авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||

«Книга представляет собой первый опыт системного описания различных картин мира в истории духовной культуры - мифологических, научных (включая философские и лингвистические), художественных, ...»

-- [ Страница 4 ] --

Ф.М.Достоевский скептически относился к собственным нравственным возможностям человка-безбожника. Он направлял человека к Христу. Он был его высшим нравственным идеалом. Лев Николаевич Толстой (1828-1910) тоже преклонялся перед Христом. Более того, через всю свою жизнь он пронес две его главные заповеди - любви и смирения. Но все-таки его высшим нравственным идеалом был не бог, а человек - человек совершенный (это звучит приблизительно так же, как человек разумный). Отсюда стремление духовно близких к нему героев его произведений к самосовершенствованию. Вопрос весь в том, в чем именно тот или иной его герой видит его цель, каков образ человека совершенного.

Этот образ разные его герои в разных обстоятельствах представляют по-разному.

Лучшие герои Л.Н.Толстого мучительно ищут подлинный смысл жизни. Часто они оказываются в сетях ложных ошибочных целей. Так, Николенька Иртеньев в трилогии «Детство», «Отрочество», «Юность» сделал своим идеалом человека комильфо, представляемого им в образе светского льва. На главного героя «Казаков» - Оленина - в свою очередь находит состояние, когда он начинает видеть смысл своей жизни в слиянии с природой, в уподоблении оленям и комарам, в утрате своей человеческой индивидуальности, поскольку именно в подобном состоянии он ощутил себя по настоящему счастливым. «И ему стало ясно, - читаем у Л.Н.Толстого, - что он нисколько не русский дворянин, член московского общества, друг и родня того-то и того-то, а просто такой же комар, или такой же фазан, или олень, как те, которые живут теперь вокруг него.

«Так же, как они, как дядя Ерошка, поживу, умру. И правду он говорит: только трава вырастет» (Толстой Л.Н. Собр. соч. в 12-и томах. Т.2. - М., 1984. - С.407).

Конечно, слияние с природой - это прекрасно, но долго с этим слиянием не проживешь: от людей никуда не уйти, не спрятаться. Выходит, что и подобный образ жизни не может претендовать на жизненный идеал. Андрей Болконский в «Войне и мире» тоже проходит через пучину ложных целей. Мы помним, о чем он мечтал перед Аустерлицем - о славе, о торжестве над людьми. За одну минуту такого торжества он был готов пожертвовать чем угодно. Анна Каренина увидела смысл жизни в ее любви к Вронскому. Но и она не принесла ей счастья. Дмитрий Нехлюдов в «Воскресении», казалось бы, нашел подлинный смысл своей жизни - в служении людям и прежде всего - Екатерине Масловой, которая в молодости стала жертвой его похоти. Но неожиданно он наталкивается на ее сопротивление… И он в конечном счете пополнил собой галерею героев русской литературы, главных ее героев - людей неприкаянных. Неприкаянным был Евгений Онегин, неприкаянным был Печорин, неприкаянным был Рудин, неприкаянным был Иван Карамазов, неприкаянным оказался и Дмитрий Нехлюдов. Но все-таки последний был ближе к подлинному смыслу жизни, поскольку он решил посвятить себя служению несчастным людям.

Как и его герои, Л.Н.Толстой всю свою сознательную жизнь искал высший смысл жизни.

Но его постоянно мучило несовершенство своей собственной природы, те «пороки», которые он так щедро себе приписывал. Таков и его отец Сергий. Не сумел он смириться, не сумел побороть в себе греховные соблазны. Его тело оказалось сильнее его духа. Не помог ему Бог, как он к нему ни стремился. И он ушел он Него. Алеша Карамазов пришел к Нему, а отец Сергий - ушел от Него. Выходит, недаром церковники приняли Ф.М.Достоевского, а Л.Н.Толстой предали анафеме?

А между тем и Ф.М.Достоевский и Л.Н.Толстой в конечном счете сходились в одном - в признании слабости человеческой. Только первый видел их источник в первую очередь в безверии, а второй - во власти тела человека над его душой. А между тем оба они учили любви и смирению. Оба они поклонялись Христу. Оба они были детьми своего времени, полагая, подобно И.В.Киреевскому или А.С.Хомякову, что без Бога в душе человеком высоконравственным стать невозможно. Правда, Ф.М.Достоевский принимал Христа в его евангелическом виде, а Л.Н.Толстой его демистифицировал.

Искали в XIX в. нравственную опору в образе Христа и русские живописцы. Мы видим его на картинах А.А.Иванова («Явление Христа народу»), И.Н.Крамского («Христос в пустыне»), Н.Н.Ге («Что есть истина?»). Но русские живописцы в это время находили нравственную опору также и в образах реальной жизни. Вполне светским было творчество таких гениев русской живописи, как П.А.Федотов («Сватовство майора»), А.К.Саврасов («Грачи прилетели»), И.И.Шишкин («Сосновый бор»), Ф.А.Васильев («Оттепель»), И.Е.Репин («Буралки на Волге»), В.И.Суриков («Утро стрелецкой казни») и др. В ХХ в. их шедевры не будут превзойдены. Как впрочем, не будут превзойдены А.С.Пушкин, М.Ю.Лермонтов, Ф.М.Достоевский или Л.Н.Толстой. XIX век в русской культуре ее золотой век. Он был золотым не только в литературе, живописи, но и в музыке. В это время создавали свои творения М.И.Глинка, А.А.Алябьев, П.П.Булахов, А.П.Бородин, М.П.Мусоргский, Н.А.Римский-Корсаков и П.И.Чайковский. Самыми крупными из них признают М.И.Глинку и П.П.Чайковского. П.И.Чайковский - наш А.С.Пушкин в музыке.

Он автор опер «Евгений Онегин» и «Пиковая дама», балетов «Лебединое озеро», «Спящая красавица» и «Щелкунчик», а также шести симфоний.

Охарактеризовывая нравственную атмосферу, царившую в XIX в. на буржуазном Западе, Т.С.Паниотова пишет: «Появляется новый буржуа, который в отличие от старого бережливого и умеренного, не благоволившего к техническим новшествам, заботившегося о качестве товара, осуждавшего заманивание клиента рекламой и более низкими ценами, маниакально поглощен предприятием и приносимыми им прибылями, мало озабочен качеством производимого товара. Бережливость и умеренность перестали цениться, чаще всего буржуа живет в роскоши. В жестокой конкуренции для него все средства хороши от рекламы до прямого подлога» (Культурология / Под ред Г.В.Драча. - С.273). Как с нашего времени списано! А между тем, как писал еще Ф.М.Достоевский, погоня за деньгами вовсе не приносит свободы их владельцам, поскольку они делают его своим рабом. А какая может быть свобода у раба?

Главным политическим событием XIX века стала Парижская коммуна 1871 г. С 18 марта по 28 мая в результате первой пролетарской революции Францией руководило правительство, защищающее интересы рабочего класса. Парижская коммуна потерпела поражение, но она была первой ласточкой в борьбе рабочих с буржуазией.

Культура ХХ века Мы охарактеризовали античную культуру и средневековую как религиоцентрические (мифоцентрические, теоцентрические), эпоху Возрождения - как артоцентрическую, Нового времени - как наукоцентрическую (сциентистскую), XIX века нравоцентрическую. А какую доминанту мы можем выделить в духовной культуре ХХ в.?

На роль подобной доминанты в ХХ в. явно не тянут религия и нравственность. ХХ век оказался основательно опустошенным в области религии и нравственности. Он подвергся не только мощной атеизации, но и не менее мощной аморализации. Остается, таким образом, три претендента на центральное положение в духовной культуре ХХ в. - наука, искусство и политика. Самые слабые позиции здесь оказались у искусства. Мы видим в этой области, конечно, и новые достижения (в нашем веке, например, достигает своего расцвета киноискусство), но в целом искусство ХХ в. приобрело явные признаки упадка.

Что же у нас осталось? Наука и политика.

Нет сомнения, что наука в ХХ в. оказалась достойной соперницей политики, но все-таки господствовать над политикой она сможет лишь в будущем. Собственно говоря, в будущем политика должна стать научной, совпасть с наукой. Поэтому никакого насилия со стороны науки она не будет испытывать. В ХХ же веке в культуре привила бал политика, сплошь и рядом не согласованная с наукой.

Если бы политика в ХХ в. оказалась в гармонии с наукой, если бы она сциентизировалась, то, очевидно, людям ХХ в. не пришлось бы перенести столько страданий, сколько выпало на их долю по вине политиков. Сциентизированная политика не допустила бы, например, жертв гитлеризма и сталинизма. Нам могут возразить: по этой логике духовная культура любого времени, исключая неопределенное будущее, должна быть признана политикоцентрической. Резонное возражение. Но все-таки в историко-типологическом плане мы можем признать, что в одну эпоху роль той или иной сферы культуры может оказаться более сильной, чем в другую. Скажем, в Средние века религия подчиняла себе все другие сферы духовной культуры. Но этого не скажешь о ней применительно к ХХ в.

