авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 ||

«Ив. ШМЕЛЕВЪ НЯНЯ ИЗЪ МОСКВЫ РОМАНЪ КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО «ВОЗРОЖДЕНIЕ» — «LA RENAISSANCE» 73, avenue des ...»

-- [ Страница 5 ] --

— «Да у насъ кто же тутъ знакомые… одинъ разв Василiй Никандрычъ. А онъ, можетъ, стсняется… вонъ ты какая стала, а онъ что же, бдный человкъ, бьется небось… тутъ офицеру не служба…» — попытать ее.

— «Не плачь, — говоритъ, — онъ хорошо устроился, анженеръ сталъ, имъ тутъ дорожатъ очень»

Все-то знала, отъ сыщика своего, изъ воровской конторы. А онъ по этимъ вотъ… поютъ вотъ безо всего? Вотъ-вотъ, машинки длаетъ, ланпочки. Вотъ-вотъ, радiи эти. И у него, будто, ламбалаторiя, ланпочки они работаютъ. Хорошее ему жалованье положили.

Ну, хорошо. Приходитъ какъ-то Абрашка къ намъ, а ее дома не было… и человчка съ собой привелъ. Сталъ просить — допустите человчка съ вами поговорить, ему надо рубликъ заработать, бдный совсмъ. Да у меня — говорю — нтъ рублика, чего онъ отъ меня попользуется?

— «А вы — говорит — не безпокойтесь, и вамъ ни копечки не будетъ стоить. Вы много повидали, скажите намъ чего-нибудь страшное. Онъ будетъ знакомымъ разсказывать для скуки, а ему за это рубликъ дадутъ».

Пожалла я человчка. А чего ему страшнаго сказать… Сказала, какъ добро ни за что мняли, про Якова Матвича, скрючило его какъ, отъ жадности… кой-чего набрала. И про Васеньку, какъ насъ въ Крыму отъ большевиковъ спасъ. Онъ, говорю, при фабрик тутъ служитъ, а мы не знаемъ — гд, анженеръ онъ… и онъ, должно быть, про насъ не знаетъ, а то бы безпремнно насъ разыскалъ. Они мн вразъ — мы его вамъ разыщемъ! Стали кричать, руками махать:

— «Онъ звзду спасъ! Мы тутъ много рубликовъ заработаемъ, и всмъ прiятно будетъ, какъ можно! Такой кладъ нароемъ… какъ его фамилiя, чемъ занимается?..»

Сказала, чего знала. Да въ голову мн пришло, такъ сказала:

— «Онъ бы мн такъ обрадовался… няня изъ Москвы, молъ… оченьжелаетъ повидаться».

Они мн — обязательно мы его разыщемъ! А Катичк я ни слова, супризъ будетъ. Дня не прошло, читаетъ она газеты и смется. А намъ вс-то газеты подавали, чуть гд про насъ написано. И давай мн вычитывать, по нашему. А тамъ про все: и какъ садовника скрючило, отъ земли померъ-заразился, а Катичка, будто, за нимъ ходила… такъ у ней на рукахъ и померъ, у звзды… — надумали такъ. И какъ матросы заграничные буу у меня рвали и чуть меня въ мор не утопили, за буу… приплели все, чтобы пострашнй… и про полковника Коврова, который знаменитый анженеръ и тамъ-то служитъ, въ конпанiии… какъ онъ отъ большевиковъ спасъ Катичку-звзду. А то бы, говоритъ, никакой бы у насъ звзды не было, а теперь имется звзда самой высокой славы. Ну, такъ наплели всего, диву дашься. И разговоръ свой съ Васенькой прописали, и въ какихъ онъ брюкахъ, и какъ на кресл сидитъ… очень, говорятъ, обрадовался, что няня его изъ Москвы къ нему прiхала, сироту воспитала и разыскиваетъ его, сироту… а онъ такой дловой, газетъ не можетъ читать, а все только въ ламбалаторiи сидитъ, ланпочки разыскиваетъ. Катичка даже разсерчала:

— «Это откуда? Ты это наболтала-наплела?!»

Сказала ей — человчка я пожалла, а они вонъ бо-знать чего и наплели. Газетчики, ужъ извстно. А тутъ Абрашка съ тмъ человчкомъ газеты принесли. Ничего, не бранила ихъ Катичка. А они рады: газеты, говорятъ, такъ довольны, антересуются… нтъ ли еще чего?

— «Тутъ, въ Америк у насъ, про страшное очень любятъ, только давай».

А они ужъ и у дилехтора Катичкина побывали, у Слона, и онъ тоже доволенъ, — шумите какъ можно больше, — сказалъ. Чего нибудь и съ него сорвали. Газетчики, ужъ извстно. Ну, я имъ и про татарина разсказала, какъ насъ спасалъ, и про змю, и какъ обезьяна ножикомъ насъ запороть хотла, и какъ Катичка къ тигр ходила… — вотъ они руки потирали, на колнкахъ записывали! Побжали, какъ самашедчiе… — «Мы, — кричатъ, — такъ васъ распрославимъ, вся Америка ужашнется, дочего страшно!»

И Катичка ничего. А вечеромъ — телеграмма намъ, отъ Васеньки:

можно ли зайти, провдать?! Смотрите, барыня… а? какъ вышло-то?!

То, будто, у нихъ такъ все и расклеилось, а тутъ опять Васенька… насъ то, главное, разыскалъ. Вотъ газетчики-то чего сдлали… такiе-то ловкачи-проныры!..

Велла Катичка лакею позвонить: въ воскресенье, молъ, вечеркомъ… Воскресенье пришло, простенько такъ одлась, велла чаю подать, сухариковъ, а сама уходитъ. Я ей — куда ты, куда ты, — а она мн:

«онъ теб обрадовался, няня изъ Москвы прiхала, вотъ и поговорите», — смшкомъ такъ, — «а я усп.». Опять за свое. Сижу, жду гостя. А квартира у насъ богатая, салоны, цвты, партреты ее наставлены… Приходитъ Васенька, не узнала я его. Усы сбриты, въ пенснхъ, франтъ такой, и не военный ужъ, а какъ всякiй хорошiй господинъ. Сразу меня узналъ:

— «Ня-ня… милая, какъ я радъ… и вы въ Америк очутились!..»

Поцловались съ нимъ, родные будто. И все, говоритъ, вы прежняя, въ платочк, моды не признаете… — пошутилъ.

Оглядываетъ салоны, а ее нтъ и нтъ. Говорю — сейчасъ должна быть. Ну, поговорили мы… Ихъ конпанiя, говоритъ, заводъ у французовъ ставитъ, и его, пожалуй, пошлютъ съ дилехторомъ, къ лту, можетъ, удетъ. Все на часы заглядывалъ. А ее нтъ и нтъ.

Арапъ намъ чай принесъ на подносахъ… Охъ, не любили я ихъ, съ глзу на глазъ боялась оставаться. Чисто собака грязная. По чашечк выпили, она и входитъ.

— «А, здравстуйте… повидались съ няничкой?...» — такъ это, запыхалась.

А онъ такъ вытянулся, чсразу видно — военный онъ офицеръ. А я и вышла, а сама слушаю. Доложился ей — такъ и такъ, въ Америк живетъ, газетъ не читаетъ, дла все. Ну, чай пили, разговаривали, какъ кавалеръ съ барышней говорятъ. Часикъ посидлъ, просилъ дозволенiя навщать.

Дозволила ему: приходите, только скоро сыматься детъ. А тутъ къ намъ идолъ и прицпился.

LVI.

Самый тотъ, въ Париж жемчугъ ей подарилъ. Сталъ цвты присылать, во дворецъ къ себ приглашать. И къ намъ завдетъ, и… И Слонъ что-то зачастилъ, дилехторъ. Прiхала я изъ церквы разъ, Абраша меня на автомобил отвозилъ, гляжу — Слонъ у насъ горячится, бумагой трепитъ. А это сбивать стали Катичку, идолъ тотъ, отъ Слона отказаться. Нового дилехтора привезъ. А онъ несметный богачъ, всхъ можетъ загубить. Сидятъ они, Абраша и прибгаетъ, Катичка его куда-то посылала, — изъ прихожей и увидалъ, идола-то.

Такъ и ужахнулся. Спрашиваетъ меня: да неужто онъ вамъ знаком? А какъ же, говорю, не знакомъ: вонъ сидитъ — трубку сосетъ. Онъ даже за голову схватился. — «Это такой человкъ, такой человкъ… на всю Америку двое только такихъ, половина всхъ денегъ у него!» И Слонъ прибжалъ, все они бумаги на стол трепали. Абраши и говоритъ:

«захочетъ Шалашъ…» — фамилiе его такая — Салашъ-Шалашъ..? — «отъ Слона только перья полетятъ». И сбили Катичку. Шалашъ большой штрафъ Слону заплатилъ, а на своемъ поставилъ. И сталъ къ намъ бывать, будто свой человкъ сталъ. Охъ, не любила я его, — бугай страшный. Морда бурая, кирпичомъ, а зубы не золотые, а желзные будто, те-мные. А она ни чуточки не боится, такъ все: сумочку подайте, перчатки подержите! И вотъ какiе партреты ее въ газетахъ печатать стали, царей такъ не печатаютъ.

Скажешь — «глядитъ на тебя нехорошо, зубами жуетъ… плохая примта, какъ человкъ все жуетъ». А она — «надола, отвяжись… тутъ вс жуютъ». Своеволка такая стала, издергалась, такъ вотъ и рветъ, и мечетъ, и что такое съ ней — не пойму. Двадцать шестой пошелъ, а судьбы нтъ и нтъ. И вс на нее глаза пялютъ, а идолъ — такъ вотъ и хочетъ състь. Ну, подписала новую бумагу, и ей еще два мсяца отдыхать. А Васенька къ намъ и къ намъ, старое поднялось. А тутъ Шалашъ приглашаетъ-зазжаетъ, знакомство большое стало, времемъ ужъ и не сообразится. Скажетъ Васеньк зайти, а ее дома нтъ. И у него время занятое, ему и горько. И такой тоже неспокойный сталъ, сурьезный. Спросила какъ-то — нездоровится, можетъ? — «Да такъ, говоритъ, съ войны, въ голову вступаетъ». А онъ откровенный со мной-то былъ… — — «Ахъ, няня-няня… лучше бы мн не видать Катерину Костинтиновну, спокойнй. Все, будто, кончилось, а вотъ…» — губы закусилъ, Гру-устный сталъ.

