авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

«Ив. ШМЕЛЕВЪ НЯНЯ ИЗЪ МОСКВЫ РОМАНЪ КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО «ВОЗРОЖДЕНIЕ» — «LA RENAISSANCE» 73, avenue des ...»

-- [ Страница 4 ] --

А вотъ, начальство стало глядть бумаги, а онъ русскiй полковникъ, правовъ и нтъ на ихнюю землю хать, его и высадили, — Корчики называется, островъ-то. А мсто дикое, горы да лса. — «Не тревожьтесь, говоритъ, я тутъ бревна съ горы скатывать нанялся, два мсяца прослужу — мн права выдадутъ, въ Парижъ могу смло хать». А нужда и насъ стала донимать. Чмъ намъ жить? Кто папиросками занялся, кто пирожки продаетъ, военный одинъ умныхъ мышей показывалъ… и стала Катичка мста искать, колечко продали.

А изъ барака мы выбрались, — обокрала цыганка насъ. А какъ же, изъ гостинички въ баракъ мы опустились, а потомъ на чердачк сняли.

Старикъ-турка за дворника былъ, на порожк все туфли шилъ. По нашему сказать могъ, старинный солдатъ былъ. Къ намъ нмка и прицпись. Бсихой такой разсыпалась, — генеральшей въ Москв, говоритъ, была, а тутъ кофейню держитъ. Стала говорить — жалко мн васъ, идите ко мн псни пть, у меня грекъ-богачъ дломъ орудуетъ, онъ васъ золотомъ засыпитъ. Затащила и затащила, поглядть. Страшенный грекъ, грязный, морда — пузырь живой, а пальцевъ и не видать, въ брилiянтахъ вс. Заугощали насъ, грекъ Катичк за воротъ совалъ, въ хоръ все упрашивалъ. Пришли домой, а нашъ турка и говоритъ: «бабушекъ, береги барышню, плохой нмка!»

А знакомый офицеръ справки навелъ, — это, говоритъ, притонъ развратный. Армянинъ тоже звалъ, а у него чумный табакъ курили.

Куда ни подайся — яма. А тутъ и Пасха наша. А какая намъ Пасха — въ турецкомъ мст да еще на втру. Страстная подошла, пошли въ нашу церковь, въ казенный домъ. А Васенька все на гор сидитъ, бревна скатываетъ. Выходимъ со двора — автомобиль, а въ немъ баринъ, спрашиваетъ у турка, турокъ на насъ и показалъ. Онъ къ намъ:

«вы не миса-Катя?» Назвали мы себя. Онъ и даетъ письмо, и покатилъ.

Распечатали, а никакого письма, — аглицкiя деньги, дв бумажки.

Ничего мы не поняли, откуда намъ сто рублей. Пришли изъ церквы, а мальчишка и подаетъ письмо, отъ мисы-Кислой, — дилехторъ послалъ изъ банка. Тутъ и узнали, — отъ нее деньги. Она у графовъ живетъ, и у нихъ вс банки знакомы, она и написала дилехтору, господа сказали. Самъ дилехторъ насъ разыскалъ, вотъ какiе господа то ее были. У нихъ несметные милiены по всему свту… А погодите, что вышло-то… намъ эти милiены сами въ руки давались, только Господь отвелъ.

Поговли мы, пасочку я купила, и куличикъ, греки торговали:

нашей тоже они вры, греки-то. И опостылилъ намъ Костинтинополь этотъ. Катичка вся издергалась, — Васенька на гор сидитъ, бревна катаетъ, скорй хать-вызволять… а мы чисто какъ въ мышеловк. А городъ тотъ греки отвоевали, а у нихъ англичаны отобрали, себ подъ флагъ. Они и шумли, греки-то. Ватагами ходятъ, съ протуваровъ сшибаютъ, и туркамъ житья не стало. Греково войско за море погнало турковъ, въ самую эту… насупротивъ была? Вотъ-вотъ, Азiя самая. А ихъ оттеда турки назадъ погнали. Греки и зашумли. На самый первый день Пасхи и случилось, разскажу вамъ.

Тамъ лстница ши-рокая-каменная, конца не видно. На лстниц намъ старичокъ-полковничекъ попался, на нашу церкву сбиралъ. Это раньше онъ намъ попался, съ картоночкой на втру стоялъ, одинъ глазъ выбитъ. Ну, пошли мы главный соборъ глядть, а онъ по-ихнему ужъ зовется, — ме-четь. Насъ турки и не допустили: сами обдню служимъ, посл приходите. Стоимъ-глядимъ, а на кумпол креста ужъ нту, а мсяцъ золотой,мсяцу они молятся. И старичокъ тутъ, на церкву-то сбиралъ, и картоночка на груди — Никол-Угоднику на храмъ.

Положила я ихнюю копечку, онъ меня и призналъ. А я въ тальм этой, стеклярускомъ обшита, и въ шали шерстяной… — онъ и призналъ меня:

— «И ты, горевая, съ нами! и тебя закрутило, горевая!» — и заплакалъ. — «Все потеряли, говоритъ, пропала Россiя-матушка.

Кончили бы войну, нашъ бы соборъ былъ, и крестъ бы на немъ сiялъ, и гордовые бы наши тутъ стояли, не было бы такого безобразiя».

И еще наши тутъ, на собор гляди. А греки шумятъ: ихнiй это соборъ будетъ! А старичокъ и крикни: «время придетъ — нашъ будетъ!» А греки на него: «нашъ! всхъ побдимъ, со всхъ денежки стребуемъ!» И казаки наши тутъ подошли. А старичокъ все кричитъ:

«не быть тутъ грекамъ, придетъ наша Пасха!» Чумазый за воротъ его и схвати, и поволокъ отъ собора, — не смй на церкву сбирать. Казаки какъ по-чали ихъ лупить, по-гнали. А тутъ аглицкiе жандары наскакали, плетками разгонять. Казакъ одного за ногу и стащилъ,всхъ и поволокли въ участокъ, и насъ съ Катичкой, за свидтелей. А казаки маленько выпимши, и смются: «вотъ-дакъ увидали турецкую пасху, спра-вили!»

XLIII.

И поглядите, барыня, чего вышло! Казакъ съ нами за свидтеля сидъ, прiятный такой лицомъ. И говоритъ Катичк: «ахъ, барышня… на Лушу мою похожи какъ! такая же барышня и у меня росла, дочка».

Съ офицеромъ-казачонкомъ сбжала, и гд теперь — неизвстно.

Разыскивалъ ее все. И присовтовалъ намъ въ «Золотую Клтку»

поступить: самый, говоритъ, благородный ресторанъ, графыни да княгини чашечки подаютъ, а онъ сашлыки на нож подноситъ.

Катичку и устроилъ. А меня къ туркамъ, говорила-то я вамъ. И Катичку отъ пьяныхъ оберегалъ, одного чуть не запоролъ, ножомъ тмъ. Кутящiе, извстно, — всго наслушаешься. И все богачи, товарами торговали, ну и ломались, выражались. А Катичка строгая, поглядитъ — каждый пьяница отлетитъ. Все ее недотрогой звали. А хозяинъ грекъ былъ. Вотъ и говоритъ ей грекъ: «одинъ человкъ про васъ дознается, сыщикъ… вы худого чего не сдлали?» Затревожилась она. А онъ дв неди все дознавался. Съ разъ за ее столикъ и неволитъ — пригубьте со мной. Она отказалась — непьющая. Ушелъ, а на столик брилiянтовое кольцо! Она его и окликнула, взялъ кольцо.

Выходитъ — пыталъ ее. И турка нашъ говорилъ ей: какой-то все про васъ справляется, какого поведенiя. И пропалъ, сыщикъ-то. И приходитъ вскорости въ ресторанъ важный такой старикъ, съ золотой набалдашиной, англичанинъ, врод какъ графъ. Ничего не заказываетъ, сидитъ — глядитъ. А имъ извстно: несмтный богачъ, на своемъ корабл прiхалъ. Опять приходитъ, за Катичкинъ столикъ слъ, содовой потребовалъ. Сидитъ-попиваетъ, на Катичку глядитъ наблюдаетъ, и спрашиваетъ: кто вы такая, да какъ сюды попали? Она ему и докладываетъ по ихнему языку, лучше сказать нельзя.

Красавица, а онъ старый старикъ, ему и прiятно разговаривать. Завтра опять приходитъ, опять — содовой воды. Богатый-разбогатый, а не расходуется. Грекъ и говоритъ Катичк: «растревожьте старичка на расходъ, вамъ отъ меня хорошая польза будетъ».

Заявляется опять — обдъ заказалъ, лучше нельзя. Рюмочку дорогого вина выпилъ, и Катичк: поддержите компанiю. Сразу ей тутъ вдомекъ, чего добивается, — короткой ноги. А грекъ ей мигаетъ • растревожьте! А она — извините, я… — сказать сумла.

Онъ и говоритъ вдругъ:

— «Простите меня, графыня…» — по фамилiи назвалъ! Она ему — «извините, я не графыня…» — а онъ свое: — «не укрывайтесь, я досконально знаю, что вы высокаго роду графыня… и вотъ вамъ письмецо».

И подаетъ изъ бумажника хорошее письмо, отъ Кислой нашей.

Воротилась, а старика и нтъ, на столъ блую бумажку выклалъ, — сразу ей капиталъ очистился. Вс барышни — «ахъ, счастье какое, влюбился въ васъ, свой у него корабль!» — то-се. И грекъ прибжалъ, — «ловите счастье, растрясите старичка и меня не забудьте!» А у нихъ случаи бывали: за богачей и замужъ вылетали, и такъ, въ беззаконный бракъ, на поддержанiе, карактеръ какъ дозволяетъ. Жизнь душу-то запутала. А онъ несм-тный богачъ, и автомобиль свой, съ корабля спущенъ, вонъ какой. Показала имъ письмо, а он — «это онъ глаза отводитъ, смотрите, не промахнитесь».

А миса у этого старика жила, у графа, съ дочкой для компанiи, а она померла, они съ супругой и похали горе размыкать, вотъ и прiхали.

А она старику все про насъ… и въ какой мы нужд, и бо-знать чего наплела, чуть мы не выыше графовъ. А Катичка графова тоже роду, по мамочк… Ну, можетъ, и маленькiе графы, вы-то какъ говорите, а въ коронахъ ходили… у нихъ и носовые платки въ коронахъ вышиты… Ну, извстно, врно вы говорите, каждый можетъ себ корону вышить, да… у нихъ гусь въ коронахъ летлъ, грамотка-то была, и въ золотыхъ книгахъ писаны, — этого простой какой человкъ не можетъ. И такiе, говоритъ, лю-ди… ежели пондравитесь, они васъ, прямо, озолотятъ.

На другой день опять заходитъ. Покушалъ, — «хочу, говоритъ, на автомобил васъ покатать». Понятно, заопасалась: ну, завезетъ куда: старикъ — старикъ, а другой старикъ молодого хуже. Сразу понялъ, и говоритъ: «не опасайтесь, я вамъ въ ддушку гожусь, и мн надо съ вами говорить сурьезно». Поглядлъ гру-стно… — «на дочку, говоритъ, вы на мою похожи!» Ну, согласилась. А барышни ей строчатъ: «у него дворцы по всему свту!»

А то завистовали-стращали: «онъ женатый, старуха у него на корабл безногая, требуйте обезпеченье зараньше». А грекъ свое: «не слушайте никого, ловите счастье, мы съ вами тогда еще ресторанъ откроемъ».

Ну, по городу ее покаталъ, поговорили. Вынулъ бумажникъ, тыщу рублей бумажку подаетъ: «бднымъ вашимъ раздайте!» И еще: «моя супруга желаетъ васъ самолично видть, подемте сейчасъ на корабль». Она перепугалась: завезетъ на воду — ужъ не вырвешься, гордового не крикнешь. Она и говоритъ: никуда безъ няни не хожу.

Похвалилъ: скромная вы, дайте мн вашъ партретъ, супруг показать.

Завезъ ее домой, дала ему партретъ. И уговорились завтра на корабль хать, меня прихватить.

Ну, прiодись мы. Она черное платьице надла, — сиротка и сиротка. Взяла меня отъ турковъ на часокъ, и я прибралась, парадную шаль нада, и наколочку она мн, кружевную, прилично такъ.

Познакомила насъ со старичкомъ. Старикъ — лучше и не сыскать:

фасонистый такой, сразу видать — стариннаго роду графъ. Онъ за нами въ ресторанъ автомобиль подалъ. Ужъ такъ вс завиствовали!..