В доминирующей роли в это время оказалась политика. Она стала определяющим фактором по отношению к религии, науке, искусству, нравственности.

Разумеется, каждая из перечисленных сфер культуры развивалась в определенной мере автономно от политики или от какой-либо другой ее области, но ни одна из них в ХХ в. не осталась без политического надзора. Особенно ярко проявился политикоцентризм в советской культуре. Политический режим определял у нас, в каком направлении должна развиваться любая сфера культуры. В жалком положении оказалась церковь, которая стал служанкой государства. Политика определяла направление научных исследований (вспомним, например, о плачевной судьбе генетики в лысенковские времена).

Зависимость искусства от политики стала кабальной (вспомним хотя в связи с этим о поэтическом творчестве В.В.Маяковского). Чрезмерно политизируется у нас и нравственность (пример из былых времен - донос Павлика Морозова на своего отца).

Не следует думать, что политическую конъюнктуру держат на пульсе только у нас.

Политический конформизм - особенность не только нашей, но и западной культуры. Под политическую дудку в ХХ в. стали активно плясать повсюду и священники, и ученые, и художники, и нравоучители. Что же касается средств массовой коммуникации, то они по преимуществу имеют направленность, непосредственно обслуживающую господствующий политический режим. Нет сомнения: культура ХХ в. перенасыщена политикой, т.е. политикоцентрична. Существенную роль здесь сыграла победа пролетарской революции в России, которая привела позднее к противостоянию лагеря социализма капиталистическому окружению. Это противостояние способствовало политизации современного этапа в развитии культуры, культуры ХХ века.

Борьба с религией в России после победы революции в октябре 1917 г. по иронии судьбы происходила в жесточайшей форме. Мы вставили здесь это «по иронии судьбы», имея в виду тот факт, что за православной церковью не тянулся такой кровавый след, как за католической, но жертвой запоздалого возмездия в ХХ в. стало - по иронии судьбы - не католичество, а русское православие. В.И.Ленин в секретном письме В.М.Молотову писал: «Мы можем и поэтому должны провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией. Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше».

Жертвой большевистской политики у нас стало религиеведение, которое вплоть до нашего времени сводилось к научному атеизму. Но жертвой этой политики стало у нас не только религиеведение, но и другие науки. В числе репрессированных в сталинские времена оказались и ученые. В некоторых науках в сталинские времена появились свои идеологические божки. В биологии, например, это был Трофим Лысенко, а в языкознании - Николай Марр. Последний считал, что каждый тип языка - изолирующий, флективный и т.д. - связан с определенной общественно-экономической формацией первобытнообщинной, рабовладельческой и т.п., а первый отвергал генетику, называя ее учением реакционного монаха Менделя.

Т.Лысенко был мастером по навешиванию на своих научных оппонентов политических ярлыков. И.В.Сталин был в восторге, когда услышал на съезде колхозников в 1935 г.

такую фразу Т.Лысенко: «И в ученом мире классовый враг - всегда враг, ученый он или нет!» (Энциклопедия для детей. Биология. - М., 1997. - С.137). Т.Лысенко противостоял в первую очередь Николай Иванович Вавилов (1887-1943) - самая крупная фигура в советской генетике того времени. Он пал жертвой сталинских прислужников: 6 августа 1940 г. он был арестован и прежде, чем умереть от истощения 26 января 1943 г. на тюремной койке, пройдет через все муки ада.

Политизации наука подвергалась в ХХ в. не только у нас, но и на Западе. Так, пожалуй, самым крупным течением философской мысли в Западной Европе в первой половине ХХ в. стал экзистенциализм. Само его появление в это время и популярность в последующее во многом объясняется теми условиями жизни, в которых оказались его творцы. Их «экзистенция» стала тем местом, куда они пытались укрыться от «настырной действительности» (выражение Г.Гессе).

Уход французского мыслителя Жана Поля Сартра (1905-1980) - главы французского экзистенциализма - от действительности подтверждается его «философией свободы». Он понимает под свободой абсолютную независимость человека от каких-либо ограничений.

Речь идет, таким образом, о той свободе, сущность которой лучше всего выразил один из персонажей А.Н.Островского: «Чего моя левая нога хочет?» Ж.П.Сартр выразил эту же мысль по-другому: «…все барьеры, все кордоны рушатся, уничтожаемые сознанием моей свободы» (Современная буржуазная философия. - М., 1978. - С.366). Автор этих слов мыслил себя продолжателем марксизма. Вот почему, по его мнению, марксизм со временем будет заменен его философией свободы. В книге «Проблема метода» (1957) он писал: «Когда по ту сторону производства жизни будет для всех существовать сфера подлинной (т.е. абсолютной - авт.) свободы, марксизм изживет себя;

его место займет философия свободы» (Сартр Ж.П. Проблема метода. - М., 1994. - С.42). Кажется, слова Ж.П.Сартра в какой-то мере сбылись: марксизм у нас отменили, а на его место пришла «философия свободы»… Для некоторых - самых бессовестных.

Ошибочно, однако, думать, что политика в ХХ в. стала на пути науки непреодолимым препятствием. На самом деле, мы наблюдаем в науке ХХ в. настоящий расцвет эволюционизма. Теории лучших ее представителей пронизаны эволюционизмом. Это вселяет в нас надежду на полное торжество эволюционистского мировоззрения в будущем. Наши потомки с особым трепетом будут произносить имена выдающихся эволюционистов ХХ века - философа П.Тейяра де Шардена, физика Д.Гамова, биолога А.И.Опарина, психолога А.Н.Леонтьева, философа и культуролога В.И.Вернадского. Мы можем гордиться, что большая часть этих ученых были русскими людьми.

На смену великим творениям живописцев XIX в. - И.Н.Крамского, Ф.А.Васильева, И.Е.Репина, Э.Делакруа, Э.Мане, О.Ренуара и многих других приходят полотна М.Ф.Ларионова, К.С.Малевича, В.В.Кандинского, А.Матисса, П.Пикассо, С.Дали и т.п.

авангардистов, творчество которых, несмотря на восхваления искусствоведов, никак не может претендовать на общенародное признание.

Экспериментаторские потуги мы видим не только у живописцев-авангардистов, но и поэтов-модернистов. Возьмем, например, Велимира Хлебникова (1885-1922). Он был весьма изящным эквилибристом в поэзии. Вот вам доказательства:

Заклятие смехом О, рассмейтесь смехачи!

О, засмейтесь, смехачи!

Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно, О, засмейтесь усмеяльно!

О, рассмешищ надсмеяльных - смех усмейных смехачей!

О, иссмейся рассмеяльно, смех надсмейных смеячей!

Смейево, смейево, Усмей, осмей, смешики, смешики.

Смеюнчики, смеюнчики.

О, рассмейтесь, смехачи!

О, засмейтесь, смехачи!

*** О, достоевскиймо бегущей тучи!

О, пушкиноты млеющего полдня!

Ночь смотрится, как Тютчев, Безмерное замирным полня.

*** Бобэоби пелись губы, Вээоми пелись взоры, Пиээо пелись брови, Лиэээй пелся облик, Гзи-гзи-гзэо пелась цепь.

Так на холсте каких-то соответствий Вне протяжения жило Лицо Но ХХ век дал нам также А.Блока и С.Есенина, Н.Гумилева и А.Ахматову, В.Маяковского и Б.Пастернака, Н.Заболоцкого и А.Твардовского, А.Куприна и И.Бунина, М.Горького и М.Шолохова, М.Булгакова и В.Распутина, Р.Роллана и Р.Мартен дю Гара, Т.Манна и Э.Ремарка, Д.Голсуорси и Б.Шоу, Э.Хэмингуэя и Г.Гарсиа Маркеса. Каждый из них целый мир. С нашей точки зрения, к самым выдающимся русским поэтам ХХ в. следует отнести А.Блока, С.Есенина, А.Ахматову и А.Твардовского, а к самым выдающимся прозаикам - И.Бунина, М.Горького, М.Булгакова и М.Шолохова. Среди же зарубежных писателей мы бы выделили Р.Роллана, Р.Мартен дю Гара, Т.Манна и Г.Гессе.

О глубоком нравственном кризисе в современном мире нам говорит так называемая массовая культура, созданная благодаря развитию техники, обеспечивающей массовую коммуникацию. Д.А.Силичев в своем учебнике по культурологии отнес к основным жанрам этой культуры вестерн, мелодраму, фантастику, эротику, порнографию, мюзикл, мистику, ужасы, сатанизм, гангстеризм и т.п. (С.295).

