авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 |

«Пётр Демьянович Успенский • В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО Фрагменты Неизвестного Учения 1 В ...»

-- [ Страница 12 ] --

Неживая материя, например, железо, медь, гранит, обновляется из нутри быстрее, чем наш организм, фактически меняется на наших глазах. Если вы глянете на камень и закроете глаза, а затем сразу же их откроете, это будет уже не тот камень, на который вы посмотре ли: в нём не останется ни одной молекулы из тех, которые вы только что видели. Но и тогда вы видели не сами молекулы, а только их сле ды. Я вновь возвратился к «Новой модели вселенной». Это объяс няет также причину, по которой мы не способны видеть молекулы, о чём я писал во втором разделе книги, касающемся этой новой мо дели вселенной.

В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО В последнем космосе, т.е. в мире электрона я с самого начала почув ствовал себя в мире шести измерений. У меня возник вопрос: нель зя ли вывести соотношение измерений? Электрон как трёхмерное тело слишком неудовлетворителен. Начать с того, что он существует одну трёхсотмиллионную долю секунды. Этот промежуток времени находится далеко за пределами нашего воображения. Считается, что электрон движется по своей орбите в системе атома со скоростью, выражаемой числом с пятнадцатью нулями. И поскольку вся жизнь электрона в секундах равна единице, разделённой на девятизначное число, отсюда следует, что за время своей жизни электрон соверша ет вокруг своего «солнца» количество оборотов, которое выража ется шестизначным числом, а если принять во внимание коэффици ент, — то семизначным.

Если рассмотреть Землю, вращающуюся вокруг Солнца, тогда, со гласно моей таблице, она совершит за время своей жизни одиннад цатизначное число оборотов вокруг Солнца. Кажется, что между семизначным и одиннадцатизначным числом огромная разница;

но если сравнить электрон не с Землею, а с Нептуном, то разница окажется значительно меньшей — она будет выражаться отноше нием семизначного числа к девятизначному, т.е. составит два зна ка вместо четырёх. Кроме того, скорость вращения электрона в ато ме представляет собой весьма приблизительную величину. Следует помнить, что в нашей системе разница в периодах вращения планет вокруг Солнца представляет собой трёхзначное число, потому что Меркурий вращается в 460 раз быстрее, чем Нептун.

Отношение жизни электрона к нашему восприятию представляется следующим. Кратчайшее зрительное восприятие равно одной деся титысячной секунды. Существование электрона меньше этого про межутка в тридцать тысяч раз, т.е. составляет одну трёхсотмиллион ную секунды;

за это время он совершает семь миллионов оборотов вокруг ядра. Следовательно, если бы мы могли увидеть электрон в виде вспышки, мы увидели бы не электрон в полном смысле этого слова, а след электрона, состоящий из семи миллионов оборотов, умноженных на тридцать тысяч, т.е. спираль с тринадцатизначным В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО числом колец, или, по выражению «Новой модели вселенной», тысяч возвращений электрона в вечности.

Согласно полученной мной таблице, время, несомненно, выходило за пределы четырёх измерений. Меня заинтересовала мысль, нельзя ли применить к этой таблице формулу Минковского, где время обозна чено как «четвёртая мировая координата». «Мир» Минковского, на мой взгляд, в точности соответствует каждому из космосов, взя тому в отдельности. Я решил начать с «мира электронов» и взять в качестве х длительность жизни электрона. Это совпадало с одним из положений «Новой модели вселенной» — о том, что время — это жизнь. Результат должен показать расстояние (в километрах), кото рое свет проходит за время жизни электрона.

В следующем космосе это должно быть расстояние, которое свет проходит за время жизни молекулы, потом — за время жизни малой клетки, за время жизни большой клетки, за время жизни человека и так далее. Результаты для всех космосов должны получаться в линей ных измерениях, т.е. в километрах или долях километра. Умножение числа километров на квадратный корень из минус единицы демон стрирует, что мы имеем дело не с линейными измерениями и что полученное число представляет собой меру времени. Введение в формулу квадратного корня из минус единицы не меняет количе ственной величины формулы, показывая, что формула в целом отно сится к другому измерению.

Таким образом, по отношению к миру электронов формула Минковского принимает следующий вид:

т.е. квадратный корень из минус единицы надо умножить на 300 («с» или скорость света, которая составляет 300 000 км в секунду) и на одну трёхсотмиллионную секунды, т.е. нa длительность жизни электрона. Умножение 300000 на 1/300000000 даёт 1/1000 км, или один метр. «Один метр» показывает расстояние, которое проходит свет за время жизни электрона, двигаясь со скоростью 300 000 км в секунду. Кваддатный корень из минус единицы делает «один метр»

В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО мнимой величиной, показывая, что, в данном случае линейная мера в один метр есть «мера времени», т.е. четвёртая координата.

Переходя к «миру молекул», мы получаем по формуле Минковского следующую величину:

Одна десятитысячная секунды, согласно таблице, есть длитель ность жизни молекулы. Умножение 300000 на 1/10000 даст 30 км.

«Время» в мире молекул получается в форме. километров изображают расстояние, которое свет проходит за вре мя жизни молекулы, т.е. в 1/10000 секунды.

Далее, в «мире малых клеток» формула Минковского приобретает следующий вид:

900 000 км, умноженные на квадратный корень из минус единицы, представляют собой расстояние, которое проходит свет за время жизни малой клетки, т.е. за 3 секунды.