Грекъ старика подъ-ручку подсаживаетъ, а по морд-то видно, будто насъ продаетъ. А я молилась все. Ну, чисто въ сказкахъ… Ужъ и не помню, какъ мы на блый корабль взошли. Лакеи насъ встрчаютъ, въ чулка-ахъ, въ синихъ курткахъ, пуговицы золотыя.

Кланяются намъ низко-низко, подъ-ручку меня прихватили, а ее самъ графъ выводилъ, такая намъ честь была. И все цвты-букеты, и повели по коврамъ въ парадные покои. Гляжу — сидитъ на креслахъ барыня, зубастая, въ шелку вся,сдая-завитая, и съ костылемъ… румяная, важная, и такъ вотъ… въ золотое стеклышко на насъ, стро-го!.. Катичка ей присла, ручку поцловала, — ну, самая что ни есть хорошо воспитанная. А я, издаля, ни-зко ей поклонилась… — стеклышкомъ мн махнула, на кресла велла ссть. Страху я набралась, будто царица на меня смотритъ. Ну, по=ихнему он поговорили, хорошо такъ, Катичка ни разочка ни запнулась. Шикалатъ съ пряниками пили, и потомъ намъ корабль показывали, — ума ршишься, какое же богатство. А барыня то на партретикъ поглядитъ, — дочкинъ, на столик у ней, хорошенькая такая, зубастенькая только, — то на Катичку на мою. И все ее такъ — «дитя мое», — Катичка говорила.

Будто это у насъ смотрины. А на другой день графъ, его сiятельство, въ ресторанъ приходитъ и говоритъ: «желаемъ мы съ супругой въ дочки принять достойную барышню-сироту, и вы намъ по сердцу, подемте съ нами по морямъ, и потомъ вы скажете, можете намъ стать за дочку?» Какъ съ неба на насъ упало. А она къ Васеньк все рвалась, — ну, какъ ей хать! Поблагодарила, — дозвольте, говоритъ, подумать.

Ну, старикъ ей — «мы черезъ мсяцъ воротимся, и будемъ на дачахъ жить тутъ, вы насъ узнаете досконально».

Ухали они. Стали мы гадать, какъ намъ быть. И счастье выпадаетъ, и страшно-то: отъ себя, будто, надо отказаться, по ихъ писаться, вру ихнюю принимать! А въ ресторан такъ вс и ахнули.

Одни совтуютъ — нипочемъ не отказывайтесь, милiены въ руки сами даются, а другiе завиствуютъ — «разныя бываютъ дочки!» А грекъ меня отъ турковъ сразу забралъ и къ посуд поставилъ, хорошее жалованье положилъ. А тутъ отъ Васеньки письмо: къ Парижу подъзжаетъ, скоро насъ выпишетъ. А тыщу рублей, графъ-то далъ, Катичка нашимъ бднымъ всю раздала: святыя деньги-то. Ждемъ — вотъ воротятся, ршать надо. А они и не воротились… сномъ пришло — сномъ и вышло. А вотъ… Двухъ недль не прошло, бжитъ грекъ, весь перекосился, какъ сатана, газетку суетъ — визжитъ: «а, шайтанъ… пропало наше счастье!» И что же, барыня, думаете… ихнiй корабль на ми-ну наскочилъ! съ войны на цпи сидла-плавала… сорвалась! Порохомъ его и разорвало. Съ другого корабля видали, — сразу они и потопли, какъ камушекъ. Только скамейка выплыла. И ужъ плакала Катичка!..

Да не капиталовъ жалко, а лю-ди-то какiе… такъ насъ и освтили въ Костинтинопол этомъ страшномъ, будто они самые родныые… А было это намъ въ искушенiе. Ну, согласись мы тогда похать..! Будто заманъ: отъ себя словно отказаться, а это грхъ. Вонъ, приписываются теперь, изъ корысти, — разв годится такъ? Все одно, что отъ бдной матери отказаться, на чужую-богатую промнять. Грекъ тутъ же меня въ судомойки, и на Катичку сталъ кричать. А тутъ самое страшное и началось.

XLIV.

Стали мы съ Катичкой въ Парижъ этотъ собираться. Что такой за Парижъ, и знать не знала — будто большая ярмонка, веселятся тамъ.

Въ ресторан у насъ, въ Костинтинопол, все барышни говорили такъ:

«подешь въ Парижъ — сразу угоришь!» Очень хотлось всмъ. И Катичка все радовалась:

— «Думала ты, няничка, когда — въ Парижъ попадешь! Раньше только богачи здили туда, а вотъ ты, тульская, въ этотъ Парижъ угоришь прикатишь. Какъ умные-то люди сдлали!»

А это на мои слова все она: я про умныхъ все говорила, сдлали-то чего. То у себя жили тихо-мирно, а вотъ и заграничными стали, по Парижамъ катаемся. Мамочка ее все по Парижамъ здила, радовалась… — прiдетъ, и не нахвалится, — въ заграниц какъ хорошо! Вс вы-каютъ, образованные какiе, и въ шляпкахъ ходятъ, и бдныхъ нтъ… — у насъ бы такъ-то! Ну, вотъ и стали мы заграничные.

Ну, хоть въ Парижъ подемъ, все, можетъ, лучше, чмъ въ Костинтинопол этомъ оглашенномъ. Думалось такъ, — прiдемъ въ Парижъ, Василь Никандрычъ на вокзал насъ встртитъ, и квартира намъ готовая, у дяденьки у его… поженятся они, Господь дастъ, жизнь поспокойнй будетъ. У дяденьки богатство, будто, несмтное, дача дворецъ въ Ницахъ, на тепломъ мор… — онъ какiе капиталы каждый годъ получалъ, съ углю-то! Уголь они копали съ Васенькинымъ папашенькой покойнымъ, и все у нихъ пополамъ съ братцемъ было, и имнья какiя, и дома въ Москв… — каждый годъ половину ему и высылали въ заграницу, прорву деньжищъ какую, не сосчитать. А онъ сроду холостой былъ, не мотъ какой, а только книжки все покупалъ читалъ… до потолка книжекъ у него было, Васенька говорилъ. И годовъ боле двадцати въ Париж все жилъ… — обидся чего-то, съ родины и ухалъ. Ухать онъ ухалъ, а денежки ему подавай. И посылали, больше миллiона посылали, вонъ какъ. Это теперь вотъ кончили посылать, какъ оглашенные все забрали, а то и война была, а ему шло и шло.

Васенька его и не зналъ путемъ, плохо помнилъ… — дяденька и дяденька, въ Париж живетъ, только и всего. Маленькiй еще былъ, съ папашенькой въ заграницу здили, до войны задолго, что ему, лтъ десять всего было. Только и помнилъ — толстый дяденька, да все курицей ихъ кормилъ, да книжки до потолка. Въ Крыму папашенька Васеньк и сказалъ, передъ самой кончиной, когда Васенька на денекъ къ нему вырвался, большевики вотъ опять стали одолвать… такъ сказалъ:

— «А придется въ заграницу намъ узжать, мы тогда къ Ардольош ннаше. сядемъ, у него шея крпкая, капиталы у него не отобрали… онъ насъ и прiютитъ».

Къ семидесяти годамъ ему, пожалуй, и наслдниковъ никого, и одинокой. Ну, мадама, можетъ, была какая. А Васеньк не капиталы были его нужны, а первое бы время поддержаться, на анженера хотъ учиться, на иликтрическаго… въ Москв еще онъ учился, да на войну пошелъ. А тутъ — чужая сторона, и свой-то человкъ, такой могущественный, на что ужъ лучше! Вотъ и Катичка все и говорила — кончаться вс мытарства наши. И я все думала: зв вс намъ бды награду Господь пошлетъ. Ну, и получили мы награду… Ждемъ отъ Васеньки письма, и визу намъ общался выправить… — приходитъ намъ письмо, съ ихней маркой… босая дама по полю идетъ, простоволо-сая, въ одной рубашк, съ корзиночкой будто сетъ. Я еще посмялась, — ишь, говорю, чисто съ постели соскочила!.. А Катичка моя — ахъ!.. У меня руки затряслись.

Вижу — разстроилась она, губка у ней дрожитъ. Большое письмо написалъ, долго она читала, все ахала. Ужъ потомъ она мн сказала, разобралась я… И что же оказывается… вечеръ только Васенька у дяденьки побылъ — убжалъ.

А вотъ, сладко такъ показалось. И написалъ намъ такъ… — ноги его больше тамъ не будетъ, у такого… какъ онъ его назвалъ-то? у дуботола, что ли… Ну, упрямые такiе вотъ бываютъ, — что имъ не говори, чего ни случись, они все свое, долбитъ и долбитъ въ одно. Да дуботолъ-то, это еще туда-сюда, а онъ… живой-то сквалы-га, хуже чего нельзя. А вонъ, книжки вс прочиталъ, до потолка!

Вотъ ужъ я всего повидала-то, людей всякихъ… какiе неврные бываютъ, а образованные еще, барыня. И вспомнить стыдно. Хоть бы того артиста взять… вх Крыму дачи-то отымалъ, а какой, будто знаменитый! Да что, такiе люди неврные пошли, какiе-то перевертени… — сегодня онъ, будто, человкъ-человкомъ, а завтра въ острог отъ него отмахиваются. Такъ вотъ и съ дяденькой, такая незалада вышла.

А вотъ, что вышло. Это ужъ после Васенька намъ сказалъ, забыть все никакъ не могъ, какъ его дяденька привтилъ.

Разыскалъ онъ его въ Париж этомъ… ну, извстный онъ тамъ, консули наши его знали, адресокъ сказали. Ну, разыскалъ его.

Хорошая, говоритъ, квартера, цльный етажъ квартера… и лакеи у него, французы все, господами одты. Онъ ему сперва письмецо послалъ, воспитанный, вдь, Васенька… — такъ и такъ, до Парижа добился, повидаться бы какъ, когда ему можно побывать. Отъ него бумажка пришла, скорая телеграмма, — приходить посл девяти, вечеркомъ, онъ его и приметъ для разговору. Ну, что же, у каждаго свои порядки, особо обиднаго тутъ нтъ. Ну, приходитъ. А одтъ онъ, сами знаете, барыня, какъ… посл такихъ мытарствъ, да еще на томъ острову, на Корчикахъ, лсъ голыми руками спихивалъ съ горы, оборвался… втромъ подбитъ, сапоги по пуду, на гвоздяхъ… англискiе сапоги на немъ, ходитъ, говоритъ, по мостовой страшно, гремятъ-то больно… руки до крови осажены, съ бревенъ съ тхъ, себя стыдно… пиджакъ зеленый, военный, англискiй тоже, брюки въ дырьяхъ, а на шинельку и смотрть, говоритъ, страшно, ихнiе городовые два раза задерживали, по документамъ сврялись, изъ какого онъ званiя, не бродяжный ли. А лстница тамъ въ коврахъ вся, въ зерькальцахъ… и стыдно себя, въ зерькальцахъ-то, чисто онъ пропащiй какой, въ чужое мсто забрался. Его лакей-французъ сразу и не впустилъ, докладываться пошелъ, а карточки у Васеньки нтъ, рекомендацiи… ну, его онъ за французскую попрошайку и принялъ.

Васенька по ихнему чисто можетъ сказать, лучше другого француза можетъ, высокаго воспитанiя, и съ англичанами говорить умлъ. За дверью его оставилъ, лакей-то. Дяденька и высунулъ голову изъ двери, оглядлъ такъ осмотрительно, съ опаской… переспросилъ:

— «Вы кто же такой ко мн… вправду, Ковровъ вы? а какъ вашего папашу зовутъ?»

Вонъ какой опасливый человкъ. Ну, правда, мальчикомъ его разъ видалъ, а тутъ офицеръ военный, росту высокаго, и одежа такая, не по мсту.

—«Да, говоритъ, я полковникъ Ковровъ…» — такъ и такъ, и какъ папеньку звать, сказалъ. А тотъ ему не вритъ словно:

— «Полко-вникъ?.. — говоритъ. — Молодой вы такой, и — полковникъ!.. — приглядывается самъ. — Да… будто похожи вы на Никашу. Милости просимъ, войдите».