Ушелъ, съ недлю не приходилъ. Она его въ телефоны позвонила:

— «Вы что, обидлись… перепутала я? Меня на части рвутъ, ничего не могу подлать. Приходите проститься, скоро я улетаю».

Ну, пришелъ. Ничего, ласковая была.

— «Хочу съ Салашомъ васъ познакомить, слыхали о немъ?»

— «Какъ не слыхать, хамъ извстный», — Васенька-то ей.

Она ихъ и свела у себя, въ гостяхъ. А посл и говоритъ:

— «Пондравились вы Шалашу. Хотите, на первый заводъ васъ опредлитъ?»

— «Не хочу, говорить, я ужъ опредлилъ себя».

— «А-а, го-рдый вы!» — посмялась, любила его дражнить.

А то вызвала какъ-то, — «приходите, что-то мн нездоровиться».

Пришелъ, хорошихъ конфетъ принесъ, любимыхъ ее, трюхельковъ… а она на балъ сбирается, модистка ее убираетъ. Слъ, коробку на столикъ положилъ. Выбгла она, плечики голыя, вся такая юрливая, платье серебряное, камушки горятъ, — ну, какъ мушка какая золотая, — такъ и обомллъ. А она ему, удивилась будто: «а вдь я спутала, на балъ мн надо! Или вы спутали?» — «Я — говоритъ — никогда не путаю», — обидлся. Ну, ласковая стала… — «простите, переодньтесь-позжайте, будете моимъ кавалеромъ на балу!»

Помялся онъ, – «извольте, — говоритъ, – ежели вамъ прiятно…»

Велла ему прямо на балъ хать, а за ней кто-то общалъ захать. Онъ, прямо, отшатнулся даже. А тутъ арапъ огромадную коробку, чисто корыто, конфетъ принесъ, и ландышки, въ серебряномъ кувшин. А это от Шалаша, онъ каждый день присылалъ гостинцы. Растерялся Васенька — и коробочку свою взялъ, пошелъ. А идолъ ему навстрчу, въ прихожей они столкнулись, другъ дружк помычали. Провожаю Васеньку, а онъ мн коробочку даетъ: «вамъ, няня». Сказала я посл Катичк, на другой день, — она, словно, разстроилась, закусила губку.

Въ телефоны ему: «чего на балъ не прiхали? А я васъ ждала, общали! Придите, мн надо вамъ сказать что-то». Пришелъ. Только вошелъ — она ему… крикомъ, прямо!

— «Вы что, на это корыто обидлись?!» — на Шалашову коробищу, — «трюхельки мн принесли… складкожк отдали?!» — и губка у ней дрожитъ. — «Говорите!..»

Ну, покаялся онъ, сказалъ – смутило что-то. Она на него кричать!

— «Корыто васъ смутить можетъ?! Вотъ какъ! Дай, няня, трюхельки, а теб Шалашовы!»

Онъ и слова не могъ сказать. Да много она такъ съ нимъ, кртила:

то притянетъ, то швырнетъ. А то, велла ему въ теятры притти, а сама на еропланахъ улетла, дилехторъ ее повезъ поглядть чего-то. Черезъ три-дни вернулась. А онъ ее въ теятрахъ не нашелъ, къ намъ пришелъ.

Говорю — улетла, веллъ дилехторъ. А онъ все голову потиралъ.

Сказалъ такъ: «надо все это кончить!» Сказала я ему — «и она сама не своя, разстроена…» — а онъ мн прямо, начистоту:

— «Засла въ нее заноза, ничего не поможетъ. Прощайте, милая няня, мн здсь не бывать… я ей все напишу».

Я его уговаривать, — нтъ, ушелъ. Вернулась она, я ей и сказала.

Она въ телефоны: «ошибка вышла, придите!» Ну, пришелъ — бл дный, глаза нехорошiе такiе… Она ему — «вы сами напутали!» Онъ голову потеръ, смотритъ, и голосъ у него не свой: — «я, говоритъ, не пойму… что напутали?» Она его растерехой назвала, вывернулась: «на той недл, говоритъ, велла въ теятры, а вы вонъ какъ!»

— «Чего вы такой разсянный, а? влюблены въ кого?..»

Онъ даже и не поглядлъ на нее, отворотился: «не влюбленъ», говоритъ.

— «Очень рада, — говоритъ, — можете уходить, у меня голова съ ероплановъ кружится, хочу прилечь».

Ну, ушелъ. А утромъ письмо прислалъ. Прочитала она — разстроилась. Сла сама писать, все рвала. Въ спальную заперлась, такъ и не написала. Три дни не звонилась въ телефоны. Я ей и сказала все, какъ онъ говорилъ, про занозу. Она мн — «не лзь не въ свое дло!» Обидно мн стало, накричала я на нее:

— «Какъ такъ, не мои дла? Всю жизнь съ тобой мыкаюсь, по свту меня таскаешь, а — не мои дла!..»

Не желзная я, всамдл, всякое терпнье лонетъ. Не поврите, барыня, я и про Рождество забыла. Ихнее Рождество, наше Рождество… — голова вся запуталась. И въ церкв не была, чисто я бусурманка. Пять денъ прошло, писала все — рвала. А тутъ дилехторъ прiхалъ. Велла сказать — больна. Сидитъ — кутается въ мех, одинъ носъ видать. Въ телефоны звонятъ! Вскочила… а это дилехторъ: завтра на службу летть, въ мигалки. Она ему — больна я. А у нихъ строгiй штрафъ, чуть что. Шалашъ прикатилъ, сталъ гавкать, — она на него какъ крикнетъ, — онъ головой боднулъ — ухалъ. На другой день они двое прикатили, — не приняла. Отсрочку ей дали, изъ уваженiя. А то бумагу грозились разорвать, это ужъ потомъ узналось, Абраша мн разсказалъ. Онъ тутъ тоже сколько мотался съ нами. А ей ужъ еще четы-ре дилехтора бумагу подписывать давали!

Ухали они, она сразу на телефоны. Какъ вскрикнетъ!.. — чисто ее укусило что. На кресла упала — поблла. Я — Катичка, Катичка… — она не дышитъ. И дома никого. Выбгла я на лстницу, а человкъ бжитъ сверху, перо на ух, конторщикъ. Кричу ему, а онъ не слушаетъ. Я его за руку, и потащила къ намъ, а онъ вырываться сталъ, напугался. Все-таки я его втащила, показала на Катичку. Побжалъ доктора позвать. А тамъ ихъ, на каждой лстниц, какъ собакъ. До доктора еще она обошлась. Тутъ и началось страшное. А вотъ… LVII.

А это Васенька заболлъ, ей въ телефоны сказали. За руку меня схватила, дрожитъ, зубами стучитъ… — «няничка,демъ… опасно боленъ… проклятая я!»

Покатили мы за городъ. Подъхали къ заводу, а насъ не пропускаютъ. Она кри-чать…! Велли пропустить. А его ужъ въ больницу свезли, дилехтора. Мы въ больницу, въ другомъ конц, сады гд… — его въ мозговую больницу положили, за голову-то онъ все хватался. Да, на фабрик еще намъ сказали: «онъ для нужный слуга, мы его на хорошее леченiе послали». Ну, въ контор намъ отыскали его: въ саду, флигелекъ, дача будто, въ елкахъ, мсто самое тихое, блая вся больница. Вышла смотрительша, записала нашу фамилiю, — «я, говоритъ, васъ хорошо знаю… только наврядъ васъ докторъ допуститъ, опасно боленъ». Пришелъ докторъ, тоже все чего то жуетъ… какъ вскинется на насъ, стро-гой очень: «никакъ, безъ памяти лежитъ анженеръ, я за него отвчу канпанiи! У него воспаленiе мозговъ, сотрясенiе отъ войны, не могу допустить!» Закричала на него Катичка — «взглянуть хоть дайте!» — въ разстройств такомъ, по нашему ему крикнула, а онъ не понимаетъ, выпучился на насъ. Ну, сказали мы ему по-ихнему, — дозволилъ. Повели насъ. Чистота, сестрицы-синаторки, б-ленькiя, хоро-шенькiя вс, туфли велли мягкiя, не шумть. Привели въ палату, а тамъ те-мно, — въ теми его держали! — чу-тошный огонечекъ синiй, будто тамъ упокойникъ лежитъ. А близко не допустили, а то испугать можно. Леченiе такое, американское, мозги вотъ когда горятъ. И ти-ишь… подъ простынькой онъ, какъ упокойник, и на голов ледъ въ пузыр, и сестрица неотлучно, за руку держитъ. Колнка у него стойкомъ, только и видли. Третiй день безъ памяти. Спросила Катичка доктора, а онъ рукой такъ, — ничего не могу сказать. Катичка такъ и закаменла. Об щали намъ позвонить, что — какъ. Тогда и въ соборъ здили — молебенъ Скорбящей-Радости служили. Артистъ тотъ и прицпился, говорила то я вамъ. Два дни все не звонили намъ, а мы знали, что хорошаго нтъ, Абраша намъ все справлялся. Прiхали изъ собора, а насъ онъ и дожидается, руки потираетъ: «радость вамъ, докторъ знакомый мн въ больниц, самъ мн сказалъ — анженеръ вашъ въ сображенiе пришелъ, черезъ два дни можно повидать!» Владычица-то услыхала, просiяло намъ солнышко. И артистъ тутъ-какъ-тутъ: «это я вамъ счастье принесъ, позолотите ручку!» Дала ему Катичка на радостяхъ бумажку. А онъ — хи-и-трый, и говоритъ, грустно такъ: «что деньги, милiены черезъ руки проходили, а одинъ пеполъ остался! Мн теперь деньги — что мертвому греку пiявки ставить». А только давай. И къ Шалашу прицпился, все у Катички дознавалъ про Васеньку.