Продолжая эти вычисления для следующих космосов, я получил для «крупных клеток» одиннадцатизначное число, показывающее рас стояние, которое свет проходит за 24 часа;

для «микрокосмоса»

— шестнадцатизначное число, показывающее расстояние, которое, свет проходит за 80 лет, для «тритокосмоса» — двадцатизначное число;

для «мезокосмоса» — двадцатичетырёхзначное число;

для «дейтерокосмоса» — двадцатидевятизначное число;

для «макро космоса» — тридцатичетырёхзначное число;

для «айокосмоса» — тридцативосьмизначное число;

для «протокосмоса» — сорокад вухзначное число, или ;

иными словами, это значит, что в течение жизни «протокосмоса» луч света проходит 900 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 километров.

Однако, согласно последним выводам науки, луч света движется по кривой и, обойдя вокруг вселенной, возвращается к своему источни ку приблизительно через 1 миллиард световых лет. В данном случае 1 миллиард световых лет представляет собой окружность вселенной, В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО хотя мнения разных исследователей во многом отличаются друг от друга, и цифры, относящиеся к окружности вселенной, никоим обра зом нельзя считать точно установленными, даже если учесть все сооб ражения, ведущие к ним, например, плотность материи во вселенной.

Во всяком случае, если взять указанное среднее число, относящееся к предполагаемой окружности вселенной, тогда, разделив 9 •1028 на 1031, мы получим двадцатизначное число, которое показывает, сколько раз луч света обойдёт вокруг вселенной за время жизни «протокосмоса».

Применение формулы Минковского к таблице времени в том виде, в каком я её получил, на мой взгляд, весьма отчётливо указывает, что «четвёртую координату» можно установить только для одно го космоса одновременно;

и тогда этот космос являет собой «четы рёхмерный мир» Минковского. Два, три или более космосов нель зя считать «четырёхмерным миром», ибо для своего описания они требуют пяти или шести координат. В то же время, совместная фор мула Минковского показывает для всех космосов отношение четвёр той, координаты одного космоса к четвёртой координате другого. И это отношение равно тридцати тысячам, т.е. отношению между глав ными периодами (четырьмя) каждого космоса и между одним пе риодом одного космоса и соответствующим, т.е. имеющим сходное наименование, периодом другого космоса.

В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО Следующей вещью, интересовавшей меня в «таблице времени раз ных космосов», как я её назвал, было отношение космосов и време ни разных космосов к центрам человеческого тела.

Гурджиев неоднократно говорил об огромной разнице в скоростях разных центров. Рассуждение о скорости внутренней работы орга низма, которое я процитировал ранее, привело меня к мысли, что эта скорость принадлежит инстинктивному центру. Взяв это за основу, я попытался перейти к мыслительному центру, приняв за единицу его работы время, необходимое для одной полной апперцепции, т.е.

для восприятия внешнего впечатления, его классификации, опреде ления и соответствующей реакции. Тогда, если центры в самом деле относятся друг к другу как космосы, в совершенно одинаковое коли чество времени через инстинктивный центр может пройти одна ап перцепция, через высший эмоциональный и половой — 30 000, а че рез высший мыслительный — 30 0002 апперцепций.

В то же время, согласно указанному Гурджиевым закону о соотноше нии космосов, инстинктивный центр по отношению к голове, или мыслительному центру, должен охватывать два космоса, т.е. второй микрокосмос и тритокосмос. Далее, высший эмоциональный и по ловой центры, взятые в отдельности, должны охватывать третий ми крокосмос и мезокосмос. Законен, высший мыслительный центр должен охватывать четвёртый микрокосмос и дейтерокосмос.

Но последнее относится к более высокому развитию, к такому раз витию человка, которое невозможно приобрести случайно или есте ственным путём. У человека же в нормальном состоянии колоссаль ный перевес над всеми центрами имеет половой центр, работающий в тридцать тысяч раз быстрее инстинктивного или двигательного центра и в 30 000 раз быстрее интеллектуального.

В общих соотношениях между центрами и космосами, на мой взгляд, открывается немало возможностей для исследования.

Следующей вещъю, которая привлекла моё внимание, был тот факт, что моя таблица совпала с некоторыми идеями и, даже цифрами «космических вычислений времени», если можно так выразиться, которые существовали у гностиков и в Индии.

В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО «День света — это тысяча лет мира;

и тридцать шесть с половиной мириад лет мира (т.е. 365000) — это один год света».

(«Пистис-София»).

Здесь цифры не совпадают;

но в индийских писаниях в некоторых случаях обнаруживается бесспорное совпадение. Они говорили о «дыхании Брахмы», о «днях и ночах Брахмы», о «веке Брахмы».

Если мы возьмём цифры, обозначающие годы в индийских писани ях, тогда махаманвантара, или «век Брахмы», или лет (пятнадцатизначное число), почти совпадает с периодом суще ствования Солнца (шестнадцатизначное число);

а «день и ночь Брахмы», т.е. 8 640 000 000 лет (десятизначное число), почти совпа дают с «днём и ночью Солнца» (одиннадцатизначное число).

