн!» Татаринъ остерегъ — «барышня, тутъ мсто строгое, упадешь!» А тамъ прорва, костей не соберешь. А Васенька не пошелъ.

Стали кричать татарину — привести ее. Побжалъ, а она ему хлыстомъ по лицу, такъ онъ съ рубцомъ и воротился, — она, говоритъ, сумасшедчая. Бсъ къ ней побжалъ-вызвался, она и его ожгла, и опять: «полковникъ, извольте ко мн притти!» Стали его просить — приведите ее. Ну, пошелъ за ней. Возня у нихъ поднялась въ кустахъ, онъ ее и привелъ, насильно. А у него карманъ вырванъ на курточк. А у ней шелковый рукавъ треснулъ, тло видать. И вся ракстрепана, не въ себ. Ну, вина она запросила. И стали вс говорить — домой пора.

А она злая сидитъ, хлыстъ сломала. Выпила винца и говоритъ Васеньк: «подлый обманщикъ!» — и бацъ! — прямо въ него изъ пистолета! Не попала. Опять — бацъ, бацъ, — Катичка и упала въ омморокъ. А та, можетъ, напугалась, — убила, молъ! — да въ кусты, а тамъ оврагъ, она и ахнула туда, въ прорву. Кинулись за ней, а татаринъ остановилъ: костей не соберешь, вотъ тамъ какая прорва. На смерть убилась, ее черезъ два дни достали только.

XXXIII.

А какъ же, судъ былъ, допрашивали. Васенька доложилъ все — съ графиней они совсмъ сладились, сказалъ ей — Катичка его невста, и она ничего. И устроила имъ похороны,со зла. А въ сумочк записку для Катички нашли: «получите мои обноски!» Зло вотъ и положила.

Письмо еще нашли, къ сестр — кузин, католичка которая, хроменькая-горбатенькая, здсь живетъ. И написано сверху — переслать черезъ полковника Коврова. Власти прочитали, печатями запечатали, Васеньк отдали. Катичка добиваться: чего она написала?

А онъ ей — не могу отпечатать. Она ему — «а, тайны у васъ» Онъ себя за голову хваталъ, — «какъ я смертное письмо могу?» Далъ ей, а она швырнула.

Зло и засло, какъ заноза. Ему хать, а она его видть не желаетъ.

Ухалъ, письма писалъ, она рвала. Прiхалъ, плечо пробито.

Говорю — плечо пробито. Допустила. Какъ ледышка, губка только дрожитъ. Онъ ей то-се, а она: «вы солгали». Да еще чего: «у васъ любовь была!» Худой, глаза провалились, пошелъ — сказалъ мн: «вы ей взамсто матери, няня… скажите ей — чистъ я передъ ней». На войну ухалъ. Три дня я Катички добивалась, — ни ла, ни пила, заперлась. Я ужъ въ окошко къ ней влзла — она безъ чувствъ. Дв недли болла. Доложила я ей про Васеньку, стала она кричать, какъ мамочка-покойница: не могу жить, не буду жить! Въ лазаретъ поступила, кочыночку надла — монашка и монашка. Плакала на нее, — худая-расхудая, одни глаза. Изъ лазарета придетъ — какъ мертвая сидитъ, на море глядитъ. Скажу ей: «Катичка, что жъ меня ты забыла, словечка со мной не скажешь?» — «Я тебя не забыла, няня…» — ничего и не скажетъ. А денегъ у насъ нтъ. И приходитъ къ намъ татаринъ, бса-то все хотлъ… и суетъ мн вотъ какую пачку денегъ. Говоритъ — баринъ Ковровъ веллъ, а барышн не сказывай.

Говорю — безъ нее я не могу. Онъ на столъ швырнулъ и пошелъ: я, говоритъ, слово далъ. А онъ у нихъ в имньи много годовъ жилъ, приверженный.

Ну, прибрала я деньги. А на базар только и толковъ — большевики Крымъ возьмутъ. Все изъ рукъ валится, а садовничиха съ Агашкой стращаютъ: вотъ, скоро раздлка будетъ! Агашка съ паликмахеромъ спуталась, сталъ ночевать ходить, волосатый, страшный, и пистолетъ у него. Опять наверхъ стала перетаскиваться, хвастала все:

губернаторша скоро буду. А тутъ Катичка мн и говритъ: «собери, няня, узелокъ мн… прошенiе я послала, на войну ду». Подкосила она меня. Стала проситься съ ней… — «куда теб, мн и одной-то не собразиться». Ушла она въ лазаретъ, два дня не заявляется. Побжала къ ней, а тамъ сестры мн: похала въ Севастополь раненыхъ принимать. И приходитъ на дачу офицерикъ, Катичка за нимъ ходила, и говоритъ — Катерина Костинтиновна что-то заболла, въ Севастопол ее удержали, по телефону извщено. А онъ скромный такой, изъ ученыхъ, какъ Васенька. Б-дный былъ, бльишко не было, мы ему баринову рубашку дали и покормимъ когда. А онъ стснительный, объсть боялся. Ну, сказалъ, — у меня ноги отнялись.

Онъ мн голову помочилъ, а поднять-то меня не въ силахъ. Позвалъ садовничиху, а она еще меня: «доплясалась передъ дерьмомъ своимъ, — передъ господами, молъ, наплясалась, — вотъ и безъ ногъ».

Ткнула меня на стульчикъ, — я, говоритъ, не докторъ. А офицерикъ и говоритъ:

— «Нешто можно съ такимъ народомъ большевиковъ одолть!

насъ горсточка, а такихъ большiе милiены».

Недлю я лежала. А тутъ и Катичку привезли. Не тифъ былъ, а грипъ, за воспаленiе боялись. Другъ за дружкой и походили мы.

Помню, октябрь на исход былъ. Садовничиха прибгаетъ, — «большевики Крымъ прорвали!» — пляшетъ, креститься, вдьма вдьмой.

— «Пришли родненькiе наши, весь свтъ покорили, Агашка отъ паликмахера узнала, ужъ ему дано знать, никого не выпускать чтобы!..»