Думается мн такъ, ужъ не нанялъ ли его идолъ слдить за нами. Да что, барыня, - благородный! Былъ благородный, а теперь чечелъ огородный, совсти-то нтъ.

Ну, доктору позвонили, а Абрашка напуталъ, — раньше недли нельзя, говоритъ, тревожитъ. А ей летть срокъ подходитъ, дилехторъ требуетъ. Шалашъ прикатилъ, серебряный самоваръ привезъ, по квартир ходитъ, хозяинъ будто. Гляжу — Катичку по плечику — такъ это мн не пондравилось. А Катичка — все про Васеньку въ телефоны.

И идолъ, гляжу, тоже въ телефоны, хозяинъ чисто. Сталъ кричать, а потомъ ощерился, и говоритъ Катичк, — она мн посл сказала: «я сейчасъ для васъ милiенъ сдлалъ!» — самъ будто длаетъ! А она ему такъ: «что мало? Сто бы милiеновъ!» Сказала — по длу нужно, и шмыгъ. Онъ выпучился на меня — не ждалъ, какъ она обощлась-то съ нимъ, я ему и сказала: «и нечего, батюшка, вамъ тутъ, лучше бы домой шли». Състь меня хотлъ, прямо. Онъ ей вотъ какiе брилiянты прислалъ, при карточк солидный господинъ привозилъ, съ ихнимъ городовымъ, а то все тамъ жулики стерегутъ, какъ бы кого ограбить. Она и не приняла. Господинъ такъ ротъ и разинулъ. Шалашъ прiхалъ… — «почему отказали? Жемчугъ мой приняли въ Париж..?» — «А капризъ у меня такой, тутъ не Парижъ!» — вонъ какъ. Даже поклонился ей, шелковый совсмъ сталъ. Артистъ тотъ все ей говорилъ — «вы изъ него золотыя веревки вить можете!» — извстно, въ карманъ заглядывалъ, шантрапа.

LVIII.

Позвонили намъ изъ больницы: можете прiхать. Прiхали мы.

Его ужъ въ свтлую комнату положили, въ садъ окошки, воздухъ такой прiятный, и цвты, и акваримъ съ рыбками, совсмъ на больницу непохоже. Ужъ онъ въ подушкахъ сидитъ, лимонъ желтый.

Виноградцу привезли, полезно ему. Сестрица намъ говорила — все война ему видлась, голову ему жгло, все кричалъ: «сорвите эту коробку!» — про голову. Обрадовался намъ, зубы още-рились, будто изъ гроба только. Ягодку взялъ — пососалъ. А руки — косточки какъ играютъ, видно. Заплакала я отъ жалости. Не до разговору ему, языкъ еще не наладился, съ губами не совладаетъ. Сказалъ мн:

— «Знаете, няня… вы меня изъ огня вывели… за руку меня взяли, и воздухъ я услыхалъ, кончился мой огонь черный».

Ишь, черный огонь видлся ему! Велли намъ уходить. Катичка все за руку его держала. Сказала — «поправляйтесь, а завтра я на работу узжаю». А это онъ во сн меня видалъ, изъ огня я его подняла, — молилась за него. Она еще у него была, безъ меня. Прiхала, говоритъ: «на квартиру его перевезутъ, ты съ нимъ побудь». Ея воля, а я рада родному человку пособить.

Только непривычна я при мужчин-то, засомнвалась, угожу-ли.

Стали мы съ ней прощаться, все ей и отчитала:

— «Долго, говорю, у васъ мытарничанье это будетъ? Чуть до смерти не довела… онъ мн сказалъ — кончить лучше».

Она на меня — что ты мелешь? Ая, сердца не удержу, все ей и выложила:

— «Заноза въ теб засла! Въ Москв сама ему отказала, а если чего было, его воля. А онъ тебя любитъ».

— «Не ври! — она мн. — Не отказывала я… какая была, такая и осталась, романовъ не было… и хочу врности!»

— «Сама, говорю, не знаешь, чего хочешь, сумасбродъ ты. Письмо смертное теб давалъ, не пожелала читать, отъ гордости. Все онъ мн печалился — зачмъ письмо не распечаталъ! Весь свтъ за занозу свою отдашь, а не покоришься. Вс вы гордые, самодоволы, образованные… И папочка съ мамочкой всю жизнь себя и другихъ терзали… все мы да мы, все передлаемъ по насъ! Вотъ и передлали, мызгаемся… отъ гордости навертли! И ты, отъ гордости, человка не проникаешь.

Ужъ у меня съ тобой силъ не хватаетъ, уду я отъ тебя!» — заплакала я, барыня, ужъ у меня жилочки здоровой не осталось. – «Вс вы ненастоящiе, — говорю, — подъ людей только притворяются, на себя радуются только. Самодоволка ты, уду отъ тебя, не могу!..»

Сердце тутъ у меня схватило. За докторомъ она, а я и себя не помню, по полу ерзаю. Докторъ мальчишка прибжалъ, далъ каплевъ, а мн хуже отъ каплевъ.

Повезла она меня въ клиники, къ ихнему первому профессору, а тамъ за недлю прописаться надо. Дала секлетарш сто рублей, насъ и допустили. Четверо меня глядли, хорошаго не сказали. Строгiя капли аеллъ, лежать въ постели. Сидлку мн взяла. Абраш велла въ телефоны ей звонить, а сама улетла.

Въ голову тогда мн: ухать надо! — дума такая одолла.

Подумала — соскучится, прiдетъ ко мн скорй, а то будутъ канитель плесть, да и Шалашъ пристаетъ, въ кабалу ее заберетъ. И страшно стало: ну, помру я тутъ, въ страшной земл! Спать не сплю — надо хать, лучше будетъ. А сидлка, сидитъ — зваетъ, а деньги ей плати, и разговору отъ нее нтъ. Абраша прибжитъ — хоть въ дурачки съ нимъ сыграемъ, поговоримъ. Полегчало маленько съ каплевъ, я и велла сидлк уходить: плати ей два-двать пять рублей на день, да еще харчи наши. А она не желаетъ уходить, присосалась: не вы меня нанимали! — Абраша мн разсказалъ ее разговоръ. Онъ тогда за нее взялся, уломалъ, слава Богу, дали ей сто рублей — только отступись. И сталъ меня утшать:

— «И чего вамъ одной расходоваться тутъ, мамаша дорогая…» — все онъ меня такъ: мамаша дорогая…» — все онъ меня такъ: мамаша дорогая… мать-то у него померла, — «къ намъ перебирайтеу насъ и воздухъ легкой, и въ садик посидите, и папаша съ вами поговорить можетъ… а тутъ съ барышни дерьмя-дерутъ, а мы бы и щи варили вамъ…»

А тутъ Васеньку на квартиру перевезли. Абраша сундуки наши куда-то свезъ, а меня къ Васеньк перевезъ. Да недолго я пожила при немъ.

LIX.

Прiхала я, въ креслахъ ужъ онъ сидитъ. — «Вотъ, говорю, докторъ наказывалъ за вами походить…» — Катичка такъ сказать учила, — «все-таки свой человкъ, повеселй вамъ будетъ».

Обрадовался: «спасибо доктору… очень радъ, милая няня, погостите у меня». Хорошую комнату мн дали, теплую, и постель раскладную, изъ шкапа могла длаться. Главный анженеръ зашелъ, на меня поантересовался, за руку поздоровался. Недльку пожила — въ санаторiю Васеньку послали, на поправку. Много-то мы съ нимъ не говорили, онъ больше свое думалъ. Рассказала ему про Гарта, какъ насъ возилъ. Онъ и сказалъ:

— «Катерин костинтиновн не скучно теперь, много возл нее народу».

— «Да крутится народъ, говорю, а какая была, такая и осталась, какъ хрусталекъ чистый… ягодка свженькая, безъ поминки».

Поулыбался даже, пощурился.

— «Люблю, говоритъ, васъ слушать, няня… говорите, говорите…»

Говорю — «надо бы ужъ какъ-нибудь разобраться вамъ, поршить, а то что хорошаго, чисто вы журавъ с цаплей». А онъ мн, какъ надысь, сказалъ:

— «Нтъ, заноза засла, все она будетъ мучиться. Не захотла тогда прочитать, а теперь поздно».

Съ языка у меня и сорвалось: «она и у той католички-зми была, ничего только не добилась». Онъ словно и не поврилъ: «не можетъ этого быть, гордая она таки, и пошла къ такой!..» Да, говорю, больная была, въ жару. Такъ онъ разстроился, и я-то разстроилась — обезпокоила его. Ну, увезли его въ санаторiю. Абраша къ себ перевезъ меня, и осталась я сиротой.

Дали мн комнатку-уголокъ, и старикъ мн пондравился, завтный такой, борода по грудь, Соломонъ Григорьичъ. Такой развлекательный, все разговаривали мы съ нимъ. Кой-чего я ему сказала, доврилась. Все разобралъ, по ниточк… умный старикъ: — «По всему вижу — лучше вамъ ухать въ Парижъ отсюда, Дарья Степановна». Подумала и про васъ — совта попрошу… вы эти дла лучше кого другого знаете, про романы. Старикъ только безпокойный, къ сташему сыну рвался, Абрашу все корилъ: «закону не соблюдаете, глядть на васъ — глаза слепнутъ». А онъ стариннаго завту, правильный. По новому у нихъ все, — старикъ и скучалъ. Четверо дтей, ихъ къ машинк сажали, бумагу совать;

пакеты они клеили. И невстка подпихивала, и старикъ помогалъ, и меня для скуки обучили. И порошокъ потный сыпали мы въ коробки, а Абраша все по дламъ, тыщи дловъ у него. Да каку-то бумагу сталъ покупать… биржи, что ли. Старикъ все ему: «пролетишь, Абрашка, съ этими биржами!» А Абрашка все Катичку просилъ: «дознайте у мистера Шалаша, какую вамъ биржу купить, а про меня не поминайте».