Ничего обошелся, подивился даже — «хорошо говорить умете, очень чисто, французы такъ говорятъ». Удивился очень, какой обдерганный. И по нашему стали говорить, лакеи чтобъ не поняли… старикъ самъ началъ, совстно ему стало, что ли, чего еще подумаютъ. А такое богатство, зерькала, ковры бархатные, ступить страшно. Ну, въ кабинетъ его посадилъ, чаю имъ подали съ печеньями. А Васенька и не обдалъ, денегъ-то у него въ обрзъ, булочку только пожевалъ находу, еще не оглядлся. И везд, говоритъ, картины, партреты всякiе, кни-ги, до потолка… и ста-ту-и всякiя, и тунбы блыя… чистот музеи. Веллъ дяденька по рюмк мадерцы имъ подать, со свиданьицемъ. Долго ему Васенька говорилъ… А на тарелочк, говоритъ, четыре сухарика только было, брать-то словно и не удобно. Да еще дяденька самъ ему одинъ сухарикъ положилъ… — «кушай, говоритъ, эти сухарики изъ самой лучшей кондитерской, изъ чистаго масла». А Васенька-то думалъ — вотъ его дяденька обласкаетъ, пожить у себя оставитъ, хоромы-то такiя… а онъ ему такъ:

— «Готовъ теб помочь, до мста пока триста франковъ на мсяцъ могу теб ссудить, теперь времена тяжелыя, тудно жить. Изъ одежи чего могу дать, вотъ пальтецо у меня драповое есть… — и веллъ лакею принести показать, и полсапожки со шляпой.

Васенька тутъ и понялъ — ску-пой дяденька его, сквалыга вовсе… другой рюмки и мадерцы не предложилъ. А съ лица, говоритъ, непрiятный такой, жирный, губу все отдувалъ, брезговалъ словно имъ.

Ну, и это бы ничего, первое бы время поддержаться, на анжинера добиваться. И обидно, понятно, было… старую одежу ему дастъ, отъ капиталовъ-то! Не обижать чтобы, пальто Васенька примрилъ, широковато маленько, да ничего, теплй такъ. И шляпу ему дяденька пожертвовалъ, котелкомъ, тоже великовата, на глаза падаетъ. Сказалъ — «бумажки ты подсунь, какъ разъ будетъ… а шляпа эта изъ самаго перваго магазина, только первые люди покупаютъ». А полсапожки узки, нога-то у него размятая, съ ходьбы съ такой, да портянки натерли-сбились. — «А все-таки возьми полсапожки, — сказалъ, — сапожникъ сколько-нибудь да дастъ, а теб все барышъ».

Веллъ лакею завертывать. И завтракать веллъ приходить по воскресеньямъ. А лакей тутъ съ докладомъ подошелъ, сказалъ — «готова ванная». А Васенька-то думалъ — для него это дяденька веллъ, а это самому дяденькя купаться. Сказалъ лакею — хорошо, — больше ничего. А Васенька три мсяца не мылся, съ грязи весь обчесался. Ну, все бы ничего, другiе и такого не имютъ, — про родного человка говорю… Все разспросилъ, какъ братецъ Никаша померъ, какъ все ограбили, сколько разъ ранило, — про все поантиресовался. А потомъ и спрашиваетъ Васеньку, сурьезно такъ, лобъ наморщилъ:

— «А ты, милый мой, за что съ большевиками сражался, за какое управленiе?»

Сталъ ему говорить, не за управленiе, а за Россiю за нашу. А тотъ — за какую Россiю? А Васенька все ужъ разгляделъ, понялъ… въ кабинет у дяденьки энти все!.. а вотъ какiе с бонбами-то ходили, сацили-сты, барыня! вс карточки ихъ навешаны, рядками… а то и подписаны, вонъ что. Чисто, говоритъ, музей страшный, самые страшные даже тамъ! Онъ и спросилъ дяденьку про одного:

— «Вы, что же, знакомы были съ этимъ человкомъ, бонбы кидалъ?»

А тотъ ему важно такъ — — «А какъ, это мой другъ былъ… ишь, на карточк такъ и расписался — «моему дорогому другу»! — такъ и ошпарилъ Васеньку.

И друзей этихъ у него — полны стны! Онъ, будто, ихнему длу помогалъ, денежки имъ давалъ. Ну, сквалыга, много-то не давалъ,а такъ, сотню-другую, можетъ и отдиралъ отъ себя, а они ему карточки носили, для украшенiя. А это онъ, Васенька намъ потомъ разсказывалъ, на царя обидлся, будто… каку-то книжку написалъ, а ее не дозволили читать, онъ и обидлся, и ухалъ вотъ за границу. А на уголь-то не обидся, денежки свои требовалъ, и съ имньевъ ему текло. А скря-га! Васенька говорилъ, — жили съ папенькой у него, такъ онъ ихъ все курицей кормилъ, курицу на три дня разогрвалъ, они ужъ въ ресторанъ обдать ходить стали… — вспомнилъ про дяденьку, какой скупой.

Такъ вотъ, все друзья его были. Васеньк непрiятно, а тотъ, чисто нарочно, давай ему все показываать, и карточки, и книжки всякiя, и все нахваливалъ, какъ хорошо-то сдали, царя смстили… только вотъ дураки напортили, помшали, — большевики вотъ и навалились.

Васеньк бы смолчать, хуже терплъ, да и старикъ-то вздоный… а можетъ и отъ обиды — денегъ ему не посылаютъ… смолчать бы лучше, такого дуботола словомъ не выблишь. А онъ душой-тломъ поразбился, да голодный-то, да ласки не увидалъ… — онъ дяденьк и выговорилъ, не стрплъ. Я по ихъ сказать не умю, мудрй онъ сказалъ, а такъ будто:

— «Вы страху не видали, жили спокойно, и теперь хорошо живете, и вамъ папаша денежки посылалъ, а вы этимъ врагамъ помогали, все перемнить чтобы. Ну, и радуйтесь… все перемнили!

А мы головы клали, чтобы дло поправить… и сколько насъ полегло, молодыхъ… жизни мы не видали, калки теперь. А вы еще спрашиваете, за какую Россiю воевали! Одна у насъ она. Не видали вы ничего, — ну, вотъ, на меня симотрите!..»

А у него рана на ран, рваный, истерзанный, руки побиты, хорошихъ сапогъ нтъ, и какъ на жулика на него глядятъ, въ квартиру пустить боятся. Онъ ему начистоту и выложилъ. Дяденька такъ и заполошился, слова сказать не могъ, только — ка-ка-ка… ка-ка-ка… — запнулся. А Васенька разошелся, — не унять. Въ прихожую выбгъ, шинельку свою схватилъ, а лакей къ двери кинулся, не пускаетъ. По нашему они кричали, лакею-то не понять, — перепугался. Тотъ лакея отшвырнулъ, сильный онъ, вдь… выругался по-ихнему, а дяденька за нимъ — «постой, погоди!» А лакей въ Васеньку вцпился, такой скандалъ. Васенька его саданулъ, какъ надо… онъ и по-англиски уметъ, и по-ихнему уметъ, очень воспитанный… ругнулъ его такъ..!

И дяденька приказалъ лакею не встрваться. Сталъ говоритъ — нечего серчать, возьми пальтецо и шляпу… А тотъ, понятно, разстроился, все-то разворотилъ-припомнилъ, чего ему выпало на долю, сердца не могъ сдержать… — «Лакею вашему подарите! отъ васъ ничего не надо… такое отъ васъ наслдство получили… довольно съ насъ!..»

А старикъ тоже раскипятился, кулаками замахалъ… - «Такъ ты, говоритъ, за наслдствомъ ко мн явился?.. — не разобралъ, въ горячк, — обидлся, что не новое пальто… мало теб на мсяцъ положилъ? А я, можетъ, пощупать тебя хотлъ!..»

Чего сказалъ-то, не постснялся. А тотъ, сердце-то разошлось… — «Довольно съ меня, по-щупали!..»

И ушелъ. Старикъ ему на другой день триста франковъ прислалъ, а тотъ ему ту-жъ минуту назадъ деньги, ни слова не написалъ. Старикъ къ нему прикатилъ — давай мириться! Да и наскочилъ на камень. Васенька къ нему вышелъ на лстницу, къ себ не впустилъ, упря-мый тоже… только и сказалъ:

— «Идите къ вашимъ друзьямъ, а обо мн, прошу васъ, не безпокойтесь… не пропаду безъ васъ!»

Дверь передъ носомъ и захлопнулъ. Тмъ дло у нихъ и кончилось.

Ужъ онъ въ американскiй банкъ поступил: знакомаго анжинера встртилъ, у папеньки на углю служилъ, онъ его и устроилъ.

Прислалъ Васенька намъ денегъ и визу общалъ выправить. Такъ и разстроилось. А Катичка все-то говорила: у дяденьки отдохнемъ, на тепломъ мор. Вотъ мы и отдохнули. Да что дальше-то вышло, барыня… XLV.

И приходитъ къ намъ газетчикъ, — на улиц Катичк попался. А онъ Катичку зналъ, какъ сыматься ее возили, въ Крыму когда. И говоритъ: «васъ и здесь на картинкахъ смотрли, — прямо ломилась публика!» И у него ужъ, будто, дознавались дилехтора, гд такая красавица, — изъ Крыма онъ загодя усклизнулъ. А онъ и въ ихнихъ газетахъ умлъ печатать. Поднесли ему винца, онъ и расположился:

«да тутъ прачки сыматься лзутъ, а вы самая главная зв-зда!..» все ее такъ — зв-зда! — «да васъ съ руками и съ ногами вс оторвутъ, цны вы себ не знаете!» Наговорилъ намъ съ три короба. — «Я, говоритъ, этого дла не оставлю, тутъ и для меня жаренымъ пахнетъ», — и укатилъ. Катичка такъ разстро-илась, сама не своя. Вытащила свои патреты, и все передъ зеркальцемъ, глазки таращила, красовалась. Пошли на службу, а барышни и показываютъ газетку, а тамъ про Катичку: прiхала знаменитая звзда, ужъ ее американцы торгуютъ! Газетчикъ тотъ нахвасталъ. Такъ вс и подивились, и грекъ какъ-то… — и врить, и не врить: «можетъ, вамъ, говоритъ, милiены посыются… меня не забудьте». Приходимъ домой — письмо отъ Васеньки. У той, горбатенькой, побывалъ, католичка которая, графыни сестра-кузина. Она ужъ въ ихнемъ монастыр, и вру смнила. Да хроменькая еще, — ну, кто за себя возьметъ такую. А карактеръ у ней — ангелъ чистый. Такъ и отписалъ.

Письмо, то, страшное, прочитала монашка, перекрестилась, четки стала перебирать. И сказала, монашк какъ полагается: «воля Божiя», — по-французскому сказала: по-нашему, можетъ, разучилась, ай ужъ ей такъ полагается, католичкамъ: «и желаю вамъ счастья, и вашей супруг, и я ей напишу, въ благословенiе…» — адресокъ спросила.

Васенька нахвалиться не могъ, какая божественная. Годковъ ужъ за тридцать, изсохла вся, живыя мощи. Катичка такъ и освтилась, письмо ужъ нестрашно стало, — нтъ на насъ зла у католички. Только порадовались, — черезъ три-дни заказное намъ, съ черной каемочкой, и съ печатью съ черной, по упокойникамъ вотъ печатаютъ. Испугалась Катичка: померъ кто-то! Распечатала, — отъ нее, отъ католички, сверху иконка нарисована, Мадонна называется. Самая тутъ змя къ намъ и подползла, съ печатью-то. И словъ, барыня, немного, да другое слово ножа вострй. Она и наточила, нашла слова. А такъ французское письмо, воспитанное. Значитъ, такъ… — «желаю вамъ спокой душ, и вашему жениху… какъ благородно поступилъ… и душа моей мученицы-сестрицы будетъ молиться у Господа…» — про Господа помянула! «у престола господня… и пусть ее страданiе не мучаетъ совсть вашу… а я, говоритъ, буду молиться — прости намъ, Господи, согршенiя». И имя приписала:

сестра Беатриса. А внизу, съ уголоку, — была графыня Галочкина. И правда, Га-лицковая. Вотъ и монашка: зло-то чего не длаетъ! А ее злая любовь въ католичку загнала, злость-то въ ней и кипла. И образованная какая… Да что, простому человку въ умъ не взойдетъ, а образованные сумютъ написать. Съ Катичкой-то чего было? Да ужъ сами понимете.

XLVI.

Сразу закаменла будто. За головку, вотъ такъ вотъ, стиснулась, помертва… Я — «что съ тобой, что съ тобой?» — не Васенька ли померъ, подумала: похоронное письмо-то… — посл ужъ она все сказала, не знала я. А она — «оставь, ничего». Утромъ было, не пошла наслужбу, и я осталась. Легла на диванчик, и кушать не желаетъ.

Ночь подошла, а она и спать не раздвается. Два дни такъ, воду только пила. Благодтель нашъ пришелъ, казакъ, — «чего не приходите, грекъ грозиться, тыщи народу набиваются». Шепнула ему — барышня прихворнула, придемъ завтра. А она ужъ чемоданчикъ купила, деньги-то Васенька прислалъ, а то наши шибко ободрались, Парижу показаться совстно. А тутъ и Парижъ полетлъ — «не подемъ никуда!» Ничего я не поняла. Письмо отъ Васеньки! Печка у насъ топилась, бацъ въ печку, не распечатамши. Тутъ я и поняла: старыя опять дрожжи.

