авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||

«Ури Авнери ДРУГАЯ СТОРОНА МЕДАЛИ Перевел с английского Самуил Черфас по изданию 1948 ...»

-- [ Страница 4 ] --

В каждом сообщении о сражениях перечисляют потери: оружие и боеприпасы, погибшие и раненые. Но кто учитывает другие потери? Несложенную музыку, ненаписанные книги, несделанные открытия – и всё лишь потому, что тот, кто мог достичь чего-то в жизни, был сражен пулей ценой в два пенса?

Мы вспоминаем гениев: Бетховена, Шекспира или Пастера. Сколько Бетховенов полегло в могилах Вердена? Сколько костей Кюри сгнило на склонах Монте-Кассино? А новый Эйнштейн запутался в колючей проволоке у Ирак-аль-Маншия или Бейт-Аффа… Родители того солдата, который лежит на соседней кровати, должно быть спят крепким сном, не зная, что их сын борется со смертью. Им никто не сообщил. Иначе они были бы здесь на второй день после ранения, не сводили бы с него глаз или всхлипывали в коридоре.

Родители рыдают, когда их сын на смертном ложе. Но тогда уже поздно. Судьба его была решена, еще когда он был весел и здоров.

Возможно в подразделении, где служил мой сосед, лежит запечатанный конверт с его собственноручной надписью: «Отправить в случае моей смерти». Такие письма иногда оставляют перед боевой операцией. Но большинство из нас этого не делало. Какой в них толк?

Они нелепы и мелодраматичны. Читать их неловко. Ну, что, в конце концов, можно написать в таком письме? «Дорогие родители, если вы получили это письмо, меня уже нет в живых…»

Глупость. Что вы можете сказать в нем своим родителям? «Я прошу у вас прощения за все тревоги и беспокойства, которые я доставлял вам…» или «Надеюсь, что мы вновь встретимся в лучшем мире…» Никто не верит в этот «лучший мир». А можно завершить, как сионистский некролог: «Создание нашей страны пусть послужит вам утешением…»

Но мы слишком суеверны. Мы знаем, мы убеждены, что такое письмо распахнет дверь дьяволу, и ты погибнешь в следующем бою. Мы это видели своими глазами.

Дани погиб через шесть часов после того, как сдал на хранение свое прощальное письмо. Плод воображения? А вы сядьте и напишите такое письмо, представив себя уже погибшим. Если таков ход ваших мыслей, у вас не хватит энергии, чтобы уцелеть в бою. Вами овладела робость, а робкий погибает первым – это известно каждому.

Многие говорят, что солдат «чует» близость смерти. У Дани тоже было такое ощущение, он из кожи лез вон, чтобы его взяли на эту операцию. Вздор, конечно. Перед боем солдатом может овладеть предчувствие, но он не испытывает робости. Причиной может быть просто то, что он не выспался или не наелся. У меня тоже была ночь, когда я ощутил, что погибну. До этого я не спал тридцать шесть часов. Но вышло так, что той ночью мы заблудились и не вышли к египетским порядкам. А вот в день, когда я получил ранение, -78 никаких «предчувствий» не было. Я отправился в тот патруль так же просто, как пошел бы в нужник или на развод перед каким-то неприятным, но привычным заданием.

Чертов патруль. Почему нам не выдали автоматического оружия? Почему нас вообще послали в этот район среди бела дня?.. Хватит! перестань думать об этом, а то рана опять разболится.

Где же Рахель? Уже пробило четыре. Рахель, ну, подойди, пожалуйста!

*** Вот и она, свежая, улыбающаяся. Понять не могу, как это ей удается – всегда с улыбкой.

Привычка? Нет. К такому не привыкают. Это ее профессиональный доспех: «На мне белый халат. Я – медсестра. Я должна быть всегда спокойна!»

– Как спалось?– улыбается Рахель.

– Глаз не сомкнул.

– Ты вредный-вредный-вредный мальчик, – отчитывает она меня.

– Да, мамочка.

– В наказание мама сейчас сделает тебе два укола.

– На моих ногах уже места не осталось.

– Мама всегда найдет место.

В прежние времена мужчины влюблялись в женщин, которые хорошо готовили и вязали носки. Достойных, целомудренных, игравших на пианино и говоривших по-французски. А я влюбился в Рахель за ее искусство делать уколы – Теперь моя деточка будет крепко-крепко спать.

– Тогда ты престанешь делать мне уколы?

– Нет, укол будет твоей наградой.

– Но я не могу заснуть. В самом деле.

– Тогда я спою тебе колыбельную. Хочешь?

– Спой.

– Что бы ты, мой маленький, хотел услышать?

– Что-то хорошее, там, где нет войны.

– Хорошо, я спою тебе песню о девушке с зелеными глазами.

– Нет, не надо этой.

– А почему?

– Не важно. Лучше поцелуй меня.

– А что ты хотел бы получить от старушки вместе с поцелуем?

– Просто поцелуй без ничего.

Очень осторожно она отводит в сторону трубку, которая ведет к моему носу, и ее ротик касается моих губ.

– Моя милая куколка!

– Не смей так разговаривать с медсестрой!

– Подожди только. Когда я выберусь отсюда, ты узнаешь, что такое настоящий поцелуй!

– Самый настоящий?

– Да! Четверть часа: по пять секунд за каждый твой угол.

– Тебе не стыдно?

– Ты бы предпочла ставить уколы невинному младенцу?

– Мой бедный малыш. А сейчас, спатки!

– Не могу.

– Осталось всего два часа.

– Всего!

– Ты плохо себя ведешь. Я тебя поцеловала, а теперь ты должен спать.

-79 – Буду стараться, мамочка.

Ее легкие шаги исчезли. Кто-то храпит в большой палате. Песня, песня… Что она хотела мне спеть? Зеленые глаза… Нет, только не эту!..

*** Зеленый свет в твоих глазах, Два бесподобных изумруда.

*** Я методично намыливаю свое тело, как бывалый солдат. Мою и ополаскиваю каждую его часть. Я знаком с армейскими душами. В самый ответственный момент вода в них может кончиться. Нахше один раз стоял под душем, весь намыленный, когда перестала течь вода.

Пришлось нам собирать бутылки с водой по всему лагерю. И те перлы, которые сыпались у него изо рта, могли бы послужить основой для словаря ругательств лингвистической академии.

– Привет, друзья! – ввалился Джокер.

Он раздевается, потягивается и пробует воду на ощупь осторожным пальцем.

*** Ищу мгновение покоя, Избавь меня от сладких мук.

*** – Что это? – восторженно спрашивает Джокер.– Концерт для нас двоих?

– Это для плохих мальчиков, которые хотят потискаться в душе с Бемби, – объяснили ему.

– Исторический материализм, – хохотнул Джокер.

– Это что такое?

– Всё равно не поймете. Развитие искусства определяется внешними социальными условиями.

Джокер обычно стесняется демонстрировать свое высшее образование. Старается вести себя, как простой рабочий, которым когда-то был в Тель-Авиве. Только изредка, в самых сокровенных беседах, вдруг мелькнет в его словах университет.

– Чушь, – говорю я, пытаясь втянуть его в дискуссию, – самое главное, это человеческая личность.

Джокер тщательно намыливается. Тем же способом что и я.

– Лошадь стоит больше десяти человек! – цитирует он.

– Что ты мелешь! – возмущается Бемби из-за перегородки.

– Очень просто, – объясняет Джокер. – Человека можно произвести за девять месяцев, а попробуй привести в этот мир лошадь.

– Ты грязная свинья, – завершает Бемби научный спор.

*** Зеленый свет в твоих глазах.

-80 *** Н-а-а р-у-б-о-н!

При звуке этих волшебных слов всё человечество устремляется из палаток. У столовой, тоже палаточной, выстраивается огромная и страшно шумная очередь.

Дежурный, один из наших «курсантов», возведенный в эту почетную должность на двадцать четыре часа, тщетно пытается проявить свои командирские качества и навести какой то порядок в гогочущей, хохочущей и бранящейся толпе.

Джамус и я выползаем из палаток последними и неспешно бредем к кухне безо всякой посуды.

– Просто противно смотреть, как эти люди стремятся стать в очередь, – вызывающе громко замечает Джамус.

– Стадный инстинкт, – презрительно объясняю я.

Стоящие в хвосте бросают на нас сердитые взгляды, которые мы игнорируем. Мы обходим кухонную палатку сбоку и попадаем в ее святая святых, берем предназначенную для офицеров посуду и двигаем через другой вход прямо в раздаточную, откуда первые в очереди получают свой обед.

– А! Благородные явились! – кричит кто-то в конце очереди.

Джамус мерит его холодным взглядом, но ответа не удостаивает.