Погибель и погибель. Сказала Катичк. Сла на постельк, бл дная, мутно такъ поглядла… — «теперь, говоритъ, все равно». А я только вчера дровъ на зиму купила, на шелковую матерiю вымнила, — какъ же теперь съ дровами-то? Тутъ страсти идутъ, а я съ дровами. Глянула на море, — чтой-то много какъ кораблей идетъ, никогда столько не было. Неужъ, думаю, англичаны войску везутъ? А тутъ, съ сосдней дачи Миша бжитъ, папаша у нихъ офицеръ былъ, въ город служилъ, калчный, — кричитъ:

— «Нянь-Степановна, изъ города верховой, веллъ папаша къ ночи выбираться, вс узжаютъ!»

Такъ все и потемнло. А Миша кричитъ-пляшетъ:

— «На корабляхъ поплывемъ! а то большевики всхъ поржутъ!»

До Катички добжала, кричу — скорй собираться, ужъ корабли пригнали, сосди выбираются. А она лежитъ, ни слова мн, — ну, чисто мертвая. А садовничиха въ окно кричитъ: «большевики всхъ офицерей пожгли, всхъ съ пушками захватили, паликмахеръ телеграмму показывалъ!» Ручками Катичка закрылась, — слова не могла добиться.

XXXIV.

Къ сосдямъ я, а барыня бгаетъ по дач съ дтской рубашечкой, къ груди прижимаетъ. Хавосъ у нихъ, чемоданы, корзинки, двочки съ куклами бгаютъ, она кричитъ — «скорй, наши на пароходъ садятся, большевики подходятъ!» А двочка варенья банку въ чемодан раздавила, текетъ варенье, барыня руки порзала, двочки ревутъ… — ну, какой тутъ совтъ спросить. Бгу домой, а на костыляхъ офицерикъ нашъ, задохнулся, кричит — «Катерину Костинтиновну спасать!» Обрадовалась ему, повела къ Катичк.

Сталъ ее умолять. Она ему: «гд полковникъ Ковровъ?» А онъ не знаетъ. Идутъ, говоритъ, войска, на корабли. Онъ ее умолялъ..! — «Вы не знаете, что въ Ростов было, умоляю васъ!» Она — никакъ! Онъ опять: доктора послали, велли вывезти, всмъ мсто будетъ, — она хоть бы словечко. Заковылялъ внизъ, задохнулся, костылями машетъ.

А съ дороги ужъ слышно — автомобили гудятъ, подводы стучатъ, — у насъ съ задняго балкона сошу видно, — и пши, и верхомъ, и на повозкахъ, съ узлами бгутъ, волы тянутъ, скрипъ-гамъ, клнца не видно, чисто весь Крымъ поднялся. И не обдали мы, кусокъ въ глотку не лзетъ. А садовничиха, гляжу, наши дрова къ себ волокетъ. Я ей — «наши дрова, какъ ты такъ..?!» — а она себ тащитъ, скалится. И Агашка ужъ сундукъ съ паликмахеромъ наверхъ волокутъ, да Катичкину блузку подъ мышку себ поддлеа, — живой разбой.

Заплакала я, — дожили до чего, среди бла дня грабятъ. Сосди, смотрю, на подводу поклались, похали внизъ, и солдатикъ хромой при нихъ, и ихняя кошка съ ними. Сердце во мн упало, — ой, страсти идутъ на насъ, бгутъ вс, мы чего жъ дожидаемся? Стала Катичку тормошить: приди въ себя, Якубенку вспомни! Глядь, — вотъ я перепугалась! — верхомъ кто-то, черезъ палисадникъ перестегнулъ, по кустамъ, по клумбамъ, на терасы чуть не вскочилъ, лошадь такъ надыбы! А это татаринъ, деньги-то мн всучилъ. Зубами щелкаетъ, коня лупцуетъ, какъ демонъ страшный. Кричитъ, плеткой грозитъ — «барышню зови!» — выругалъ чернымъ словомъ. И Катичка выбжала на шумъ… — «Что вамъ нужно?» — кричитъ татарину.


— «Начальникъ приказалъ на пароходъ вамъ сажаться, жи-во!» — кричитъ на нее, плеткой машетъ. — «За офицерями ходили, записаны у красныхъ, плохо вамъ! Сейчасъ узжайте, я слово далъ!»

Она ему свое: «гд полковникъ Ковровъ?» А онъ не знаетъ.

Воюетъ, говоритъ. Коня поднялъ, пуще закричалъ:

— «Силой васъ заберу, приказъ мн, головой отвчаю… я слово далъ!»

Стала и она кричать:

— «Кто могъ приказать? Нтъ у меня начальниковъ!»

— «Полковникъ Ковровъ веллъ! Я ему слово далъ, къ ночи подводу пригоню, будьте готовы!» — и пакетъ вынулъ. — «Вамъ денегъ велно передать на дорогу, я слово далъ!..»

Она не беретъ. Онъ тогда на ступеньку бросилъ. Глядь — садовничиха вертится, на деньги зарится. Не успла поднять, какъ онъ ее по спин плеткой щелкнетъЮ она въ го-лосъ. Мигнулъ мн — возьми. Подобрала я пакетъ. А Катичка — «гд полковникъ Ковровъ?»

— «Богъ знаетъ! — крикнулъ, какъ сумашедчiй, — «уцллъ — удетъ!»

Катичка закрылась ручками и пошла къ себ. А татаринъ опять свое: «подводу пригоню, я слово далъ!» — и черезъ заборъ сиганулъ.

Пошла къ Катичк, — она лежитъ, въ потолокъ глядитъ.

Спрашиваю — сбираться будемъ? Ни слова. А тутъ паликмахеръ прибжалъ, чего-топосушукался. Садовничиха ко мн. Ласковая такая, выспрашиваетъ, демъ ай не демъ. Сказала: приказъ писанъ, кто останется — тому мсто хорошее дадутъ, а кто подетъ, корабли порохомъ взорвутъ. Пошла • подъ кофту себ Катичкинъ пуховой платокъ сунула.