Шалашъ ей и говорилъ, доставить удовольствiе. Онъ и сталъ въ деньги играть, шевровыя полсапожки мн подарилъ! — «Вы для меня золотое дно, мамаша дорогая!» — такъ все. Ничего, спокойно жила.

Машинка только стучала, да клей они разводили, вонючiй очень. Въ садик сидла, снжокъ потаялъ. А старикъ начнетъ поминать — жаловаться: «нтъ лучше нашей Тулы, я тамъ на офицерей шилъ, спокойно жилъ». А какъ Прсню изъ пушекъ били, и въ Тул у нихъ шумъ былъ, онъ и напугался, къ сыну въ Америку ухалъ. А тамъ женина родня въ палестины свои сына-то сманила, онъ и звалъ старика къ себ, а Абрашка еще на ноги не всталъ, старикъ при немъ и жилъ.

А старшiй правильно законъ соблюдалъ, старикъ и рвался къ нему.

Весной собирался хать. И у него карточка висла, любилъ глядть:

Тула наша, и солдаты съ барабанами стоятъ. Все говорилъ: «на Московской улиц магазинъ у меня былъ, вывска золотая, — «портной Соломонъ»… а что я тутъ? Селедкинъ хвостъ я тутъ». И мн все, бывало, говорилъ:

— «Вы по колоколу — звону, Дарья Степановна, скучаете, я знаю.

Вы къ порядку привыкли, вамъ тутъ негодится, тутъ жизнь другого покрою, безпардонная».

И въ соборъ меня провожалъ. Доведетъ, а самъ въ свою пойдетъ, а то такъ погуляетъ, подождетъ. Вотъ, думаю, и попутчикъ мн, въ Парижъ хать, на что лучше. Спать вовсе перестала, надумываю всего:

ну, помру, — меня и сожгутъ! А тамъ покойниковъ все жгутъ, земля дорогая, за мсто цльный капиталъ отдать надо, да на сро-окъ, вдь… а не будешь платить — и выкинутъ. Это не какъ у насъ, на вчное владнiе, а будто за квартиру платишь. Думаю — сожгутъ, и крестика надо мной не будетъ, чисто собака я. А и зароютъ — забудетъ Катичка заплатить, косточки мои и выкинутъ, а то на заводъ отправятъ, пуговки точить… — Абраша меня пугалъ все. И аппетиту нтъ. А они хорошо кушали. Старикъ и щи уважалъ, и поклеванный доставалъ, анисовый… и селедку копченую, и Ки-льки… И хлбъ они подавали вкусный, шафрановый, а въ душу не идетъ. Стали сумлваться:

брезгую, можетъ, ими. Все говорили: «не брезговайте нами, у насъ чище кого другого».

LX.

Прiхала Катичка отдохнуть, увидала меня… —«что съ тобой, няничка, похудла какъ?!» Да что со мной… жизнь такая, веселая.

Опять мы въ домъ перехали, на высоту. И все не сплю, все думки мои — надо мн въ Парижъ хать. Не вытерпла, сказала: «сердись — не сердись, а отправь ты меня въ Парижъ, не хочу въ земл въ этой страшной помирать, сожгутъ тутъ меня». Она даже испугалась:

— «Да ты что, съ ума ты сошла? Лучше я тебя въ сумашедчiй домъ отвезу».

— «Чего меня отвозить, — говорю, — тутъ и такъ сумашедчiй домъ».

Стала кричать на меня: «что ты своеволка какая стала, скандальщица? Чмъ ты, чумовая, недовольна?» — «Спокою у меня нту, — говорю, — весь свтъ наскрозь прошли, а все мало… довольно съ меня, и чугунъ когда-нибудь лопается».

— «Нтъ, ты больна, чушь городишь, въ Парижъ теб захотлось!

Ишь, какая парижская… по трясучк своей соскучилась, по Мар Петровн? Косточки не съ кмъ перемывать? Нтъ, ты больная».

— «Надо же когда-нибудь и заболть, — говорю, — не желзная я, жилки во мн здоровой не осталось. Отпусти меня въ Парижъ, и знакомые у меня тамъ, будто свое ужъ мсто, и въ церкву дорогу знаю…» — много я ей сказала.

Нтъ и нтъ мн покою, думы одолли: ну-ка, нашъ домъ завалится! И сердце заливаетъ, не продохну, — капли все пила.

Катичка ночью, бывало, встанетъ, считать ихъ надо, строгiя очень капли. И съ тла спала, юбка не держится, — она и затревожилась:

«ты страшно, нянь, похудла… ужъ не сурьезное ли что?» — глазками заморгала-заморгала, — «подемъ, одвайся». Къ первому доктору повезла, отъ всхъ болзней. Онъ меня всми машинками смотрлъ — пыталъ, и пальцы свои топырилъ, въ глаза мн тыкалъ, все спрашивалъ — сколько пальцевъ? Будто я ему дурочка, двухъ его пальцевъ не усчитаю. И хребетъ становой давилъ, и подъ коленки стучалъ, и молоточкомъ по косточкамъ пробиралъ, а Катичка меня выспрашивала, чего я чую… докладывалась ему. Дв еще докторицы его со мной старались, раздться велли, повели на ступеньку встать и каку-то доску приставили къ животу, и выпить приказали, такую вотъ банку, сметана, будто…— такое леченiе американское. Изжога, говорю, бываетъ, — они и стали меня томить, въ огромадные очки на меня глядли, на доску на ту, а черезъ нее, будто, все видать. И те-мно, и гудитъ чего-то… ну, иликтричество, ужъ извстно. Больше часу меня томили. Главный руки помылъ, и все Катичк и доложилъ про меня: и сердце, говоритъ, хорошее, нельзя лучше, и мозги ничего, хорошiе, и вс суставы мои хорошiе, и самое главное хорошее, нутро мое… какъ у молодой, все равно, даже и невидано никогда, истинный Богъ… а ни одной-то жилки здоровой нтъ! Ей, говоритъ, долгой спокой требуется, а то обязательно съ ума сойдетъ. Такъ и сказалъ — подписалъ. Она ему и скажи: да вотъ, заладила въ Парижъ хать… нтъ ли чего въ голов у ней. Стро-го такъ поглядлъ, помычалъ… — — «Отправьте ее въ нашу синаторiю, на цльный годъ, она спокою хочетъ!»

Сказала мн Катичка — «вотъ, требуютъ въ синаторiю отправить къ нимъ, на цльный годъ», — я и заплакала. Ну, онъ какъ узналъ, не хочу-то я… — хошь на мсяцъ ее отдайте, мы ее всю разсмотримъ, развлекемъ. Повезла она меня домой, я плачу-разливаюсь: вотъ, заслужила… въ сумашедчiй домъ хотятъ засадить. Ну, она меня успокоила, — не отдастъ, молъ. А тутъ Соломонъ Григоричъ провдать меня зашелъ. Узналъ про синаторiю, и говоритъ:

— «они вамъ на синаторiю насчита-ютъ! Лечили такъ вотъ банкира одного, онъ и лопнулъ. Дарья Степановна мн извстна… пустите ее въ Парижъ, а то ее тоска убьйтъ тутъ».

Умнй не скажешь. А Катичка свое: «съ ума надо сойти,хать ей… она и на улицу-то боится выйти!» Артистъ пришелъ, про пiявку-то все… тоже заступился, напугалъ. «Она, говоритъ, на моихъ глазахъ, какъ спичка стала. Тутъ вс старушки, какъ мухи, помираютъ воздухъ вредный!» Ну, поняли мы — насмхъ онъ, балахвостъ, не взлюбилъ меня. Досматривала за нимъ, никогда одного въ покояхъ не оставляла, безъ Катички какъ зайдетъ, онъ и фыркалъ. Ну, прада, барыня, что артистъ… да нонче онъ артистъ, а завтра въ острог отъ него отмахиваются. Вонъ бсъ-то тоже какой артистъ, а сразу жуликомъ сталъ, дачи чужiя грабилъ… а этому, колечко безпризорное приглядть — и не воздохнетъ. Да, вдь, совсти-то у нихъ нтъ, барыня… подъ человка притворяются. Стала она тревожиться: «что ты въ голову забрала… еще погибнешь, заблудишься!» Повезла въ синаторiю меня. Да нтъ… Васеньку провдать: будто соскучилась я объ Васеньк. Поправился онъ, узнать нельзя. На гор мсто, снъ… на санкахъ они катаются, отъ болзни. Хорошо говорили, ни спору, ни… И говоритъ ему:

— «Новости у насъ, няничка наша съ ума сходитъ, въ Парижъ собирается».

Онъ даже не поврилъ, призадумался… — «что-жъ, — говоритъ, — значитъ, по ней такъ лучше». И онъ, будто, за меня вступился.

LXI.

Ужъ она меня уговаривала, а я свое: «я, говорю, всегда покорная была, а тутъ ты меня послушай: каяться вкъ будешь, ну-ка я тутъ помру! А тамъ я съ людями посовтуюсь». — «О чемъ теб совтоваться, какiя у тебя дла такiя?» — «У меня душевныя дла, и поговю тамъ… а ты по мн соскучишься, скорй изъ этого ада вырвешься». Билась-билась со мной… — «Ну, что мн съ тобой, съ чумовой, длать! Въ больницу тебя отправить, а мн жалко тебя…» — заплакала. И я заплакала. — «Катюньчикъ, — говорю, — сдлай ты хошь разокъ по мн, сама скоро ко мн прiдешь, сердце мн говоритъ…» Прижалась ко мн, какъ рыбка затрепыхалась, дткой вотъ какъ была. — «до зимы я пробуду тутъ, бумага меня связала…» — «А ты, говорю, возьми и выпиши меня, какъ соскучишься!» — весело ей сказала, сердце такъ заиграло, съ чего — не знаю. Такъ она заглянула мн въ глаза… — «Ня-ничка!.. какъ же я тебя измучила!» — будто тутъ только увидала, — «прости меня за все, ня-ничка… прости!..» И заплакала-захлюпала, какъ маленькая когда была. Не могу, барыня, говоритъ. Вспомню, какъ на меня глядла… не могу.