– Выйдите отсюда и встаньте в конец очереди, – распоряжается дежурный.

– Шшш! Нельзя же так грубо с будущими командирами бригады, – наставляет его толстяк Джошуа. – Ваши благородия, не окажите ли вы нам честь и не уважите ли обычай нашего простонародья становиться в очередь?

Эта церемония повторяется трижды в день. Все знают, что мы не будем стоять в очереди, и все к этому привыкли. Если бы мы вдруг стали в очередь, они почувствовали бы себя обманутыми, как если бы им показали учебный фильм о ведении уличного боя без довеска из мультиков.

Вообще-то мы ничего не имеем против того, чтобы постоять в очереди. Но этим мы как бы изменили своей автороте с джипами, которую, вроде бы, представляем. Noblesse oblige!

Положение обязывает! И никто из нашей роты в очередь не становится. Самый острый локоть получает свою порцию первым. Только иногда, когда какой-то офицер проталкивается, отодвигая солдат, мы напоминаем ему о святости очереди.

Получаем приличную порцию мяса с макаронами, суп и десерт. Джамус крутит носом:

– Опять эта дрянь? – и кладет на тарелку еще один здоровенный кус мяса.

– А чего тебе надо? – сердито спрашивает повар из-за кухонной двери.

– Я вас, сачки, знаю. Сами жрете мясо первый сорт, а нам – что останется.

– Да ты!.. – задыхается от гнева повар.

Даже колпак на его голове пришел в волнение.

– Он прав! – раздается рев очереди.

В пост на Йом Кипур нас оставили голодными, и поварам тогда отказали в симпатии.

Солдаты их не любят, кроме своих поваров с передовой. А поваров-ортодоксов, отказывающихся готовить по субботам, не переносят вдвойне.

– Вы только и умеете подмешивать соду в кашу, – заявляет Джамус. – Если приедете ко мне в кибуц, я вам покажу, как надо готовить по-настоящему.

– Ты что хочешь сказать – сода? – спрашивает повар невинным голосом.

– Ты думаешь, мы не знаем, как вы подсыпаете соду в котел? – спрашивает Джамус.

Ходят слухи, что в учебных лагерях в солдатскую еду подмешивают соду или бром, чтобы угасить неутоленные желания «салаг». Никаких подтверждений не было, но опыт научил -81 нас верить слухам. Большинство таких параш оказывались правдой, хотя никто не знал, как они возникали.

– Конечно, сыплете – орет Мундек. – С тех пор, как я попал на этот гребаный курс, висит у меня, как тряпка.

– А он у тебя когда-то вскакивал? – щерится повар.

– Почему тогда на Йом Кипур?

– На Йом Кипур – это был перст Божий.

– Много у твоего Бога перстов… Громовой хохот. Все рады поквитаться с поваром.

– Хотите, чтобы я доказал, что в чае есть сода? – влезает Джамус. – Слушайте.

Позавчера мы проверяли в поле «Виккерсы». Заметили, что один потек. Вода для охлаждения ствола вытекала. А у нас еще оставался чай во фляжках от завтрака, и мы его туда залили.

Знаете что получилось?

– Что?

– Ствол согнулся так, что уперся в землю!

Повар заморгал глазами, силясь понять шутку. Чувством юмора он не отличался. Потом до него дошло.

– У вас в башке помойная яма. Уемывайте отсюда, чтоб другие поели!

В палатке одна тема для разговоров: наступление, начавшееся четыре дня назад по всему фронту. Тех из нас, кого направили на курсы для командиров взвода, считали ценной живой силой. Поэтому нам до окончания курса не разрешили принимать участие ни в каких боевых операциях.

– Только сука может торчать здесь на занятиях, когда там дерутся, – возмущался Мундек.

Он стал на курсах знаменитостью, когда громко захрапел на лекции по баллистике.

– Если они нас скоро не выпустят, не останется никого, кто мог бы показать египтянам!

– На фиг эти курсы? Лучше быть простыми солдатами.

– Сперва мы сделаем грязную работу, а потом новые иммигранты станут победителями за наш счет.

Я взглянул через плечо. Наши командиры сидели за столом, молча жевали и делали вид, что ничего не слышат. Они тоже предпочли бы вернуться в свои части. Но дисциплина – есть дисциплина.

– Смотаемся сегодня? – шепнул Джамус.

– Если хочешь отдать концы, можешь идти.

Со вчерашнего дня Джамус подбивает всех скопом уйти из лагеря.

– Слушай, – шепчет он. – Не возьмем ничего. Только винтовки, патроны, туалетные принадлежности и каски. Обмундировку можно оставить здесь.

– Как ты найдешь батальон? Ты ведь даже не знаешь, где проходит фронт.

– Какая разница. Как-нибудь доберемся. Выйдем на дорогу, а там – на интендантской попутке.

Джокер проглатывает обед быстрей всех и закуривает и, потирая свой длинный нос, ударяется в философию.

– Почему вы вдруг стали такими героями?

– Не трепись, – раздражено отвечает Джамус. – Просто приятнее гонять по полям на джипе, чем ползать среди колючек.

– И всё? – недоверчиво переспрашивает Джокер.

– Не всё. Как мы посмотрим в глаза Тарзану, Нахше и всем другим, если мы здесь валандаемся, а их могут убить в любую минуту?

– Сколь благородны ваши чувства, – насмехается Джокер. – Можно подумать, что вы полюбили войну!

-82 – Идиот! – сплевывает Джамус в непритворном гневе. – Я ненавижу войну не меньше тебя, но если ты в одной части с товарищами, нельзя валяться в чистой постели, когда другие идут в бой.

Я его понимаю. Один раз, когда рота была в лагере, я смотался на ночь в самоволку в Тель-Авив. Когда я вернулся на следующий день, то узнал, что ребят подняли по тревоге, и Китаец, наш командир, получил пулю в голову. Никто из взвода ничего мне не сказал, но глядели на меня так, что я чуть не застрелился.

– Ты себя обманываешь, – продолжал философствовать Джокер. – Ты знаешь, точно так же как и я, что настоящая причина не в этом. Во всяком случае – не единственная причина.

Правда в том, что мы уже подсели на войну. При запахе опасности мы начинаем часто дышать, как кобель на сучку в течке. Полдня на фронте – и мы уже клянем войну и молимся о перемирии. А когда вернемся, нас опять тянет на передовую.

– Может быть, – спокойно соглашается Джамус.

– Вроде душевной болезни, – развивает мысль Джокер. – Она началась еще в школе.

– Но здесь ты вообще не ходил в школу, – вмешиваюсь я.

– Какая разница? Я ходил в школу в Румынии, Джамус – в Египте, а ты – в Палестине.

Но мы вырастали в одно время. У каждого блядского народа есть свои легенды о героях, генералах, маршалах, история войн и побед. Малышню учат, что война – это прекрасно и романтично. А прекраснее всего – умереть за родину. Каждая паскуда, которая убила сто врагов, получает памятник и страницу в учебниках истории.

– А не изменить ли тебе мир? – предлагает Джамус.

– Пусть этот мир катится к ядреной матери. Если бы у меня будут дети, я никогда не пошлю их в школу. Через пять лет им станут рассказывать, что эта война была великим свершением, и они должны молиться о том, чтобы принять участие в такой войне.

– У тебя не будет детей, – утешает его Джамус. – Потому что на следующий день после войны, когда ты пойдешь на прогулку по улице Алленби, тебе на голову свалится кирпич и вышибет из тебя мозги.

– А я пойду на твою могилу и справлю на ней нужду, – добавляет Джокер.

Тут палатка замолкает, и даже Шабтай перестает жевать.

Входит командир курсов. Он только что вернулся из штаба бригады.

– Слушайте, бойцы, – обращается он к нам с довольной улыбкой. – Прошлой ночью наша бригада взяла приступом дорогу в Негев! Египтяне сдались в Маждале.

– А мы здесь развлекаемся, – громко бормочет Мундек.

– Заткнись! – гавкает на него командир. – Приказ по бригаде. Быть готовыми через два часа. Всем почистить оружие. Экипируемся для двухнедельной операции. Вещи и матрасы сложить в комнате культуры. Выступаем в шестнадцать ноль-ноль.

Зеленый свет в твоих глазах, Два бесподобных изумруда.

Ищу мгновение покоя, Избавь меня от сладких мук… *** Бэмби и я отправляемся на объезд позиций. Пообедали рано: повара готовятся к большой операции. В деревне появились киношники, военные корреспонденты, кто-то из ведомства культуры и зеваки всех мастей. Мы должны были разыграть для них захват деревни.