Догнала я ее, отбила. А паликмахеръ услся въ саду, — похоже, караулитъ. Стало темнть — подвода заскрипла, и татаринъ тотъ, съ ружьемъ, на кон. Гляжу — паликмахеръ въ кусты шмыгнулъ, а татаринъ за нимъ, съ гикомъ: «я тебя найду, чорта!» И говоритъ мн:

«этотъ сволочь самый вредный, зачмъ къ вамъ въ сады ходитъ?»

Сказала — Агашкинъ сожитель это. Онъ и говоритъ: «узжайте, уйдутъ добровольцы — вамъ не жить». Сказала Катичк, она мн:

спроси, гд полковникъ Ковровъ. А онъ все не знаетъ. Такъ мы и не похали. Ужъ татаринъ кричалъ-кричалъ, ругался, — никакъ.

Щелкнулъ коня, взвилъ надыбы, — «ну, Богъ судитъ… я слово далъ — ваша воля!» — умчалъ.

XXXV.

Ну, думаю, на погибель остаемся. Взмолилась я Никол-Угоднику:

вразуми-укрой, батюшка, проведи невридимо! Ужъ такъ я плакала, барыня, никогда такъ не плакала. Темный образокъ мой, а тутъ будто какъ ясный сталъ, будто живого сквозь слезы увидала. И какъ-то слободно на сердц стало. Ну, спокойна, нельзя спокойнй. Буди Его святая воля.

А ночь св-этлая, мсяцъ вышелъ. И тихо такъ, — то втры были, а тутъ и листика не слыхать. И видно съ дачи, какъ по морю огоньки идутъ, дале-ко ужъ. И гомонъ съ городу слышно, и ужъ стрляютъ гд-то. А по соше подводы, всю ночь гремли. Съ Катичкой я легла, не раздвалась. Бредила она все, душу мн истомила. Забылась я маленько… Свтать ужъ стало, чуть засинло, — Катичка за плечо меня: «нянь, убили его…» Вскочила я, не разобрала, — здсь кого-то убили? Ка-акъ въ стеклянную дверь съ терасовъ стукнутъ..! — руки-ноги похолодли. Разъ-разъ! Катичка на постели сла, за грудь схватилась, сердечко у ней — тукъ-тукъ… слышно даже. Опять — бацъ! Кинулась я къ терасамъ, — Мать Пресвятая-Богородица… страшный кто-то съ ружьемъ стоитъ, мохнатый, и дверь трясетъ: «да отпирайте же, чорртъ!..» — чернымъ словомъ, грозно такъ выругался, и стекла вылетли. Я — ай-ай, а это Васенька! Не узнала и голосу его, А онъ въ этой, въ мохнатой… да, въ бурк, окликнулъ меня — «это я, няня!» Вбжалъ съ пистолетомъ, за спиной ружье, под буркой, торчкомъ. Лампу засвтила, Катичка — ай!

А онъ — какъ чужой, глазища страшные, пыльный, лика не видать.

Катичка стоитъ въ халатик, за двери ухватилась, а онъ кричать:

— «Почему не ухали? Послднiе мы проходимъ, завтра красные войдутъ, я своихъ бросилъ! Сейчасъ же собирайтесь!..»

Катичка глазамъ не вритъ, не можетъ вымолвить. А онъ ей:

— «Что вы длаете, зачмъ? Османъ мн навстрчу выскакалъ, на дорогахъ искалъ меня! Почему не узжаете?!»

А она — какъ окаменла. Стукнулъ ружьемъ, съ плеча у него упало, за руку ее схватилъ:

— «Остаетесь? Знайте, васъ я имъ не оставлю! Живымъ не дамся, и васъ имъ живую не отдамъ!»

Она къ нему ручки протянула.

— «Нтъ, не останусь…» — только и сказала. Онъ ее подхватилъ, шибко она ослабла.

— «Няня, — кричитъ, — самое нужное возьмите, сейчасъ подвода съ Османомъ, посадитъ васъ на пароходъ, бумаги у него. А я на Севастополь, къ своимъ…» — и опять, къ Катичк: — «Умоляю васъ, дайте мн слово, я буду спокоенъ… найду васъ, дайте слово, умоляю!..»

Она ему чуть слышно — «даю». И ручку протянула, и поцловалъ онъ ручку. И поскакалъ, конь въ саду у него стоялъ. Выбгла она на терасы, поглядла, какъ онъ помчалъ, и покрестила его. Вбжала, упала на колнки, молиться стала, заплакала. Обхватила меня, зацловала, схватила Евангелiе, — Анны Ивановны, папочка съ нимъ скончался, — къ грудк себ прижала… — «скорй, няничка, ничего не надо, только скорй, скорй…» Какъ такъ, ничего не надо, Агашк то оставлять? Силы Господь далъ, я въ укладку свою да въ два чемодана всего поклала… докторовы сапоги даже забрала — встртимъ и отдадимъ. И вс ее партреты уложила, и яичекъ сварила, и маслица постнаго дв бутылки забрала, и мучки съ пудикъ отсыпала. Больше пуда пришлось оставить, вотъ я жалла какъ. Ба рыня, ми-лая… да какъ же я не догадалас-то:! Да мн бы все татарину тому подарить! Мсяцу молится, а врный-то какой. Вдь онъ въ рай попадетъ, въ ра-ай… и спрашивать не будутъ, какой вры. Голову свою за насъ клалъ. Да безъ него бы, можетъ, и въ живыхъ-то насъ не было. Ну, вотъ, возмите… тата-ринъ, а и у него совсть есть. Только до мсяца могъ понять, а если бы онъ да Христа-то зналъ, въ святые бы попалъ. Сколько я того татарина поминала, всегда за него молюсь.