Если рассмотреть индийские идеи космического времени безотно сительно к числам, появляются другие интересные совпадения. Так, если принять Брахму за протокосмос, тогда выражение «Брахма вдыхает и выдыхает вселенную» совпадает с таблицей, потому что дыхание Брахмы, или протокосмоса, двадцатизначное число, совпа дает с жизнью макрокосмоса, т.е. нашей видимой вселенной, или звёздного мира.

Я много говорил с З. о «таблице времени», и нас очень интересова ло, что скажет о ней Гурджиев, когда мы его увидим.

А время шло своим чередом. Наконец — было уже начало июня — я получил телеграмму из Александрополя: «Если хотите отдохнуть, приезжайте ко мне». Это была телеграмма от Гурджиева!

Через два дня я выехал из Петербурга. Россия «без власти» пред ставляла собой любопытное зрелище. Было такое ощущение, как будто бы всё существует и держится просто по инерции. Однако по езда всё ещё двигались регулярно, и на станциях часовые выгоняли из вагонов негодующие толпы безбилетных пассажиров. Я ехал до Тифлиса пять дней вместо обычных трёх.

Поезд прибыл в Тифлис ночью. Ходить по городу было невозмож но, и мне пришлось дождаться утра в вокзальном буфете. Вся стан ция была забита солдатами, дезертирующими с кавказского фронта.

В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО Многие были пьяны. Всю ночь на платформе перед окнами буфета шли «митинги», принимались какие-то резолюции. Во время ми тинга состоялись три «военных суда», и здесь же, на платформе, были расстреляны три человека. Появившийся в буфете какой-то пьяный «товарищ» объяснил всем, что первый был расстрелян за воровство;

второго расстреляли по ошибке, приняв его за первого, а третьего — тоже по ошибке, приняв его за второго.

Мне пришлось провести день в Тифлисе, потому что поезд в Александрополь отходил только вечером. На следующее утро я был уже там. Я нашёл Гурджиева, он устанавливал для брата динамомашину.

И снова, как и раньше, я наблюдал его поразительную способность приспосабливаться к любой работе, к любому делу.

Я познакомился с его семьей, с отцом и матерью. Это были люди ста рой и очень своеобразной культуры. Отец Гурджиева был любите лем местных сказок, легенд и преданий, кем-то вроде «сказителя», и знал наизусть тысячи и тысячи стихов на местных языках. Они были малоазиатскими греками, но у них дома, как и у всех жителей Александрополя, говорили по-армянски.

Первые несколько дней после моего приезда Гурджиев был настоль ко занят, что у меня не было возможности расспросить его о том, что он думает о положении дел и что собирается делать. Когда наконец я заговорил об этом, Гурджиев ответил, что он не согласен со мной, что, по его мнению, всё скоро успокоится, и мы сможем работать в России. Затем он добавил, что, во всяком случае, хочет поехать в Петербург и посмотреть, как торговки на Невском продают семечки (о чём я ему рассказал), и на месте решить, что лучше всего делать. Я не мог всерьёз принять то, что он говорил, потому что к этому време ни знал его манеру разговора;

и стал ждать дальнейших событий.

Действительно, с видимой серьёзностью Гурджиев говорил и не что совершенно другое — что было бы хорошо уехать в Персию или даже дальше, что он хорошо знает место в горах Закавказья, где мож но прожить несколько лет, и никто об этом не узнает и т.д.

В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО В целом у меня осталось ощущение неуверенности;

но я всё-таки на деялся по пути в Петербург уговорить Гурджиева уехать за границу, если это будет ещё возможно.

Гурджиев, очевидно, чего-то ждал. Динамомашина работала безуко ризненно, но сам он не двигался.

В доме оказался интересный портрет Гурджиева, который очень мно гое открыл мне о нём. Это была большая увеличенная фотография Гурджиева, снятая, когда он был ещё совсем молод;

на ней он был одет в чёрный сюртук, и его вьющиеся волосы были зачёсаны назад.

Портрет Гурджиева позволил мне с несомненной точностью устано вить, чем он занимался в то время, когда была сделана фотография, хотя сам Гурджиев никогда об этом не рассказывал. Открытие при несло мне много интересных мыслей;

но поскольку оно принадлежа ло лично мне, я сохраню его для себя.

Несколько раз я пробовал поговорить с Гурджиевым о своей «та блице времени в разных космосах»;

но он отклонял всякие теорети ческие разговоры.

Мне очень понравился Александрополь;

там было много необычно го и оригинального.

Армянская часть города по внешнему виду напоминает города в Египте или северной Индии. Дома с плоскими крышами, на кото рых растет трава. Древнее армянское кладбище, расположенное на холме, откуда можно видеть покрытую снегом вершину Арарата.

Замечательный образ Пресвятой Девы в одной из армянских церк вей. Центр города напоминает русский уездный городок;

но тут же расположен базар — целиком восточный, особенно ряд медников, которые работают в открытых будках. Есть и греческий квартал, где расположен дом Гурджиева;

по внешнему виду этот квартал наиме нее интересен. Татарское предместье в оврагах весьма живописно;

но, как говорят в других частях города, место это довольно опасно.

Не знаю, что осталось от Александрополя после всех этих автоно мий, республик, федераций и т.п. Пожалуй, я бы мог поручиться только за вид на Арарат.