Для большего эффекта представления подожгут три дома. Всей обслуге курса – поварам, шоферам, дневальным по столовой – выдали винтовки и гранаты. Именно им предстояло художественно захватить деревню к восторгу зрителей.

-83 – Во, веселая житуха пошла! – каркнул Бэмби, наблюдая за спектаклем издали.

На одном из поваров был тюрбан, в котором ему надлежало изобразить пленного египтянина. Оператор объяснил поварам во всех подробностях, как им захватить деревню.

Вести огонь сразу из всего оружия: винтовок, автоматов, пистолетов.

– Если бы у них была пушка, они бы и из нее стрельнули, – критически заметил Бэмби. – А потом покажут всему миру, как наши герои сходу овладевают территорией. И тыловые вояки в Тель-Авиве будут хлопать в ладоши. Паскудство!

Забираемся на высотку, забыв о тащившихся сзади киношниках. Перед нами широкое поле и на нем с восемь десятков египетских трупов.

– Вот вонища! – сплюнул Бэмби.

Подходим. Позавчера здесь разыгрался один из самых гнусных боев этой войны.

Дрались кинжалами, ножами и ногтями. Четыре раза высотка переходила из рук в руки. На следующее утро мы похоронили несколько десятков павших, а трупы египтян просто сдвинули подальше, чтобы не портили воздух рядом с нашими позициями. Кого-нибудь пришлют сюда хоронить: мы этого делать не станем ни в коем.

Зачем мы идем смотреть на мертвых? Могли бы и обойти это поле. Тошнота сводит животы, но нам нужно взглянуть. Мы, как обезьяны, завороженные удавом: знают, что удав их сожрет, но не в силах пошевелиться. Мертвые валяются в разных позах. Один закрыл лицо, будто чтобы не видеть кинжал, которым его проткнут. Другой свернулся, как еж.

В кино эти трупы не покажут. На экране будут, не мертвецы, а неподвижные живые люди. Мертвецы вообще не похожи на людей. В них чего-то недостает. Религия называет это «душой». «Они вернули свои души Господу…» Вдруг мне вспомнилась эта фраза. Если так, то у Господа весьма странный способ получать назад сотворенное им.

– Что там? – вдруг в ужасе завопил Бэмби.

Вставал мертвец. Пронеслась тень страха из детской волшебной сказки. Нет, не привидение. С земли поднимался Джокер с ножом в руке. Весь красный: мы видим, как ему неловко.

– Ты рехнулся? – Бэмби, конечно, думает, что он сошел с ума. – Что ты тут делаешь с мертвецами?

– Й-а, й-а, я, – заикается он.

Теперь я понял, что он кромсал ножом толстого египтянина.

– Пошли отсюда, я объясню.

Джокер быстро пошел прочь, и мы проследовали за ним пару сотен ярдов. Нам противно. Мы любим Джокера и не можем понять, что на него напало. Да он последний среди нас, кто стал бы кого-то мучить, тем более хладнокровно убивать!

– Так-так, – запинается он. – Я не знаю, говорил ли я вам. В Румынии я стал учиться медицине. Это давно было… давно. Еще до немцев. Я хотел стать врачом. Семья у нас была зажиточная. Понимаете, когда пришли нацисты… я убежал. Я был с партизанами… потом с Красной армией… потом в еврейской бригаде: она тайно доставила меня в Палестину. Конечно, у меня не было денег, чтобы учиться дальше… и я не знал иврита. Поэтому я стал разнорабочим… таскал ящики на фабрике… Только иногда опять хочу учиться… А тут лежит столько тел… Просто хотел проверить, помню ли я еще что-то из анатомии… Он достает грязный платок из кармана и вытирает потное лицо. На землю упала блестящая бляшка. Золотой зуб. Джокер опять покраснел.

– Увидел на трупе… Ему он больше не нужен… – Ладно, – сухо подвел итог Бэмби. – С чего на тебя мандраж напал? Вон там мертвая баба лежит.

– Она была с египтянами, – объясняет Джокер. – Никто не знает, что она тут делала… Кто станет такую насиловать?

Женщина лежала на спине. Ее убили выстрелом в грудь. Мухи вокруг черных глаз.

-84 *** В деревне началась неистовая суета. Час назад из бригады пришел приказ передислоцироваться на первую позицию в полукилометре к западу, на следующей гряде холмов. Поэтому меня освободили от обязанностей посыльного, и я вернулся в свою роту. Все укладывались, и все были злы.

Приказы о передислокации самые ненавистные. Они бессмысленны. Роешь окопы, передвигаешься на сто метров и опять роешь окопы. Штабист просто передвинул палец с одной точки карты на другую, а для солдат это целый день и ночь работы: перетащить снаряжение, отрыть окопы, снять и опять растянуть колючку.

Мы как грузовые мулы. На спине я тащу рюкзак со всем скарбом для «двухнедельного развертывания» и винтовку. На ремне – сто патронов, три ручные гранаты и складная лопатка.

Голова втиснута в стальной шлем, а в каждой руке – по ящику с бронебойными снарядами. У других – ящики с боеприпасами, коктейлями Молотова, автоматами, минометами и запчастями.

После первых пятидесяти метров мы уже выдохлись и шатаемся, как пьяные. Строй рассыпался, и командиры мечутся, стараясь навести хоть какой-то порядок и расшевелить спящих на ходу.

– Ты вроде командир отделения. Я бы тебя и за рядового не признал… – Эй ты! Качаешься, как кура-несушка!

Несмотря на холод ночи, с нас течет пот. Всё нестерпимее желание бросить к черту этот груз, и нужна сильная воля, чтобы не поддаться искушению.

– Герои! Вы ведь сами хотели на фронт, – ворчит Джокер.

– Только бы добраться до наших джипов. Там мы опять будем короли, – отвечает Джамус.

Марш на это короткое расстояние занял несколько часов. К полночи мы, наконец, добрались до «своей» позиции. Услышав, что это наше место, бросаем всё и сами валимся на землю.

– Развалились, как суки после работы – орет комроты. – Слушайте: к утру вы должны быть готовы отразить египетскую атаку. Круговая оборона. Сейчас покажу каждому его позицию. Чтоб окопы были как на картинке. Покажите, что вы чему-то здесь научились. Один окоп на двоих и между ними ходы сообщения. Отдельные окопы для пулеметов. Завтра растянете колючку вокруг позиции. Слушай! Подъем! Бог вашу… – Этот всю душу вытрясет, – ворчит Мундек.

Но мы встаем и беремся за лопатки. Окоп на двоих – изобретение нашего чертяки. Если роешь окоп для себя одного, можешь сделать его таким, как хочешь. Но если роете вместе, каждый смотрит на напарника, не сачкует ли он за твой счет.

«В твоих глазах зеленый свет…» – напеваю я про себя, лежа на спине, опустив голову на деревянную колоду. Глаза шарят по занятому египтянами району. Джамус и я вызвались проторчать весь день на наблюдательном посту в виноградничке, в нескольких метрах от колючки. Тишина и покой.

Пару часов я читаю книжку английских рассказов. Они занимают всё мое внимание.

Иногда я отрываю от книги глаза на территорию. Не на что там смотреть: только деревня, жители которой бежали, когда мы заняли Бар-кохбу.

Джамус тоже читает английскую книгу. Почти все мы читаем по-английски, а те, кто знает только иврит, читает дрянные романы в переводе. Ни разу не видел, чтобы кто-то предпочел книгу израильского писателя. Видно, нет в них ничего интересного для молодых.

Если бы эти писатели побыли с нами в боевых частях, сразу бы поняли, как пусты и выспренни их творения.

– Пошли похезаем, – предлагает Джамус.

-85 – Не хочу пока.

Одиночество прекрасно. Особенно ощущаешь это в армии, где ты никогда не остаешься один. Еда, сон, умывание и любовь – всё на глазах у других. Какое блаженство остаться одним – два полуголых человека в винограднике растянулись под теплым солнышком, не шевельнув пальцем! Величайшее наслаждение в жизни.

– Очень странно, – размышляет вслух Джамус.

– Что странно?

– Две недели назад мы с ума сходили, чтобы сюда попасть.

Две недели назад? С тех пор мы почти ничего не сделали – вели наблюдение, ходили в караул, рыли окопы. Мутит от всего этого. Фронт, война во всей своей славе. Но назад на курсы нам тоже не хочется. Занятия, чин комвзвода. Чего ради? В жизни только одна настоящая цель – лежать, разомлев, на солнышке. Мир – куча дерьма. Нет, с миром, вообще-то, всё в порядке.

Это люди – дерьмо. Надо бы их всех смести и начать с начала. С обезьян… – Посмотри, что там делается, – обратил мое внимание Джамус без особого интереса.