Отпустила она меня. Всего-то мн накупила… и блья, и платье новое, синелевое, и часики мн на руку, непривышно такъ, а время все при мн будетъ, отъ скуки погляжу, — ну, всего-всего, будто она меня замужъ отдаетъ. И сласти всякiя, вины-ягоды я уважаю… и монпасе любимой, банбарисовой, кисленькой. А она новые мн зубы поставила… — глядите, барыня, какiе у меня зубы-то, блые, хорошiе… все теперь сть могу, — оршковъ мн въ дорогу. Абраша бумаги мн выправилъ, и ви-зу, и сундучокъ отправилъ, — садись только, позжай.

Да, забыла сказать… Анна Ивановна, милосердная сестрица, святая душа, письмо Катичк прислала, разыскала. Узжать мн, а утромъ письмо намъ подали, изъ Филь… вотъ-вотъ, изъ Фильляндiи, убжала отъ большевиковъ. По газетамъ узнала про Катичку и написала на Америку. Такая намъ радость… хорошiй это мн знакъ былъ.

Помнитъ меня: жива ли няничка наша милая, — спросила. А я жива.

И Соломонъ Григорьичъ со мной похалъ. Старики ихнiе пришли проводить, и Абраша… и со мной хорошо простился, даже и не думала, какой душевный. — «Скушно будетъ безъ васъ, мамаша дорогая, привыкли къ вамъ… такой ужъ не будетъ больше у насъ, въ Америк», — вонъ какъ, будто родные мы. Да, вдь, съ одной-то стороны-то… А супруга его меня поцловала, связочку на дорожку сунула, шафрановыя булочки. На корабль вс взошли, прощались. А мы съ Катичкой только другъ дружк въ глаза глядли, говорить не могли. Загуд-лъ свистокъ — велли имъ уходить, платочкомъ все Катичка махала, и вс махали… и не видать ужъ стало, дымъ только. А скоро я и тошниться стала, Соломонъ Григорьичъ заботился, все меня развлекалъ… даже насъ за супруговъ принимали.

Вотъ вамъ все и сказала, барыня. Напишите, можетъ, ей поласковй какъ, присовтуете чего… не мн вамъ говорить, сами лучше другого кого сумете. Два денька у васъ нагостила, ужъ такъ довольна. И барину отъ меня низкiй поклонъ скажите, дай ему Богъ здоровья, въ длахъ успха. Покорно благодарю, ужъ безпремнно васъ навщу, хорошаго чего узнаю.

Здравствуйте, барыня-голубушка… опять къ вамъ въ гости, Господь привелъ. Въ вашихъ краяхъ была, у генеральши Ширинкиной, — слыхали, можетъ. Вотъ-вотъ, хорошая такая дача… только она комнатку сымаетъ, у знакомыхъ.

Просвирку поручили мн передать, другой мсяцъ она лежитъ. А я слободная теперь, вс длишки подлала, по знакомымъ вотъ и хожу, дома не усижу. Ну, что вы шутите — помолодла! Помолодть не помолодла, а какъ-то растряслась, въ Америку бы сейчасъ похала… здить ужъ обучилась, народу не боюсь. Есть, голубушка-барыня, какъ не быть новостямъ… у меня новостей со всхъ волостей, полонъ коробъ, въ себ не удержу. Да ужъ такiя, давно такихъ не было, на люди просятся. А вотъ, ужъ по череду все, а вы и разсудите… а я-то ужъ не зная, какъ и думать. Да, похоже, хорошо все.

Покорно благодарю, у генеральши пила, и закусила, а отъ чаю не откажусь. Палка на палку плохо, а чай на чай — прсенская качай, въ Москв у насъ говорили, бауточка такая. Да вотъ, разскажу. Кому и разсказать-то, какъ не… Генеральш я ужъ не стала разсказывать всего, она нашихъ дловъ не знаетъ, такъ кой-чего поразсказала, порадоваться. А вы ужъ про все знаете, и разсказывать антереснй вамъ. Спать не могу,чмъ-свтъ вскочу — куда-нибудь и надумаю пойти, на мст не усижу… сама съ собой разговариваю, на бульвар посижу, воробушки слушаютъ.

Ну, вотъ… маленько задохнулась… какъ и начать, не знаю. А вдь я къ вамъ каяться пришла, истинная правда, барыня… вдь я всего вамъ не сказывала, всей-то правды, про себя держала… примта у меня такая, разскажешь чего зараньше — спугнешь наладку. Задумалъ чего — на-люди не кажи, про себя сторожи. Грхъ на душу взяла, утаила отъ васъ маленько… самаго-то главнаго и не сказала, ужъ простите. А теперь, дло прошлое, все скажу. Я вдь не попусту сюда прiхала, въ дорогу такую пустилась, не изъ капризу… оставила бы я Катичку! Ни въ жись бы не покинула, а вотъ, рыскнула.

А скажи ей всю правду, нипочемъ бы не отпустила. А вотъ, разскажу… Узнай она — веревкой бы меня привязала, я, вдь, ее какъ знаю… гордая она, нипочемъ бы не согласилась. А ужъ такъ мн Господь, на мысли послалъ — похать. Я ужъ какъ сумашедчая тогда стала, не ла — не пила, ночей не спала… на страсти какiя ду! Да не то что дороги я боялась… смерти я не боюсь, потопну ли, воры ли меня оберутъ-заржутъ, — это мн ничего не страшно. Другое страшно… — къ человку идти такому… а онъ и намется, все на пустоту и выйдетъ, сердце не выдержитъ, на страшный судъ словно бы иду. А вотъ тутъ самое и есть главное.

Вотъ я все и скрывала, отъ Катички, а она меня къ докторамъ все.

Ну, болть — болла, да болзнь-то моя не тломъ, а сказывается, понятно. А онъ меня какъ напугалъ, въ синаторiю хотлъ запереть!

Ахъ, забыла васъ поблагодарить-то, барыня… Да нтъ, я самое главное по череду вамъ, а тутъ чтобы не забыть я… Дай вамъ Господь здоровья, каждый день поминала васъ. Авдоть-Васильевна-то.. сыска лась! Какъ вы тогда въ газету напечатали, черезъ два дни сыскалась.

Сыскалась, милая барыня… знакомые показали ей, печатали-то вы… — тутъ она и оказалась! Не въ Париж, а… какъ это мсто… заводы тамъ, забываю ихъ слова? Мортаны, что ли… ржи..? Вотъ-вотъ, Мотаржи, самое это, верстъ сто за Парижъ нашъ. Какъ же, была у меня, дв ночи ночевала. Комнатка ослобонилась подъ Марой Петровной, взяла я комнатку, по-барски живу, и гости все у меня… и батюшка святой водой кропилъ, а то тамъ агамитъ жилъ… лицо желтое-желтое, глаза косые… — онъ мн и освятилъ. Желанную мою приласкала, душу отвели съ ней, наговорились. А супругъ у ней въ Блгрд померъ. А сынъ безъ ноги, офицеръ, новую ему сербы придлали, на пружинк.

Лавочку тамъ держали, отъ сердца супругъ и померъ, замаялся. Они сюда и перебрались къ вамъ, мсто сынку за сторожа знакомые схлопотали. А она блошвейка, золотыя руки. Два платья ей подарила, сколько сама отъ нее видала… а она стснительная такая — не надо и не надо! Катичка вотъ прiдетъ — на ноги ихъ поставитъ, попрошу. А она покурочкамъ съ ума сходитъ. И сынку бы способнй, при дом-то, при хозяйств. На курочекъ и копятъ. Да что еще… ро манъ-то какой выходитъ… — французъ-лавошникъ въ Авдотью Васильевну мою влюбился! Романъ и романъ страшный. Сынку двадцать семь ужъ, а ей сорокъ пять вотъ стукнетъ, да ей, правда, и сорока не дашь, — блая, глазастая, важеватая такая, и пополнла она, разсыпчатая такая стала, — а въ позд тогда встртила, она худая совсмъ была, не узнать, — и ростом вышла, и ротикъ форменный, не размякся, и морщинокъ ни одной нтъ… онъ въ нее и влюбись!

Вдовецъ, и богатую ему сватаютъ, а онъ и слышать не хочетъ, все добивается. Хоть въ лавочку, говоритъ, не ходи. Хотятъ ужъ перебираться оттуда, — проходу не даетъ, обмираетъ. Да что еще-то..!

Казакъ увязывается, тридцати лтъ нтъ, чумовой дуракъ, полторы тыщи на мсяцъ выгоняетъ… ходитъ къ нимъ каждый вечеръ, образованныя книжки все читаетъ, придетъ и сидитъ — глядитъ. Да чего сказал-то: не выйдете за меня — застрлюсь! Не знаетъ, что и длать. По секрету она мн, каялась: ндравится ей казакъ, да сынка стыдится. А казакъ ей – «успокою васъ и сынка вашего, будете курочекъ водить, а я за вами буду ходить… красавица ты моя, выйди замужъ за меня!» Два креста геройскихъ, собой красавецъ, вс французскiе двки съ ума сходятъ. Хочетъ въ Парижъ отъ него спасаться, ее въ ресторанъ зовутъ, къ закусочному столу, апетитная она такая, и съ каждымъ обойтись можетъ, расположить. Триста поклоновъ каждую ночь кладетъ, мысли гонитъ… — а все не худю, говоритъ.

И что это я разговорилась, ненужное все болтаю. Ну, разсказала ей про все, она меня и укрпила, въ забот-то моей. Разложила разобрала… а она умная=разумная, умнй нтъ… — «Идите, говоритъ, Дарья Степановна, съ Господомъ, не бойтесь.

А напередъ молбенъ отслужите Купин Неопалимой, гнвъ васъ и не опалитъ…» — а вотъ, послушайте, какой гнвъ… — «и владычиц Страстной отслужите, страха вамъ и не будетъ».