Дернуло меня, и говорю: «Чего изводишься? красивая, молодая… клиномъ, что ль, свтъ сошелся? Я вонъ и сонъ видала — собака къ намъ прибжала, другъ придетъ». Какъ она на меня глянетъ...! — глазами обожгла. Дня четыре такъ мы молчали. Жарынь, духото, дворъ вонючiй, турец-кой, и помойка невывозная… да мдники во двор, по тазамъ стучатъ, голову простучали, и мухъ этихъ… терпнья нтъ, какъ жиляли, — турецкiя, что ль, злющiя такiя, — а она лежитъ — жалости смотрть, всю ее мухи изсосали, а она не чуетъ, какъ упокойница. Надумала-належала, какъ вско-читъ!.. — «Это я-то! въ ям-то такой!..» и давай хохотать качаться. Подумала — съ ума не сошла. Глядитъ въ уголъ, на метлу, будто чего тамъ видитъ, метл головой киваетъ. Притихла я, не дышу, что будетъ. Одлась она, припудрилась, губки ружой этой навела — пошла. Сердце у меня упало: ну, въ море кинется! А тогда сколько бывало такъ-то. Дрожу — молюсь. Часа два я томилась, — приходитъ, редиски мн принесла: покушай. И сама погрызла. Телеграмма намъ.

Прочитала — порвала. Пришла намъ виза. Письмо за письмомъ, телеграмма… На служб отказалась, и меня взяла съ мста, замудрила: «довольно съ насъ», говоритъ. Вижу — съ голоду будемъ помирать. Встала поутру какъ-то, поглядла въ окошечко.. а и глядть то некуда, на вонючую помойку, да окно въ окно скорнякъ безносый кошачьи шкурки сушилъ… И говоритъ, будто кому грозится: «да что я пыль какая? это я-то!.. чего здсь торчу, чего жду?!.» — за голову себя схватила. Обрадовалась я, — «и въ-самъ-дл, говорю, чего намъ тутъ проживаться… и виза есть, и деньги на дорогу присланы, тамъ, можетъ, посвтлй намъ будетъ». Какъ она захохочетъ..! Деньги выхватила изъ сумочки… Васенька намъ прислалъ… въ клочки изорвала! Я потомъ ихъ подобрала, въ платочекъ завязала, мн знающiй человкъ въ Париж ужъ обмнялъ, на зорошiя, ничего мы не потеряли. Изорвала на клочки, уставилась на меня… — глазъ свести не могу, будто меня заворожила, истинный Богъ. Съ пеленокъ ее знаю… — а она меня ликомъ обожгла! Чисто ее смили, не Катичка.

Я такой красоты и не видала, такой страшной. Глазищи стали — сожгутъ, прямо. Волосы разметались, личико разгасилось, рубашечка съ плеча спустилась… — будто не человкъ, не Катичка моя, а арха нгелъ грозный. И такая красавица, — каждый съ ума сойдетъ.

Заворожила — не оторвусь. И будто не своимъ голосомъ:

— «Обноски донашивать?!.» — записочку-то ей графыня — «получите мои обноски»? — про Васеньку, будто, намекнула, — «чашечки подавать? грекъ грозится?!. Довольно, сыты! Чего ты ревешь, дура?» — а я напугалась — заплакала, — «теперь смяться будемъ!

Никому не покорюсь, мн будутъ покоряться!..»

И что же, барыня… все тутъ у насъ и перемнилось, ахнуть я не успла. А вотъ, сразу другiя ужъ мы стали, такiя чудеса начались!..

XLVII.

Дня три по городу она бгала. Пришелъ опять газетчикъ, и еще съ нимъ, заморскiй, допросъ ей длалъ и въ книжечку писалъ.

«Укладывайся на новую квартиру!» Гляжу — мамочкина колечка на ручк нтъ. Спросила ее — неужъ завтное продала! «Не твое дло, собирайся». Въ богатую гостиницу перехали, въ два покоя. Вс партреты разставила, и все мн — «довольно, все новое будетъ!»

Заплакала я отъ горя: съ ума, будто, она сошла. Схватила меня за плечи, — ну, трясти! — «Ты что плачешь? чего боишься?» – «Нтъ силъ, говорю — помру — на кого ты останешься, такая?» Затревожилась она: «бдная моя, замучила я тебя, несмнная моя, иконка моя!..» стала цловать, заплакала. Ну, чисто ребенокъ малый: вскочила, прыгать давай по комнат, — «все будетъ хорошо!» И показываетъ письмо: полковникъ тотъ прiзжаетъ. Такъ это мн — собаку-то я во сн видала! А она и платье новое, и шляпку, — изъ какихъ денегъ, думаю. Чай велла сельвировать внизу, въ ресторан, — ничего не пойму: сошла и сошла съ ума. Попировала съ какими-то, и приходятъ они вс къ намъ, и газетчикъ съ ними, на партреты гляди, англичаны. А газетчикъ руки потираетъ и по-нашему такъ ей все: «ну, наваримъ мы съ вами пива!»

И пошелъ у насъ короводъ: и въ телефоны ее требуютъ, и… никогда ее дома нтъ. Прибжитъ, какъ угорлая, посвиститъ, — свистать стала, какъ папенька покойный, — «обдала ты?» — вспомнитъ все-таки про меня. Велитъ лакеямъ, — на пяти подносахъ мн принесут, глядть страсти, кусокъ въ глотку не лзетъ. Чайку съ хлбушкомъ попью, скажу — обдала. И прiзжаетъ къ намъ полковникъ. А ужъ онъ въ генералы вышелъ, и ему высокое мсто, въ Эн-дiю! — губернаторомъ главнымъ, вонъ какъ. И Катичка уважительная съ нимъ, самая воспитанная. И все ему извстно, про Катичку, — звзда стала. И сталъ ее прогуливать, какъ хорошiй кавалеръ. А Кислая намъ двсти рублей прислала, разбогатела отъ старичковъ, какiе вотъ утопли: сколько-то отказали ей, и домикъ въ деревн, съ матерью она жила. И къ себ зоветъ, отдохнуть. Какой ужъ отдыхъ, Катичка развертась — удержу нтъ. Собирайся, перебираемся! Въ самую первую гостиницу и перебрались. Царскiя хоромы, прямо, войти страшно. И са-лоны, и телефоны, и ванныя… швицары кланяются, и горничныя виляютъ, и лакеи… Перво-то время въ ванную ссть боялась: ну-ка, обидятся — воспретятъ! А ей — чисто и сроду такъ. Потомъ ужъ и я обыкла:

захочу чайку — прикажу: Ну, какъ мы такую квартиру оправдаемъ! А она все: «пыль имъ надо въ глаза пускать!» И какiе тувалеты пошила — прынцессамъ только. Каки-то сточки надвать стала, какъ рыбка серебряная, склизкая, — дивлюсь только. Ручки-ножки растирать барышня ходила, ноготки править, какъ ужъ тутъ полагается… духи въ ванную лила, длала воду голубую, а то розовую… и волосы обстрыгла, чисто мальчишка стала, заплакала я надъ ней.

Паликмахеру каждый день — пя-ать рублей, подумать страшно. И откуда берется. Знакомыя зайдутъ, по «Клтк», гд мы служили, никогда ее дома нтъ. Со мной посидятъ, — какое, говорятъ, счастье вамъ выпало, полковника-богача нашли. Безстыжiя… И казакъ благодтель приходилъ: — «Завиствуютъ у насъ, какъ наша барышня хорошо устроилась… Я, говоритъ, не осужаю, все лучше, чмъ для забавки къ турку». Легко ли, барыня, такое слышать! И я-то, праду сказать, тревожилась. Сказала ему, — это ей за картинки даютъ, бумаги съ дилехторами пишетъ. Намекнула я Катичк.

— «А что, - говоритъ, — можетъ, на милiены промнялась, какъ думаешь?»

Погляда на нее, — нтъ, Катичка моя все такая, ягодка свженькая, нетронутая, безъ поминки. Да такъ, барыня, ужъ знаю… я каждую по глазамъ узнаю. А у Катички глазки — святая водица, чи стые. И говорю ей: «а такъ и думаю, не промняешься». Василисой Премудрой назвала, вонъ какъ.

XLVIII.

Прiзжаетъ разъ, упала на кресла, перчатки стаскиваетъ, — стяни, не могу! И улыбается: «купили-таки меня, до-рого купили!» Я и заплакала. Разсерчала она: «въ Клтк» наслушалась? а еще Богу все молишься! Вымолила… первый дилехторъ бумагу подписалъ, сымать будутъ… три красавицы было, всхъ победила!» И теперь ужъ не Катичка, а звзда! Больше тыщи за недлю положилъ дилехторъ. Я такъ и ахнула. Она мн тутъ цльную пачку сунула, — попрячь, у тебя цлй будутъ. Я и купила у турковъ кошель сафьяновый, на грудь повсила.

Письмо намъ лакей на серебряномъ поднос подалъ. Гляжу — поблднла Катичка. Почуяла я — отъ Васеньки. А давно не писалъ.

Прочитала, опустила ручку, задумалась. И шепчетъ: «ну, и пусть… конецъ… Да какъ вскочить!.. — и засвистала. А генералъ… да, вспомнила, — Гартъ, фамилiя, — ему скоро въ дальнее мсто хать.

Говорю ей: не присватывается… хорошiй человкъ, словно? Только улыбалась. А служба ея тревожная, не дай Богъ. То въ море увезутъ, то по горамъ на верблюд здить, а то турки ее изъ башни крали, на канат перетягивали, въ корзинк… Воротится — Гартъ прикатить, наглядться никакъ не можетъ. А диликатный… Много онъ для нея старался: съ Америки даже телеграммы слали. Думаю-молюсь:

Господи, хоть бы этотъ-то не отбился, фамилiей бы ее прикрылъ, а то такiе все оторвы, артисты эти, сымальщики… да все ловкачи, красавцы, такъ и кружатъ. А ужъ годки-то ей подошли… Какъ не быть, бывали, барыня, искушенiя… Разъ проводилъ ее Гарти домой, ручку поцловалъ, ухалъ. А ужъ ночь глухая. Только ушелъ • молодчикъ къ намъ, ихняя звзда, испанская. А какъ же, у нихъ и мужчина тоже звзда бываетъ. Такой черномазый, ухарь, — вс барыни съ ума сходили. И бутылку съ собой принесъ. И стали они въ соломинки сосать, пойло такое, для баловства. А я гляжу въ занавску:

голова къ голов, сосутъ-смются, ушко объ ушко трутся. И ужъ онъ, чую, урковать сталъ, по голосу-то слышу. Да и обнялъ! Она вскочила… грозить ему, а у меня ноги отнялись, и голосу нтъ. А онъ на нее, нахрапомъ! Она какъ выхватить изъ серебряной сумочки пистолетъ, онъ сразу и назадъ, руку къ сердцу, пардонъ сказалъ. Будто такъ, представленiе такое. У нихъ барышн безъ пистолета никакъ нельзя.

Зима пришла — къ грекамъ похала-порядилась, а меня въ номерокъ устроила. Сижу-скучаю, вдругъ телеграмма мн! Прочитали знающiе, — требуетъ меня къ грекамъ. И вс распоряженiя дала, нашъ штабсъ-капитанъ бумаги мн схлопоталъ, и на корабль меня посадили — довезли. Катичка встрла, кинулась цловать, шепнула:

«безъ тебя неспокойно, не могу». Возила меня по грекамъ, старые дома показывала: не на что глядть, а вс глядатъ, обманное такое мсто. А потомъ на руки меня горничной сдала, въ номерахъ. Ну, я съ ней и сидла, съ гречкой, съ грецкой женщиной… не по нашему они говорятъ, греки-то, а словно нашей вры. А Катичка картинки длала.

Она въ простын сымалась, — показывала мн, — кру-ти-зана, называется… а, можетъ, крути-задка, хорошо-то не помню… и ее масломъ арапки натирали, и потомъ она ядъ пила, изъ чаши. И еще на спину къ лошади ее привязали, по полю все гоняли, много было.