В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО Я почти не видел Гурджиева одного, и. мне редко удавалось пого ворить с ним. Много времени он проводил с отцом и матерью. Мне очень понравилось его отношение к отцу, исполненное необыкно венной предупредительности. Отец Гурджиева был крепкий старик среднего роста, в каракулевой шапке и с неизменной трубкой во рту.

Трудно было поверить, что ему уже за восемьдесят. По-русски он го ворил очень плохо. Но с Гурджиевым он, бывало, разговаривал по несколько часов;

и мне нравилось наблюдать, как Гурджиев слушает его, иногда немного посмеиваясь, но, очевидно, ни на минуту не те ряя нити разговора и поддерживая его вопросами и замечаниями.

Старик, по-видимому, наслаждался этими разговорами, и Гурджиев посвящал ему всё своё свободное время и не только не выказывал ни малейшего нетерпенья, но, наоборот, постоянно проявлял большой интерес к тому, что говорил ему старик. Даже если его поведение ча стично было игрой, оно не могло быть целиком наигранным, иначе в нём не было бы никакого смысла. Меня очень заинтересовало и при влекло это явное выражение чувств со стороны Гурджиева.

Всего я провёл в Александрополе около двух недель. Наконец в одно прекрасное утро Гурджиев сказал, что через два дня мы поедем в Петербург, и вот мы отправились в путь.

В Тифлисе мы видели генерала С., который одно время посещал нашу петербургскую группу;

мне показалось, что разговор с ним дал Гурджиеву новый взгляд на общее положение дел и заставил кое-в чём изменить свои планы.

Припоминаю интересный разговор с Гурджиевым по пути из Тифлиса, на одной из небольших станций между Баку и Дербентом, где наш поезд долго стоял, пропуская поезда «товарищей» с кавказ ского фронта. Было очень жарко;

в полуверсте сверкало Каспийское море;

вокруг нас не было ничего, кроме блестящей гальки, да в отда лении виднелись силуэты двух верблюдов.

Я стремился вызвать Гурджиева на разговор о ближайшем будущем нашей работы. Мне хотелось понять, что он собирается делать и чего хочет от нас.

В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО — События против нас, — сказал я. — Совершенно очевидно, что среди этого массового безумия делать что-то невозможно.

— Именно сейчас это только и возможно, — возразил Гурджиев, — и события вовсе не против нас. Просто они движутся чересчур бы стро, в этом вся беда. Но подождите пять лет, и вы сами увидите, как то, что сегодня нам препятствует, окажется для нас полезным.

Я не понял, что этим хотел сказать Гурджиев. Ни через пять, ни че рез пятнадцать лет мне это не стало яснее. С точки зрения «фактов»

было трудно представить себе, каким образом нам могут помочь со бытия, присущие гражданский войне: убийства, эпидемии, голод, всеобщее одичание России, бесконечная ложь европейских полити ков и общий кризис, оказавшийся явным результатом этой лжи.

Но если смотреть на всё не с точки зрения «фактов», а с точки зре ния эзотерических принципов, тогда мысль Гурджиева становится более понятной Почему этих идей раньше не было? Почему мы не получили их тог да, когда Россия существовала, а Европа была удобным и приятным местом, «заграницей»? Здесь, вероятно, и лежит разгадка непонят ного замечания Гурджиева. Почему этих идей не было? Видимо, как раз потому, что они могут прийти в такое время, когда внимание большинства людей отвлечено в каком-то другом направлении, и зти идеи могут достичь только тех, кто их ищет. С точки зрения «фак тов» я был прав, и ничто не могло нам помешать сильнее, чем эти «события». Вместе с тем, вероятно, именно «события» позволили нам получить то, что мы имеем.

В моей памяти остался ещё один разговор во время этой поезд ки. Однажды поезд задержался на какой-то станции, и наши со седи гуляли по платформе. Я задал Гурджиеву вопрос, на который сам не мог ответить и который касался деления личности на «я» и «Успенского», — как усилить чувство «я» и его деятельность?

— С этим ничего не поделаешь, — сказал Гурджиев. — Это долж но прийти в результате всех ваших усилий (он подчеркнул слово «всех»). Возьмите, например, себя. В настоящее время вы должны В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО чувствовать своё «я» иначе, чем раньше. Постарайтесь спросить себя, замечаете вы разницу или нет.

Я попробовал «почувствовать себя», как нам показывал Гурджиев, но вынужден был ответить, что не замечаю никакой разницы по сравнению с тем, как чувствовал раньше.

— Это придёт, — сказал Гурджиев. — И когда придёт, вы это узнае те. Не сомневайтесь в том, что это возможно. Ваше ощущение совер шенно переменится.

Позднее я понял, о чём он говорил, о каких чувствах, о каких пере менах. Но я начал замечать это лишь через два года после описанно го разговора.

На третий день нашего путешествия из Тифлиса, когда поезд ждал в Моздоке отправления, Гурджиев сказал нам (нас было четверо), что я должен ехать в Петербург один, а он со спутниками сделает оста новку в Минеральных Водах и поедет в Кисловодск.

— Сделайте остановку, в Москве, затем езжайте в Петербург, — ска зал он мне. — Скажите всем нашим в Москве и Петербурге, что я на чинаю здесь новую работу. Желающие работать со мной могут при ехать. Советую вам долго там не оставаться.

В Минеральных Водах я распрощался с Гурджиевым и его спутника ми и отправился дальше один.