И погадала она мн. Хорошо выходило, только не скоро… въ постели она лежитъ, больная. Да нтъ, не Катичка, слава Богу, а эта… самая католичка-монашка. Ужъ теперь скажу, барыня… правду я дознавать прiхала, узелъ нашъ развязать, графыня-то намъ запутала, а горбатенькая, кузина, накрпко затянула. Да, барыня, поняли теперь… вотъ зачмъ я сюда попала. Все ужъ вы знаете, какъ истерзались мы… думы меня и одлли. Не выйдетъ у нихъ, такъ и будутъ другъ-дружку мучить, заноза ее мучаетъ… съ горя бо-знать чего и выкинетъ, только себя погубитъ. Вдь она надрывная, въ мамочку, и пистолетикъ вонъ завела. И молилась я, а дума меня точитъ, страсти все представляются. И надумала — надо до католички дойти.


Вы ужъ не торопите, милая барыня… сладко мн говорить, сразу то неутшно будетъ. Чисто я кошка вотъ. А какъ же — не повалявши, куска не състь. Радуюсь-то..? А терзалась я сколько, не помню — когда смялась. Сколько у меня новостей… Анна Ивановна прiзжаетъ, Господь устроилъ, и Авдотья Васильевна со мной… и думаю такъ я, барыня, — все хорошее повернется къ намъ, сердце вотъ достучитъ ли только. Ну, что ужъ Господь дастъ.

Адреска я ее не знала, а спросить у Катички не могу, — ну-ка, пойметъ она! А фамилiе у ней съ графыней одинакая. Подумала — найдутся въ Париж люди, графъ Комаровъ всхъ князей знаетъ, а то въ адресномъ стол справочку навдутъ. Прiхала къ Мар Петровн, говорю фамилiю… Галочкина-графыня, — и графъ Комаровъ не знаетъ: такой, говоритъ, у насъ нтъ. Ну, разобрался онъ… Галицкая она, какъ вы вотъ говорите. Сталъ справки наводить, да старый, забывалъ все… — и очень она забилась далеко, а подъ Парижемъ. А адресного стола, говоритъ, здсь нту, здсь только каждый свой адресъ знаетъ. Я и терзалась все, и у васъ-то была намедни, — не знала адреска-то. Авдотья Васильевна счастье и принесла: только сыскалась, вскорости Мара Петровна адресокъ отъ графа Комарова и принесла: узнала я католичкинъ домъ, монашки ихнiя живутъ гд. А ей не сказала, а такъ — занадобилось, говорю, родные изъ Америки поклонъ прислали, снести надо. Единой Авдоть Васильевне сказала, — какъ себ врю. Она меня и похала проводить, а то запутаюсь, безъ языка-то.

Ну, прiхали мы съ ней, — высоченный заборъ кругомъ, и ворота глухiя, а въ нихъ калиточка, а въ ней окошечко открывается. Богатое разбогатое имнье, сады все, старые дерева, ужъ распускаться стали, апрль мсяцъ. На монастырь непохоже, а врод какъ богадльня, колоколовъ не слыхать. Позвонились. Подошла монашка, окошечко открыла, оглядла насъ… — видитъ, хорошiе мы люди, калиточку прiоткрыла. Чисто такъ одта, въ синемъ плать, блый корабликъ на голов, трахмальный, — нарядъ ихнiй, мн ндравится. Спрашиваетъ насъ, по-своему, а я не знаю, какъ говорить, и Авдотья Васильевна тоже немного подучилась, все-таки поздоровалась. А она скромная такая, краснетъ все, у ней слова-то и не находится. Мы и подали бумажку: прописано званiе ее, католички, — сестра Беатриса. Авдотья Васильевна хорошо ей сказала — «мамзель рюсь»! Она закачала корабликомъ, махнула на насъ, — ничего мы не поняли. Похали назадъ. Позвала я шофера, подъ нами жилъ, Николай Петровичъ, офицеръ… онъ хорошо понимать уметъ. Похали. Побезпокоили опять монашку, онъ съ ней и поговорилъ, дозналъ. Она зимой еще заболла, католичка-то, ее въ синаторiи послали, общалась въ май-мсяцъ вернуться. Больше мсяца ждать. Погоревали — похали.

Такая незадача. А тутъ письмецо отъ Катички, прочитали. Идола того пистолетомъ прогнала, — пишетъ, — очень наглый, и даже ей трюму разбилъ трубкой, оченьгорячъ. Она его и выгнала пистолетомъ.

А про Васеньку хоть бы слово. А тутъ и отъ Васеньки открыточку получила, съ «Христосъ Воскресе», въ Парижъ скоро общается, съ дилехторомъ. Не знала и не знала, что ужъ будетъ. Ну, поговла, встртила Свтлый День, а Праздника нтъ и нтъ. Истревожилась, заслабла. Три раза мы здили къ монашкамъ, — все лечится.

Просили монашку письмецо прислать, прiдетъ когда, и на марку оставила. Пасха у насъ девятнадцатаго числа была, по ихнему считать, а я какъ разъ на Вознесенье Господне открыточку получила, французскую… — у меня руки затряслись. Прочитали знающiе, — прiхала католичка. Только я отъ обдни, не ла, ни пила — похала.

Повезъ меня Николай Петровичъ. Какъ я дохала, не помню. Вылзла изъ автомобиля, ноги отказываются, чуть иду. Николай Петровичъ мн: «на васъ лица нтъ, Дарья Степановна, что съ вами?» Дыхнуть не могу, сердце вотъ подкатилось. Какъ я пойду… не дойду до нее, пожалуй? Позвонился онъ, слышу — стучитъ монашка по камушкамъ. Смотритъ на меня — признала. Сказала шоферу — спрошу сестру Беатрису, приметъ ли она. А у ней записочка моя, кто такая сестрицу спрашиваетъ. Посадилъ меня Николай Петровичъ на лавочку у воротъ, а у меня губы дергаются-дрожатъ, плакать я принялась. Онъ мн — что съ вами, что съ вами?.. — а я выговорить не могу. А онъ зналъ, что я сюда зжу: сказала ему — монашка тутъ католичка, наша русская, провдать мн наказали. Онъ еще сказалъ:

«отъ вры отказалась! Это все алистократы мудруютъ… она не изъ алистократовъ?» — сразу угадалъ. А тутъ та пришла — позвала меня.

Насилу я поднялась. Они меня оба подымали. А у нихъ сукъ рубили надъ воротами, чуть меня не убило, упалъ сукъ… монашка на рабочаго накричала. Думаю — не къ добру, сукъ упалъ, за платокъ меня зацпилъ. Прямая дорога, плиты все, черезъ садъ, къ большому дому… много тамъ домовъ, старинные, срые. Л-стницы..! Буду я помнить лстницы эти ихнiя, ступеньки каменныя… пудовики въ ногахъ. Меня ужъ монашка подъ руку подымала. И все-то лстницы, темныя, старинныя… холодокъ, а съ меня потъ льетъ. Вверхъ, а тамъ внизъ, а тамъ черезъ другой садъ, напута-но… и опять лстница, по колидорамъ шли, посадила она меня духъ перевесть… а навстрчу монашки, тишь такая, только одянiя шуршатъ. А въ колидор канареечки пли. Повела опять, наверхъ… будто меня замотать хотятъ. А я все Богородицу читала. Дверь высокая, черная, старинная… крестъ на ней блый-костяной, врзано такъ. Постучалась она, ти-хо… слышу — антре!

Открыла она дверь — дерева я увидала, садъ… окна огромадныя, раскрыты, и кусты тамъ, на солнышк, жасминъ, пожалуй, — блые все цвточки. И воздухъ легкий такой, духовный, дорогими цвтами пахнетъ. Осталась я одна, ушла монашка моя.

Комната большая, высокая, синяя вся… чисто-та!.. полы паркетные, коврики… блая постелька, ангельская, а надъ ней большой черный крестъ, въ терновомъ внц Спаситель, налпленый, и ланпадочка теплится… и столикъ, кружевцами накрытъ, у изголовья… убрано хорошо такъ, и статуички на немъ, святыя… и картинки все по стн ихнiя, святые-мученицы. И еще столикъ у окна, раскрышной, а у столика на креслахъ она, книжку святую держитъ, вся блая, будто въ сарафан полотняномъ, голова платочкомъ блымъ повязана… же-о лтая-желтая лицомъ, личико длинное, востренькое… волосъ не видать, а болондиночка словно, годовъ за тридцать. Ужъ потомъ разобрала я: маленькая-горбатенькая, и похрамываетъ. А собой миловидная, ничего, тонкая-растонкая, сушеная, прямо… ручка изсохлая, восковая, глядть страшно, и губы срыя, поблеклыя. Сразу мн бросилось, минутки не прошло… — она на меня глядитъ! Глаза черные, вострые, такъ въ меня и впились. Я ей съ порожка ни-зко такъ поклонилась, на полъ чуть не упала, ноги не слушаютъ. Посмотрла на меня… — «Что вамъ угодно?» — по-нашему меня спросила, — голосъ осиплый, слабый.

А я просто одта, какъ мы вс ходимъ, русскiя настоящiя, — а праздникъ былъ, Вознесенiе Госпдне, — на мн стар, — на мн старькое платье было, шерстяное, московское, и легкая у меня накидочка, черная, шелковая… не со стеклярускомъ, барыня, а лругая, попараднй. Ну… что, молъ, вамъ, угодно. А я слова не выговорю, только — «барышня… милая барышня…» — больше не подберу, и слезы у меня. Поняла она — плохо мн, — подошла комн, за локотокъ взяла-поддержала… — — «Вы такая слабая… садитесь, говоритъ, вотъ тутъ».

На стульчикъ мн показала, у дверей. Ничего, ласково такъ глядитъ, ждетъ, чего скажу. Усадила меня, а сама на свое мсто сла, четки стала перебирать… длинныя у ней такiя, чуть не до полу.

Сидитъ и считаетъ-перебираетъ.

— «Я, говорю, Дарья Степановна, Синицына, изъ Москвы… къ вашей милости…»

Она молчитъ, ждетъ. А я не могу дальше-то, подкатило.