Главными политическими событиями в ХХ в. стали Октябрьская революция 1917 г. в России, образование лагеря социализма после второй мировой войны и реставрация капитализма во многих странах, входящих в этот лагерь. О «прелестях» капитализма у нес тот же Д.А.Силичев пишет: «Происходящие в стране процессы все больше выходят из под контроля властей. Форсированная демократизация ведет к фактическому безвластию на всех уровнях. Угрожающе растут преступность, коррупция и криминализация общества» (С.284).

Формирование современных представлений о структуре культуры и о науке «В самом широком смысле под культурой, - пишет Д.А.Силичев, - нередко понимают все достижения человечества, все созданное человеком. Культура тогда предстает как «вторая природа», сотворенная самим человеком, образующая собственно человеческий мир, в отличие от дикой природы. В этом случае культуру обычно подразделяют на материальную и духовную. Такое деление восходит к Цицерону, который первым отметил, что наряду с культурой, означающей возделывание земли, есть также культура, означающая «возделывание души». Материальная культура охватывает прежде всего сферу материального производства и его продукты - технику, технологию, средства связи и коммуникации, производственные здания и сооружения, дороги и транспорт, жилища, предметы быта, одежду и т.д. Духовная культура включает в себя сферу духовного производства и его результаты - религию, философию, мораль, искусство, науку и т.д.»

(Силичев Д.А.Культурология. - М., 1998. - С.7).

Приписки «и т.д.» здесь говорят нам о том, что вопрос об объеме материальной и духовной культуры остается открытым. Кстати говоря, политику Д.А.Силичев не включает в «и т.д.» духовной культуры. Она висит у него в воздухе. Другая особенность его взгляда на строение духовной культуры заключается в том, что философию он не включает в науку. Этот взгляд на философию он заимствовал у неопозитивистов Л.Витгенштейна, М.Шлика и др.

Человеческий разум устроен так, что его не очень-то устраивает неопределенность, выраженная, например, с помощью «и т.д.». Вот почему разумнее исходить в решении вопроса о структуре культуры из более четких представлений, чем те, которые мы увидели у Д.А.Силичева. В духовную культуру мы включили все то, что связано с шестью продуктами культуры - религией, наукой, искусством, нравственностью, политикой и языком, а в материальную - что связано с четырьмя продуктами созидательной деятельности человека - пищей, одеждой, жилищем и техникой.

Подобный взгляд на строение культуры опирается в первую очередь на результаты культуросозидающей деятельности человека, но отсюда не следует, что сама эта деятельность не входит в культуру. Но ее нельзя рассматривать как особый компонент культуры, поскольку созданию любого продукта культуры предшествует определенный вид созидательной деятельности - научной, художественной и т.д. Вот почему выражение «культура труда», хотя и имеет глубокий смысл, но вряд ли целесообразно рассматривать ее в качестве компонента материальной культуры, как это делают авторы учебника по введению в культурологию под ред. В.А.Сапрыкина (С.34). Кстати говоря, непонятно, почему они культуру труда относят только в материальную культуру. По их логике, труд ученого, художника, политика и других представителей духовной культуры оказывается за пределами культуры. Они, как это бывает в простом народе, признают за труд, за настоящий труд только деятельность людей, создающих материальные ценности.

Отсутствие удовлетворительных ответов на вопрос о строении культуры объясняется сложностью предмета культурологии. Тем более этот вопрос приобретает новую проблематичность, когда речь заходит о внутреннем строении отдельных сфер культуры например, науки или искусства. Возьмем, например, искусство. Что мы здесь обнаружим?

С одной стороны, мы видим в нем традиционные его виды - литературу, архитектуру, скульптуру, живопись, музыку, театр, прикладное искусство, а с другой, к ним присоединились позднее цирк, эстрада, кино. Но исчерпаны ли в этом списке все виды искусства? А как быть, например, с рекламой или модельной одеждой, которую выставляют знаменитые модельеры на подиуме? Очевидно, между материальной и духовной культурами нет резкой границы, хотя относительная граница между ними не может не признаваться. На зыбкость этой границы также указывает отсутствие четкой разграничительной линии между градостроением и архитектурой, между техникой, используемой в материальной культуре и духовной и т.д. Но все-таки об относительной границе между материальной и духовной культурами мы судим по тому, какие потребности - биологические или духовные - призван удовлетворять тот или иной продукт культуры. Выходит, реклама обслуживает как сферу материальной культуры, так и сферу духовной культуры.

А есть ли граница между культурой и антикультурой? Эта граница тоже иногда трудно уловима. Очень трудно иногда определить, настоящее перед нами искусство или подделка под него. Подобные трудности возникают потому, что в культуре, как и в природе, процессы развития сосуществуют с процессами деградации, вырождения. В условиях современной массовой культуры опасность подобных процессов стала очевидной.

Неслучайно, люди, обеспокоенные судьбой культуры, говорят сейчас не только об экологии природы, но и об экологии (защите) культуры.

Опасность культурной деградации мы наблюдаем сейчас повсюду. Есть наука, а есть игра в науку (возьмите, например, возрожденную у нас астрологию - что это, как не подделка под науку?). Есть этика половых отношений и есть порнография. Есть политика и есть ее пустая видимость. Есть нравственность и есть безнравственность, прикрываемая фразами о ханжестве. И т.д. Процессы деградации, происходящие в современной культуре, процессы ее разрушения, движение вспять наводят людей, осознающих их опасность, на размышления о спасении культуры.

Многие люди пытаются увидеть это спасение в возрождении религии. Другие повторяют фразу, приписываемую Ф.М.Достоевскому: «Красота спасет мир!». Третьи возлагают надежды на хорошие политические реформы. И т.д. Мы же принадлежим к тем, кто возлагает надежды на научный эволюционизм. Научный эволюционизм должен стать основой, направляющей развитие культуры во всех ее областях - искусстве, политике, нравственности - повсюду. Научный эволюционизм должен дать нам критерии, позволяющие оценить процессы, происходящие в жизни, либо как созидательные, способствующие культурному прогрессу, либо как разрушительные, антикультурные, вырожденческие. С научно-эволюционистской точки зрения легче понять, стоит ли нам возрождать религию или не стоит, спасет красота мир или не спасет, прогрессивнее капитализм социализма или совсем наоборот. И т.д. Но на пути к научному эволюционизму стоит стеной наше невежество. Главный его враг - наука. Каково же состояние науки о науке - науковедения - в наше время?

Науковедение отпочковалось от философии лишь в ХХ в. Особенно активно оно стало развиваться за рубежом во второй половине этого века. В 70-80 гг. у нас появились книги, где концепции зарубежных науковедов подвергались анализу. Вот некоторые из них:

1. Концепция науки в буржуазной философии и социологии / Под ред. Н.И.Родного, П.П.Гайденко, Б.С.Грязного. - М., 1973.

2. В поисках теории развития науки / Под ред. С.Р.Микулинского. - М., 1982.

3. Кузнецова Н.И. Наука в ее истории. - М., 1982.

Еще в первой половине ХХ в. у нас жил и работал великий рыцарь науки Владимир Иванович Вернадский (1863-1945). Он был сциентистом, хотя и понимал, что без государственной поддержки наука не в состоянии спасти мир. В работе «Научная мысль как планетное явление» (1938) специальную главу он отвел «Положению науки в современном государственном строе». Вот что мы читаем в ее начале: «Наука не отвечает в своем современном социальном и государственном месте в жизни человечества тому значению, которое она имеет в ней уже сейчас, реально. Это сказывается и на положении людей науки в обществе, в котором они живут, и в их влиянии на государственные мероприятия человечества, в их участии в государственной власти, а, главным образом, в оценке господствующими группами и сознательными гражданами - «общественным мнением» страны - реальной силы науки и особого значения в жизни ее утверждений и достижений» (Вернадский В.И. Философские мысли натуралиста. - М., 1988. - С.90).

Чтобы пробить брешь в человеческом невежестве, В.И.Вернадский подчеркивал «непреложность и обязательность правильно выведенных научных истин для всякой человеческой личности, для всякой философии и для всякой религии», считая, что подобные особенности в первую очередь отличают науку от других областей культуры.

Он писал: «Не только такой общеобязательности и бесспорности утверждений нет во всех других духовных построениях человечества - в философии, в религии, в художественном творчестве, в социально бытовой среде здравого смысла и в вековой традиции. Но больше того, мы не имеем никакой возможности решить, насколько верны и правильны утверждения самых основных религиозных и философских представлений о человеке и об его реальном мире. Не говоря уже о поэтических и социальных пониманиях, в которых произвольность и индивидуальность утверждений не возбуждает никакого сомнения во всем их многовековом выявлении» (С.100).