Просвирку, понятно, не вынешь за него, святого имя нтъ, Османъ то, — больше собакъ такъ кличутъ, — а за его здоровье, если живъ, мъ — поминаю. Все забрала, и весь ее гардеробъ, и блье все грязное забрала, а она все по дач тормошилась. Дровъ какъ мн было жалко, хорошiя такiя, сухiя-дубовыя… матерiю какую вымнила — не поносила. Ужъ Агашка-змя вертлась завиствовала, и садовничиха-ехида, упрашивали подарить то се, — ничего имъ не подарила, окромя дровъ, да мучки, да сушеныхъ грушъ у меня было съ пудикъ, да камсы оставила фунта три соленой.

Вотъ, говорю, дача остается, грызите ее, у васъ зубы жадные, грызите.

А он лаются на меня: «грабители, все отъ насъ забираете, для чужихъ!» — изъ рукъ рвутъ-выхватываютъ, я ужъ татариномъ пригрозила. Только успла увязать, — татаринъ и подкатилъ съ подводой. Ни слова не сказалъ, забралъ съ парнишкой наше добро, насъ усадилъ, — покатили мы съ горы. А внизу ужъ къ ранней благовстятъ. И на башенк на бой ихнiй татаринъ молитвы свои кричитъ, звонко такъ, и птушки поютъ… — будто и страху нтъ.

Госпдне дло, страху оно не знаетъ. И какъ же мн захотлось въ церкву зайти, въ послднiй разокъ помолиться. Думалось, – и церквы тамъ нашей нтъ, куда завезутъ, — не знала ничего.

А сонъ я видала, барыня… какъ хали мы съ горы, я и вспомнила про сонъ-то, про раковъ этихъ страшенныхъ. А вотъ.

XXXVI.

Похали мы съ горы, а тамъ кусты, глухое мсто, — кто-то по намъ и выстрлилъ! Лошади-то шарахнулись, въ канаву и свалили.

Татаринъ нашъ скокъ въ кусты — бацъ, бацъ! — пальба пошла.

Сидимъ въ канав, лошадь одна храпитъ, изъ шеи у ней кровь.

Садовничиха бжитъ съ Агашкой, какъ воронье, — кричитъ: «я вамъ говорила, Богъ васъ и наказалъ!» Изъ проулка выбгли каки-то старики, ахаютъ. А тутъ татаринъ нашъ, изъ кустовъ, кричитъ старикамъ:

«большевикъ коня убилъ, насъ хотелъ, а теперь самъ падаль!» А это паликмахера онъ ухлопалъ. Кричитъ еще: «закона теперь нтъ, сами будемъ законъ дать!» А садовничиха съ Агашкой вой подняли? «зятя нашего убилъ татаринъ!» А тутъ съ палками бгутъ, дла не разобрали, кричатъ — «татаринъ русскихъ убилъ!» Татаринъ ружьемъ пригрозилъ, зубами заскриплъ, — такъ и шарахнулись. Что намъ длать! Татаринъ кричитъ — «коней нтъ, бросайте добро, за мной, на пароходъ!» Садовничиха за чемоданъ схватилась, а намъ только бы ноги унести. Бросили добро, только чуть отошли… и глаза не врятъ! — офицерикъ на костыляхъ къ намъ, и ружье съ нимъ, задохнулся, и еще два мальчишки, телжку катятъ. И кричитъ онъ:

«отъ Красного Креста велно Катерину Костинтиновну вывезти!» Ну, Богъ послалъ. Лазаретъ вчера еще ухалъ, а офицерикъ отписался и схлопоталъ. «Я, говоритъ, клятву далъ, вс раненые просили барышню Вышгородскую вывезти!» Поклали все на телжку, покатили съ горы, пши мы пошли, а татаринъ насъ охранялъ, сбоку халъ. Такъ изъ подъ смерти и ушли. А сонъ мн такой привидлся.

Иду, будто, я по полю. А поле — глина одна, склизкая-склизкая, и будто тамъ топъ, подъ глиной, дрожитъ земля. Гляжу — все кругомъ ямки, какъ вотъ пролуби пробиваютъ, полны водой черной, вотъ черезъ край плеснетъ, и что-то возится тамъ, вылазитъ.

Пригладлась, — въ каждой пролуби огромадные, черные, головастые, чисто раки каки страшенные, пучеглазые, лапами выгребаются на глину, усищами водятъ, ищутъ. Бгу — себя не помню, вотъ меня за ноги ухватятъ. Куда ни гляжу — все раки эти страшенные, стерегутъ.

Сигаю черезъ ямки, чуть тропочку видать, и подъ ней, будто, колупаются, чисто вотъ наклевушекъ, цыпленокъ въ яичко тюкаетъ. И будто впереди церковь наша, козьмодемьянская. И Катичка со мной, и голосокъ ее слышу — «няничка, выведи,спаси!» А я, будто, не я, а двчонка Дашка, гуси у меня за рку въ огороды ушли, бгу за ними… схватила за руку Катичку, будто моя подружка, а тутуъ оврагъ. А наши мужики, въ новыхъ полушубкахъ, черезъ оврагъ мостъ мостятъ, хорошiя такiя бревна, свжiя, — кричатъ намъ — «переходи, не бойся!» Катичка меня тутъ и разбудила, закричала. Вы, можетъ, не врите, барыня, а я врю: намостятъ, барыня, мужики! Мн-то не дожить, Дашкой-то видала себя… душенька это моя увидитъ, — а Катичка увидитъ, оврагъ перейдетъ по мосту, намостятъ мужики дорожку.


Небось, барыня, видали все, какъ отъ большевиковъ на пароходы убгали. Не видали. И хорошо, что не видали. Да, загодя вы ухали, вонъ какъ… по билету даже. А, съ Батума хали, вонъ какъ вы хорошо, Господь далъ. Въ ка-ю-т хали… ишь какъ хорошо, съ удобствами.