Было ясно, что от моих планов уехать за границу ничего не осталось.

Но это меня более не беспокоило. Я не сомневался в том, что нам придется пережить очень трудные времена, но сейчас для меня это было неважно. Я понял, чего боялся — не реальных опасностей, а глупого поступка, т.е. не уехать вовремя, когда я прекрасно знаю, что нас ожидает. Теперь всякая ответственность перед самим собою как будто была с меня снята. Я не изменил своего мнения, я мог сказать, как и прежде, что оставаться в России — безумие. Но моё отноше ние к подобному образу действий было совершенно безразличным.

Решение было не моим.

Я ехал всё ещё по-прежнему, один в купе первого класса. Около Москвы меня заставили доплатить за билет, потому что место было В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО заказано на одно направление, а билет — на другое. Иными словами, всё шло так, как следовало. Однако газеты, купленные мною по пути, пестрели новостями о стрельбе на улицах Петербурга. Теперь в тол пу стреляли большевики: пробовали свою силу.

К тому времени подлинное положение вещей начало определяться.

На одной стороне находились большевики, которые ещё не впол не представляли себе, какой невероятный успех их ожидает, но уже почувствовали отсутствие сопротивления и действовали всё более и более дерзко. На другой стороне находилось второе «временное правительство», в котором многие серьёзные люди, понимавшие по ложение, пребывали на второстепенных постах, зато главные посты занимали ничтожные болтуны и демагоги. Затем была ещё и интел лигенция, сильно пострадавшая в результате войны, а также остатки прежних партий и военные круги. Все эти течения, в свою очередь, делились на две группы. Одна из них, невзирая на все факты и тре бования здравого смысла, считала возможными мирные переговоры с большевиками, которые очень хитро воспользовались этим, посте пенно завоёвывая одну позицию за другой. Другая, понимая невоз можность каких бы то ни было переговоров с большевиками, была, тем не менее, разъединена и не выступала активно и открыто.

Народ безмолвствовал, хотя, пожалуй, никогда за всю историю России воля народа не была так ясно выражена. И эта воля заключа лась в том, чтобы прекратить войну!

Кто мог прекратить войну? Это был главный вопрос дня. Временное правительство на это не решалось, от военных кругов такое реше ние, естественно, исходить не могло. Но власть неизбежно должна была перейти к тому, кто первым произнесёт слово «мир». И, как это часто бывает в таких случаях, верное слово раздалось с невер ной стороны: слово «мир» произнесли большевики. Прежде все го потому, что им было совершенно всё равно, что говорить. У них не было ни малейшего намерения платить по векселям, поэтому они могли подписывать их сколько угодно. В этом заключалось главное преимущество большевиков, их главная сила.

В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО За всем этим скрывалось ещё и другое: разрушать всегда легче, чем созидать. Насколько легче поджечь дом, чем его построить!

Большевики были носителями разрушения. Ни тогда, ни впослед ствии они не могли быть ничем иным, несмотря на всё своё хвастов ство, несмотря на всю поддержку своих открытых и тайных друзей.

Они могут только разрушать — и не столько даже своими делами, сколько самим своим существованием, разлагающим и разрушаю щим всё вокруг них. Это особое свойство объясняло их приближаю щуюся победу и всё, что случилось гораздо позже.

Мы смотрели на вещи с точки зрения системы и могли увидеть не только то, что всё случается, но и как это случается, т.е. как легко всё катится под гору и разбивается, как только сделан хоть один толчок.

Я не остановился в Москве;

но мне удалось повидать несколько че ловек, пока я ожидал вечернего поезда в Петербург, и я передал им то, что сказал Гурджиев. Затем я уехал в Петербург, где передал его послание членам наших групп.

Через двенадцать дней я снова был на Кавказе. В Пятигорске я узнал, что Гурджиев живёт не в Кисловодске, а в Ессентуках;

и через два часа уже был у него в небольшом доме на Пантелеймоновской улице.

Гурджиев подробно расспросил меня обо всём, что я видел, о том, что сказал каждый, кто должен приехать, а кто нет и т.д. Назавтра приехали ещё трое, последовавшие за мной из Петербурга, потом ещё двое и т.д. Всего, кроме меня и Гурджиева, собралось двенадцать человек.

В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО Глава 1. Август 1917 года. Шесть недель в Ессентуках. Гурджиев раскрывает план работы в целом. «Школы настоятельно необходимы».

2. «Сверхусилие». Согласованность центров.

Главная трудность работы над собой.

3. Человек - раб своего тела. Трата энергии вследствие ненужного напряжения мускулов. Гурджиев показывает упражнения для управления мускулами и для их расслабления. Упражнение «стой». Требования к упражнению «стой». Гурджиев рассказывает об одном случае с упражнением «стой» в Средней Азии. Влияние упражнения «стой» в Ессентуках.

4. Привычка к разговорам. Опыт поста. Что такое грех?

Гурджиев показывает упражнения на внимание.

5. Эксперимент с дыханием. Понимание трудностей пути.

Необходимость больших знаний, усилий и помощи. Нет ли какого-нибудь пути за пределами «путей»?

6. «Пути» как помощь, которая дается людям в соответствии с типом.

7. «Субъективные» и «объективные» пути. Обыватель.

8. Что значит «быть серьезным»? Только одна вещь является серьезной.