— «Ну, госпожа Синицына, чего же вы отъ меня желаете? — спрашиваетъ меня. — Можетъ, вы нуждаетесь?»

Сдавило мн, у глотки, головой покачала, сама плачу.

— «Простите, барышня… ваше сiятельство… — говорю, — ослабла я, духъ не переведу. По длу къ вашей милости…»

Пошла она къ камину, водицы налить. А на камин крестики на горочкахъ стоятъ, и статуички, и большое сердце виситъ, матерчатое, тугое, будто огонь красный изъ него, шелками сдлано по камину, очень искусственно. Налила водички, дала выпить, а вода словно мяткой пахнетъ. Поперхнулась я, забилъ меня кашель. А она глядитъ — ждетъ. А я все кашляю, сердце вотъ выскочитъ, дыхнуть не могу, въ глазахъ мушки. Пошла она на свое мсто. И слышу, въ туман будто… — — «Да вы кто такая, по какому длу?» — чисто такъ говоритъ, маленько только съ запиночкой.


— «А я няня изъ Москвы…» — говорю. Она будто удивилась:

— «Чья няня, какая няня?.. отъ нашихъ родныхъ вы?..»

А я заладила, словъ не подберу:

— «Няня изъ Москвы я… ваше сiятельство…»

— «Такъ я и думала, говоритъ, что вы няня. У насъ такая же няня была, очень похожа, только она давно померла».

Ласково такъ сказала, прояснилась… вспомнила, можетъ, какъ она тоже русская была, а теперь католичка стала.

— «Вамъ, пожалуй, — говоритъ, — много лтъ… и больны вы, милая няня».

Даже я подивилась, какъ она меня пожалла. И все Богородиц молюсь, Страстной: умягчи сердце, утоли страхъ.

— «Какъ же, барышня, ваше сiятельство… — говорю, — семьдесятъ пятый мн, и сердце у меня неправильное, боюсь всего…»

Ни съ чего ей — боюсь-то. А она вострепенулась такъ… — — «Да чего же вамъ бояться, тутъ вороговъ нтъ… тутъ у насъ добрые люди живутъ, успокойтесь, милая няня…» — ласково такъ, заплакала я съ ласки.

— «Знаю, — говорю, — добрые тутъ люди, святой жизни… къ нимъ и пришла, Господь меня наставилъ… къ вамъ, милая барышня… не къ кому мн больше…»

Хорошо такъ сказала, Господь навелъ. А самое страшное и подходитъ. А сказать не умю, какъ… поскладнй бы, ее бы не обидть, въ гнвъ не ввести.

— «Видите, — говоритъ, — сами знаете, какiе люди тутъ…» — чисто съ малымъ ребенкомъ. — «Ну, что я для васъ могу сдлать, ч его вамъ нужно? Или у васъ порученiе какое, послали васъ ко мн?..»

— «Ни одна душа, говорю, меня не посылала… ни одна душа не знаетъ, зачмъ и до васъ дошла, я два мсяца васъ ждала, съ тмъ и изъ Америки прiхала…» — складно такъ ей сказала. Такъ она удивилась!

— «Какъ, вы изъ Америки?!.. нарочно, ко мн?!.. Вы же сказали — няня изъ Москвы, а говорите теперь — изъ Америки прiхали??..»

А я и говорю, языкъ развязался… — — «Это меня судьба носитъ, и я везд была… мста такого нтъ, гд бы я не была. Я, говорю, и въ Эн-дiи была, судьба моя такая, бродяжная-горевая… безпричальная… а сама я ту-льская, Тульской губернии, Крапивенскаго узду… коли слыхали. Рка Упа у насъ тамъ, съ той рки я и буду».

— «Какъ же, говоритъ, мы сосди съ вами, имнье наше было…» — мсто одно сказала… погодите, барыня, вспомню..?» — «Сосди мы, Орловской губернии, Болховскаго узду, и у насъ рка Ока…» — сказала-улыбнулась. — «Ока у насъ…»

— «Какъ не знать, — гововрю, — большая рка, а унасъ махонькая, Упа. Я про ваше мсто очень хорошо слыхала».

А не могу сразу-то сказать. А она ждетъ.

«Ну, вы меня ждали. Что же вамъ нужно?»

— «Милости вашей, ваше сiятельство… правды божiей нужно, душевной милости. Ослобоните мою душу, милая барышня!..» — сказала, изъ себя вырвала.

— «Ми-лости..?!» — такъ это, на меня, удивилась словно. — «Я не понимаю, что вы говорите, какой милости?..»

— «Душевной, — говорю, — вся истомилась-истерзалась, не сплю — не мъ, на свтъ бы не глядла… съ вашей милости подымусь, къ одному бы ужъ концу, по правд только. Въ себ утаю, въ случа чего… ни кдиная душа не узнаетъ, по правд только… можетъ, Господь по мысли вамъ дастъ..?»

Вытаращилась на меня, не понимаетъ, опасается меня словно. И правда, барыня, посл-то я подумала, небось она меня за сумашедчую приняла.

— «Успокойтесь, няня, — говоритъ, — скажите просто, не плачьте.

Какой вамъ отъ меня правды надо, какой милости? Скажите, что я могу — я сдлаю».

Тутъ самое это и подошло: всю правду надо сказать. И говорю:

— «Я, говорю, Катичкина няня, и Васеньку вотъ какого еще знала, и вашу сестрицу знала… он меня обласкали, царство небесное, вчный покой…» — грхъ на душу взяла. Ну, какое ей царство небесное, мучается тамъ, такой грхъ… Она такъ это… съ кресловъ поднялась, къ окошку оборотилась.

Тутъ я и увидала — горбатенькая она. И вижу — глазомъ все, дергаетъ, и губами такъ, — на щечк у ней желвачки играютъ. Оборотилась она ко мн:

— «Вы гд же мою Валентину видали?»

— «А въ Крыму видала… она меня, говорю, поцловала, въ самый тотъ день, какъ кончилась… оступилась нечаянно въ оврагъ…»

Грхъ на душу взяла, неправду сказала, ее бы не тревожить. А она затревожилась, къ окошку отворотилась, четками зашумла. А я молчу, себя не чую. Она и говоритъ, на садъ:

— «Такое несчастье…» — по-ихнему стала говорить, не разобрала я… можетъ, молиться стала, четки задергала, а я молчу, затаилась — «Такое несчастье… А какъ она васъ видала, гд видала… у кого вы жили?»

Я тутъ и предалась ей, раскрылась… — ну, что ужъ будетъ, одинъ конецъ.

— «Барышня, говорю, ваше сiятельство… помилуйте, окажите божецкую милость… и васъ няня жалела, при васъ бы была, коли бы жива была. И я всю жизнь при барышн своей, при Катичк моей…»

Такъ и настражилась! Цвточки на окн стала теребить… — — «Вы у кого служили, при какой барышн?..» — строго такъ.

Стала ей говорить, слезы потекли, не вижу ничего… сползла на половичокъ, не помню какъ… она меня подыметъ, слышу… — «Что вы, зачмъ… не надо, успокойтесь…»

— «Не серчайте, говорю, милая барышня, ваше сiятельство… простите меня, глупую… не къ слову чего скажу, душу ослобоню…»

Посадила меня на стулъ, по плечу такъ, милостиво… — — «Ничего, ничего… все говорите, не бойтесь».

Пошла отъ меня, на кресла сла, книжечку открыла… и опять закрыла.

— «Я, — говорю, не сказалась имъ… измучилась на ихъ терзанья глядть, собралась — къ вамъ похала, ужъ одинъ конецъ. Скажете чего — такъ и поврю, вчно Бога буду за васъ молить… все вы знаете про сестрицу…»

Все и выложила, какъ Господь навелъ. Какъ каменная сидла.

Откинулась на спинку, ручки такъ, крестъ-на-крестъ, ножки вытянула, ГРУ-устная-разгрустная. Ничего меня не перебивала, ни словечка.

Всего гд же сказать, а сказала — все она поняла. У-мная, по глазамъ сразу видно, — въ себя глядится.

— «Я поняла», — говоритъ, спокойно такъ, не ждала я. — «И вы хотите всю правду… всю?..»

— «Какъ вашей милости угодно, что Господь вамъ на душеньку положитъ, — говорю, — мн помирать скоро, правду вамъ говорю — самовольствомъ я все, надумала къ вамъ… ни одна живая душу не знаетъ».

Она, можетъ, минутокъ пять молчала, четки перебирала. А я по стнамъ оглядываю… увидала день Крестъ, а на Крест Спаситель, и на главк терновый внецъ, настоящiй колючiй… и Спаситель не написанъ, а настоящее Тло Христово, и колючки-шипы, и по главк кровь течетъ, отъ колючекъ!

И она туда оборотилась, на Спасителя. Потомъ встала, подошла ко мн, положила ручку на голову мн, на платокъ… — — «Няня… вы за правдой ко мн пришли…» — въ глаза мн поглядла, въ слезы мои поглядла… и вздохнула, — жалко даже мн ее стало.

А я ей про то письмо помянула, говорила когда… — правды, молъ, мы не знаемъ, чего въ письм, и она его не печатала, и мучается, а волю покойной не нарушала… а сумлнiе въ ней… она и мучаются.

А горячее слово сказано, заноза и засла, му-ка… И про письмо не просила, правды только просила.

Ну, все она поняла, будто въ душу мою глядла. Пошла къ столу, открыла ящичекъ. Старинный столъ, все-то въ немъ ящички. И вынимаетъ… самое то письмо, съ печатями, какъ власти припечатали, пять печатевъ! Признала я его, трепаное оно. Вспомнила, какъ трепали, и по полу-то валяли, и подъ тюфякъ его прятала, руки оно мн жгло.

— «Вотъ, — говоритъ, — вся тутъ правда. Дозволяю вамъ, прочитайте».

А я неграмотная. Сказала ей — заплакала. Подумала она, въ окно поглядла:

— «Хорошо, возьмите… пусть мн возворотятъ. Ничего больше не надо?»

— «Ничего, ваше сiятельство, — говорю, — покорно благодарю за милость вашу».