Как человек, исходящий из наукоцентрической, сциентистской точки зрения на культуру, В.И.Вернадский указывал: «Такое положение науки в социальной структуре человечества ставит науку, научную мысль и работу совершенно в особое положение и определяет ее особое значение в среде проявления разума - ноосфере… ибо она является главным, основным источником народного богатства, основой силы государства. Борьба с ней болезненное явление в государственном строе» (С.102-103). В наше время эти слова звучат еще более актуально, чем тогда, когда они писались.

В зарубежном науковедении ХХ в. сложилось два методологических направления кумулятивное и некумулятивное. Первое из них делает упор на накопительную природу научного познания, а второе - на ее скачкообразную, революционную природу.

Кумулятисты подчеркивают постепенный, расширительный характер этого познания, а их противники - его дискретный, поворотный характер. Вот как охарактеризовывал кумулятивизм в указанном сборнике «В поисках теории развития науки» В.С.Черняк:

«Что означает термин «кумулятивность» применительно к науке? Согласно этому взгляду, развитие науки представляется постепенным, последовательным ростом однажды познанного, подобно тому как кирпичик к кирпичику наращивается стена. Труд ученого в этом случае состоит в добывании кирпичиков-фактов, из которых рано или поздно возводится здание науки, ее теория. Согласно П.Дюгему, истоки любого открытия, факта или новой теории можно найти в прошлом, стоит только как следует покопаться в нем. По существу, такой подход признает лишь рост науки, но отвергает ее подлинное развитие:

научная картина мира не изменяется, а только расширяется» (С.13).

Противники кумулятивизма не противостоят кумулятивистам абсолютно, поскольку отрицать накопительную природу познания абсурдно для тех и других. Вот почему В.С.Черняк писал: «…ясно, что некумулятивность не является подлинной альтернативой кумулятивизму и означает просто отклонение от одной или нескольких существенных черт, свойственных кумулятивистской концепции» (С.14). Отклонение, о котором идет речь, означает признание некумулятивистами скачкообразности в истории науки, перерыва постепенности в ней.

Как кумулятивисты, так и их противники опираются на реальные факты в истории науки.

В ней имеются как периоды господства накопительных моментов, так и периоды коренной ломки прежних представлений и революционной замены этих представлений на новые. Так, в истории физики мы наблюдали наличие в ней геоцентрической картины мира и гелиоцентрической. Между этими картинами тянулся многовековой период накопления знаний, период их постепенного роста (т.е. кумулятивный период), но замена геоцентризма гелиоцентризмом не происходила постепенно, она осуществлялась скачкообразно, когда старые представления подвергались резкой ломке за счет революционной их замены новыми. Кумулятивисты делают упор на переходные периоды, имеющиеся в науке между разными, сменяющимися теориями, а их противники обращают в первую очередь внимание на процесс коренной ломки, в результате которой и происходит замена одной теории на другую. Но между ними не может быть абсолютной границы, поскольку и некумулятивисты не могут не признавать, что революционные ломки в науке предполагают их кумулятивную подготовку.

Кумулятивизм господствовал в представлениях о развитии науки. Он имеет античные истоки, но в первой половине ХХ века его видным теоретиком стал американец Д.Сартон.

а теоретиками некумулятивной точки зрения на процесс научного развития - французы Г.Башляр и А.Койре.

Д.Сартон (1884-1956) опирался в своей кумулятивистской концепции науки на идеи основателя позитивизма в XIX в. О.Конта. Вот какие идеи он считал у О.Конта основными: «1. Синтетическая работа, подобная его работе, не может быть выполнена без постоянного обращения к истории науки. 2. Необходимо изучать эволюцию различных наук, чтобы понять развитие человеческого ума и историю человечества. 3. Недостаточно изучать историю одной или нескольких отдельных наук. Изучать надо историю всех наук взятых вместе» (Цит. по указ. сб. - С.54).

Как кумулятивист, Д.Сартон не признавал революций в истории науки. Он писал:

«Прогресс предполагает стабильность и уважение традиций. Научное мышление является или кажется революционным, потому что оно приводит к великим и часто неожиданным последствиям. Однако получение научных результатов есть процесс постепенный и поступательный. История науки представляет собою эволюцию громадных масштабов, которая свидетельствует о могуществе человеческого интеллекта, но эта эволюция является такой же равномерной, как и эволюция, вызванная естественными силами»

(С.62). Таким образом, Д.Сартон исключал из эволюции периоды скачков, что конечно, сужает понимание подлинной эволюции, в рамках которой периоды постепенного развития прерываются теми или иными скачками (например, связанными с появлением новых видов в живой природе или с социальными революциями в политике).

Для исследовательского мышления Д.Сартона было характерно стремление к синтетизму.

Он выразился у него в двух главных особенностях его концепции науки - в стремлении объединить историю естественных наук с историей гуманитарных наук и в стремлении соединить внутреннюю («абстрактную») историю той или иной науки с ее внешней (культурной) историей. По поводу объединения гуманитарных наук и естественных Д.Сартон писал: «…необходимо убедить первую группу (гуманитариев - авт.) в том, что гуманитарное образование, из которого исключены естественные науки, очень неполно… Что касается второй группы (естественников - авт.), то куда бы они нас привели? Без истории, без философии, без искусств и художественной литературы, без живой религии мы бы скатились в пропасть» (С.56).

Д.Сартон видел в истории любой науки два аспекта - внутренний (абстрактный»), который он называл историей идей, и внешний («политический»). В первом случае излагается история науки как таковой, а во втором история идей вписывается в контекст жизни, которая окружала их авторов - ученых. Д.Сартон настаивал на относительной независимости внутренней истории науки от внешней («политической»). Он писал:

«Наука очень во многом развивается так, как если бы она обладал собственной жизнью.

Великие социальные события бросают свои тени на науку, так же как и на другие виды человеческой деятельности;

и как бы ни была жива и независима наука, она никогда не развивается в политическом вакууме. Тем не менее каждый научный успех открывает новые перспективы и является причиной роста новой отрасли науки или новой ветви.

Кажется, что наука в целом растет наподобие дерева. В обоих случаях зависимость от окружения достаточно очевидна, тем не менее главная причина роста - давление, побуждающее к росту, стремление к росту - находятся внутри дерева, а не снаружи…»

(С.67). Независимость древа науки от окружения, как мы понимаем, относительна - хотя бы потому, что его может полностью завалить какой-нибудь социальный камнепад. Но в целом при более или менее благоприятных внешних условиях любая наука имеет внутреннюю логику ее развития, независимую от внешнего окружения. Независимую от религии, искусства, политики, техники и т.д.

Гастон Башляр (1884-1962) пытался приложить гегелевскую диалектику к интерпретации истории «научного духа». Он выделял в ней три этапа - эмпирический (тезис), рационалистический (антитезис) и нерационалистический (синтезис). Последний этап расценивался им как собственно научный. Для него характерен рационализм, опирающийся на эмпирический наблюдения. При этом деятельности разума он в конечном счете отдавал предпочтение в научном познании. Вот почему его называют неорационалистом.

В отличие от Д.Сартона, Г.Башляр был антикумулятивистом, т.е. делал упор на прерывистой природе научного познания. Вот почему он признавал научные революции.

Неорационалистический этап в развитии научного духа он связывал с теорией относительности А.Эйнштейна, которую он расценивал как революцию в науке.

Отношения между реальным миром и наукой у Г.Башляра перевернуты с ног на голову:

первый рождается из второй, как Афина-Паллада из головы Зевса. Он писал: «Наука порождает мир не посредством магических импульсов, имманентных реальности, но посредством импульсов рациональных, имманентных духу. После того как в результате первичных усилий духа сформирован разум по образцу мира, духовная активность современной науки начинает конструировать мир по образу разума» (С.101).

Г.Башляр был крайним антикумулятивистом. Так, он писал: «…современные механики релятивистская, квантовая, волновая - есть науки без предков. Наши правнуки, несомненно, не будут интересоваться наукой наших предков. Они будут видеть в ней только музей мыслей, ставших неактивными, или по меньшей мере мыслей, которые более не могут иметь ценности… Такая наука (атомная физика - авт.) представляет собой изумительно чистый образец исторического разрыва в эволюции современных наук»

(С.113).

Если Д.Сартон был крайним кумулятистом, то Г.Башляр - крайним антикумулятистом.

Первый видел в истории науки только ее постепенный рост, а другой позволял себе разрывать ее на отдельные фрагменты, независимые друг от друга.