По дороге, остававшейся в руках египтян, километрах в двух от нас, тянулась на юг длинная колонна грузовиков.

– Направляются в Газу, – решил Джамус.

– Откуда они взялись? Я думал, что их всех давно окружили.

– Наверно нашли где-то брешь. Может быть через пляж?

Я лениво поднял подзорную трубу. Никакого сомнения – они уходят. Тяжелая техника:

артиллерия, крупнокалиберные минометы.

– Надо бы сообщить в штаб… – Зачем?

– Может быть, мы сумеем задержать их отступление?

– А мне один хрен – пусть уходят. Самое лучшее решение для всей этой заварухи. Разве в штабе сами их не увидят?

Он, конечно, прав: это самое лучшее решение. Зачем затевать бой? Чтобы убивать? Если они решили уйти – мы их молча благословим. Всё чушь и вздор: фронт, война, всё это вместе.

Зачем сражаться? Зачем трудиться, если результаты сегодняшнего труда будут завтра уничтожены? Весь мир – куча дерьма.

*** Зеленый свет в твоих глазах Неотразимей изумруда.

-86 Последние слова Санчо Он стонет. Его голова свесилась набок, как если бы ему не хватало сил держать ее прямо. Лицо стало еще темней, чем вечером, багрово-синим, как у утопленника.

Вокруг моей головы кружит неотвязный стих. «Трепещущие души…» Что это за стих?

Где я слышал эту песню?

И это смерть В его когтях трепещет.

*** Слова. Поэт услышал эти стоны души, трепещущей в когтях Ангела Смерти? Эти жуткие хрипы? Почему поэтам и писателям дозволено писать о вещах, которых они не знают?

Почему им дозволено воспевать войну и смерть, последние муки несчастного беспомощного существа?

Торговцев поддельными лекарствами и лавочников с фальшивыми гирями наказывают.

Почему же нет наказаний для тех, кто совращает наши души лживыми словами?

Комнату заполняет скрежещущее дыхание. На миг его звук нарастает, как у пикирующего самолета, и в следующий миг оно замирает совсем. В ужасе я хочу позвать сестру, но ржавый скрипучий звук возвращается, завершается долгим вздохом и новым хрипом.

Он дышит залпами – идиотское сравнение, родившееся в моем уме. Дыхание умирающего.

Я не в силах больше думать. Я вынужден слушать этот неотвязный, как звон цикады, звук. Есть ли у цикады душа? Трепещущая жалкая душонка, которая уже отжила свое, но вцепилась в ее тельце.

Шшш-ххххх-рррррррр. Он едет на развалившемся тарахтящем и скрипящем джипе.

Приборный щиток джипа сделан из бумаги – из газеты, нотных листков и домашних заданий.

Стихло. Скрежет прекратился. Он уже приехал. Нет. Еще нет. Опять этот скрип. То дальше, то ближе. То дальше, то ближе. Легкий стук в окно. Может ли смерть постучать в окно? Нет, наверно. Безумные фантазии: это стучит дождь. Легкий стук первых капель. Потом они тяжелеют, и вот уже тарабанят вовсю. Стук-стук-тук-тук-тук.

Слава тебе, Дождь! Ты затопил этот стон, покрыл его своим звуком. Благословенный, утешающий дождь. Как дальний пулемет, слишком далекий, чтобы пули меня достали.

*** Первые капли дождя, нежные, ласковые… Мы стояли на площади Муграби. Большой открытый грузовик ждал, чтобы отвезти нас обратно в лагерь. Столпились в три ряда под большими часами. Их стрелки ползли к полночи.

Джамус выскочил и стал что-то кричать по-французски. Фанфаронит как старожил израильтянин, а мы дрожим от холода в тонких гимнастерках. Невозможно понять, кто тут есть, кого нет. Мимо проходят штатские в теплых куртках, скользя по нам взглядом.

– Смирно! – гаркает Джамус.

Он единственный из нас, трех командиров взвода, кто умеет говорить по-французски.

Поэтому он взял на себя роль сержанта, а сержант сейчас замещает командира роты, попавшего в госпиталь с искореженной гранатой рукой.

Мы провели вечер в Тель-Авиве. Без разрешения. Мы знали, что роту направят на фронт и дали возможность нашим марокканцам побаловать себя перед крещением огнем.

-87 Жизнь у этих марокканцев несладкая. Ишув доставил их, чтобы помогли воевать. Их посылают на фронт неподготовленными, без зимней одежды, а двери в общество для них закрыты. Марокканец – нелестное слово. Достаточно парню заговорить по-французски, чтобы потерять шанс на успех у девушек в Тель-Авиве.

Никаких особенных дел в этот вечер у меня не было. Не было и желания за кем-то волочиться, и я не хотел расставаться с Джамусом. Мы сидели в дрянной кафешке и дули одно пиво за другим. Нами овладела невесть откуда взявшаяся странная меланхолия.

Может быть, из-за отрешенности нашей жизни, в которой мы отвечаем за новых иммигрантов, не умеющих разговаривать на нашем языке?

– Трэ бьен! По машинам! – орет Джамус.

Солдаты лезут друг через друга, толкаясь и бранясь. Все хотят занять место за кабиной водителя, которая, как им кажется, немного защитит от дождя и ветра.

Рядом с водителем в кабине есть место для двоих, но мы ради укрепления боевого братства и доверия, обычно садимся со своими солдатами. Сейчас это потеряло смысл: все наши благородные принципы смыло дождем и угнетающей атмосферой. Да ну его к черту! Мы тоже мокли, когда были новобранцами. И они могут немножко пострадать.

Янек, наш третий взводный, сам полез в кузов. Вот кого нам действительно жаль. Ему дали турецкий взвод, где никто не знает польского, а он не знает ни бельмеса по-турецки.

Мы с Джамусом проталкиваемся к кабине. Нехемия заводит мотор. После госпиталя его направили в транспортный батальон, и ему чуть неловко, что он не вернулся к нам. Будто мы упрекаем его! Мало кто после серьезного ранения возвращается в боевые части. Такова уж человеческая природа, что после ранения становишься боязливым, потеряв веру в свою заговорённость. Можно быть героем, пока веришь, что пули не про тебя, но ранение разрушает такую иллюзию. Каждый, кто возвращается в боевую часть после тяжелого ранения, заслуживает медали уже за это.

– Подожди! – кричит Джамус.

– Что там у тебя?

– Я тут заметил… Джамус – остроглазый. На углу стоит девушка и украдкой бросает на нас полные надежды взоры.

Джамус вылезает и подходит к ней. Хорошенькая круглая блондинка. Джамус горд своей находкой.

– Не хотите ли присоединиться к нашему обществу? – спрашивает он мягким голосом, прибереженным для таких случаев.

– Нет… Но может быть… Мне нужно в Сарафанд.

Несомненная надежда в голосе.

– Великолепно! – восклицает Джамус. – Мы можем подвезти вас до Ришона, а там найдете попутку.

Он накручивает усищи и ведет себя начальственно, будто стал уже командиром роты.

– Эй! – кидает он мне через плечо. – Лезь в кузов!

Сейчас я должен выполнять его приказы. У нас давнее соглашение совместно охмурять девчонок. Но наверху холодно и мокро, и я думаю, что девушка принадлежит нам обоим.

– Ммм-мммммм, – размышляет Джамус.

Выпутаться элегантно он умеет.

– Не хочу быть галантным кавалером за твой счет, – говорит он мне, и приглашает девушку. – Садитесь, а я постою на подножке.

– Вы, в самом деле, не возражаете? – робко спрашивает девушка и садится рядом со мной.

Выбора у нее нет. В такое время больше никто ее не подвезет.

-88 – Что вы! Совсем напротив, – уверяет ее Джамус. – Это доставит мне удовольствие, и присмотрю за солдатами.

Поехали. Дорога пуста. На перекрестке Абу-Кабир по пути к Тель-Авиву хлынул ливень. Девушке неловко: джентльменское поведение Джамуса поразило ее. В те дни девушки, путешествующее в одиночку, далеко не всегда встречали столь рыцарское отношение.

– Знаете что, – предложила она. – Садитесь здесь. Тут хватит места нам троим.

– Если это не доставит вам большого неудобства, – великодушно произносит Джамус и садится. Старательно уплотняемся. Наконец, уместились: я и Джамус на сидении, девушка – на нас.

Правой стороной на ногах Джамуса, левой – на моих. Джамус подмигнул мне за ее спиной. Этот пес здорово разбирался в психологии.

Девушка смущена и пытается найти какую-то тему для разговора, которая отвлекла бы нас от слишком интимного соседства. Она ерзает, пытаясь найти положение поудобней. Мы – полностью погружены в себя, будто ее и нет..