И опять мы въ Костинтинополь прiхали. А ужъ ее къ нмцамъ порядили, за большiя деньги. Опять мы въ ту гостиницу, и что-то Катичка невеселая. Я ее и попытала: «можетъ, стсняю я тебя, отдльно бы ужъ мн лучше?» Годки-то ей подошли, а сами, барыня, говорили — каждой артистк незаконный сожитель полагается. Ну, можетъ, я не такъ говорю… вотъ-вотъ, для партекцiи, какъ вы-то говорите… и дилехтора добиваются, прада, ужъ я это дло знаю. Въ душу-то къ ней не влзешь. Баринъ слово съ меня взялъ, не оставляла бы… да, вдь, слово-то мое, а дло-то ее. А она мн: — «надола, отвяжись». А не по себ и не по себ ей, вижу. Забилась я въ уголокъ, на глаза ей не попадаться, три дни сидла. Она и учуяла, смиренiе-то мое.

Разнжилась, за шею прихватила… — «ахъ, ты, старенькая моя, нянюля моя, старый ты вдь, древнiй человкъ…» — вспомнила, какъ писарекъ ругался, — «мытарю тебя по свту, а не могу… иконка ты моя, хранительница!» Оби мы и заплакали.

Какъ-то повезъ ее Гартъ къ главнымъ посламъ на балъ. Утромъ она и говоритъ: «мн Гартъ предложенiе сдлалъ, рада?» — «Что жъ, говорю, человкъ обстоятельный, на что лучше». И стало мн жалко Васеньку. Она и говоритъ: «поду въ Парижъ, а тамъ увидимъ». И сталъ онъ ее просить: «подемте въ Эн-дiю, всякiя чудеса увидите», — хотъ прiучить ее къ себ. Ужъ такъ для насъ старался, оберегалъ отъ воровъ даже… воры кругъ насъ вились… эти вотъ, вотъ-вотъ, иван-тю ристы. Онъ и приставилъ сыщиковъ, казенныхъ. Одинъ жуликъ рядомъ съ нами номеръ снялъ, жемчугъ хотлъ украсть. А то меня изъ квартиры выманивали, будто по длу спрашиваютъ, а я не пошла… а въ колидор сыщикъ троихъ и зарестовалъ, ужъ они съ колидорнымъ сговорились.

XLIX.

Въ Парижъ намъ хать — проводы намъ Гартъ устроилъ, въ самомъ богатомъ ресторан. Никогда она меня на пиръ не брала, — да и правда, куда горшку съ чистой посудой знаться. А тутъ, чего-то издергалась, на меня накричала, весь день со мной слова не сказала. И приходитъ къ намъ благодтель нашъ, казакъ, а онъ къ намъ запросто хаживалъ. Съ радостью пришелъ, маленько выпимши: дочка его, съ казачонкомъ-то, у сербовъ отыскалась, и они поженились, и его выписываютъ къ себ. Ужъ онъ у грека расчелся. Ну, пришелъ, а у насъ разстройка. Помялся-помялся, видитъ — угощенiя не подаемъ. Я то ее боюсь тревожить, а она въ уголокъ забилась, насупилась. Онъ и говоритъ: «ай загодли, барышня, стараго казака не признаете?»

Катичка спохватилась… — «нтъ, я вамъ рада, давайте чай пить».

Ску-шный такой сидлъ. Она и стала его обласкивать, мадерцы велла, сардин-ковъ… Сама ему наливаетъ: — «Родивонъ Артамонычъ, дорогой гость, кушайте, пожалуйста». Такъ онъ растрогался, все извинялся, что обезпокоилъ такихъ людей. Да еще мадерцы выпилъ, сталъ говорить:

«Вы божескаго роду, вамъ счастье Господь пошлетъ. Думаете, мы не видимъ? Мы все-о видимъ… старушку какъ уважаете, простого человка. Я графьевъ не люблю, они го-рдыи… а васъ я признаю уважаю, наша вы расейская барышня… не можете возгордться!

Казакъ — вольный человкъ, никому не обязанъ И вотъ отъ стараго казака…»

Вынулъ изъ кошелька Тихона Задонскаго образокъ, съ двугривенный, объ ушк, серебряный, и даетъ Катичк:

— «Этотъ образокъ завтный, святой человкъ мн далъ, на войну когда… не будетъ печали, говоритъ. Мн теперь нтъ печали, дочку нашелъ. А вы, барышня, скучаете, я все вижу… всякую печаль разгонитъ!»

Приняла она образокъ, перекрестилась, такъ ей прiятно стало. И поцловала нашего благодтеля въ голову. А онъ такъ растрогался:

«не будетъ вамъ печали, попомните стараго казака…» И сразу намъ легко стало. Вечеръ подошелъ, на пиръ хать, она и говоритъ:

«собирайся, няня, хочу съ тобой». Я и такъ, и сякъ, куда мн, грошу, съ рублями… — нтъ и нтъ: «хочу такъ, мн съ тобой легче, хоть ты и допотопная». Особо неприличнаго нтъ, понятно… вс ужъ ко мн привышны, няня я ее старинная.

Пи-иръ… — словами не сказать. Парадные намъ покои отвели, въ огняхъ, и вс знакомые, и сымальщики, и англичаны, и итальянцы-ы… кого-кого только не было! А Гартъ на главное мсто Катичку усадилъ, и букеты ей, и… себ блый цвточекъ прикололъ. И вс генералы были… съ саблями даже были. И шимпанское вино въ серебряныхъ ведрахъ приносили, и кре-мы, и пирожки… самый богатый пиръ. А я съ краюшку сида, вязала. На мн шелковое платье было, муваровое, наколочку Катичка мн приладила, — сижу, будто я образованная. И ужъ ночь. Они разговариваютъ-пируютъ, а я дремлю. Какъ мн подъ руку ктой-то!.. Глянула я, — уси-щи, чисто щетка сапожная, морда а… — самоваръ мдный. Итальянецъ это ко мн присталъ, съ парохода капитанъ, на его пароход хотли хать. Присталъ и присталъ: желаю съ вами выпить! А я непьющая, да испугалась, сказать не умю, а онъ мн въ губы суетъ, шимпанское вино. Я его подъ локотокъ чуть, отвязался чтобы, бочка и бочка винная. Онъ и скажи, — посл ужъ я узнала: «красавица такая, и старый товаръ за собой таскаетъ», — про меня-то: «для охраны таскаетъ… стро-гой у вдьмы глазъ!» — Она и услыхала! Да тревожная все, да шинпанскаго-то вина пригубила… она и загорячилась: «не хочу дерзостевъ, просите у ней прощенья!» Скандалъ такой, и Гартъ перепугался, успокаивать ее… сижу-дрожу, а она — чисто архангелъ грозный! А итальяшка — пьянй вина, бухъ на колни передо мной! — истинный Богъ.

Страмота такая. — «Мадама, — говоритъ, — простите меня, гршнаго!» Руку мн и поцловалъ, безобразникъ. И винищемъ-то отъ него, и табачищемъ, и чесночищемъ… И передъ Катичкой на колнки всталъ. А она развертлась вся, встала возля меня и давай кричать:

— «Старый товаръ, она, вдьма она..? а лучше для меня всхъ!» — не могу, барыня, не плакать.

И выстерика съ ней случилась, Гартъ ее подхватилъ, нюхать ей соли вострой. Больше и не пировали. Гартъ насъ на автомобил домой привезъ, такъ безпокоился. Только отъхалъ — она на меня топать!

— «Изъ-за тебя, дуры, такой скандалъ! Стыдно мн!..»

Утромъ Ра-но вскочила, въ телефоны Гарту посмялась. А я и глазъ сомкнуть не могла, все плакала. Подбжала — поцловала въ глазъ. А я притворилась, — сплю, молъ: стыднго мн. Куда-то убжала. Прибгаетъ — чурекъ мн горячiй принесла, и сама жуетъ… — любила я ихъ, горяченькiе, будто калачъ нашъ.

L.

Похали мы въ Парижъ. То по морю хотла, а тутъ сразу отмнила — по машин. Цльный домъ съ собой повезли, се-эмь сундуковъ, да чемоданы, да у меня на рукахъ сколько, — приданое, будто, набрала. Провожали съ почетомъ, и Гартъ провожалъ, — въ Парижъ общался быть. Вотъ у ней рвали деньги, наша бднота! А она — сколько ни попроси, все отдастъ. Я ужъ у ней деньги отняла. То рвалась въ Парижъ скорй, а какъ похали, ну… издергалась: успемъ въ Парижъ, сворачивай.

Прiдемъ куда — нтъ, въ другое мсто подемъ. Закружила она меня. То ямы въ гор смотрть, то дворецъ ей занадобится… измаяла меня. Прiдемъ въ какой городъ, — опять газетчики эти, и такъ, шлющiе, карточки съ насъ сымаютъ… Вотъ, цыганъ венгерской и прицпился, — говорила-то я, — на гитар намъ все звонилъ. Венгеры тамъ живутъ, хали-то мы..? Наняла автомобиль, прорву какую-то глядть, самая-то глухая глушь. Будто намъ и въ Парижъ не надо, — все она мудровала. А къ ночи, мсто глухо-е… — автомобиль и поломайся, не можетъ хать. И говоритъ, шоферъ, вылзайте. А онъ страшный венгеръ, живой разбойникъ, глазами на насъ такъ… — вылазьте! Думаю — ограбить насъ хочетъ, нарочно автомобиль сломалъ. А на насъ цльный капиталъ, жемчугъ одинъ большiя тыщи стоитъ, на Катичк, подъ мантой… а у жилковъ глаза вострые, дастъ кулачищемъ — и обирай. Слышимъ — за нами скрыпъ! Пять подводъ, какъ вагоны, и машина ихъ волокетъ, и вой тамъ, будто грызня какая.

А это цирки бродяжные, зврей везли. Рыкаютъ зври, грызутся тамъ… остановились вагоны. Хозяева подошли, поантиресовались, и двка выпрыгнула, цыганка врод, лупоглазенькая, стала лопотать. И хозяева кричать стали. Вс съ трубками, въ такихъ вотъ шляпахъ, чисто пастухи, а глаза самые разбойничьи. Промежъ двухъ огней и попали, — грабь и грабь. Катичка за ручку съ ними, и говоритъ мн:

подемъ со зврями! Насъ и посадили въ вагонъ, двка вотъ гд жила.

Каморочка такая, и постелька у ней, чисто такъ, вонь только, отъ зврей. Дожили до чего!

На переду дв клтки: тигра сидла, и еще полосатенька какая-то… а сбоку левъ головастый халъ, въ другой клтк. Они всю дорогу и дрались лапами, черезъ прутья, рыкали все. Двка на нихъ визгнетъ — гей! — гей! — они и поутихнутъ. Говорила — безъ глазу нельзя оставить: клтки могутъ разворотить. Схватяться черезъ прутья, такъ все и задрожитъ, вотъ-вотъ прутья, посыпаются, разорвутъ насъ зври.

Остановились ночевать въ пол, огонекъ развели. Кости они все грызли, кровяныя… рвутъ другъ у дружки, ры-гаютъ, изъ пасти у нихъ воня-етъ… не дай-то Богъ. А Катичк занятно. Все мн такъ: «гд это, нянь, видано… куда попали!» И сдружилась она съ той двкой. Та нарядъ надла, почесть что голая, только въ сапожкахъ… въ висюлькахъ-бисер, вс ляжки голыя у безстыжей… къ тигр при насъ входила съ однимъ хлыстомъ! Тигра на нее раззявится, зашипитъ, а боится, на брюхо припадаетъ, глазищи дрему-чiе… ни мигнутъ. Я даже глаза закрыла, страсти. Катичка и говоритъ: «и я къ тигр хочу!»

Молила ее, — ни-какъ: хочу и хочу. А двчонка еще задоритъ. Ни жива, ни мертва, сижу-плачу… а та вошла, хлыстомъ погрозилась, — манитъ. Катичка и вошла. Уставилась на тигру, — тигра на лапы и припала… на Катичку такъ, только усы дрожатъ. И стали оби пятиться. А то, говоритъ, безпремнно кинется, съ глазъ только ее спусти. Съ недлю мы съ ними короводились. Катичка такъ изъ цирковъ и не выходила, въ городкахъ они представляли, публик. И тигру заворожила! Побранила я ее, она и говоритъ:

— «Глупая ты, какихъ ужъ мы людей видали — и цлы остались, а тигру чего бояться, она простой зврь».

Насилу-то Катичка разсталась, сдружилась очень. Катичка имъ подарковъ накупила, тру-бокъ… двчонк янтарныя бусы отдала, а та ей колечко серебряное, колдунское будто… для любви, отъ себя даже оторвала, вонъ какъ. Все Катичка говорила: «такъ бы съ ними и здила… вотъ это настоящiе люди, не продадутъ». И мн, правда, они пондравились.

LI.