Умеренно некумулятивную позицию в науковедении занимал Александр Койре (1892 1964). Признание научных революций не означало для него отрицание кумулятивных (накопительных) периодов в истории науки. Но именно научные революции стали превалирующим предметом его внимания. Так, много внимания он уделял в своих работах научной революции в Европе XVI-XVII вв., которую он начинал с Г.Галилея.

А.Койре был одним из первых, кто стал сокрушаться по поводу чрезмерной дифференциации современной науки, утраты ею прежнего единства, которое в прошлом еще поддается восстановлению, а в настоящее время грозит быть непреодолимым бедствием. Вот как он пояснял эту мысль: «Специализация является платой за прогресс.

Обилие материала, обогащение наших знаний все более и более превышают способности человеческих существ. Таким образом, никто не может писать историю науки, ни даже историю одной науки… Как никто сегодня не может знать всей математики или физики, химии или литературы» (С.140-141).

Чрезмерная дифференциация современной науки, действительно, представляет в наше время глобальную проблему, но ее, тем не менее, надо решать. В противном случае мы так и будем жить, как говорил Г.Гегель, с разорванным сознанием, не имея целостного научного представления о мире. Без ее решения возврат к энциклопедизму невозможен.

По нашему глубочайшему убеждению, имеется только один путь к ее решению эволюционистский. Идея эволюции объединяет все науки и весь мир, который они отражают.

А.Койре стал переходной фигурой в науковедении ХХ в. Он снял те крайности, которые были характерны для Д.Сартона и Г.Башляра - крайности радикального кумулятивизма и его крайнего антипода. Вот почему во второй половине ХХ в. противостояние кумулятивистов в науковедении и их противников утратило прежнюю остроту.

Ведущими школами в англо-американском науковедении второй половины ХХ в. стала школа К.Поппера, тяготеющая к кумулятивизму, и школа Т.Куна, тяготеющая к некумулятивной точке зрения на процесс развития науки. Наибольшую известность среди представителей первой школы, кроме самого К.Поппера, приобрели И.Лакатос и Д.Агасси, а среди представителей второй, «исторической», школы, кроме Т.Куна, П.Фейерабенд и С.Тулмин.

На первое место в своих науковедческих работах Карл Поппер (1902-1994) ставил проблему демаркации (отделения) научных знаний от ненаучных. Он предложил решать ее с помощью метода (или принципа) фальсифицируемости (опровергаемости). С помощью этого метода он подвергал то или иное утверждение критической индуктивной проверке, что позволяло судить об его истинности или ложности.

Критический пафос попперовского фальсификацонизма был направлен на освобождение науки от ложных гипотез и теорий, препятствующих научному росту, развитию научных знаний. Недаром его философию называют «критическим рационализмом» (см.:

«Критический радионализм». Философия и политика / Под ред. Б.Н.Бессонова, Н.С.Нарского и др. - М., 1981).

Принцип фальсифицируемости К.Поппер применял в первую очередь по отношению к гипотезам, претендующим на положение научных теорий в будущем. Любая гипотеза, с его точки зрения, «вероятна» - в том смысле, что мы не знаем, сможет ли она когда нибудь стать научной теорий в действительности.

Суть принципа фальсифицируемости сводится к тому, чтобы общие высказывания, имеющиеся в той или иной гипотезе или теории, подвергать опровержению, тем самым определяя их ложный характер. Продемонстрируем это на примере высказывания «Все деревья теряют листву зимой». Для проверки истинности этого предложения, казалось бы, надо обследовать все деревья и данной точки зрения. На самом же деле истинность этого высказывания опровергается (фальсифицируется) примером лишь с одним деревом, листья которого зимой не опадают.

Приведенный пример чрезвычайно прост. Но когда речь заходит о фальсифицируемости очень абстрактных высказываний (таких, например, на которых держится теория относительности А.Эйншейна), то проблема демаркации научных (истинных) знаний от ненаучных (ложных) становится трудноразрешимой: истинность подобных высказываний чересчур трудно подтвердить индуктивными данными.

К.Поппер пришел в связи с этим к выводу о том, что в будущем от многих ныне почитаемых теорий ничего не останется. Они не выдержат проверки временем. К числу таких теорий он отнес марксизм. Он расценивал исторический материализм как «зловредный историцизм». Главный грех марксизма он видел в признании его сторонниками объективности законов общественного развития. Именно признание этих законов, с его точки зрения, привело страны социализма к построению «закрытых», тоталитарных государств, подавляющих свободу их граждан, поскольку они вынуждены в них подстраиваться под объективные, как они ошибочно думают, общественные закономерности. К.Поппер отрицал такие закономерности, уповая на «критический разум». Но и этот разум не спас его от признания, по крайней мере, рыночных закономерностей, присущих капитализму. Но это, так сказать, святое дело для всех антимарксистов. Иначе нельзя: благодаря этим закономерностям они и кормятся.

Ученик К.Поппера - Имре Лакасос (1922-1974) - в политику старался не углубляться. Его взгляды в науковедении отличаются довольно последовательным кумулятивизмом.

Научный рост он понимал как смену непрерывно связанных между собою исследовательских программ. Как и его учитель, он предлагал подвергать каждую новую исследовательскую программу тщательной критической проверке. С его точки зрения, принятие такой программы должно соответствовать общим для любой теории требованиям. Во-первых, она должна исходить из некоторого объема утверждений, которые являются общепринятыми в науке данного времени. Во-вторых, она должна иметь «защитный пояс», который позволяет «жесткому ядру» программы, состоящей из общепринятых положений, быть надежно защищенным, способным доказать правомерность тех положений, которые не являются в науке данного времени общепринятыми. В-третьих, в программе, претендующей на государственную поддержку, должны быть четко выписаны пути решения проблем, которые она должна решить.

Еще большей кумулятивностью характеризуется методологическая позиция в науководении Д.Агасси. В духе Д.Сартона он представлял себе историю науки как непрерывный процесс, направленный на приращение знаний. Но в отличие от Д.Сартона он считал, что новая теория должна обладать по сравнению со старой одним фундаментальным преимуществом: она должна быть проще предшествующей. Он сходился со Л.Н.Толстым в том, что «все гениальное просто». Исходя из критерия простоты, он и оценивал достоинства новых теорий по отношению к старым: если та или иная теория оказывалась менее простой по сравнению с другой, то она отвергалась как более прогрессивная, чем уже имеющаяся. Таким образом, на место попперовского принципа фальсифицируемости он поставил принцип простоты. Этот принцип, как мы понимаем, очень привлекателен, но возводить его в абсолют представляется делом весьма ненадежным при оценке достоинств той или иной теории.

Томас Сэмюэл Кун (род в 1922 г.) стал самой авторитетной фигурой в науковедении второй половины ХХ в. В Америке его книга, ставшая всемирно известной, «Структура научных революций» вышла в 1962. В 1975 г. вышел в Москве ее русский перевод. Сам Т.Кун подчеркивал преемственность собственной науковедческой концепции от А.Койре, тогда как к Д.Сартону относился весьма критически. Тем самым он вписывал себя в число ученых, рисующих некумулятивный образ науки, в то время как К.Попперу был ближе образ науки, идущий от кумулятивиста Д.Сартона. Вот почему свою теорию науки Т.Кун строил на противопоставлении ее теории К.Поппера.

В истории любой науки Т.Кун выделял длительные периоды «нормальной науки» и краткие периоды «научных революций». Последние он считал весьма редким событием в истории науки. Так, в истории физики он связывал научные революции с деятельностью лишь следующих ученых - Коперника, Ньютона, Лавуазье и Эйнштейна. Периоды научных революций и стали основным предметом его исследовательского внимания. Как он охарактеризовывал эти периоды?

Т.Кун не был таким, например, крайним антикумулятистом, как Г.Башляр. В любой научной революции, которую он охарактеризовывал как «некумулятивный» скачок», он видел коренную ломку предшествующих представлений о предмете исследования у представителей данной науки, возникшую не на голом месте, а подготовленную длительным периодом ее кумулятивного, накопительного развития.

Период научной революции предстает в теории Т.Куна как время выбора новой теории, которая станет во главу формирующейся научной парадигмы, т.е. системы взглядов, объединенных этой теорией. Выбор такой теории, которая возглавит новую научную парадигму, зависит в первую очередь от высокой оценки со стороны коллег ее автора. Они должны быть убеждены в том, что эта теория обеспечит в будущем «нормальное»


функционирование их науки на долгое время. Сама же смена одной научной парадигмы другой выглядит для ее представителей как грандиозное, эпохальное событие. Для представителей данной науки оно выглядит как принятие нового вероисповедания для религиозных людей.