– Вы – командир? – спрашивает она Джамуса.

Джамус делает пренебрежительный жест:

– Всего лишь командир роты, – признается он.

– Да? – восхищенно спрашивает девушка, разглядывая его во все глаза. – А почему у вас нет знаков отличия?

– Вы о погонах?

Джамус лезет в карман и вытаскивает капитанские погоны.

– Я их всегда снимаю, когда езжу в Тель-Авив. Чтобы не мозолить глаза публике.

– Ну, почему?

Понять такую степень скромности она не в силах.

Джамус снисходительно усмехается:

– Просто хочу, чтобы во мне видели человека, а не чин. Там у каждого сачкаря есть пара таких погон. Я – боевой офицер и не хочу, чтобы меня ставили с ними на одну доску.

Теперь восхищению девушки нет предела.

– Но разве это не влияет отрицательно на ваших подчиненных?

– Напротив, – уверяет ее Джамус. – Хороший командир ведет своих солдат не погонами, а силой своей личности. Кроме того, рядовые любят начальников, которые ведут себя просто. А если встречают нас в Тель-Авиве в форме рядового, то уважают еще больше.

– А в лагере вы носите свои знаки различия?

– К сожалению, приходится, – стонет Джамус, подмигивая мне. – Пожалуй, придется их сейчас надеть.

– А вы кто? – спросила меня девушка.

– Кто? Он? – влезает Джамус, не успел я открыть рта. – Он военный писатель.

– В самом деле? – ахает девушка.

Я тоже резко вырос в ее глазах. Хотелось мне сказать ей правду, что армия никогда не наделяла меня этим высокопарным титулом, что на самом деле я жалкий командир жалкого взвода боевой роты. Но надо ли мне портить чудесную игру Джамуса? Поэтому я вытаскиваю из кармана «свои» погоны и водворяю их на «законное» место.

Правда в том, что мы таскаем с собой эти штуки, чтобы в случае плена остаться в живых. Мы знаем, что обе стороны убивают в первую очередь рядовых пленных, а не офицеров. Никакого отношения к великодушию или уважению это не имеет: простая военная логика. Разведка требует, чтобы попавших в плен офицеров доставляли ей для получения информации. Мы после долгих споров решили, что хотя, вроде бы получается, будто в наши планы входит попасть в плен, мы, если так обернется, сможем быстро надеть эти знаки различия, чтобы спасти свою жизнь. А если когда-то придется объяснять этот поступок своим, что-нибудь придумаем.

-89 Начав таскать с собой запасные погоны, мы поняли, что они полезны и в менее опасных ситуациях. Офицеру гораздо проще остановить попутку. Всякий долбодур проревет на полной скорости мимо простых солдат, но сочтет за честь остановиться перед капитаном или старлеем, чтобы подвезти его.

Правда, один раз мы просчитались, остановив машину комбрига: слишком поздно узнали его в лицо. Он, должно быть, очень удивился, увидев, как два офицера вдруг развернулись и драпанули во всю прыть на другую сторону дороги.

– Мальчики, у вас сигареты не найдется? – спросила девушка.

Сигареты у меня в кармане, но я не могу дотянуться до них с девушкой, сидящей на моей ноге.

– Подвиньтесь чуть вправо, – попросил я ее, и она тут же оказалась на коленях Джамуса.

Я достал пачку и вытащил три штуки.

– А теперь, – повернулся я к Джамусу, – достань, пожалуйста, зажигалку.

Проглотив ругательство, он сдвинул девушку мне на колени и стал рыться в карманах.

Мы доехали до перекрестка Бейт-Даган. Нехемия, который должен был нам завидовать, гнал, как черт.

– Мальчики, может быть, подкинете меня до Сарафанда? – попросила девушка.

Джамус посмотрел на меня. Мы, конечно, могли потерпеть еще четверть часа в такой позе, но наши солдаты стояли в открытом кузове, продрогнув в мокром обмундировании.

– К сожалению, не можем, – огорчился Джамус. – Мы должны прибыть на важное патрулирование, но если хотите, подвезем вас до Ришона.

– Нет, спасибо, – сердито ответила девушка, очевидно, привыкшая к тому, что солдаты выполняют любое ее желание. Наверно, считала, что имеет на это право, посидев у нас на коленях. Джамус, как джентльмен, помог ей сойти.

Поехали дальше.

На полпути до Ришона мотор закашлял, и машина стала. Нехемия, кляня всё на свете, вылез, поднял капот, что-то проверил и покачал головой. Грузовик наш сдох. С военными машинами это случается: разгильдяи-водители жмут из нее всё, что можно, пока она не загнется.

Марроканцы сидят в кузове, как мороженные сельди. Янек заявил, что малость разбирается в машинах, и стал копаться в моторе. Солдатам не выдали зимнего обмундирования. Многое из того, что было нам предназначено, потерялось по дороге. Сперва позаботились о себе рабочие на складах, потом – командиры, потом – «ветераны», а новым иммигрантам не осталось почти ничего. Мы уже отдали им наши плащи. Мерзнем и клацаем зубами.

–Давай попробуем, – говорит Янек.

Нехемия поворачивает ключ, и вдруг все вспыхнуло ясным пламенем. Янек превратился в огненный столб: загорелась его пропитанная бензином роба. Беспомощная суматоха.

Марокканцы спрыгнули на землю. Я ищу одеяло, но ничего не нахожу. Один Янек владеет собой. Он катается по песку и гасит пламя.

Нужно немедленно отвезти его в госпиталь. Его лицо и руки почернели, одежда изодрана и обгорела. Надо вернуться на полицейский участок Бейт-Даган и оказать ему первую помощь, но как добраться туда без машины?

– Я могу идти, выстукивает зубами Янек.

Я отправляюсь с ним. Шагаем. Может быть, холодный ветер немного смягчит его боль?

Считаю шаги, чтобы не думать. Янек скрежещет зубами, и молча, идет.

На полпути нас догнал наш грузовик: им удалось завести мотор. Джамус подсаживает Янека, и они едут в Яффо. Я возвращаюсь к солдатам. Стоят у дороги, как овцы без пастуха.

Один лежит на земле. Когда закричали «Огонь», он выпрыгнул головой вниз, как пловец, и, наверно, получил контузию.

-90 Опять полил дождь. Нам остается лишь ждать возвращения машины. А пока все мы можем схватить воспаление легких. Едет какой-то грузовик. Я выхожу на дорогу и махаю. Он чуть не переехал меня и промчался мимо, будто водитель меня не заметил.

Тянутся минуты. Кто-то уже закашлял. Шепчутся между собой по-французски. Могу только разобрать, что говорят они о старых добрых днях в Марокко до того, как ими овладела сумасшедшая мысль пойти добровольцами в израильскую армию. Мокрая дорога ранним утром не лучшее место для воспитания идеалов сионизма.

Десять минут. Двадцать минут. Вот вдалеке показались чьи-то фары. Я стал посреди дороги и замахал руками, как ветряная мельница. Добротная частная машина, на которой можно бы отвезти раненого. Водитель вильнул вокруг меня, задрав два колеса, и умчался, не снижая скорости. Видно, поднаторел уже в таких трюках.

– Вот паскуда кладеная! – выругался я. – Восемь месяцев назад ты бы сюда носа не сунул и был бы счастлив увидеть вязаную кипу. А теперь ты стал героем, дыра! Тебе плевать, что полроты тут стоит. Главное чтобы она завтра вернулись на свои вонючие позиции защищать тебя. Чтоб арабы отрезали тебе уши и засунули их в твой вонючий рот!

Дождь усилился. Водитель стал для меня символом ненавистного «штаба». Тех, кто лежит в теплой постели и презирает нас, кто подорвал наш дух, развалил нашу часть и навязал нам проклятую дисциплину, кто разжирел на теплой крови наших товарищей. Этих неблагодарных свиней надо проучить… Я вытащил пистолет. Все вдруг замолчали. Во внезапной тишине щелчок предохранителя прозвучал, как удар о рельс.

Я солдат, и я знаю, что мой долг расстрелять всякого, кто бросает раненого товарища.

На курсах командиров взвода меня учили, что я имею право расстрелять подчиненного, если он отказывается идти в наступление или бежит от врага. Я знал, что такая ситуация возможна и что я должен буду применить оружие и даже стать убийцей, чтобы утвердить закон, от которого зависит наша жизнь. Это неприятный долг. Но сейчас кровь закипала во мне и кружила голову. Я знал, что если придется, я употреблю свое оружие.

Вдали показалась еще одна пара огней. Я заметил, что солдаты вокруг меня затаили дыхание. Едет грузовик. Водитель должен видеть меня, но не снижает скорости. Я дую в свисток. Фары осветили пистолет в моей руке. Водитель резко затормозил.