Ну, прiхали мы въ Парижъ. И не въ гостиниц стали, а въ оте л… три покоя, ванныи… — несмтныхъ денегъ стоитъ. Тутъ ужъ она и закружилась: и газетчики, и дилехтора, и… И приходитъ къ намъ человкъ, шустрый такой, а глаза хи-трые, какъ у вора. Говорила она ему, а онъ все кланялся. Я еще ей сказала:

непрiятный какой, на жулика похожъ. А это, барыня, сы-щикъ былъ, — въ Америк ужъ узнала, — изъ воровской конторы, про Васеньку дознавался. Все она и знала. Это кто-нибудь ужъ научилъ, звзда, можетъ, какая. Он тоже, звзды-то, ухъ, какiя прожженыя.


Потомъ она и проговорилась мн: въ Америку давно ухалъ, Васенька нашъ… на анженера иликтрическаго учиться. Вотъ ей въ Парижъ-то и не особо хотлось… — такую она непрiятность получила! А вотъ, доскажу. Ужъ она все отъ сыщика узнала: изъ банка ушелъ — деньги каки-то папашенькины разыскалъ, машины они покупали въ Англiи, для углю… онъ и ухалъ доучиваться.

Какъ-то и говоритъ мн,смется: «собаку во сн не видла? Другъ придетъ», — упомнила мою примту. — «Гартъ нашъ завтра прiзжаетъ, рада?»

Говорю — хорошему человку всегда рада. Ну, прiхалъ, сталъ навщать. Послднiе онъ деньки догуливалъ, въ далекую ему службу хать. Все въ теятры съ ней здилъ, прогуливалъ ее. Только прiхалъ, — дилехторъ американскiй къ намъ, знакомый Гартовъ, — бумагу и подписали, въ Америку сыматься, на другой годъ. И вотъ, что еще случилось.

Масляница была. Катичка гостей назвала, въ отель. А мн изъ нашего ресторана блинковъ принесли, съ икоркой. Пола блинковъ, чайку съ апельсинчикомъ напилась, — прилегла. Катичка и входитъ съ Гартомъ, вся воздушная, въ жемчугахъ. А ей изъ юлирнаго магазина, несмтной цны жемчугъ принесли, американскiй богачъ купилъ, изъ уваженiя… на мигалкахъ ее видалъ… въ три петли жемчугъ! И карточка приколона: «прошу въ гости, въ Америку ко мн!» Самый идолъ и былъ, говорила-то я вамъ, вонъ когда еще ее углядлъ, въ Пари-ж. Да вотъ, дойдетъ дло… А я въ комнатк прилегла, мн въ зерькало и видать. Сли они въ салончик, иликтрическiй каминь калился. Прилегла Катичка на качалк, Гартъ ей подъ ножки скамеечку подсунулъ, а самъ не садится.

А ей холодно, будто, накидочкой мховой закуталась. Онъ и сталъ урковать, а она пальчиками закрылась. Я и поняла, — къ сурьезному ужъ пошло. Поурковалъ ей, стоитъ — дожидается, какое ему ршенiе.

Она вынула изъ сумочки зеркальце, бровки направила — поулыбалась… такъ и просiяла ему. Онъ даже назадъ подался.

Протянула ему ручку, — будто къ иконк приложился. И опять они внизъ пошли, пировать. Воротилась вскорости, что-то ей нездоровилось. Апельсиноваго морсу выпила, и говоритъ: «Гартъ опять предложенiе мн сдлалъ, только не приставай, голова у меня болитъ». Не стала ей докучать. Что жъ, думаю, двадцать пятый годокъ пошелъ, самая пора замужъ, перестарка кому нужна. Да только… — подумала, — онъ хоть и складный такой мущина, а годковъ ужъ подъ пятьдесятъ, что тамъ не говори, ужъ съ надсадомъ.

Легла она, кашлять стала, знобитъ ее… велла иликтрическiй кругъ засвтить, ножки погрть. Ра-но встала, кофю пустого выпила. Я ей — куда ты, куда? — все она покашливала. Ни слова не сказала, укатила.

Къ обду воротилась – прямо въ постель. И чмъ-то, вижу, разстроена.

Щечки горятъ, жаръ сильный. Велла за докторомъ послать, — профессора нашего, знаменитаго, старичка. Прiхалъ, а у ней подъ со рокъ градусовъ! Горчишники веллъ. А онъ простой, ласковый, все ей такъ: «вотъ, сударыня моя, напрыгали себ простудку, а боллъ нечмъ, тльца-то совсмъ и нту!» А она голодомъ себя морила, нельзя имъ располнть, звздамъ, а то и жалованье убавятъ. На волоск отъ смерти была, — воспаленiе обровалъ, знаменитый-то. А наслдство у ней плохое, вс графы ихнiе отъ чахотки помирали.

Консилимы были! — выходили. На третью ночь, слышу, — бредить начала: «святоша, монашка горбатая… змя злая… ложь все… гд письмо?..» Въ Америк ужъ она мн покаялась — у католички была.

Та ее приняла — нельзя лучше. А про письмо сказала — нтъ письма, брату отослала. Ничего отъ нее не добилась Катичка, — живой камень, самая изуитка-змя. Понятно, не надо было здить. Это ее болзнь погнала, не сообразилась.

Стала поправляться — велли ей на тепло хать. Мы и похали въ Ниццы. Недли не прожили — Гартъ прiхалъ. А ужъ его генераломъ сдлали и графомъ. Король наградилъ. И веллъ ему король къ этимъ людодамъ хать, въ Э-ндiю, страхъ наводить, что храбрый онъ такой.

Высокое ему мсто вышло. Вотъ онъ къ намъ и присталъ. Присталъ и присталъ: подемте и подемте со мной, я вамъ самое страшное покажу, чего никто не видлъ… и слоновъ покажу, и обезьяновъ покажу… А это онъ насъ заманивалъ. Катичку прiучить къ себ. Сталъ уговаривать: да вамъ поправиться нужно, а тутъ зима, а тамъ всякiе цвты теперь, и теплынь, — всякiя чудеса увидите.

присталъ: подемте и подемте со мной, я вамъ самое страшное покажу, чего никто не видлъ… и слоновъ покажу, и обезьяновъ покажу… А это онъ насъ заманивалъ. Катичку прiучить къ себ. Сталъ уговаривать: да вамъ поправиться нужно, а тутъ зима, а тамъ всякiе цвты теперь, и теплынь, — всякiя чудеса увидите.

LII.

Ну, думалось ли когда, въ Кудрин я жила, въ Москв-то… въ Эн дiю страшную попаду! Это у насъ лавошница рядомъ жила, Авдотья Васильевна, она вс умныя книжки читала, про разныя земли-города, и гд голые совсмъ ходятъ… слушать страшно. Придешь къ ней чайку попить, а она и скажетъ: «вотъ есть какiе люди, людоды называются, на деревахъ живутъ!» — и картинки покажетъ, — глядть страшно. И скажетъ, любопытная была такая: «нтъ, такъ мы тутъ въ Кудрин и помремъ, ничего не увидимъ!» Она очень образованная была, и на торговлю жаловалась, надоло ей за сборкой сидть. Ну, скажетъ она такъ — чужiя бы земли повидать, людодовъ этихъ… — а я ей свое и свое: «какъ же это такъ, милая Авдотья Васильевна… отъ какой сладкой жизни, и къ людодамъ хотите! Это нехорошо, Господь накажетъ за неудовольствiе». А она такая умильная, мечтающая… глазки закатитъ, воздохнетъ такъ… и скажетъ: «ахъ, Дарья Степановна, вы не можете этого понять… это только тонкiе люди понимаютъ, самые образованные».

Ну, вотъ и повидали мы, и всхъ людодовъ повидали. И она, матушка моя, досыта повидала, и супруга потеряла, и сынъ безъ ноги. Въ Эн-дiю-то попали какъ?..

Попали барыня, въ самое ихнее Рождество попали, въ индй-ское! Ну, сонъ и сонъ.

И повидали мы, барыня, чудесъ всякихъ. Кругомъ свта похали, въ Эн-дiю эту и попали. Съ музыкой насъ встрчали, и содаты ихнiе на коняхъ, и слоны головами намъ мотали-кланялись, хоботочки вс поднимали вразъ, и на колнки падали передъ нами, ушами хлопали.

Ученые слоны. А я, вправду, все людодовъ опасалась. Смирные-то они смирные, и полицiи было много, а все-таки не ровенъ часъ… что ему въ голову взбредетъ, людоду-то страшному! Тамъ за городъ одинъ лучше и не ходи, законъ такой. Гартъ насъ предупреждалъ:

— «Я, говоритъ, хоть и могущественный, а поручиться никакъ не поручусь, у насъ безъ городовыхъ не ходятъ, особенно молодыя барышни».

Ихнiе короли, людодовы, утаскиваютъ къ себ, въ жены… и ужъ никакой силой не отыскать! Такъ запрутъ, на тыщу замковъ, и тигры стерегутъ, какъ у насъ собаки, нарочно обучены. А у нихъ короли ихнiе по сто, говорятъ, женъ имютъ, и это имъ по закону полагается. За семью воротами живутъ. Повидала Костр. ворота ихнiя… Чисто вотъ Кремль у насъ. И церквы у нихъ все съ башенками, по семь да по восемь ярусовъ, одна на другой. Туда и не доберешься.

И всего-то онъ, Гартъ, намъ показывалъ, все разсказывалъ, все возилъ. А съ ними стража военная, вс въ блыхъ одянiяхъ, красавцы такiе все, въ блыхъ каскахъ, изъ хорошаго полотна, изъ голандскаго.

Изъ людодовъ набраны, обучены. Ужъ какъ настоящiе люди стали, и имъ харчи хорошiе отпускаютъ, они и обошлись. А строгiе, не дай Богъ. А безъ стражи никакъ нельзя, на каждомъ шагу разбойники, да людоды, а то тигры… а то зм-и… самое зминое тамъ мсто. Да не вру, барыня, а истинная правда. Мы такую змю видали… не больше четверти, сренькая сама, а головка съ ноготокъ, черненькая… ее солдатъ тотъ сапогомъ убилъ. Закусывали мы подъ палаткой… — чего-чего только не возили за нами! И палатки, и ковры, и качалки плетеныя, на дерево вшать… гамаки, вотъ-вотъ… и всякiе припасы, чего только душа желаетъ, — ну, закусывали мы, она къ Катичк и подобралась. А всю траву мужики напередъ выскребли и жаровню по земл возили, змй-то этихъ выжигали-выпугивали, — подобралась она, стерва, изъ-подъ коврика вывернулась, гадина… А то бы Катичк въ пять минутъ смерть была! Гартъ такъ и посинлъ, руку тому солдату пожалъ, хоть у нихъ это и не полагается, Катичка говорила… и большую награду пожаловалъ. Глядли потомъ ту змю, — не на что глядть, а вредная.

По горамъ здили, по лсамъ… и на носилкахъ носили насъ тамошнiе люди-людоды, — голые-разголые, а тутъ обвязочка. А на головахъ у нихъ цльныя простыни намотаны, отъ жары. Тутъ зима, а у нихъ лто, жара-жарища, потла я все тамъ, — льетъ и льетъ, вся мокрая. И самое Рождество! Ахнула я, какъ Катичка мн сказала, — подошло наше Рождество! Заплакала я — никакого Рождества нтъ.

Солнце палитъ, голые людоды ходятъ, обезьяны эти въ лсу визжатъ, будто мы въ адъ попали. Плакала я, а Катичка и говоритъ:

— «Тутъ индйское Рождество справляютъ, сладкiе пироги пекутъ, съ огнемъ».

И врно, барыня, съ синимъ огнемъ подавали намъ, ромъ горлъ.

Пудингъ называется. Но только мы это Рождество въ город справляли. Катичка на балахъ съ подружками танцовала, а я все плакала. Забьюсь въ хоромы… — намъ домъ отвели въ восемнадцать комнатъ! И въ каждой комнат у дверей ихнiй человкъ, въ простын на башк, стоялъ-сторожилъ, чтобы зми къ намъ не зашли. Онъ у дври стоитъ-наблюдаетъ, а я плачу-заливаюсь, одна сижу. Такъ и справила Рождество, молитвы вс прочитала, какiя знала… церквы-то нашей нтъ. И звону не слыхала, и тропаря не слыхала… Все шептала, упомнила: «разумйте языцы и покоряйтеся… съ нами Богъ!» Въ садъ выйдешь погулять, а идолъ тотъ за мной, съ ружьемъ-съ-саблей… — это ему Гартъ приказалъ. И три людода со мной съ кресломъ съ раскладнымъ, и съ опахаломъ съ огромаднымъ, съ зонтикомъ изъ рогожки, чтобы не жарко было, и еще въ кувшин воду со льдомъ носили. Измучилась я тамъ. Они бол недли свое Рождество справляли. И повезъ насъ Гартъ въ далекое мсто, чудеса показывать. У насъ пятнадцать человкъ казенной прислуги было, а у Гарта… — ты-ща прислугъ, вотъ какъ. Такъ живетъ, такъ живетъ богато — царь не царь, а королю не уступитъ.