9. Как достичь подлинной свободы. Трудный вопрос о рабстве иповиновении. Чем готов пожертвовать человек?

10. Сказка о волке и овцах. Астрология и типы. Демонстрация.

11. Гурджиев объявляет о роспуске группы. Последняя поездка в Петербург.

Я всегда испытываю странное чувство, когда вспоминаю этот пери од. На этот раз мы провели в Ессентуках около шести недель. Однако сейчас мне это кажется совершенно невероятным. Всякий, раз, ког да мне случается разговаривать с кем-то из бывших там, они с трудом могут поверить, что всё пребывание в Ессентуках длилось шесть не дель. Даже в шесть лет трудно было бы найти место для всего, связан ного с этим временем, — до таком степени оно было заполнено.

Половина всех собравшихся, в том числе и я, жили всё это время вме сте с Гурджиевым, в небольшом домике на окраине станицы;

другие приходили туда утром и оставались до позднего вечера. Ложились спать мы очень поздно, вставали очень рано, спали часа четыре, В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО от силы пять. Мы выполняли всю домашнюю работу, а остальное время было заполнено упражнениями, о которых я расскажу поз же. Несколько раз Гурджиев устраивал экскурсии в Кисловодск, Железноводск, Пятигорск, на Бештау и т.д.

Гурджиев надзирал за кухней и часто сам готовил обед. Он оказал ся замечательным поваром и знал сотни удивительных восточных блюд. Каждый день у нас был обед в стиле какой-нибудь восточной страны;

мы ели тибетские, персидские и другие блюда.

Я не пытаюсь описать всё, что происходило в Ессентуках: для это го потребовалась бы целая книга. Гурджиев вёл нас быстрым шагом, не теряя ни минуты. Многое он объяснял во время наших прогулок под звуки музыки, игравшей в Ессентукском парке, и среди домаш ней работы.

В общем, во время нашего краткого пребывания в Ессентуках Гурджиев развернул перед нами план работы в целом. Мы увиде ли начало всех методов, всех идей, их звенья, связи, направление.

Многое осталось для нас неясным, многое мы поняли неверно, в противоположном смысле;

но, во всяком случае, нам были даны не которые общие положения, которыми мы могли бы руководство ваться впоследствии.

Идеи, которые нам довелось к этому времени узнать, подвели нас к ряду вопросов, связанных с практическим пониманием работы над собой;

они, естественно, вызвали многочисленные обсуждения сре ди членов нашей группы.

Гурджиев всегда участвовал в этих дискуссиях и объяснял разные аспекты организации школ.

— Школы настоятельно необходимы, — сказал он однажды, — пре жде всего, из-за сложной организации человека. Человек неспособен к продолжительному наблюдению за своей личностью, т.е. за всеми её различными сторонами. Это может сделать только школа, школь ные методу школьная дисциплина;

человек чересчур ленив;

многое он будет делать без должной напряжённости или же вообще ниче го не станет делать, воображая при этом, что нечто делает. Он бу дет напряженно работать над чем-нибудь таким, что не нуждается в В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО напряжённости, и пропустит те моменты, где эта напряжённость на сущно необходима. Человек щадит себя;

он боится сделать что-то неприятное. Самостоятельно он никогда не достигнет необходимой интенсивности в работе. Если вы наблюдали за собой, вы согласи тесь с этим. Когда человек ставит себе какую-то задачу, он очень ско ро начинает потакать себе, стараясь дать на эту задачу простейший ответ и т.д. Это не работа. В работе учитываются только сверхуси лия, т.е. усилия, превышающие нормальные, необходимые;

а обыч ные усилия в счёт не идут.

— Что значит «сверхусилие»? — спросил кто-то.

— Это усилие, превосходящее то, которое требуется для достиже ния данной цели, — отвечал Гурджиев. — Вообразите, что я шёл пешком целый день и очень устал. К тому же стоит плохая погода, холодно, льёт дождь. Вечером я прихожу домой, пройдя, скажем, со рок вёрст. Дома готов ужин, так тепло и уютно. Но вместо того, что бы сесть за ужин, я вновь выхожу под дождь, чтобы пройти по до роге ещё три версты и лишь потом вернуться домой. Это и будет сверхусилие. Когда я шёл домой, я совершал обычное усилие, кото рое не в счёт. Я шёл домой;

холод, голод — всё это подгоняло меня. А во втором случае я иду потому, что сам решил идти. Подобного рода сверхусилия становятся ещё труднее, когда я решаю идти не сам, а повинуюсь учителю, который в непредвиденный момент требует от меня свершения новых усилий, когда я решил, что на сегодня уси лий хватит.

«Другая форма сверхусилия — это выполнение какой-либо работы в более быстром темпе, чем требует характер этой работы. Вы дела ете что-то, скажем, моете полы или колете дрова. Это работа на час.

Сделайте её за полчаса — это и будет сверхусилием.

«Но в обычной практике человек не способен на последовательные и длительные сверхусилия. Для того, чтобы их совершать, необходи ма воля другого человека, которой чужда жалость и которая облада ет методом.