Период междуцарствия, охватывающий время от одной научной революции к другой, выглядит у Т.Куна как подчинение исследователей ведущей теории, теории, ставшей во главе победившей научной парадигмы. На долгое время эти исследователи обречены на углубление, конкретизацию, развитие этой ведущей теории. Тем не менее накопление знаний в периоды «нормальной науки» в конечном счете приводит к появлению данных, которые уже не поддаются объяснению со стороны господствующей парадигмы. В ее рамках рождаются новые теории, авторы которых пытаются подойти к решению появившихся проблем с нетрадиционных позиций. Среди этих теорий со времена обнаруживается могильщица предшествующей научной парадигмы, во главе которой стоит устаревшая исходная теория. В довольно быстрые сроки эта теория уступает место новой, более прогрессивной. В такой смене одной научной парадигмы другою Т.Кун и видел скачкообразный характер научного прогресса. Этот прогресс он изображал как имманентный, независимый от окружения. Вмешательство в науку со стороны государства, например, он считал опасным - в том смысле, что оно скорее навредит науке, чем поможет развиваться ей как саморазвивающейся, саморегулирующейся системе.

Противником Т.Куна выступил его коллега Пол Фейерабенд (род. в 1924 г.). Главный пункт, в чем он разошелся с Т.Куном, состоял в том, что последний представлял себе «нормальную науку», т.е. науку, находящуюся между двумя революциями как единую, монистическую, что объяснялось им господством в научной парадигме этого времени определенной, ведущей теории, а первый стал изображать «нормальную науку» в плюралистической плоскости. Научные истины, с точки зрения П.Фейерабенда, постигаются в борьбе между разными теориями, между разными позициями в решении одних и тех же проблем. Любая истина - плод сталкивающихся мнений, противоборствующих точек зрения, плод научного плюрализма. П.Фейерабенд писал:

«Познание не выражается в ряде совместимых теорий, приближающихся к некоторой идеальной концепции;

оно не является постепенным приближением к истине. Познание представляет собой скорее возрастающий океан взаимно несовместимых (и, может быть, даже несоизмеримых) альтернатив, в котором каждая отдельная теория, каждая волшебная сказка, каждый миф являются частями одной совокупности, взаимно усиливают, дополняют друг друга и благодаря конкуренции вносят свой вклад в развитие нашего сознания…» (В поисках теории развития науки… - С.178).

П.Фейерабенд вовсе не опроверг теорию Т.Куна. Он лишь привнес в монистический образ «нормальной науки» Т.Куна «океан» плюрализма мнений. Но в увлечении плюрализмом есть опасность запутаться в разных мнениях, а между тем истина одна. Плюрализм в науке не может господствовать над монизмом. В противном случае построение единой научной картины мира в тот или иной период времени станет излишней химерой, и единая картина мира расползется по швам.

Стивен Тулмин (род. в 1922 г.) усилил эволюционную сторону того образа науки, который создали другие представители исторической школы в американском науковедении - Т.Кун и П.Фейерабенд. Он стал уподоблять научную эволюцию биологической эволюции.

Усиление эволюционизма в понимании научного процесса сближает С.Тулмина с кумулятивистами. Он бросил в какой-то мере мостик между Т.Куном и К.Попером.

В отличие от Т.Куна, С.Тулмин, как и П.Фейерабенд, допускает наличие множества научных парадигм в период «нормального» развития науки, но в конечном счете он смыкается с Т.Куном в том, что в любое время наука должна стремиться к монизму. В противном случае в ней не будет «естественного порядка», какой существует в живой природе.

Если у Т.Куна между представителями разных научных парадигм возводится стена непонимания, то С.Тулмин резко возражал против отрицания преемственности в науке.

Его движение к кумулятивистам можно обнаружить, например, в таких словах: «Были ли Коперник и Галилей, Кеплер и Ньютон создателями абсолютно новой картины мира, порывающей все интеллектуальные связи с предшествующей физикой?.. Как бы радикально ни менялись конечные идеи и теории физики и астрономии, всегда сохранялась возможность продолжения решающей дискуссии, и это не приводило к разрыву интеллектуальной традиции» (С.270). Тем самым С.Тулмин разошелся с Т.Куном, в концепции которого все-таки некумулятивный взгляд на историю науки преобладает над кумулятивным.

Противоречия между кумулятивистами и их противниками, полагает С.Тулмин, будут сняты, если образ науки мы уподобим образу живой природы, рассматриваемой с позиций эволюционного учения Ч.Дарвина. Какие черты биологической эволюции, по мнению С.Тулмина, повторяются в эволюции науки? Во-первых, как биологические популяции, так и научные концепции подвержены эволюционным изменениям;

во-вторых, как в живой природе, так и в науке действует «естественный отбор», т.е. побеждают теории, обладающие большей способностью к выживанию;

в-третьих, как и в живой природе, «слабые» теории обречены на «вымирание»;

в четвертых, выживают те теории, которые сумели лучше адаптироваться ко внешней среде, т.е. приспособиться к требованиям своего времени.

К сожалению, прекрасные аналогии, которые С.Тулмин проводит между биологической эволюцией и научной, затемняют специфику научного знания. За этими аналогиями С.Тулмин забывает о самой главной особенности науки - она ищет истину, а не способы выживания в первую очередь. По С.Тулмину в конечном счете выходит, что побеждает в научной конкуренции та теория, которая лучше приспособилась к среде обитания, а не та, которая в большей мере приблизилась к истине, чем другая. Тем не менее сам факт рассмотрения истории науки как эволюционного процесса, бесспорно, ставит С.Тулмина в число ученых, которые вывели науковедение на верный путь - путь эволюционизма. На примере науковедения, таким образом, мы вновь убедились, что в современной науке - в физике, в биологии, в психологии и в культурологии, частью которой является науковедение, идеи эволюционизма все больше и больше становятся господствующими.

Придет время, когда она вырвутся из науки на широкий простор массового сознания, и эволюционизм станет господствующим мировоззрением у человечества в целом.

Художественная картина мира Николая Заболоцкого Николая Алексеевича Заболоцкого (1903-1958) можно сравнить с такими людьми, как Чарлз Дарвин и Лев Толстой. Что же дает нам право ставить его в один ряд с ними? Ядро, сердцевину его творческого наследия составляет эволюционистская поэзия. Ч.Дарвин же и Л.Н.Толстой были выдающимися эволюционистами;

первый - в науке, а другой - в нравственности.

В заметке «Почему я не пессимист» Н.А.Заболоцкий в краткой форме изложил свое мировоззренческое кредо. Его суть состоит в утверждении поэтом эволюционистского единства с миром. Он писал: «Я поэт, живу в мире очаровательных тайн. Они окружают меня всюду. Растения во всем их многообразии - эта трава, эти цветы, эти деревья могущественное царство первобытной жизни, основа всего живущего, мои братья, питающие меня и плотью своею, и воздухом, - все они живут рядом со мною. Разве я могу отказаться от родства с ними?… Косноязычный мир животных, человеческие глаза лошадей и собак, младенческие разговоры птиц, героический рев зверя напоминают мне мой вчерашний день. Разве я могу забыть о нем?.. Я - человек, часть мира, его произведение. Я - мысль природы, ее разум. Я часть человеческого общества, его единица.

С моей помощью и природа, и человечество преобразуют самих себя, совершенствуются, улучшаются» (Заболоцкий Н.А. Огонь, мерцающий в сосуде… - М., 1995. - С.846).

Только что процитированную книгу издал сын поэта - Никита Николаевич. В ней приведены не только лучшие стихи его отца, но и его письма, воспоминания современников, научные статьи об его творчестве. Эволюционной стороне его поэзии, в частности, посвящены статьи А.А.Урбан и Т.Г.Мальчуковой. Их них, а также и из других материалов мы узнаем, что к эволюционистскому мировоззрению Н.А.Заболоцкий шел вполне сознательно. Первый толчок к нему, по его собственному признанию, он получил от «Диалектики природы» Ф.Энгельса. Для становления его эволюционизма также большое значение имело его знакомство с трудами К.Э.Циолковского и В.И.Вернадского.

Заметное влияние на него оказала также натурфилософия В.Хлебникова - поэта, у которого он учился писать свои собственные стихи.


К концу 20-х гг., по прошествии нескольких лет после окончания филологического факультета Ленинградского педагогического института им. А.И.Герцена, Н.А.Заболоцкий еще отрабатывал свой эволюционизм, а в 30-х гг. появляются его зрелые поэтические плоды («Венчание плодами», «Вчера о смерти размышляя, «Метаморфозы» и др.).