Не помню всего, закачалась я, упала со стульчика… Она меня подняла, въ колокольчикъ позвонила. Гляжу — монашки мн чашечку даютъ, тепленького питья, липоваго чайку. Дв чашечки выпила, отдышалась. Она, милая, и говоритъ:

— «Желаю вамъ, няня, спокой душ. А какъ успокоитесь, навстите меня, рада буду».

Ангельской доброты она. Ручку поцловать хотла, она не далась.

— «До свиданья, няня…» — сказала, ласково.

Вывели меня монашки, довели до воротъ, — меня Николай Петровичъ ждетъ. Солнышко такое, птички поютъ, — ну, самое Вознесенiе на небеса! Довелъ онъ меня на шестой этажъ, обезножила я совсмъ, дрожу вся… — не знаю, въ письм-то чего написано. Мара Петровна прибжала, — «что съ вами, Дарья Степановна, на себя не похожи!» Лихорадка, говорю, треплетъ. Къ Авдоть Васильевн силъ нтъ хать, а писмо меня жгетъ, правда со мной вся тутъ. Попросила оказать божецкую милость, телеграмму Авдоть Васильевн послать, — прiхала бы, плохо мн. А не сказываю Мар Петровн, чисто краденое храню. Она на языкъ невоздержная, пойдетъ трясти по городу, сказать-то ей про письмо… — вотъ я и притворилась будто. Да и правда, больная вовсе.

Думаю про письмо, дрожу. Ночь не спала, письмо подъ подушкой, спокою не даетъ. Подумать, чего слово человческое можетъ! Письмо-то. И не говоритъ, а… Поутру Авдотья Васильевна прилтла, напугалась. А тутъ Мара Петровна вертится, чего-то чуетъ, хочется ей узнать. Шепнула я желанной моей, она сразу поняла, — къ доктору демъ! Мы и похали, на бульварчикъ. Сли на лавочку, стала она мн письмо читать… а писмо-то француз-ское! Она и не понимаетъ, буковки только можетъ прочитать. Ну, что намъ длать?

Къ вамъ, барыня… да близкiй ли конецъ, къ вамъ! А у меня сердце горитъ, правду узнать. Надумала я: къ графу Комарову, все можетъ прочитать. А я у нихъ бывала, помнила мсто хорошо, неподалечку живетъ. А онъ ужъ блаженный сталъ, всмъ услужить радъ. Купила ему гостинчику — халвы четверку, халву онъ любитъ… осьмушечку чайку, лимончикъ… наняли таксю, въ дв минутки насъ подкатилъ. Денегъ ужъ не жалла.

Застали мы графа Комарова, куколки сидитъ-краситъ. Поклонились ему гостинчикомъ. Усадилъ насъ на ящики, — б-дно живетъ, — на Авдотью Васильевну мою залюбовался. А она такъ графовъ уважала… въ Москв вс книжки про графовъ прочитала, антересовалась такъ, — а тутъ живой графъ, въ гости къ нему пришли. А она заст-нчивая такая, сидитъ — разгорлась, розанчикъ живой стала, графын не уступитъ… и шляпка у ней горшочкомъ, — ну, парижская красавица, прямо, стала. Подали ему письмо — такъ и такъ, сдлайте такое ваше одолженiе, ваше сiятельство. Онъ и посмялся Авдоть Васильевн моей: «А еще въ Париж живете, какъ же такъ! Французъ какой нибудь вамъ прiятное написалъ, про чувства, а вы не можете прочитать. Давайте, въ мсяцъ васъ обучу, сами будете прiятныя письма писать».

Любовался все на нее, шутилъ. А намъ ужъ не до шутокъ, едва сижу. Ну, сталъ онъ читать прямо по-нашему, — ничего я не поняла.

Авдотья Васильевна ужъ растолковала… а я и смюсь, и плачу, хорошее письмо-то очень. Не выпустилъ насъ безъ чаю, Авдоть Васильевн куколку подарилъ — русскаго молодца, пошутилъ:

«лучше француза будетъ, какъ разъ про васъ!» Она, прямо, со стыда сгорла: казака, вдь, ей подарилъ! Блаженный-то онъ… прочуялъ!

Ну, попросили мы его сiятельство, графа Комарова, — ужъ будьте такъ добры, никому не сказывайте, это секретъ нашъ тайный. А онъ смется:

— «Какъ можно, я дйствительно-тайный генералъ», — вотъ-вотъ, такъ и сказалъ, вы-то какъ говорите, — совтчикъ я тайный, — «я, говоритъ, вс тайны держу-храню и совты подаю… вы въ самое мсто попали, прiхали ко мн».

Ножкой даже Авдоть Васильевн пошаркалъ, такой любезникъ.

Она такъ и законфузилась. Ну, думалось ли когда, въ Москв-то жили… вотъ и довелось, за ручку съ графомъ поздоровалась, чайку попила. Ну, хорошо. Все она мн растолковала, все я поняла, — камень съ души свалился. А писмо-то вовсе коротенькое было, вотъ такое, вершочка три буковокъ. А вотъ чего написала, какая была правда… Значитъ такъ: она, графыня та, не посмла сестр-кузин неправду написать… католичка-монашка она, да смертное, вдь, письмо… самый послднiй человкъ не можетъ неправду въ смертной написи допустить… вдь, правда, барыня? – она и не осмлилась солгать. Она всю правду истинную написала, горькую правду всю Значитъ, такъ… — я, говоритъ, самая несчастная, и любовь моя была безотвтная, а я все на жертву принесла… Она, можетъ, и думала, женится на ней Васенька, а онъ и разговору не начиналъ. Узнала она, — Катичка его невста старинная, и опять у нихъ дло сладилось, она и поняла: не на что ей разсчитывать теперь, и жить надоло ей, и вотъ она самовольно и кончаетъ жить. И все, и больше ничего. Такъ и написала: «прощай, сестрица-кузина, силъ моихъ нтъ».

Свтъ мн тутъ и открылся. На почту мы съ ней на такс покатили, ужъ она командовала. Стойкомъ тамъ написала письмо Катичк, я ей говорила, чего надо. А она начитана хорошо, складно очень написала, какъ въ книжкахъ пишутъ. А вотъ чего писала:

«посылаю теб смертное письмо… была я у католички, выпытала письмо, и вотъ теб посылаю… ругай не ругай, а не повернешь… измучилась я, мн Господь навелъ мысли, съ тмъ и похала, вс муки приняла, всю правду нашла… и ни одинъ человкъ про то не знаетъ, и Василь Никандрычъ не знаетъ, и теперь будешь знать, какой онъ врный теб женихъ былъ…»

Все ей сказала. Толстый пакетъ купили, и то письмо католичкино, туда положили, послали штраховымъ, не пропадетъ. И чтобы безпремнно католичк возвратить, она очень благородно поступила, подалась на правду.

И смотрите, барыня… подалась, вдь, на правду! И словъ у меня… ну, какiя у меня слова, — а подалась. Тоже и у ней няня своя была, и съ одной стороны мы съ ней… Господь ее и наставилъ. Не пожалуюсь, барыня, все-таки ко мн люди снисходили. Вскаго человка ласка беретъ.

Сколько-то денъ прошло — телеграмма мн! Отъ Катички. Такъ руки и затряслись. А никого дома нтъ. Ночью ужъ, — а я сколько безъ памяти лежала, сердце совсмъ зашлось… — ночью ужъ, Мара Петровна воротилась съ дачи, позвала сосдскую барыню, она мн и прочитала. А то — лежу на полу, силъ нтъ подняться… — думаю:

помру — не узнаю! Ну, барыня каплевъ давала, положили меня на постелю, она и прочитала. А вотъ чего написано, на телеграмм… Охъ.. что-то, барыня, мн… охъ… въ глазахъ темно… мухи все… охъ, Господи… Вотъ, покорно благодарю… водички… выпью ———— Да не могу не… успокоиться-то… какое дло-то! Маленько отдышалась, лучше… Написала она, Катичка моя… — «милая моя ня-ничка… цлую твои ручки… и глази… старенькiя ручки… скоро прiдемъ оба… пишу теб письмо… все хорошо». Больше ничего. Все… Ничего это, барыня… отплачусь — легче будетъ. Не горевыя слезы… вс дни плачу… зарадуюсь — и заплачу. Ну, вотъ и все. На скатерку пролила, простите… руки какiя, трясутся все. Покорно благодарю, не надо капелекъ, ничего. Вотъ и хорошо стало, чисто вижу.

Съ недлю тому — письмо. Сладилось у нихъ.

И слава Богу. И Васенька написалъ мн, и… рядушкомъ написали, дружки. Ну, и слава Богу. А вчера телеграмма пришла… перепугала… — на корабль садятся! Сегодня у насъ что… четвергъ?..

Значитъ, вчера… въ среду, на корабль садятся. Ну, и слава Богу.

Вотъ и хожу, расхаживаю себя… силъ нтъ сидть-ждать. Другую ночь не засну, сердце подкатываетъ, вотъ сюда вотъ… какъ комъ стоитъ. Смотрю на часики на ее, вонъ какiе хорошiе… минуточки считаю, какъ тикаютъ, стрлочка ползетъ. И все мн куда-то надо… все куда-то спшу-спшу… Ну, что ужъ Господь дастъ. Поминать вотъ все стала, лежу ночью… какъ она, Катичка моя… что ей, двнадцатый никакъ годокъ шелъ..? говорила она мн все, разумная такая, умильная…. — — «Вотъ, няничка, погоди… выйду я замужъ… я тебя успокою, не покину, въ богадльню не отдамъ… сама глазки теб закрою… похороню тебя честь-честью… какъ Иванъ-Царевичъ… сраго волка хоронилъ…»

Мартъ, 1932 — мартъ, 1933.

Стр.6. 1-е ТИМОФЕЮ 6:6-8, ЕВРЕЯМ 13: Стр.7. 1-е КОРИНФЯНАМ 4: Стр.12. 1-е ТИМОФЕЮ 6:8- Стр. 13. ЧИСЛА 31:23, Стр. 13. ПСАЛТИРЬ56:

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.