Три человка у насъ было къ зонту приставлено, изъ ихней мочалы сдланъ, для прохлажденiя втеръ длали… все тамошнiе люди, изъ людодовъ… ноги то-нкiя, чисто шиколотныя, головы въ простын. А то зминый у насъ лакей былъ, который всякую змю знаетъ, какъ обойтись съ ней. Какъ спать ложиться, онъ вс комнаты обойдетъ, и у него порошки курительные, духомъ ихъ выгоняетъ, куревомъ. А то начнетъ въ дудочку дудть, она и вылза-етъ на дудочку, не можетъ удержаться, страшно ей, что ли, длается. Онъ ее сейчасъ такими шипцами — цопъ! — въ жаровню прямо. Такъ тамъ и зашипитъ, зло то ее все… а она жаръ кусаетъ, глядть жуть. А то къ намъ старикъ ихнiй приходилъ, «зминый царь» называется… змй при насъ заговаривалъ-мурлыкалъ… и вс зми какъ палки длались. Онъ ихъ за хвостъ, прямо, чисто сучья какiе соберетъ, чисто закостенютъ! Святой, по ихнему. Пять лошадокъ было для Катички, и при каждой лошадк молодой мальчишка, голый, а въ сапогахъ, и стыдное мсто у него кисточками завшано, стыда у нихъ нтъ на это. Да что съ людодовъ спрашивать… И еще съ ней дв барышни-англичанки, мисы… дочки чиновниковъ при Гарт, очень воспитанныя, — вс он и гуляли вмст.

Вотъ и повезъ насъ Гартъ въ дремучiе лса, на край свта, ихнiя церквы показывать, старинныя, выше нашихъ. И людоды, а и у нихъ Богъ есть… а идолы-то наши вонъ вс церквы у насъ позакрывали. И лстницы широкiя-широкiя, идешь-идешь, а внутри ихнiй богъ сидитъ, идолъ каменный, на пупокъ на свой глядитъ… и вс цвты кладутъ, монахи ихнiе, въ блыхъ балахонахъ. Тамъ не крестятся, а столбы крутятъ: кто больше накрутитъ, тотъ и угодилъ идолу. Всего-то всего видали. И вотъ тутъ-то мы и повидали обезьяновъ, въ самое наше Рождество. Будто это намъ въ какое указанiе: вотъ, дескать, и глядите:

то у васъ «возсiя мiрови свтъ разума» пли въ церкви, и благовстъ какой былъ, и вы — люди господни были, а вотъ вамъ за грхи ваши — идолъ сидитъ, на пупокъ на свой глядитъ, и обезьяны вамъ поютъ-воютъ, и солнце палитъ замсто хорошаго морозу… — индйское Рождество вамъ! Ну, какъ все равно въ наказанiе, для испытанiя. И обезьяны на людей похожи, а зврюги, образъ-то божiй потеряли. Ну, будто что намекаетъ: такъ вотъ и вы можете потерять. И врно, барыня… сколько же народу образъ-то божiй потеряло, въ Россiи нашей… другiе хуже самыхъ поганыхъ людодовъ стали.

Правду скажу вамъ, я тамъ отъ людодовъ худого слова не слыхала.

Одинъ ихнiй людодъ, въ лавочк торговалъ… какъ пойдешь мимо лавочки, онъ вотъ такъ руки на животъ приложитъ — и мн поклонъ! И пряникъ мн разъ подарилъ, денегъ не взялъ… при Катичк бабушкой назвалъ: «ты, говоритъ, хорошая бабушка, очень съ лица прiятная, на мамашу на мою похожа!» И они понимаютъ хорошее обращенiе. А меня капитанъ морской, какъ мы въ Констинтинополь прiхали, сироты… за воротъ ухватилъ! Есть и изъ людодовъ хорошiе, и одежи не носятъ, а… А капитанъ морской тотъ съ золотыми тесемками былъ, самый заграничный. Хуже обезьяновъ — образъ божiй кто потерялъ. Всего, барыня, повидала.

Прiзжаемъ въ самое глухое мсто, гд обезьяны водятся, въ царство въ ихнее, въ обезьяново. Глядимъ — по деревамъ сигаютъ, не боятся. Да палками въ насъ оттуда, да врод какъ яблоками, шишками. Намъ еще человкъ крикнулъ, — «головы берегите!» Гартъ пальцемъ сдлалъ — четыре солдата къ Катичк, балдахинъ надъ ней подняли, поберечь. А она — «азъ, хорошо! милыя какiя обезьянки!» А т визжатъ, орхами паляютъ. Прiхали въ пустое мсто — и ночь.

Те-о-мная-растемная. Ну, стали мы на ночлегъ… только навсть стоитъ, а стн нтъ. Кровати намъ разложили, огни зажгли, а кругомъ стра-жа, мста тамъ строгiя, не дай Богъ. А эти обезьяны свадьбу, что ли, свою справляли. Солдаты намъ говорили — свадьба у нихъ теперь. Набралось ихъ на деревахъ видимо-невидимо, крикъ, визгъ, будто нечистая сила поднялась. А подальше — тигры ходили, за обезьянами трафились, рыкали страшнй страшнаго, а близко боялись подступиться, стража у насъ съ ружьями. И слоны тамъ дикiе водятся еще. То ученые есть слоны, городскiе, бревна таскаютъ, видала я… и князей ихнихъ возятъ. А тутъ дикiе самые слоны, глухiе. Ихъ только не тревожить, а то они добрые, тамошнiе люди говорили. Вотъ, поужинали мы, легли спать… А огневыя мухи еще тамъ, такъ и сигаютъ подъ навесомъ, — ну, чисто искры: пожару я все боялась, не привыкла. Только глаза завела, — бацъ! бац! — стрльба пошла. А это солдатъ въ обезьяну выстрлилъ. Да она на дерево взвилась, въ руку онъ ей поранилъ, и кровь на рогожк мы видали. А вотъ что было.

Мы еще за ужиномъ видали: сидитъ обезьяна на суку, совсмъ близко, сидитъ — все на насъ глядитъ, помаргиваетъ. Росточкомъ съ хорошую собаку будетъ. Снизу ее фонарикомъ освтили, — ну, она повыше убралась. А все сидитъ. Глядла-глядла, да и кинула въ Катичку цвткомъ, — вотъ такой огромадный, блый, съ хорошiй вилокъ будетъ, пахучiй очень. Прямо ей въ шейку и попала, смялись мы. Попала, да какъ визгнетъ, — рада, что сбаловала такъ. Нацлился солдатъ, а Гартъ воспретилъ. Катичка закричала — не надо убивать!

Гартъ и сказалъ: «вамъ, говоритъ, и обезьяны даже цвты подносятъ, нравитесь имъ вы… это, говоритъ, у насъ бываетъ… и даже уносятъ барышневъ». Ну, посмялись и забыли про обезьяну. А она, подлая, не ушла, запряталась. Какъ уснули, она, никто и не слыхалъ, и забралась подъ навесъ… и ножъ, будто, у ней въ рук былъ, — гд ужъ она раздобылась?.. — на три шага къ Катичкиной постельк подобралась… — солдатъ-стража и увидалъ! Бацъ! — руку ей прострлилъ, ножъ и выпалъ, — истинный Богъ, не вру. На дерево взвилась-стеганула — ищи ее. Всъ ночь не спали. Тамъ, говорятъ, обезьяны къ себ уносятъ, въ супруги, вонъ какъ!

А то еще… покойницкая река тамъ, покойниковъ по ней возятъ, такой законъ: на бережку сожгутъ, а пеполъ въ воду пустятъ. Вотъ царицу ихнюю и жгли. На высокихъ дровахъ она лежала — горла. И монахи въ трубы надъ ней трубили, вра у нихъ такая.

Два мсяца выжили тамъ.

хать намъ, Гартъ заду-мчивый все ходилъ, скучалъ. Ну, она въ Америку его пригласила, черезъ годъ. Тамъ, говоритъ, дло и поршимъ. Съ музыкой насъ провожали, Катичку на умнаго слона посадили, въ часовенку врод, — какъ царевна лежала тамъ, въ золотыхъ туфелькахъ, вся бленькая. А меня голоногiе на себ помчали. Ну, сонъ и сонъ. А мн какъ-то, правду сказать, стыдно было:

столько онъ для нее старался, а по его не вышло. Намекнула ей, а она мн: «да онъ и такъ счастливый, два мсяца живую меня видлъ, а не на картинкахъ».

LIII.

Опять мы въ Парижъ прiхали. Ну, въ мои ли годы мотаться такъ!

Хожу по комнат — и качаюсь, на корабл все ду. Лто подошло — къ Кислой она надумалась, не сидится: хочу тебя Кислой показать. А чего меня казать, — давно, небось, и забыла. — «Она теб обрадуется… улитка наша къ ней приползла!» — «Какая-такая улитка?» Тутъ она и сказала: Кислая такъ прозвала меня — улитка. — Вонъ съ кого она переняла-то, говорила-то я вамъ — все она меня улиткой обижала. А душа у ней добрая была, у Кислой нашей.

Ну, повезла меня, а она въ деревн живетъ. Прiзжаемъ… полонъ то дворъ собакъ, чуть насъ не разорвали. Не узнала я ее: и прежде костлявая была, а тутъ — одни-то зубы. Заплакали он оби, и я заплакала: вспомнила, въ споко-то какомъ мы жили. Недльку погостили, все он не могли наговориться. А я съ мамашей ее сидла, вязала. Ее паларичъ разбилъ, виблiю все читала. Скажетъ чего, а я подакаю. Ужъ такъ хорошо, покойно, ни шуму, ни гаму… поглядишь въ окошечко — гуси по лугу гуляютъ, индюшечки. Чайкомъ меня поила, съ брусничнымъ вареньицемъ… душу я отвела. И угощали хорошо: и ветчина у нихъ своя, и индюшку намъ жарили, съ брусничнымъ вареньемъ, вотъ какiе кусищи клали. Такъ живутъ, — позавидуешь, дочего же хозяйственно. Къ iюлю, пожалуй, были, а ужъ другой покосъ тамъ. За вс годы радости такой не было. На сн, на солнышк, задремала, а теленокъ и подошелъ, подолъ мн жуетъ!

Такъ и заплакала, захватила его мордушку, поцловала… и пахнетъ такъ же, какъ нашъ.

А тамъ мы къ нмцамъ похали. Въ хорошемъ пансион жили, у старушки. Тамъ я и отдохнула. Тихая у нихъ жизнь, и по-нашему готовятъ… — и пироги, и куличи, и гусь съ яблоками, съ капустой, и огурчики у нихъ. На Рождество Катичка на горы ухала, зиму глядть, а мы съ нмкой елочку убирали, развлекала она меня. И тамъ Катичку почитали, ихнiе студенты ночью подъ окошкомъ пли, а она имъ цвточковъ бросила. И партреты ее печатали: она лихую женщину представляла, всхъ мущинъ разоряла, и генералъ ей бумаги укралъ казенныя и застрлился. Видала я, — въ ванной она сидитъ, а генералъ въ окошко бумагу ей даетъ. Отличали-то за что? Да за манеры… и глаза такiе у ней. Тамъ все глазами надо показывать. А она, двочкой еще была, глазками красовалась все. Раньше за это за косы трепали, а нонче вонъ деньги платятъ. Пожили у нмцевъ — въ Америку надо хать, бумага у ней подписана. Ужъ такъ не желалось мн, а нельзя Катичку оставить. А попросись — она бы, можетъ, меня оставила.

LIV.

Семеро мы сутокъ плыли, — помру, думала. Одна вода… куда ни гляди — вода и вода. Въ Эн-дiю-то?.. Ну, и сравненiя никакого, въ Эн дiю! Ну, тоже вода, да тамъ въ разныя земли зазжали, дня не проходило, — всетаки страху такого нтъ: и корабли ходятъ безперечь, и землю рукой подать, и вода-то совсмъ другая, и море тамъ святое… Катичка все мн разсказывала: то Иги-петъ, куда Богородица Христа отъ Ирода спасала, то неподалечку Старый-Русалимъ, — не видать его, правда, а все неподалечку… — и святые пустынники на горахъ спасались, мимо самыхъ святыхъ пустынниковъ прозжали, тамъ ужъ мсто все освященное, какъ можно. А тутъ не море, а оке-янъ… въ Америку-то хать, за всми океянами укрылась. Семеро сутокъ плыли. Да погода пошла, такiя-то бури поднялись, свту не видать.