Тюрьма и лагерь (1938-1944) не давали ему писать стихи, но не поколебали его эволюционизма. В послевоенное время, так сказать, восстав из пепла, он создает второй цикл эволюционистской поэзии («Читайте, деревья, стихи Гезиода», «Я не ищу гармонии в природе», «Завещание», «Сквозь волшебный прибор Левенгука» и др.). В своих стихах, а также и поэмах («Торжество земледелия», «Деревья» и др.) Н.А.Заболоцкий создал свой, поэтический, вариант структурно-эволюционной картины мира. В центре этой картины находятся взаимоотношения между человеком и природой.

М.Г.Мальчукова писала: «Заболоцкого называют поэтом-философом. Определение верное, но довольно общее… Мы знаем философскую поэзию, которая перелагает в стихи расхожие мысли и готовую школьную мудрость. Поэзия Николая Алексеевича Заболоцкого иного рода. Мы обнаруживаем в ней особенное видение мира и особое его постижение в живом слове и образе» (С.888).

В чем же состоит своеобразие художественного мировидения у Н.А.Заболоцкого? В чем оно выразилось? Какие основные признаки его художественной картины мира? Мы можем выделить шесть таких признаков: синтетиз0м научности и художественности, экологический футурологизм (переходящий в утопизм), гиперрационализм (одухотворенность), метафоризм, культурологический антропоморфизм и эстетизм.

1. Синтетизм научности и художественности. К своему поэтическому видению Н.А.Заболоцкий шел от научной картины мира. Отправным пунктом его размышлений о последней была «Диалектика природы» Ф.Энгельса. Но к ней он отнесся творчески, мечтая о будущем единстве человека с миром. Поэт писал: «Приближается время, когда, по слову Энгельса, люди будут не только чувствовать, но и сознавать свое единство с природой, когда сделается невозможным бессмысленное и противоестественное представление о какой-то противоположности между духом и телом» (С.894).

В начале 30-х годов Н.А.Заболоцкий знакомится с космогоническими идеями К.Э.Циолковского, изложенными в работах «Растение будущего», «Животное космоса», «Самозарождение», «Будущее Земли», и вступает с ним в переписку. В январе 1933 г. поэт писал основателю космонавтики: «Ваши мысли о будущем Земли, человечества, животных и растений глубоко волнуют меня, и они близки мне. В моих ненапечатанных поэмах и стихах я, как мог, разрешал их» (Заболоцкий Н. Собр. соч. Т.1. - М., 1983. С.14). Н.А.Заболоцкий не во всем соглашался с великим ученым. Он писал ему, в частности: «Личное бессмертие возможно только в одной организации. Не бессмертны ни человек, ни атом, ни электрон. Бессмертна и все более блаженна лишь материя - тот таинственный материал, который мы никак не можем уловить в его окончательном и простейшем виде» (Огонь, мерцающей в сосуде - ОМС. - С.864).

В научной картине мира Н.А.Заболоцкий находил объективную основу для своей поэзии.

Но в отношении науки и искусства его мысли шли еще дальше: он мечтал об их синтезе.

«Мне кажется, - писал он К.Э.Циолковскому, - что искусство будущего так тесно сольется с наукой, что уже и теперь пришло для нас время узнать и полюбить лучших наших ученых - и Вас в первую очередь» (ОМС. - С.892). К подобному синтезу Н.А.Заболоцкий и стремился в своем поэтическом творчестве. Однако художественное начало в его поэтической картине мира, бесспорно, главенствует над научным.

Описывая настоящее, Н.А.Заболоцкий держал в поле внимания его эволюционное прошлое. Вот почему, например, он мог позволить себе написать такие строчки о Бетховене:

Дубравой труб и озером мелодий Ты превозмог нестройный ураган, И крикнул ты в лицо самой природе, Свой львиный лик просуну сквозь орган (Бетховен, 1946) «Львиный лик» здесь - не сравнение, а указание на наше эволюционное с животными прошлое. В этом стихотворении мы обнаруживаем и другие отсылки к эволюционному прошлому - у лиры, и у флейты:

В рогах быка опять запела лира, Пастушьей флейтой стала кость орла… Но эволюционные отсылки у Н.А.Заболоцкого не имеют строгую научную основу. Вот почему он произвольно выхватывает в эволюционном прошлом Бетховена лик льва, а не какого-то другого животного - по крайней мере, более близкого в эволюционном отношении, а пастушью флейту возводит лишь к орлиной кости. В этом нет ничего удивительного, поскольку поэт создавал не научную, а художественную картину мира, хотя общие ориентиры он и находил для последней в первой.

Подобной вольностью характеризуются у Н.А.Заболоцкого не только ретроспективные эволюционные отсылки (от настоящего к прошлому), но и проспективные (или футурологические), т.е. от прошлого к настоящему или будущему. Вот чем объясняется, например, такой, на первый взгляд, неожиданный текст у Н.А.Заболоцкого:

И голос Пушкина был над листвою слышен.

И птицы Хлебникова пели у воды.

И встретил камень я. Был камень неподвижен, И проступал в нем лик Сковороды (Вчера, о смерти размышляя, 1936) Листва, птицы, камень - все это эволюционные предки Пушкина, Хлебникова или Сковороды. Но они, конечно, не непосредственные их предки. Вот почему применительно к поэзии Н.А.Заболоцкого мы можем говорить лишь о художественном, образном эволюционизме. Ее автор остается художником даже и в тех случаях, когда его представление о мире резко сближается с научным:

Снизу - животные, взявшие в лапы деревья, Сверху - одни вертикальные звезды (Торжество земледелия, 1930) Понятно, что в научной картине мира животные не могут позволить себе взять деревья в лапы, как ученый не может себе позволить увидеть и в лице человека «миллионы лиц четвероногих и крылатых». Разумеется, в самом приблизительном смысле подобные заявления соответствуют и научным представлениям об эволюции живой природы, но, повторяем, - в самом приблизительном смысле. Вот почему, хотя Н.А.Заболоцкий и не терял из виду научный эволюционизм, но в своем творчестве он его преобразовывал в художественный, образный.

Экологический футурологизм (переходящий в утопизм). Для раннего Н.А.Заболоцкого характерна та форма художественного эволюционизма, которую можно назвать экологическим футурологизмом. Речь идет о той особенности художественной картины мира, как она представлена в его ранней поэзии, которая характеризуется эволюционным предвидением будущего, в котором возможна гармония между человеком и природой. Эта особенность художественного мира Н.А.Заболоцкого наиболее ярко представлена в его ранних поэмах: «Торжество земледелия», «Безумный волк», «Деревья», «Птицы» и «Школа Жуков», написанных в первой половине 30-х гг.

Н.А.Заболоцкий разделял мысли, которые К.Э.Циолковский выразил следующими словами: «состояние животных совершенно несознательное, сонное. Они не знают ни своего прошедшего, ни будущего, ни пути к счастью. Низшие мало чувствительны и потому (как растения) мало страдают от взаимного истребления, но высшие чувствуют сильнее;

взаимное их жестокое поедание едва ли доставляет им удовольствие. Вернее, это вечный ад, так как слабые радости грубо прерываются насильственной смертью.

Малосознательное человечество еще усиливает этот ад жестоким уничтожением диких и особенно домашних животных» (ОМС. - С.874).

Н.А.Заболоцкий мечтал о справедливом отношении человека к животным, но его экологические мечтания приобрели в указанных поэмах утопическую форму: он пишет в них об интеллектуализации животных, развитии у них разума. Подобные мечтания были и у Велимира Хлебникова, который еще до Н.А.Заболоцкого пророчествовал: «Я вижу конские свободы и равноправие коров» (ОМС. - С.894). Н.А.Заболоцкий уходит на пути, ведущем к освобождению животных, еще дальше своего поэтического учителя.

В поэме «Торжество земледелия» конь жалуется:

Люди! Вы напрасно думаете, Что я мыслить не умею, Если палкой меня дуете, Нацепив шлею на шею.

Еще больше страдает старый бык:

На дно коровьего погоста, Как видно, скоро повезут.

О, стон гробовой!

Вопль унылый!

Там даже не построены могилы… Их утешает Солдат:

Коровы, мне приснился сон, Я спал, овчиною закутан, И вдруг открылся небосклон С большим животным институтом… Что же в этом институте, который он называет также Лошадиным?

Здесь учат бабочек труду, Ужу дают урок науки Как делать пряжу и слюду, Как шить перчатки или брюки.

Здесь волк к железным микроскопом Звезду вечернюю поет, Здесь конь с редиской и укропом Беседы длинные ведет… Разумеется, идею развития разума у животных, развиваемую Н.А.Заболоцким, мы не можем принять всерьез. Но за его утопическими мечтаниями скрыта простая мысль о гуманном отношении к живой природе. Он одухотворяет ее неслучайно, а для того, чтобы сделать страдания братьев наших по эволюции не столь мучительными.

В поэме «Безумный волк» речь идет вовсе не о безумном, а об очень умном волке. Он ученый-преобразователь. Предоставим слово ему самому:

Я открыл множество законов.