Да-да-да, причувствiе имли… ишь ты, какъ хорошо. Катичка знакомыхъ встртила здсь, такъ они когда еще перебжали: мы, говорятъ, зараньше причувствовали. И хорошiй у нихъ домъ тутъ, совсмъ къ заграниц приписались. Есть — и безъ горя обошлись, какъ кому повезетъ. Да я не осуждаю, барыня, и хорошiе люди есть… вы вонъ скромно живете, баринъ въ лавочк трудится. А я по своему глупому уму чего думала… Прiдутъ на чужую сторону, и сиротъ подберутъ, и старыхъ, и калкъ, въ одно вс и соберутся… да и со всего свту намъ помогутъ. А тутъ вонъ работать ужъ не дозволяютъ, прогоняютъ. Повидала, всего я повидала.

XXXVII.

Пришли мы внизъ. На-ро-ду!.. вся набережная завалена, узлы, корзины, горой навалено, дтишки вверху сидятъ, напужены. Вс съ бумажками тычутся, офицера съ ногъ сбились, раненые больше, бумаги смотрятъ, куда-то посылаютъ. А имъ кричитъ: «выхали вс, не оставьте насъ на погибель!» Офицера уговариваютъ-кричатъ: «всхъ заберутъ, еще пароходъ будетъ!» А публика не вритъ, другъ дружку давятъ, офицерики все кричатъ, въ растяжечку такъ, успокоить бы:

«спокй-ствiе! вс удутъ, войска не помшаетъ, она на Севастопол садится». Бабочка одна какъ убивалась, чернобровенькая, съ ребеночкомъ… — «охъ, мамочки мои, да ид жъ мой-то, мой-то ид жъ?» Казака своего разыскивала, а его вчера еще съ лазаретомъ погрузили, а она въ город не была. Ну, взяли. Да мно-го такъ, растерялись — не сыщутся. А то стали кричать:

— «Заграничные пароходовъ не даютъ, министры приказали никого не увозить!»

Вотъ крикъ поднялся, министры-то не слыхали. И правда, барыня, хоти насъ большевикамъ оставить. А морской генералъ ихнiй, какъ получилъ такую бумагу, стукнулъ кулакомъ, и по всмъ мстамъ приказалъ — вс корабли на Крымъ гнать! «Я, говоритъ, последнiй человкъ буду, ежели послушаюсь, а я совсть еще не потерялъ». И пригналъ корабли. А то бы мы вс погибли. Молюсь за него, имя только его не знаю, да Господь ужъ знаетъ: «о здравiи морского генерала, пошли ему, Господи, здоровья, въ длахъ успха!» А его за то министры со службы выгнали. Какъ узнали — оставятъ насъ, — такое пошло, вспомнить страшно. Стали кричать — «убiйцы, людоды!.. христопродавцы!..» Офицера вскочили на ящики, и капитанъ въ трубу закричалъ, всему городу было слышно: «спокой-ствiе! вс удутъ! корабли идутъ!» Значитъ, вс веллъ корабли давать. А народу все больше, на волахъ скарбъ везутъ, а имъ кричатъ: «бросайте добро, людей не помстимъ!» Женщины на узлы упали, умоляютъ: «дозвольте взять, съ голоду помремъ… знаемъ мы заграничныхъ, какъ они обирали насъ…» Татаринъ нашъ съ бумагой прискакалъ, а къ нему не пройти, давка, а онъ намъ бумагой машетъ. Ну, добились до него. Офицерикъ и говоритъ, на костыляхъ то: «садитесь, вамъ пропускъ отъ Краснаго Креста, вамъ въ первую голову, больная вы сестра съ бабушкой». А она — ни за что, пусть дтишекъ напередъ сажаютъ. До темной ночи все мы на берегу, въ давк, съ ранняго утра. Подходитъ нашъ татаринъ:

— «Говорите правду, удете на корабл?»

Все онъ ждалъ-сторожилъ. Гововримъ — удемъ безпремнно.

Сталъ прощаться, — «мн, говоритъ, по своему длу надо». Сказала Катичка только: «милый, Османъ…» — и заплакала. Онъ ее по плечику погладилъ — «узжай, барышня, живи… полковнику нашему скажи — въ горы Османъ ушелъ, помнить будетъ». И мн сказалъ: «и ты, бабушка хорошiй, прощай». Заплакала на него. Ружье при немъ, пошелъ-зашагалъ, пропалъ. Ахъ, какой врный человкъ, до мсяца дошелъ только, а лучше другого православнаго. Старушка на глазахъ закачалась — померла, отъ сердца. Внучекъ все кричалъ:

«бабушка, подыми-ись!» Чего только не видали… Ужъ темно стало, съ парохода свтъ на насъ иликтрическiй пустили, по городу стегануло, на горы, какъ усы, туда-сюда. А это, говорили, сторожатъ, оглядываютъ вокругъ, нтъ ли большевиковъ. И вдругъ, церкву нашу освтили, крестики заблистали, ну, чисто днемъ. Я и заплакала, заплакала-зарыдала… — прощай, моя матушка-Россiя! прощайте, святые наши угоднички!.. И нтъ ее, въ темнот сокрылась, — на горы свтъ ушелъ.

Ужъ садиться, бсъ откуда ни есть взялся! Да какъ же вы узжаете, на погибель, родину покидаете… мину, говоритъ, большевики пустили, взорвать хотятъ. Катичка ему при всхъ и крикнула:

«ступайте дачу покойнаго Коврова грабить съ вашими друзьями!» — такъ и отлетлъ, чисто скрозь землю провалился. Османа-то не было, а то бы въ море его закинулъ, кривую душу.

Къ ночи еще корабль подошелъ, военный. А насъ на такой погрузили, большой тоже. Въ яму насъ опустили, каюты ужъ вс позаняли. Вотъ-вотъ, въ трюмъ Темнота, духота, чуть лампочка свтитъ, а въ темнот крикъ, плачъ, кого ужъ тошнить стало, кто довтру просится, а выйти никакъ нельзя, безпорядку чтобы не было.

Наверхъ по бумагамъ пропускаютъ, считаютъ, сколько, ходу-то назадъ и нтъ. Какъ поднялись мы на пароходъ, глянула я на горы… — те мныя стоятъ, жуть, и огонечки кой-гд по дачкамъ, сиротки будто. И свтъ все ползаетъ, сторожитъ. Пождала я, вотъ, можетъ, церкву опять увижу? Нтъ, такъ и не показалась. А подъ фонарями, на берегу, на ро-ду… чернымъ-черно. И не разобрать, что кричатъ, — гулъ и гулъ.