«Если бы человек мог работать над собой, всё было бы просто, и школы не требовались бы. Но он на это неспособен, и причины В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО лежат глубоко в его природе. Я на мгновение оставлю его неискрен ность по отношению к самому себе, постоянную ложь и т.д. и рас смотрю только разделение центров. Одно это уже делает невозмож ным ведение человеком самостоятельной работы над собой. Вы должны понять, что три главные центра — мыслительный, эмоцио нальный и двигательный — связаны друг с другом и у нормального человека работают согласованно. Их согласованность и представля ет главную трудность в работе над собой. Что означает такая согла сованность? Она означает, что определённая работа мыслительного центра связана с определённой работой эмоционального и двига тельного центров, т.е. известного рода мысли неизбежно связаны с известного рода эмоциями или душевным состоянием, и с известно го рода движениями или положением тела;

одно вызывает другое;

определённые эмоции или душевные состояния, вызывают опреде лённые мысли и движения, а определённые движения или позы вы зывают определённые эмоции и так далее. Всё связано, и одно не мо жет существовать без другого.

«Теперь представьте себе, что человек решает думать по-новому. Но чувствует он по-старому. Вообразите, что ему неприятен Р.(он указал на одного из присутствующих). Неприязнь к Р. немедленно вызыва ет старые мысли, и он забывает о своём решении думать по-новому.

Или, предположим, он привык курить, когда задумывается. Это дви гательная привычка. Он решает думать по-новому, но закуривает си гарету — и думает по-старому, даже не замечая этого. Привычное движение — зажигание сигареты — повернуло его мысли по старо му пути. Вы должны помнить, что человек не может самостоятель но избавиться от этой согласованности. Здесь нужна воля другого человека, нужна палка. Единственное, что может делать человек на известной ступени, желая работать над собой, — это повиноваться.

Самостоятельно он ничего не в состоянии сделать.

«Более, чем в чём-либо ином, он нуждается в постоянном руковод стве и повиновении;

за ним нужно наблюдать. Он не может наблю дать за собой постоянно. Кроме того, он нуждается в определённых правилах, для выполнения которых необходимо, во-первых, неко торого рода вспоминание себя;

во-вторых, их выполнение помогает В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО в борьбе с привычками. Всего этого человек сам сделать не может. В жизни всё устроено слишком удобно, и это мешает работать. В шко ле человек находится среди других людей, которые попали туда не по его выбору, с которыми может оказаться очень трудно жить и ра ботать;

в школе обычно бывают неудобные и непривычные условия.

Это создаёт напряжение между ним и другими;

такое напряжение необходимо, потому что оно постепенно сглаживает острые углы.

«Далее, правильно организовать работу над двигательным центром можно только в школе. Как я уже говорил, неправильная, независи мая или автоматическая работа двигательного центра лишает опоры другие центры, и они невольно следуют за двигательным центром.

Поэтому единственная возможность заставить другие центры рабо тать по-новому нередко состоит в том, чтобы начать с двигательного центра, т.е. с тела. Ленивое, автоматичное, полное глупых привычек тело прекращает любую работу.

— Но существуют теории, — сказал один из нас, — о том, что чело век должен развивать духовную и моральную сторону своей приро ды;

добившись результатов в этом направлении, он не будет встре чать препятствий со стороны тела. Возможно это или нет?

— Да и нет, — сказал Гурджиев. — Всё дело в одном «если». Если человек достигнет совершенства в моральной и духовной природе, не встречая препятствий со стороны тела, тело не будет мешать его дальнейшим достижениям. Но, к несчастью, этого никогда не быва ет, потому что тело мешает с первого же шага, мешает своим автома тизмом, своей привязанностью к привычкам, но более всего своим неправильным функционированием. Развитие моральной и духов ной природы без помех со стороны тела теоретически возможно, но это справедливо лишь в случае идеальной работы тела.

А кто может сказать, что его тело работает идеально?

«Кроме того, в самих словах «моральный» и «духовный» скрыва ется обман. Я уже нередко объяснял раньше, что, говоря о машинах, нельзя начинать с их «моральности» или «духовности»;

нужно на чинать с их механичности и с законов, управляющих этой механич ностью. Бытие человека номер один, номер два и номер три — это В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО бытие машин, которые могут перестать быть машинами, но всё же не перестали быть ими.»

— Но разве невозможно на волне эмоций сразу же перенестись на другой уровень бытия? — спросил кто-то.

— Не знаю, — ответил Гурджиев, — мы опять говорим на разных языках. Волна эмоций необходима, но она не в состоянии изменить двигательные привычки;

сама по себе она не заставит центры рабо тать правильно, если эти центры всю жизнь работали неправильно.

Чтобы изменить и исправить всё это, требуется особенная, длитель ная работа. Тогда вы и говорите: перенести человека на другой уро вень бытия. Но с этой точки зрения человек для меня не существует.

Есть сложный механизм из множества сложных частей. «Волна эмо ций» появляется в одной его части, а другие части, возможно, не бу дут ею затронуты. В машине невозможны никакие чудеса. Уже одно то, что эта машина способна измениться, достаточно чудесно. А вы хотите, чтобы были нарушены все законы.

— А как же разбойник на кресте? — спросил кто-то из присутствую щих. — Есть в этом что-то или нет?

— Это совсем другое дело, — возразил Гурджиев, — и здесь ил люстрируется совсем иная идея. Во-первых, дело происходило на кресте, т.е. среди ужасных страданий, подобных которым обычная жизнь не знает;

во-вторых, в момент смерти. Речь идёт о последних мыслях и чувствах человека. В обычной жизни они проходят, сме няясь другими, привычными мыслями. В жизни не может быть про должительной волны эмоций, поэтому она и не может вызвать пере мену бытия.