Если растенье посадить в банку И в трубочку железную подуть Животным воздухом наполнится растенье, Появится на нем головка, ручки, ножки, А листики отсохнут навсегда.

Благодаря моей душевной силе Я из растенье воспитал собачку Она теперь, как матушка, поет.

Из одной березы Задумал сделать я верблюда, Да воздуху в груди, как видно, не хватило:

Головка выросла, а туловища нет.

Загадки страшные природы Повсюду в воздухе висят.

Но почему же все-таки другие волки назвали главного героя этой поэмы безумным?

Потому, что он мечтал улететь на звезду Чигирь, из-за чего и погиб.

В «Школе Жуков» предлагается новый вариант реформирования животного царства. В ней описывается проект передачи человеком своего мозга животным. Экологическим футуризмом веет также и со страниц других поэм Н.А.Заболоцкого - «Деревья» и «Птицы». В первой из них лесничий призывает:

Деревья, вас зовет природа И весь простой лесной народ, И все живое, род от рода Не отделяясь, вас зовет Туда, под своды мудрости лесной, Туда, где жук беседует с сосной, Туда, где смерть кончается весной… Мы ощущаем здесь явную идеализацию живой природы, преувеличение гармонии в ней.

Все дело только в том, чтобы эту гармонию не разрушал человек. Вот почему поэма «Птицы» заканчивается словами, выражающими надежду о гармонических отношениях человека с природой. Он должен стать «не насильником, а умным хозяином», и в этом случае:

…Какой неистленно прекрасной Станет природа! И мысль, возвращенная сердцу, Мысль человека каким торжеством загорится!

Гиперрационализм (одухотворенность). Для художественной картины мира Н.А.Заболоцкого характерен крайний рационализм - в том смысле, что он наделяет в своих произведениях человеческим разумом не только животных, но и растения и даже неорганические предметы. В поэме «Деревья» мы слышим такие голоса:

- Я листьев солнечная сила, - Желудок я цветка.

- Я пестик паникадило.

- Я тонкий стебелек смиренного левкоя… - Я облака большое очертанье.

- Я ветра колыханье.

- Я пар, поднявшийся из тела человека.

- Я капелька воды не более ореха.

- Я дым, сорвавшийся из труб… В поэме «Безумный волк» главный герой говорит:

Береза сообщает мне свои переживанья, Учит управлению веток, Как шевелить корнями после бури И как расти из самого себя.

Но у Н.А.Заболоцкого наделены человеческим разумом продукты культуры. Соха, например, в «Торжестве земледелия» сообщает о себе:

Я, соха, царица жита… У Н.А.Заболоцкого одухотворяется весь мир. Вот почему нет ничего удивительного в том, что он так обращается к деревьям:

Читайте, деревья, стихи Гезиода, Дивись Оссиановым гимнам, рябина!..

Березы, вы школьницы! Полно калякать, Довольно скакать, задирая подолы!

(По нач. строке, 1946) Одухотворение предметов дает возможность Н.А.Заболоцкому создать иллюзию его полного единства с миром, с природой. Вот почему он свободно обращается в своих стихах к дроздам, кузнечикам, березам, рябинам и т.п. неговорящим в реальности предметам. В гиперрациональности есть своя эволюционная подоплека: все, что в эволюции предшествовало появлению человеческого разума, все-таки принимало участие в нем, поскольку человек с его разумом - венец природы;

все же, что было создано человеком, благодаря его разуму, несет на себе его отпечаток. Вот отчего винты самолета у Н.А.Заболоцкого поют песни, как люди, а соха рассказывает о своем назначении Метаморфизм. Из эволюционного единства мира вытекает и новая особенность его художественного мировидения - метаморфизм. Он заключается в переходе одного явления - в другое. Метаморфизм сродни буддийской реинкарнации, но у Н.А.Заболоцкого речь идет не только о переселении душ, но и о материальных превращениях. Так, с одной стороны, в буддийском духе он писал:

Как мир меняется! И как я сам меняюсь!

Лишь именем одним я называюсь, На самом деле то, что именуют мной, Не я один. Нас много. Я - живой.

Чтоб кровь моя остынуть не успела, Я умирал не раз. О, сколько мертвых тел Я отделил от собственного тела!

(Метаморфозы, 1937) Но с другой стороны, в этом же стихотворении изображаются и другие, более неожиданные, превращения:

Как все меняется! Что было раньше птицей, Теперь лежит написанной страницей;

Мысль некогда была простым цветком, Поэма шествовала медленным быком;

А то, что было мною, то, быть может, Опять растет и мир растений множит.

Эволюционная подоплека подобным метаморфоз очевидна. Все дело только в том, что переход цветка в мысль или быка в поэму опосредован в действительной эволюции целой серией внутренних метаморфоз, тогда как расстояние от мертвого тела до растений, которые растут на его могиле, более короткое.

Настоящим величием, хотя и жутковатым, веет от превращений, описанных Н.А.Заболоцким в его «Завещании» (1947):

Когда на склоне лет иссякнет жизнь моя И, погасив свечу, опять отправлюсь я В необозримый мир туманных превращений, Когда мильоны новых поколений Наполнят этот мир сверканием чудес И довершат строение природы, Пускай мой бедный прах покроют эти воды, Пусть приютит меня зеленый этот лес.

Я не умру, мой друг. Дыханием цветов Себя я в этом мире обнаружу.

Многовековый дуб мою живую душу Корнями обовьет, печален и суров.

В его больших листах я дам приют уму, Я с помощью ветвей свои взлелею мысли, Чтоб над тобой они из тьмы лесов повисли И ты причастен был к созданью моему.

Над головой твоей, далекий правнук мой, Я в небе пролечу, как медленная птица, Я вспыхну над тобой, как бледная зарница, Как летний дождь прольюсь, сверкая над травой… Культурологический антропоцентризм. Человек как творец культуры занимает центральное место в образе мироздания, созданном Н.А.Заболоцким. Он прославляет его в стихотворении «Венчание плодами», «Седов», «Север», «Бетховен», «Город в степи», «Творцы дорог» и мн. др.

В «Венчании плодами» (1932) поэт поет гимн мичуринским яблокам. Он рисует их эволюционную историю:

Когда землей невежественно правил Животному подобный человек, Напоминали вы уродцев и калек… Теперь… Чтоб, дивно увеличиваясь в теле, Не знали вы в развитии преград, Чтоб наша жизнь была сплошной плодовый сад, Скажите мне, какой чудесный клад Несете вы поведать человеку?… Когда плоды Мичурин создавал, Преобразуя древний круг растений, Он был Адам, который сознавал Себя отцом грядущих поколений… Подлинным апофеозом человеку-строителю звучат последние строчки стихотворения «Творцы дорог» (1947), где речь идет о прокладывании дороги на Дальнем Востоке:

И мы стояли на краю дороги, Сверкающие заступы подняв.

Среди строителей этой дороги был и несправедливо осужденный автор этих строк.

Эстетизм. Как художник, Н.А.Заболоцкий, естественно, не мог пройти мимо красоты.

Если ранний Н.А.Заболоцкий идеализировал природу, то поздний пишет стихотворение «Я не ищу гармонии в природе» (1947), поскольку в самой по себе природе господствует «дикая свобода, где от добра неотделимо зло». Но отсюда не следует, что поздний Н.А.Заболоцкий перестанет восхищаться красотой природы. Свою любовь к природе он выразил во множестве стихов - «Поэма весны» (1956), «Вечер на Оке» (1957), «Гомборский лес» (1957) и др.

По поводу русского пейзажа Н.А.Заболоцкий предупреждал:

В очарованье русского пейзажа Есть подлинная радость, но она Открыта не для каждого и даже Не каждому художнику видна («Вечер на Оке») Но для тех, кому эта радость открыта, русский пейзаж может открыться яркими красками:

Горит весь мир, прозрачен и духовен, Теперь-то он поистине хорош, И ты, ликуя множество диковин В его живых черта распознаешь (там же).

Не мог Н.А.Заболоцкий пройти мимо и женской красоты. Достаточно в связи с этим напомнить о нескольких строчках из его «Признания» (1957):

Зацелована, околдована, С ветром в поле когда-то повенчана, Вся ты словно в оковы закована, Драгоценная моя женщина!..

Поистине божественные стихи!

Закончить же наш разговор о великом поэте-эволюционисте Николае Алексеевиче Заболоцком мы хотим начальным четверостишьем из известного его стихотворения, написанного в последний год его пятидесятипятилетней жизни:

Не позволяй душе лениться!

Чтоб воду в ступе не толочь, Душа обязана трудиться И день и ночь, и день и ночь!..



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.