Покрестилась я на небо, заплакала.

Забыла я вамъ, барыня, сказать… Это еще не сажались мы, пожилой человкъ прощенья у всхъ просилъ. Онъ учитель былъ, не то попечитель… съ просдью, худой, длинная борода, на мученика похожъ, въ очкахъ только. И будто онъ за странника:

котомочка за спиной, клюшка блая, панталоны въ заплаткахъ, самъ босой. На ящик стоялъ, все кричалъ:

— «Православные, прости-те меня! дти мои, простите меня!.. — такъ все. — Погубилъ я васъ, окаянный… попечи-тель былъ вамъ, всему народу учитель, и вс мы были попечи-тели-учи-тели!.. А чему мы васъ обучили? И все мы погуби-ли… и все потли-или-и… — будто стонулъ, — на пустую дорогу васъ пустили-и..»

А подъ нимъ офицера стояли, измучились, ранены, молоденькiе все мальчишки, небритые-немытые, и съ ружьями. А онъ плачетъ на нихъ — «дти мои, простите меня, попечитель я былъ…»

Ужъ онъ свихнулся, съ горя. Его офицеръ и прогналъ съ ящика, а то въ море еще свалится. А раньше образованный былъ, газеты все печаталъ, а тутъ другой мсяцъ блаженный сталъ, — сказывали знающiе. Какъ его одинъ офицеръ, высокой, худой, поперекъ лица рубецъ темный… какъ его сдернетъ съ ящика, — «поздно теперь болтать, какъ все сгорло… ступай, съ большевиками болтай!» Никто и не пожаллъ. Да и правда, не время ужъ, какой же разговоръ тутъ, какъ всмъ могила готовится. А мн его жалко стало, все-таки онъ покаялся.

Говорили знающiе — тоже, какъ покойникъ-баринъ нашъ, слободнаго правленiя хотлъ, а вотъ и обрвался, въ странники пошелъ.

Ночью ужъ мы поплыли. На самомъ мы дн сидли, гд товаръ вотъ возятъ, въ могил будто, и не видали, какъ Россiя наша пропадала. Какъ загреми-итъ, застучи-итъ… — вс мы креститься стали: отходимъ, говорятъ. «Царю Небесный» запли, «списи души наши». И пошло тарахтть, поплыли. Катичка, слышу, плачетъ. А рядомъ съ нами старичокъ-поваръ халъ… у него сынокъ офицеръ тоже былъ… наказалъ узжать съ собой, а то убьютъ: у великихъ князей былъ поваромъ, старичокъ-то… — вотъ онъ и говоритъ, черезъ силу ужъ:

— «Господи… то все въ Россiи нашей жили, на солнышк… а вотъ, въ черную яму опустили… доверт-ли!..»

И въ мшокъ головой уткнулся. И я ничего не вижу, застлало все… что ужъ и вспоминать.

XXXVIII.

Да какъ же не горевать-то, барыня… собака — и та къ дому привыкаетъ, на чужомъ мст скучитъ, а человку..? Перво пришибло словно, а какъ очухалась, сразу и поняла, — не видать мн родной землицы! А вотъ… Старичокъ-поваръ въ мшочкахъ сталъ разбираться. Въ дыр-то у насъ темно, онъ и шаритъ-елозитъ, охаетъ. — «Что вы, говорю, батюшка, ай чего потеряли?» А онъ — «слава те, Господи, какъ же я напугался!» — и показываетъ кожаный кошель. Подумала — золото-серебро, пожалуй. А это землица, съ собой везетъ! — «Помру на чужой сторон, меня посыпютъ родной землицей, въ своей, будто, и схоронюсь». Какъ сказалъ про землицу, такъ меня въ сердце вотъ… — не видать мн родимой нашей! Гляжу на Катичку — платочекъ она кусаетъ. Да нтъ, барыня… сердцемъ чую, — не достучитъ. Строгiя капли пью. Докторъ въ Америк мн:

«ти-хо, говоритъ, стучится».

Ну, хали мы… У каждаго горе, а надо всми одна бда. Изъ вышнихъ какiе, — имъ и каютки… а кто пониже — тому полише. Да тамъ не одинъ былъ, этотъ вотъ… яма-то наша? да, трюмъ… а подъ нами еще была дыра, самая преисподня. И дтишки кричатъ оттуда, и духоти-щей… — съ души воротитъ. Ше-эсть тыщъ народу корабль забралъ, сказать немыслимо. Проповдь какую батюшка говорилъ… — «глядите, говоритъ, куда попали… въ самую преисподню! и нту у насъ званiя — дукумента, а есть одинъ дукументъ — грхописанiе!...» И казаки были, и калмы-ки… два ихнихъ старика-калмыка, рядомъ съ нами валялись, икали все… и офицера больнын, и хохолы были, хлбороды… всякаго было званiя.

И всенощную подъ нами пли, вотъ я плакала! «Вышнихъ Богу»

запли, барышневъ голоски слышно, изъ теми-то оттуда, изъ дыры, будто ангелы жалуются: «Го-споди, Боже нашъ… Го-споди, Царь Небесный…» — до слезъ.

И всхъ позаписали. Стали говорить: про занятiе дознаются — это ужъ чего-нибудь съ нами сдлаютъ, — къ арапамъ, можетъ, отправятъ, золото копать. Они все такъ, съ людодами со своими, кнутьями даже бьютъ! — знающiе говорили: и насъ за людодовъ посчитаютъ.

Сироты, некому за насъ вступиться: небо надъ нами, вода подъ нами, — только и всего. Правда, не вс заграничные такiе. Сербушки вонъ пенсию нашимъ калкамъ положили, ихнiй царь такъ и указалъ:

«всхъ подъ крыло соберу-угрю». Помощникъ ходилъ-записывалъ, Катичк и посмйся: завеземъ васъ на пустые земли къ людодамъ.