– Возьми раненого и отвези его в госпиталь в Билу.

– Но я еду в Гедеру.

Я направил пистолет ему в грудь.

– Ладно, ладно, – заикается он. – Подсадите его.

– Залезайте, скомандовал я солдатам, и они забрались в кузов.

– Я никого не возьму. Только раненого, – заартачился водитель.

– Не возьмешь?– спрашиваю я с улыбкой.

Кровь во мне перекипела. К нему я чувствую только презрение. Он берет двадцать человек и отъезжает.

Нас осталось еще двадцать пять. Если постоим так еще пять минут, все станут больными. Я совсем выдохся, но знаю, что если половина из нас заболеет, удерживать позицию мне придется с оставшейся половиной. А это значит, на каждого вдвое больше караулов и вдвое больше риска.

– Шагом марш! – командую я.

Никто не пошевелился.

– Ты, ты и ты!

Я толкаю их вперед. Один лежит на земле.

– Встать! – кричу я и стреляю в землю.

Солдат встает. Мы двинулись. Наши окоченевшие члены постепенно оттаивают.

– Запевай!

-91 Запеваю я сам фривольную французскую песенку, которой они научили меня. У меня плохой слух. Даже в лучшее время певец из меня никудышный. А сейчас я вою, как шакал с простуженным горлом. Ну, и фиг с ним!! Сперва подпевает один, потом другой, потом третий.

*** Ах, милая блондиночка, Как сладко спать с тобой… *** Мы смеемся и шагаем. Все насквозь промокли, дорога скользкая, но настроение поднимается.

Сзади нас нагоняет машина. Я размахиваю пистолетом и стреляю в воздух: вступление к началу переговоров. Но тут не до шуток.

– Ты что, спятил? – слышу я голос Джамуса, который вернулся из госпиталя на нашей машине.

Солдаты лезут в кузов. Я сажусь рядом с водителем.

*** Дождь, дождь, дождь… Военный автобус перегружен. Рано утром, до рассвета, мы займем позицию, наши марокканцы впервые окажутся на фронте, а я буду впервые командовать операцией. Мы смогли провести с ними несколько занятий с ружьями и одно – с пулеметом. Но ни часа полевых или ночных учений. По плану занятий, первой идет строевая подготовка на плацу: военному начальству она представляется более важной.

Дождь. Из-за него позиция превратится черт знает во что. Все оружие будет в грязи, а на ботинки налипнут тяжелые комья. Какой дьявол придумал вести войну под дождем?

Джамус стоит у двери, дирижируя пением. У него хороший голос, и видно, как он им доволен. Солдаты поют. О чем они думают в эту минуту? Что на фронте их ждет романтика?

Через двенадцать часов они узнают, что такое фронт – окоп с грязью по колено. В моей голове возникла картина: рота новобранцев с бодрой песней идет в атаку на Бейт-Джамаль. Сто молодых парней. Десять или двадцать из них вернутся своими ногами. Других привезут в моем джипе, окровавленных и стонущих. А остальные вообще не вернутся. Фары выхватывают полосу колючей проволоки с застрявшей в ней простреленной британской каской. Где мы оказались? Ну, конечно, это позиция 125. Сюда мы гнали всю ночь на джипах, пока не миновали египетские траншеи. На обочине лежало чье-то тело, и мы не знали: египтянин или наш.

– Внимание! – кричит Джамус. – Здесь у нас началось большое ночное наступление… Мы не только командиры взвода, но еще политруки и учителя истории. Мы должны сплотить личный состав. Это важная задача. В перечне служебных обязанностей она не указана.

Кем был тот солдат на обочине? На нем британская стальная каска, какие носили египтяне. Но в бою за позицию 125 наши солдаты тоже носили такие каски.

Темно. Мелкие капли дождя, пение, знакомое тепло группы молодых парней. В моем уме рождаются слова и сами складываются в стихи: один из грехов моей юности. Никаких задатков к поэзии. Я слишком рано увлекся военными и политическими темами. Но не могу сдержать себя.

-92 Лежит он, забыт в канаве, А мы устремились к бою.

Мечтал о победе и славе?

Но пуля нашла героя.

*** Ревет мотор, солдаты поют, а я вижу его, лежащего на спине рядом со своей каской.

*** Я никогда не узнаю, Своим он был или нет.

Смерть нас всех уровняет, И тот же у крови цвет.

*** Когда я его увидел? С тех пор прошло почти пять месяцев. Его семью давно известили.

Штабной писарь достал завещанное письмо: «Прошу в случае моей смерти…»

*** Тихо грустит его мама, Горестны мысли отца.

Где он, наш мальчик упрямый?

Нет от него ни словца.

*** Странно. Он положил голову на руку, будто спит. Маленький мальчик заблудился и прилег отдохнуть у дороги.

*** Мама, твой сын усталый Заоблачный видит сон.

В чьем бы он ни был стане – Братский ему поклон.

*** В чьем бы стане ни был этот солдат. Не странно ли? В нашем поколении нет людей – только немцы, англичане, русские, арабы или израильтяне. Они имеют право на жизнь только в лоне своей нации. С колыбели их учат вставать по стойке смирно. Если ты израильтянин – смирно! Ты должен петь детские песни и читать детские книжки, которые сочинил для тебя твой народ – вольно! Ты можешь играть в какие хочешь игры – но военные! А когда пойдешь в школу, то узнаешь, что с сотворения мира твой народ истреблял другие народы, а другие народы хотели истребить твой. Всё прочее – вздор. В две шеренги становись! Запоминай, как -93 движутся взрослые люди твоего народа. Ты будешь думать так же, как они, говорить то же, что говорят они, двигаться, как они – направо - равняйсь! Родина в опасности – равнение на середину! Террористы хотят нас уничтожить – шагом марш! «И будет покоиться земля восемьдесят лет…» Марокканцы поют. Пусть поют. Завтра утром, когда я дам им команду рыть окопы, они заплачут. Как красивы их французские песни, хоть я их почти не понимаю. Это жизнерадостные песни. У нас таких нет. Наши песни печальные. Даже марши. Может быть, так и надо. Мы можем дурачиться и хохмить. Даже когда в нас страдание и собачья усталость.

Только счастье обходит нас десятой дорогой. У нас нет радостей. Мы не умеем наслаждаться жизнью. Жалкие удовольствия: кино, танцы, похоть. И ничего больше. У нас не было времени стать развитыми людьми. Нам было недосуг: игры с оружием, листовки, подполье – вот и все радости нашей жизни.

*** Девок нет, нет, нет, Девка тут, тут, тут, На коленях у меня… *** Марокканцам весело. У нас нет таких песен. Даже наш государственный гимн похож на плач.

Моя рука натыкается на что-то теплое. Кто это? А, это маленькая Шула. Я машинально поглаживаю ее. Она прижимается ко мне. До этого мне не приходило в голову, что Шула – женщина. Она миниатюрная, смуглая и очень тихая. Никто не обращает на нее внимания.

Работает где-то в батальоне. На складе, на кухне, в радиослужбе? Понятия не имею.

*** Будем пить – да, да, Пить нельзя – нет, нет, Пей до дна, пей до дна… *** Вокруг темно, дождь барабанит по крыше. Снаружи холод, а здесь тепло и уютно. Тела пятидесяти парней, которых завтра убьют или ранят.

Моя рука проскальзывает под ее пуловер и плавно движется по телу, такому ласковому и крошечному. А мы и не знали… Ее рука ложится мне на спину.

Автобус въезжает в освещенный лагерь. Я убираю руку, и она отворачивается: свет смутил ее.

Солдаты, галдя, выбираются из автобуса.

– Есть дело, – говорит Джамус. – Нужно проследить за упаковкой оборудования.

Начнем в три.

– Сейчас вернусь, – отвечаю я нехотя.

Джамус поднимает брови и смотрит понимающе.

– Ладно, – передумывает он. – Не к спеху. Я как-нибудь справлюсь.

«Книга Судей» 3: -94 После того, как Янек заболел, мы вдвоем отвечаем за пятьдесят человек, говорящих на пяти языках.

Мы с Шулой идем к палаткам. Всё еще моросит. Я держу толстую куртку над нашими головами. Хорошая куртка. Досталась мне после боя в Бар-кохбе. Носил ее когда-то толстый сержант, которого закололи кинжалом, и он лежал там на поле среди других трупов. А куртка осталась целая, потому что он оставил ее в бункере. Сейчас она укрывает нас сверху, а под ней я обвил рукой крошку Шулу.