Нашъ корабль былъ — глядть страшно, какая высота! Сколько лстницъ, окошечекъ, хуже другого города;

одна лучше и не ходи, заблудишься. И все тамъ, ну что только теб угодно: и музыка, и магазины торгуютъ, и на велосипедахъ катаются, и въ шаръ играютъ, и лодки громадныя на корабл, въ случа чего спасаться, тонуть начнемъ. И каждому поясъ надувной, на стнк у насъ висли. Какъ погляжу на поясъ… – неужъ, Господи, въ океянъ меня скинутъ съ нимъ! А въ океян во-лны… вотъ насмотрлась-то! — выше дома.

Лежишь въ каютк… всю меня истошнило-вывернуло, все и лежала я, лимончикъ только сосала, семь денъ живой крошки не было во рту… лежишь и слушаешь: бу-ух… бухъ! — за стнкой-то бухаетъ, вотъ пробьетъ. И скрипитъ, и трещитъ, и въ глазу мельтишится — прыгаетъ, качается по стнк… — кажется, въ адъ бы прыгнула. А Катичка еще меня тращаетъ: «вотъ, какъ начнемъ тонуть, я на тебя грудной поясъ нацплю, вмст и скинемся — поплывемъ… а тамъ насъ киты-рыбы и проглотятъ, какъ Iоновъ». Ей-то ужъ не въ диковинку, да молодое дло, занятно ей, а я угодникамъ все молилась:

Господи, только донеси! Ужъ и время не вижу — все, будто, ночь и ночь, зеленое такое, будто ужъ подъ водой мы. А она все на музыку уходила, танцовать.

Стали къ Америк подходить, буря ужъ поутихла, публика повеселла, кричатъ — глядите Америку! А не на что и глядеть: дымъ и дымъ. А это фабрики все, дымятъ, — одн-то фабрики, вотъ и гляди на нихъ. А вс, какъ оглашенные, радуются, платочками машутъ, — не видали добра. Къ земл не подплыли, а къ намъ ужъ ихнiе люди влзли, съ корабликовъ, съ американскихъ, обступили насъ съ Катичкой, записываютъ-кричатъ, — прямо, собачья свора! И карточки-то съ насъ щелкаютъ, и за пуговицы хватаютъ, и… Одинъ, шустрый, присталъ и присталъ ко мн, чисто вотъ клещъ вцпился, по-нашему меня спрашиваетъ, исхитрился, ндравится ли Америка.

Сказала ему — ничего не ндравится, дымъ одинъ. Такъ и заскалился, въ книжечку сталъ писать. И еще подскочили тутъ, пальцами въ меня тычутъ, по плечику даже похлопали. А тотъ, липкiй, и про года спросилъ, все ему надо знать. А у меня въ глазахъ зелено, на ногахъ не стою — качаюсь. Все допросилъ, карточку въ руку сунулъ… а самъ гря зный-разгрязный, воротнички изжеваны, — и опять меня по плечику:

«теперь будете американская бабушка, у насъ такихъ и не выдывали еще». Такъ это мн непрiятно стало: и на Америку еще не ступила, а ужъ за чуду какую приняли. И Катичка разстроена чего-то, — затормошили.

Высадили насъ, дилехторъ американскiй встртилъ, цвты поднесъ. А какъ же, ужъ про насъ телеграммы были, еще зараньше, все ужъ они и знали — звзда плыветъ. Тамъ это все налажено, какъ можно… денежки на такомъ дл зашибаютъ, — всего теперь повидала, знаю. И на мостовой опять — и все-то съ книжечками, и все-то сымаютъ-щелкаютъ, шагу ступить нельзя. Ужъ и не помню, какъ меня въ автомобили сунули — помчали. Одн стны, неба не видать, свиститъ-гремитъ… А это и надъ головами машины мчатся, — ну, адъ и адъ. Какъ я въ номеръ попала, какъ въ лифтахъ меня подняли, — не помню и не помню.

Катичка кричитъ — «гляди ты, куда попали!» Глянула я въ окошко:

земли не видно, стны да башни, и все окошечки, да дымъ, да крыши… — на двадца-тый етажъ взвились, подумать надо! А ужъ къ намъ человкъ стучится, раздться не успли:

«Я — говоритъ — вашъ землякъ, русскiй… всякое порученiе могу, извольте карточку вамъ на память!»

Оборотистый такой, шустрый, глаза веселые. Сразу онъ мн пондравился, свой человкъ. И одтъ ничего, прилично, красный галстукъ, и шляпа котелкомъ, дловой. Самый и былъ Абрашка, жидъ-еврей, тульской нашъ. Такъ и сказалъ, оченьчисто:

— «Я — говоритъ — изъ самой Тулы, тульскiе пряники жевалъ… и звоните мн въ телефоны».

Ужъ такъ пригодился намъ, сказать нельзя. Поду-мать, барыня… хавосъ такой, какъ сумашедчiе бгутъ-мчатся, голову потеряешь… — а тутъ свой человкъ, русскiй, и все-то знаетъ. И надо же такъ быть — тульской, и я-то тульская, земляки мы. Ужъ такъ я рада была: не потеряемся.

Дня три спокою намъ не давали, газетчики. Такъ ужъ тамъ полагается: на свжаго человка накидываются, какъ голодные вотъ клопы на постояльца. А Катичка довольна: первое дло, говоритъ, газетчики тутъ, для публики расхваливаютъ, шумъ шумятъ. А это дилехтор ихъ насылали, мигалки-то вотъ изготовляютъ.

У Катички всякiя карточки разобрали, все поразузнали… — не успи мы осмотрться, намъ ужъ газеты подали. И тамъ ужъ про насъ написано, ахнули даже мы: какъ успли! И Катичка моя, чуть что не во всю газету, мазаная-то мазаная, коричневая. А на другой газет — си няя, и вотъ какiя сережки, жемчугъ, — сами привсили сережки. И ожерелья написаны, живая вишня. Будто дилехтора такъ велли. И меня, будто, напечатали, узнать нельзя: удавимши словно, языкъ высунутъ. Катичка какъ взглянула — такъ и покатилась, за животики схватилась… — что удавленная-то я, на мои слова. Я тутъ ей и сказала:

«ничего смшного, а вотъ, погляди, хорошаго намъ не будетъ… и въ самъ-дл какъ бы не удавили». И дачу нашу въ Крыму пропечатали, и какъ голодали мы,и… — про все прописано. А про меня написали — девяно-сто, будто, мн годовъ, и при Катичк неотлучно, и шляпокъ я не ношу, что грхъ это. Что Катичка имъ насказала, они на свой ладъ все и вывернули. А это тамъ такъ требуется, антересу больше.

Съ недлю я никуда не выходила, боялась очень. Подойду къ окошечку — и назадъ, голова кружится, съ высоты. И будто нашъ домъ завалится. А Катичка съ перваго дня зашмыжила, часу не усидитъ. Да, забыла я вамъ сказать. Только въ Америку прiхали, она ужъ и разстроилась. А вотъ. Во всхъ газетахъ про насъ было написано, что вотъ, молъ, знаменитая звзда детъ, на такомъ-то корабл, на самомъ главномъ, въ главной кают… и веземъ мы сорокъ сундуковъ-чемодановъ…! Ну, слыхано ли дло… со-рокъ сундуковъ!

Наплели-навертли — разберись. А дуракъ одинъ, наглый, Катичка говорила, чего же написалъ… Стыдно, барыня, сказать… — сколько этихъ у Катички, и этихъ вотъ, въ кружевкахъ, нижнее бльецо… вотъ-вотъ, комбизоны, шелковыхъ чулочковъ пять дюжинъ… и каки-то еще, самая страмота… фасонъ подпирать… тьфу! До бльеца добрался. Половину наплели, больше дюжины чулочковъ не было. Ну, написали — прiзжаемъ, молъ, а Василiй Никандрычъ насъ и не встртилъ. А она думала — встр-титъ насъ. Съ намеку я поняла такъ, прямо-то не сказала. А тамъ жизнь такая оглашенная — и разстроиться время нтъ: и къ намъ народъ, и въ телефоны звонятъ, и приглашенiя всякiя, и такъ шмыжутъ шмыгалы, чисто голодныя собаки рыщутъ, урвать бы какъ. Какой съ ней бумагу подписалъ, въ Париж еще было, на полгода порядилъ, — Слонъ, по фамилiи… — врно, барыня, такая его фамилiя Слонъ, и Катичка смялась, и похожъ на слона — носатый, толстый… — парадный обдъ устроилъ, показывалъ ее ихнимъ богачамъ и знатнымъ, въ газетахъ чтобы больше печатали — шумли. Прiхала домой, — такое, говоритъ, было… въ сказкахъ только. Во льду они пировали! Да ужъ такъ устроено… и холоду не было, а во льду. И цвты живые во льду росли, и фрукты во льду, и шинпанское вино… и она изъ леду вышла, ледяная царица будто. Несмтныхъ денегъ стоитъ. И вс начальники были, и богачи вс, и короли даже ихнiе… А вотъ такiе, короли, такъ вс и говорили. Ну, можетъ, невзаправдашные, вы-то какъ говорите, а короли называются. Врно вы говорите, по торговой части, вспомнила, американскiе короли.

Тамъ ихъ такъ почита-ютъ..! То желзный король, а то еще карасиновый, весь себ карасинъ забралъ… и спичкинъ-король, и… на все короли имются. Вс тамъ и были короли, она всхъ и завоевала. А одинъ такъ отъ нее и не отходилъ, сто у него газетъ. И его вс боятся:

не пондравится ему какая, онъ и сгубитъ, плохое пропечатаетъ, говоритъ. Увидалъ ледяную-то ее, глазъ съ нее не сводилъ, даже ей непрiятно стало. И что же сказалъ ей, подхалима:

— «Вы — говоритъ — небесная звзда, ослпили насъ!»

Такое богатство, говоритъ, — съ ума сойдешь. А она ужъ не мало повидала, а и то задивилась, — значитъ, въ самый мы въ адъ попали, въ золотое царство. Повидала я… Го-споди, золотомъ у всхъ тамъ глаза завшаны, только его и видятъ, со всего свта туда сбиваются.

Папаша Абрашкинъ, Соломонъ Григорьичъ, жила я у нихъ потомъ, такъ все и говорилъ:

— «Это не въ Тул у насъ. Я небогатый былъ, а тамъ меня почитали… а тутъ мн грошъ цна, будто селедкинъ хвостъ я, и вы, Дарья Степановна, дв копйки стоите… тутъ по капиталу почитаютъ».

Вотъ Абрашка его все и хлопоталъ — капиталы нажить. Машинка у нихъ стояла, пакеты на лавочки клеила, и еще онъ порошокъ надумалъ, что-то они толкли, отъ поту облегчаетъ… сколько коробокъ по лавочкамъ развозилъ. И все хлопоты у него. Къ намъ вотъ и заявился, помогать. А ни копечки съ Катички не бралъ. Она ему сказала, а онъ смется:

— «Не безпокойтесь, я на васъ денежки зашибу».

У-у, такой-то оборотистый… въ короли, говорилъ, достигну.

LV.

Катичку, прямо, замотали, — туда, сюда. А газетчикъ главный билеты въ театры все присылалъ, ухаживалъ. А ссориться нельзя, можетъ загубить: пропечатаетъ во всхъ газетахъ — плохая звзда, молъ, стала. Ухаживаетъ, глупости говоритъ, – стала Катичка опасаться. А онъ, говорятъ, ни одной-то звзы не пропустилъ. Госпдь насъ сохранилъ, ноги у газетчика отнялись, его и свезли въ больницу, паларичъ его стукнулъ. Наслушалась я тамъ, Абраша намъ все разсказывалъ: эти звзды… богачей имютъ, содержантовъ… и съ дилехторами у нихъ такое, на подержанiе даются, для славы, и для денегъ, — вотъ куда моя Катичка попала. Ну, кругом ямы эти страшныя, во сн-то мн приснилось. А въ Катичк… и что такое, будто секретъ какой, такъ вотъ и тянетъ всхъ! И Абрашка меня стращалъ — остерегалъ, дай ему Богъ здоровья:

— «Красавицамъ у насъ хорошо живется, какъ сыръ въ масл катаются… — такъ все и говорилъ, бывало, — легкое только сердце надо».

Про Васеньку… Нтъ, думала она. Нашла я разъ подъ подушкой у ней сафяновый складничекъ, а тамъ карточка его, въ Севастопол еще сымался. Намекнула она опять — не встртили ее знакомые… — я и скажи:



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.