Она и сказала: не до шутокъ намъ. Очень на нее антересовался, бутенброты присылалъ, и шиколату, въ каюту все предлагалъ, да она забоялась: меня онъ не пригласилъ.

XXXIX.

Стращали-стращали, а что и взаправду вышло. Въ работу насъ не взяли, а пустили на острова, подъ строгой глазъ. Да сколько у берега качались-маялись. А войска наша, вотъ натерп-лись, Васенька намъ разсказывалъ! Сколько-то тыщъ казаковъ къ большевикамъ отправили, совсть потеряли… на муку смертную, хлбушка жалко стало. А вдь придетъ время, барыня, золотыми словами про все напишутъ, отъ кого мы чего видали.

У берега качались. У насъ въ ям троихъ закачало, померли. Чего не забуду, барыня… — офицерикъ тотъ, на костыляхъ, неподалечку отъ насъ на полу сидъ, колнки такъ обхватилъ, лежать ужъ не могъ, сердце не дозволяло. И говоритъ онъ другому офицерику-калк:

«вотъ пистолетъ, у нмца отбилъ… силъ нтъ, застрли меня».

Отняли у него пистолетъ и батюшку позвали, разговорить. А у него рана была, подъ самое подъ сердце, съ нмецкой пули. Ну, подумайте:

пуля у него такая, и такое случилось съ нами, — у здороваго сердце заболитъ. Дала я ему лепешечку, приласкала. А Катичка отлучилась, какъ на грхъ. На лепешечку смотритъ, слезы на нее капаютъ, да такъ вотъ — а-ахъ! — испугался будто, за сердце такъ, и повалился на спину, не дыхнулъ. Закрыли ему глаза, батюшка молитву прочиталъ, накрыли мы его шинелькой… докторъ сразу пришелъ, руку пощупалъ, — матросы его и унесли. И вс стали ужашаться. На что ужъ калмыки, вовсе степные-неправославные, а и т глоткой такъ все — ыи, ыи, — икали, будто заплакали. Которые говорили: и безъ флагу, чисто собаку потащили, а онъ съ нмцами воевалъ. Катичка прибгаетъ, сама не своя, — видала сверху, какъ его на берегъ свозили.

Вотъ тутъ мн страшно стало: не дай, Господи, въ неподобный часъ помереть!.. Помощникъ пришелъ, веллъ щетками протереть.

Катичка ему и отпла: чисто съ собаками обходитесь, а еще со юзники! Ни слова не сказалъ, только какъ свекла сдлался, — ужъ ему стыдно стало. Калмыкъ-старикъ платьице у ней поцловалъ, за правду что заступилась. Тоже человкъ, калмыкъ-то.

Провтривали все насъ, заразу. Все прiли, сталъ народъ голодать.

А сверху сказывали: духъ какой на кухняхъ, говядину все жарютъ, и котлеты-биштексы, а у матросовъ борщъ — ложкой не промшать… и быковъ подвозятъ, и барашковъ, а сыръ колесами, прямо, катятъ, — отъ духу не устоять. Старикъ=калмыкъ, тощiй-тощiй, и говоритъ икаетъ: «бабушекъ, помирай моя, помирай твоя». Легли оба набочокъ, глаза завели — стали помирать. А у нихъ сынки на военномъ корабл плыли, казаки. Ну, отходили мы старичковъ, помогъ Господь — прокормили.

Дозволило начальство подъзжать на лодкахъ. Греки, турки, азiяты — всего навезли: и хлбъ блый, и колбаска, и… Хлбцемъ манятъ, сарди-нками, — «пиджакъ, бараслетъ давай!» А на нихъ сверху глядятъ, голодные. Часы, порсигары, цпочки… — на веревочкахъ опускали, а имъ хлбецъ-другой, — вытаскивай. Которые и смялись, съ горя: «во, рыбу-то заграничную какъ ловимъ!»

Офицера вс шинельки промняли, нечмъ покрыться стало.

Женщины обручальные кольца опускали, со слезами. Плюютъ сверху на иродовъ, а имъ съ гуся вода, давай только. Въ два дня весь нашъ корабль обчистили. Казакъ одинъ сорвалъ съ себя крестъ, — «на, — кричитъ, — iуда, продаю душу, давай пару папиросокъ!» Батюшка увидалъ, — «да что ты длаешь-то, дурной?! да ты ирода того хуже, Христа на папироску мняешь!» Снялъ обручальное кольцо, смнялъ на коробку папиросокъ, сталъ раздавать отчаяннымъ.

Да разв всего разскажешь. А то слухъ дошелъ — войску нашу на голые камни вывезли, проволокой замотали, и хлба не даютъ. Ужъ наше начальство устыдило: Бога побойтесь, все добро съ пароходовъ себ забрали, и мы союзные вамъ были!..

А какъ намъ вылзать, попечительши пришли, безначальныхъ двушекъ въ прiютъ звать: все вамъ, только Евангелiе читайте.

Набрали пять барышневъ, увезли. И что же, барыня, потомъ узналось:

паскуды оказались, фальшивую бумагу начальству показали, а сами барышневъ… въ такiе дома! Хватились, а паскуды на корабл уплыли.

XL.

Стали насъ выпускать, на зорьк было. Глядимъ, а на мор, чисто на облакахъ, башенки блыя стоятъ, колоколенки словно наши, — Костинтинополь въ туман свтится. А это мечети ихнiя, съ мсяцами вс. Погляда — заплакала.

На разные острова насъ вывели. Насъ на хорошiй опредлили, и церковка тамъ была, грецкая. Отвели домъ, сарай врод, мангалы мы все гри, жаровенки, а то зима лю-тая, не дай Богъ. А какъ же, и домотръ былъ, ихнiй капитанъ доглядывалъ, мы его ежомъ звали, такой-то ненавистный. На общiй котелъ давалось, жалости достойно.