Шула замедляет шаг. В штабных палатках тихо. Где-то похрапывают. Светло только под навесом для радио, где женский голос бормочет бессмысленные слова. «Хелло – Боас – Гимель – Моше – Гимель – пять – перехожу на прием – Боас – Гимель – конец связи».


Мы обходим освещенный участок и теряемся среди палаток. Лагерь еще новый. Палатки девушек чище, чем палатки парней. Полы выложены плиткой, и есть низкие стенки из камня.

– Здесь я живу, – говорит она.

– Да.

– Шалом!

– Я зайду с тобой.

– Нет.

Она вздрогнула и крепко вцепилась в меня.

Я взял ее на руки и, пригнувшись, вошел в палатку. Минуту привыкал к темноте. В палатке пять коек. На четырех спят солдатки. Я опустил Шулу на пятую, лег рядом с ней и расправил над нами одеяла. Пружины койки скрипнули.

Шуле не по себе, она опасается каждого звука, чтобы не разбудить соседок. Я прижимаю губы к ее рту. Она медленно разжимает свои. Мой язык отыскивает ее язык, они сливаются в объятии и заводят беседу.

– Оставь меня, – говорит ее язык. – Если нас накроют, ты попадешь на гауптвахту.

– Дурашка, – отвечает ей мой язык. – Там тепло и сухо, а в окопе холодно и сыро.

Часовой принесет мне пива из столовой. Ты придешь навестить меня, а на фронте меня заменит другой командир взвода.

– Будет большой скандал, – говорит ее язык.

– Крошка моя хорошая, – отвечает мой язык. – В Ирак-Элмади не бывает никаких скандалов. Здесь только смерть и оторванные ноги.

– Ты не доложен умереть! – обвивают меня ее плачущие руки.

– Мы все умрем, – отвечает моя рука. – Все мы. Но мы не хотим умирать, и поэтому прячемся в раскисших окопах, ползаем по грязи и становимся противней любой скотины.

– Забудь об этом! – умоляет ее тело.

– Я хочу забыть, – отвечает моя рука. – Снаружи холодно, и там поджидает смерть, а ты такая милая и нежная...

Скрипит чья-то койка, и сонный девичий голос спрашивает:

– Это ты, Шула?

Она деревенеет от страха рядом со мной и бормочет:

– Да.

– Там было хорошо?

– Чудно.

Койка опять скрипнула, и вскоре мы услышали глубокое ровное дыхание.

Я целую Шулу до бездыханности, сжимаю ее тело до хруста в костях, и на миг мы забываем обо всём мире за палаткой, отвратительном мире, и прекрасная вскипающая сила жизни обрушивается на нас лавиной ласкового тепла.

Потом нас охватывает глубокая грусть. Мы лежим без движения, щека к щеке, и ее дыхание ласкает мою шею. Как бы хотелось мне оставаться вот так до скончания дней, до -95 скончания ужаса. Но я знаю, что через час я встану и поведу двадцать три молодых парня на бойню, и что ни один из нас не вернется без телесных или душевных ран.

*** Пылинки дождя, нежные, невесомые… Мы с Джамусом решили, что хватит и одного командира взвода, и поэтому мы можем время от времени по очереди исчезать. Раз в неделю он отправляется к глазному врачу в Реховоте, а я – к зубному в Тель-Авиве.

Зубы у меня, слава богу, в порядке, но есть записка от врача с какой-то латынью. Я использую ее, когда хочу устроить себе небольшой отпуск. Наш сержант не знает латыни.

Заглядываю в свою палатку, запихиваю в рюкзак грязное белье с прочитанными книжками, и остается только подписать бумажку у медика, чтобы отвалить в Тель-Авив. Наша палатка – оазис в пустыне лагеря. Здесь мы собрали все трофеи за прошлый год: глубокое кресло, «одолженное» у «Иргуна» после «Альталены» 22, всякое барахло, которое я прихватил в Худаде, два стула из кафе, обошедшиеся нам в немыслимую цену из двух порций мороженого, складной стул из каптерки египетского батальона и комод, который мы нашли в брошенной казарме англичан. С таким скарбом можно на жизнь не обижаться.

По пути в медпункт я встретился глазами с уставившимся на меня Фини из штаба батальона. У Фини круглые плечи и всегда трагическое лицо. Никто не знает, в чем состоит его служба.

– Хорошо, что встретил тебя, – говорит он, хлопая меня по спине. – Есть для тебя работка.

– Извини, – быстро отвечаю я. – Нет времени.

У Фини нет никакого звания, и я не обязан выполнять его приказы.

– Не удирай. Послушай сперва, в чем дело. Это гуманитарный вопрос.

– Гуманитарный вопрос?

– Мне нужно набрать несколько добровольцев для траурной церемонии.

– Что еще такое?

Поминальные церемонии мне давно осточертели. Всю войну я пытался от них увильнуть.

– В чью честь?

– Пойдем на могилу Санчо. Через полчаса приедут его родители.

– Не мели вздор. Санчо не хоронили. Его оставили на поле.

– Ты ошибаешься, мой дорогой друг! – Голос Фини стал совсем мягким. – Санчо похоронили по обряду и закону.

Он назвал мне место.

– Не делай из меня идиота. Санчо мой лучший друг, я точно знаю, что он был одним из двенадцати раненых, которых оставили в Бейт-Джалале!

Фини теряет терпение:

– Возьми молоток и вбей себе в башку: Санчо похоронили. Мы вырыли ему достойную воина могилу, и даже надпись на ней сделали.

– Врешь!

Он пожал плечами.

– Как знаешь. Если ты готов рассказать им, что Санчо бросили на поле боя… Дело твое.

Родители будут здесь через полчаса.

Я замолчал. Мне никогда не приходило в голову, что у Санчо были родители.

Судно, доставлявшее оружие «Иргуну», которое подошло к берегу уже после провозглашения Израиля. Отказ «Иргуна» передать всё оружие государству стал причиной столкновения, при котором погибло двадцать человек.

Эта операция считается поворотным пунктом в отношениях между подпольными движениями и государством.

-96 – Слушай внимательно, приятель, – наставлял меня Фини. – С меня и с тебя хватит просто знать, что Санчо погиб. Конечно, египтяне где-то его зарыли. Но родителям этого мало.

Им нужна могила.

– Тогда отведи их к любой земляной куче, и пусть они над ней поплачут.

– Я психолог, – объяснял Фини. – Самое главное для человека это то, во что он верит.

Его родители утешатся, если будут знать, что их сына достойно похоронили. Это поможет им пережить трагедию, пока они не привыкнут к мысли, что его больше нет.

– Поищи для своего театра кого-нибудь другого.

– Хватит тебе упрямиться, – сказал он, похлопав меня по плечу. – Друзья должны помогать друг другу. Обещаю, что, если по воле Божьей ты окажешься среди мертвых, я приведу твоих родителей к аккуратной могиле с надписью.

– Премного благодарен!

Мы отъехали. На невысоком холме уже была свежая могила. И на ней табличка с надписью среди цветов. Никто из товарищей не знал настоящего имени Санчо. После того, как я так его окрестил в лагере для новобранцев, никто во всем батальоне не звал его иначе.

Могила. Удивительно, до чего изменилось наше отношение к могилам после первых боев.

Тогда павших хоронили с подобающими воинскими почестями. Командир роты произносил прощальное слово, а мы трижды стреляли в воздух. Еще несколько месяцев мы рисковали жизнью, чтобы вынести с поля боя тела убитых товарищей. Но потом решили, что это глупо: покойнику не станет легче от того, что он рядом с ним окажется еще один покойник.

О могилах мы больше не думали. Это стало привычной работой: тела надо просто собрать и закопать. Мы старались держаться от этой работки подальше.

*** Родители Санчо оказались простыми людьми. Их лица избороздили годы тяжелого труда. Глаза отца покраснели, мать иногда громко всхлипывала. Отец ласково похлопывал ее по спине, и она замолкала. Санчо был их единственным сыном.

Странный у него был характер. Он возненавидел войну с первого дня и смеялся над остатками возвышенных чувств, всё еще сохранившимися в нас. Каждый день он вновь доказывал нам, что мы жертвуем собой ради шайки сачкарей. У него не было никаких иллюзий, и он делал всё, чтобы развеять наши.

– Почему ты еще здесь? – постоянно спрашивали мы его.

– Я? – Он удивленно отбрасывал со лба жиденькие волосы. – Так меня не отпускают.

Как только объявят курсы, на которые можно смотать, сразу смотаю.

Первыми оказались курсы радистов.

– Месячная гарантия жизни! – обрадовался Санчо, и тут же попросил записать его.

Через месяц он вернулся, и с тех пор шел на боевую операцию с 35-фунтовым ящиком за спиной.

Как радист он участвовал в штыковой схватке в Бар-кохбе. Редкий счастливчик:

вернулся оттуда без царапины. А на следующее утро сказал, что с него хватит.

– Чего это ты? – спросил я.

– Поверь Санчо, – буркнул он в ответ.

Он отправился к ненавистному батальонному врачу, которого многие охотно расстреляли бы. Рассказывали, что один солдат пришел к этому доктору с оторванной головой.

– Ты у меня не закосишь! – сказал ему врач. – Видал я таких. Бери аспирин и валяй отсюда, пока я не сказал твоему командиру, чтобы отправил тебя на губу.

-97 Санчо пошел к доктору и пожаловался на приступы депрессии. Доктор дал ему аспирин и два дня отдыха. Санчо выбросил аспирин в сортир и стал читать «Тропик Козерога» Генри Миллера.

На третий день он вернулся к доктору в приподнятом настроении, подхватил его на румбу и протанцевал по всей больничке. Доктор еле вырвался из объятий и сделал Санчо успокаивающий укол.

Жизнь доктора превратилась в ад. Каждое утро Санчо придумывал что-нибудь новое.

Иногда он слышал канонаду и прятался под столом, а один раз гонял доктора по всему лагерю, демонстрируя штыковую атаку.

Мы были в восторге от этой дуэли и заключали пари, кто из них спятит первым: Санчо или доктор. Оба крепко стояли на своем и не думали сдаваться. В конце концов, доктор решил, что Санчо на самом деле спятил и организовал его доставку в психбольницу.

В тот вечер Санчо пошел со всеми в большое наступление на Ирак аль-Мади. Никто не знает, что ему тогда взбрело в голову. Удружил этим другому радисту, которому надо было что-то уладить в Тель-Авиве. А, может быть, просто решил так попрощаться с фронтом.

Почти все участники той атаки были убиты или ранены, а уцелевшие не смогли вынести всех раненных. Когда начало светать, они уложили двенадцать тяжело раненных под кактусами в нескольких шагах от египетских окопов, чтобы забрать их следующей ночью, а когда вернулись, их там уже не было. Среди двенадцати пропавших был и Санчо… *** Офицер произнес надгробное слово: «Он умер за родину… Поколения запомнят его…»

Вдруг Санчо появился рядом со мной, прислонился к дереву, пробежал пальцами по своим тонким светлым волосам. И подмигнул мне.

– Сионизм! – шепнул он мне. – Скукотища. Что ты тут делаешь?

– Санчо, – ответил я шепотом. – Это тебя здесь хоронят. Церемония в твою честь.

– В мою честь?– удивился он. – На хер мне эта церемония! Какую фигню они там несут?

Речь продолжалась, и я мог дословно предсказать в ней любую фразу. «Мы клянемся у твоей могилы… что не свернем с твоего пути…»

– Вот дураки, – выругался Санчо. – Что они там мелют? Разве нас всех не ждет могила?

А если мы все умрем, кто будет здесь стоять и салютовать?

– Великая жертва, – продолжает оратор. – Он пожертвовал собой, как и мы готовы отдать наши жизни за родину… Санчо заржал во весь рот:

– Родина? Какая родина? У меня нет родины. Родина есть только у живых. Ее нет у мертвых. Если бы я остался жив, я бы что-то сделал. Может быть, обновил бы свою мастерскую. А что я могу сделать сейчас? Только удобрять землю.

– Он был одним из первых, кто вступил...

– Разве у меня был какой-то выбор? – произнес удрученно Санчо. – Все говорили мне, что я должен так поступить. Первыми были родители, потом учителя, потом вожаки молодежи.

Все твердили, что мы должны служить нашей родине.

Он поскреб за ухом, как делал всегда, перед тем как изречь нечто философское.

– Знаешь? Чтобы понять, как следует жить, нужно сперва умереть. Тогда возникнет дистанция.

– Наша победоносная армия никогда не забудет… – понесло оратора.

– Хватит тебе дурака валять, – огрызнулся Санчо. – Какие вы к черту победоносные? Вы побитые. Ну ладно, вы сдержали египтян. А чего вы этим достигли? Страна, о которой вы мечтали в окопах, умерла, не успев родиться. Вместо нее создано государство, в котором -98 жируют бюрократы за ваш счет, а дезертиры нас – пинком под зад. Всё будет таким же, как раньше. Только получите свой флаг и герб, и начнете готовить следующую войну на свою… – Мы почтим его память, исполнив его волю, – продолжал вещать оратор. – В любое время, в любой обстановке до конца наших дней мы будем готовы откликнуться на призыв нашей родины и выступить в поход на врага… – Вот видишь, я тебе это только что сказал, – рассмеялся Санчо. – Вы неисправимы. Вы уже мечтаете о новой войне и героической смерти.

– А чего бы ты хотел? – спросил я его примирительно. – Разве нам не нужно идти в поход на врага? Разве мы должны ждать, пока придут арабы и перережут нас?

– Дурак набитый! – набросился на меня Санчо. – Ты никогда умом не отличался! Пока родина не призовет вас. Так сделайте что-нибудь сейчас, чтобы родине не было надобности вас призывать! Видишь ту высотку, – показал он рукой на дальний холм, где была Бар-кохба. – Там осталось несколько убитых египтян. Я иногда прихожу туда. Глуповатые они, но с ними я могу столковаться. Они погибли, и я тоже. Нам от этой бодяги уже ни жарко, ни холодно. Но ты еще можешь что-то сделать! Поэтому тебе не нужно умирать. Пойди с ними в их поселок.

Подумайте, как избежать войны. Перестаньте играть в героев! Но я знаю вашу братию – все вы полные придурки!

Офицер закончил речь и утер пот со лба. Мать зарыдала в голос, будто прорвало плотину на реке.

– Успокойся, – говорил ей старик, ласково поглаживая. – Мы должны принять свою участь.

Он прикрыл ей лицо, будто ему стало неловко за ее слабость, но потом разрыдался сам.

– Он был такой молодой! Зачем нам дальше жить?..

Санчо посмотрел на них с жалостью и спросил:

– Кто это?

– Тебе не стыдно? Это твои родители!

– Да? Вроде, хорошие люди. Что они тут делают?

– Они пришли на церемонию в память о тебе.

– Церемония в память? А зачем мне она? Что они могут для меня сделать?

Он опять поскреб за ухом.

– Знаешь что? У меня есть мысль. Сейчас я сам произнесу поминальную речь.

– Не дури! Никто не произносит поминальную речь по себе.

– А вот увидишь!

Одним прыжком он вскочил на земляной холмик и обратился к родителям.

– Я погиб – вы меня слышите? Сейчас я мертвый. Мертвый! Умер! Мне не нужны ваши поминальные церемонии. Вас я ни в чем не виню, но вы должны сделать что-то для других сыновей и других родителей. Выйдите на улицы и кричите во весь голос! Вы слышите меня?

Кричите! О том, что двадцать четыре года вашей заботы обо мне пошли коту под хвост. О том, что я погиб, не успев ничего сделать в жизни! Кричите другим родителям, что они не должны разрешать своим детям идти на войну. Они должны это запретить!

А вы, – обратился он ко всем нам, – стадо ослов. Хватит плести волшебные сказки, что война – это увлекательное приключение. Идите и прокричите правду! Что вы ненавидите войну, что вас от нее воротит! У вас есть младшие братья. Расскажите им правду, чтобы не взыграло в них похотливое желание попасть на войну, где они погибнут. Если в вас осталась хоть капля жизни, не стойте здесь, как бесполые истуканы. Сделайте свою страну достойной – такой, где вы сможете жить как люди, а не как покойники, только и ждущие приказа отправиться строем на небеса. Это зависит от вас – слышите? – только от вас!

*** -99 Кто-то пнул меня под зад.

– Ты чего рот разинул? Церемония давно кончилась, – сказал Фини.

Мы пошли к машине. На лице Фини была написана горькая печаль.

– Я сам терпеть не могу этих траурных церемоний, – сказал он. – Но что поделаешь?

Родителям это нужно.

Он замер, будто устав от ходьбы, у пустой могилы. И добавил жалким и взволнованным голосом:

– Что делать? Если война затянется, всем нашим родителям понадобятся для утешения такие могилы.

-100 Солдат Сквозь холодное тусклое окно пробивается первый свет нового дня:

шестнадцатого декабря тысяча девятьсот сорок восьмого года.

Дождь перестал.

Странно тихо в палате.

Тихо, как никогда.

Чего-то здесь нет.

Что-то ушло.

Что оно?

Не стало ржавого скрипа.

Раненый рядом затих, свесив голову набок.

Он перестал дышать.

Сгинул.

-101

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.