Мсяцъ протомились, и прiзжаетъ вдругъ къ намъ полковникъ, главный ихъ левизоръ… трубку онъ все курилъ. Разговорился съ Катичкой — очень расположился: «давно, говоритъ, про васъ слышу, какъ вы моихъ офицерей отчитали… вы достойная барышня, какъ наша англичанская». Высокой-голенастый, лтъ ужъ за сорокъ, а такой молодецъ. Къ намъ въ комнатку зашелъ-посиделъ, будто знакомый. И веллъ въ Костинтинополь здить, купить чего. И вдругъ къ намъ цльную корзину привезли гостинцевъ, отъ полковника того, къ Рождеству. А на Крещенье — получаетъ Катичка золотую бумагу, пожаловать на балъ: прiдетъ адъютантъ, заберетъ. А она умная — поду, говоритъ, чего, можетъ, и схлопочу. Съ букетомъ воротилась.

Самъ полковникъ, говоритъ, вс танцы съ ней танцовалъ. Она про Васеньку и закинула, гд онъ. Недли не прошло, опять къ намъ, досматривать. И даетъ Катичк бумажку, про Васеньку. И спрашиваетъ, — «какъ вамъ полковникъ Ковровъ приходится!» — коровой его назвалъ. А она прикинула, — у-мная, вдь, она! — «это мой дяденька», сказала. Общалъ съ острова насъ спустить.

И влюбился онъ въ Катичку. Отвезли насъ на корабл, такой почетъ намъ. А онъ холостой. Объяснилъ Катичк про себя, какое у него въ Англiи имнье-дворецъ, — сразу она и поняла — влюбился и влюбился. А съ Васенькой ужъ снеслась, и письмо отъ него пришло.

Она и скажи полковнику: «не дяденька мн полковникъ, а знакомый».

Такъ это посмотрлъ — сказалъ: « русскiя женщины самые коварныя, но я всегда готовъ вамъ услужить». Благороднй нельзя сказать. А его къ ихнему королю позвали, руку цловать, — на два мсяца онъ ухалъ, награды себ ждалъ. Она ему письмецо дала, мис-Кислой.

Адресокъ мы забыли, а онъ большой человкъ, вс ходы извстны, онъ и общалъ дознаться. Такiя намъ чудеса были отъ него… съ него слава то наша и пошла.

XLI.

Въ гостиничк комнатку мы сняли, лисiй салопъ продала я.

Васенька и приходитъ, одни-то кости. Тифъ у него былъ, а онъ съ англичанами говорить могъ, они его и приняли въ больницу.

Комнатку снялъ неподалечку, вмст гулять ходили. Вотъ онъ какъ-то и говоритъ: — «Поду въ Парижъ, дядю разыщу и пришлю вамъ…»

Безъ чего не пускаютъ-то никуда? Вотъ-вотъ, ви-зу пришлю. Она ему — «хорошо, пришлите… и приказъ надо исполнить, письмо передать». Онъ сталъ говорить — адреса нтъ, а то бы по почт, а волю покойницы исполнить надо. Она ему — «да, надо приказанiя исполнять». Сталъ ее молить — «не мучайте меня, я много мучился, ближе васъ у меня никого». Она его пожалла, онъ ей ручки цловать сталъ. Долго они шептались. Какъ она вско-читъ!.. — «уходи, уходи!» — будто чего-то испугалась. Онъ ее прогулять хотлъ, а ужъ ночь глухая, она и не согласилась, — «уходи, уходи», такъ все. Пошелъ, она ему — «дай мн письмо!» Гляжу, — а я задремала-притаилась, — вынулъ онъ изъ бумажника письмо, съ печатями. Вотъ она разсердилась!..

— «А, всегда у сердца, драгоцнность берегете?»

Онъ даже за грудь схватился, — «что ты со мной, Катя длаешь?!» — въ голосъ крикнулъ. А она ему — «приди завтра, я теб все скажу… можно оставить драгоцнность?» Только онъ за дверь, она письмо на столъ кинула и давай по клтк нашей ходить, пальцы крутить. Подойдетъ, поворочаетъ письмо — бросить. Не стерпла,я, и говорю: «а ты прочитай, и дло съ концомъ». Она мн — «никогда я не распечатаю!» — «Такъ и будешь, говорю, себя дражнить? Лучше ужъ все узнать, Богъ проститъ».

— «Что — все?!» — она-то мн. И затррясла кулачками: «дура, ничего не понимаешь! онъ тогда въ меня плюнетъ! гадина жизнь нашу отравила…!» — прокляла ее, покойницу. Всю ночь не спала.

Подержитъ письмо — швырнетъ. Совсмъ схватила, вотъ разорветъ… — за руку меня, исказилась:

— «Спрячь, не давай мн… себя погублю!..»

Чисто вотъ барыня-покойница. Стала я ее утишать, взяла письмо.

И письмо какое-то нечистое, какъ свинецъ у меня въ рукахъ, зломъ полно. Сунула подъ тюфякъ, она за руку меня — «дай, не могу я..!» Я ей два раза отдавала. Будто мы чумовыя, съ этимъ письмомъ крутились, до самаго до его прихода. Ра-но пришелъ, лица на немъ нтъ. Увидала его, какъ крикнетъ, — «а, боялся, все узнаю? не спалъ?..

берите вашу святыню, цлехонька!» Онъ такъ и ахнулъ. Бросился къ ней, ножки цловать сталъ, меня не постснялся. А она стоитъ, за голову схватилась. А я не пойму и не пойму, чего это они мудруютъ.

Она и говоритъ-шепчетъ: «радъ, что поврила теб? или — что всего знать не буду?..» Онъ говоритъ — сейчасъ распечатай! Они и поцловались. И поршили: Васенька въ Парижъ подетъ, визу намъ выправить. Денегъ навязывалъ, она не взяла. Онъ мн и всучилъ, дв бумажки аглискiя, — самъ безо всего похалъ. Его въ кочегары взяли на корабль, уголь швырять. Машинистъ за ихняго солдата его призналъ, по разговору. Сиротами и остались.

XLII.

Недля прошла — письмо от Васеньки: высадили его на островъ.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.