«И далее, нужно понять, что мы говорим не об исключительных случаях, которые могут возникнуть, а могут и не возникнуть, а об общих принципах, о том, что случается с человеком ежедневно.

Обычный человек, даже если он и придёт к пониманию необходи мости работы над собой, остаётся рабом тела. Он раб не только из вестной и видимой деятельности тела, но и раб его невидимой и неизвестной деятельности, и как раз именно она держит его в под В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО чинении. Поэтому когда человек решил бороться за свободу, он в первую очередь должен бороться с собственным телом.

«Сейчас я укажу вам только на один аспект функций тела, который в любом случае необходимо регулировать. Пока эта функция осущест вляется неверно, никакая иная работа, моральная или духовная, не в состоянии вестись правильно.

«Вспомните, как мы говорили о работе «трёхэтажной фабрики», и я указывал вам, что большая часть энергии, производимой фабрикой, тратится бесполезно;

среди всех прочих трат, энергия расходуется и на ненужное мускульное напряжение. Это ненужное мускульное на пряжение пожирает огромное количество энергии, и при работе над собой необходимо обращать внимание прежде всего на это.

«Говоря о работе фабрики вообще, нужно обязательно установить, что нам необходимо прекратить бесполезную трату энергии ещё до того, как появится какой-нибудь смысл в увеличении продукции.

Если продукция увеличится, когда эта бесполезная трата ещё не оста новлена и ничего не сделано, чтобы её остановить, производимая новая энергия будет лишь увеличивать ненужную растрату сил, и это может даже вызвать нездоровые явления. Поэтому одной из первых вещей, которые человек должен освоить до какой-либо физической работы над собой, является уменье наблюдать и чувствовать мускуль ное напряжение и быть способным при необходимости расслаблять мускулы, т.е. освобождаться от их ненужного напряжения».

В этой связи Гурджиев показал нам множество разнообразных упражнений для управления мускульным напряжением, а также не которые позы, принятые в школах при молитве или созерцании;

че ловек может принять эти позы лишь в том случае, если он научится освобождать мускулы от ненужного напряжения.

Среди них была так называемая «поза Будды» со ступнями на бе драх, а также другая, ещё более трудная поза, которую он выполнял в совершенстве, а мы подражали ей весьма приблизительно. Для вы полнения этой позы Гурджиев, разувшись, становился на колени, по сле чего садился на пятки, тесно прижав ноги одна к другой». Даже просто усидеть таким образом на пятках более одной-двух минут В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО было очень трудно. Затем он поднимал руки и, держа их на уровне плеч, медленно наклонялся назад и ложился на пол, причём ноги, со гнутые в коленях, оставались поджатыми под тело. Пролежав в та кой позе некоторое время, он так же медленно, с вытянутыми в сто роны руками, поднимался с пола, потом опять ложился и так далее.

Он дал нам много упражнений для постепенного расслабления тела н всех его мускулов, начинавшихся всегда с мускулов лица, а также упражнений на «ощущение» рук, ног, пальцев и так далее.

Фактически идея расслабления мускулов не новая;

но объяснение Гурджнева о том, что расслабление мускулов тела необходимо начи нать с мускулов лица, было для меня новым;

я не встречал его ни в книгах по «йоге», ни в литературе по физиологии.

Очень интересным было упражнение, которое Гурджиев называл «круговым ощущением». Человек лежит на полу плашмя. Расслабив все мускулы, он полностью сосредоточивает затем внимание на стремлении почувствовать свой нос. Достигнув этого, он переносит внимание на ухо и старается почувствовать его;

когда и это достиг нуто, переключает внимание на правую ступню, затем на левую, на левую кисть, оттуда на левое ухо, опять на нос и так далее.

Всё это крайне меня интересовало, потому что некоторые прове дённые ранее эксперименты давно привели меня к заключению, что физические состояния, связанные с новыми психическими пережи ваниями, начинаются с чувства пульса во всём теле: в обычных усло виях мы этого не ощущаем. В данном же случае пульс ощущается сразу во всех частях тела как один удар. В моих собственных опытах чувство пульса во всём теле вызывалось, например, определёнными дыхательными упражнениями, связанными с постом продолжи тельностью в несколько дней. В своих опытах я не пришёл к каким либо результатам;

но у меня возникло глубокое убеждение, что кон троль над телом начинается с приобретения контроля над пульсом.

Получив на короткое время возможность регулировать, ускорять или замедлять пульс, я мог замедлять или ускорять сердцебиение, а это, в свою очередь, привело к очень интересным психологическим результатам. Я, в общем, понял, что управление телом осуществля ется не сердечными мускулами, а зависит от управления пульсом т.н.

В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО «большого», или «второго», сердца. Гурджиев многое объяснил мне, указав, что управление «вторым сердцем» зависит от управле ния мышечным напряжением, и что это управление не даётся нам, главным образом, из-за неправильного и нерегулярного напряжения разных групп мышц.

Начав упражнения по расслаблению мускулов, некоторые члены на шей группы достигли очень интересных результатов. Так, один из них неожиданно научился расслаблением мускулов устранять силь ные невралгические боли в руке. Расслабление мускулатуры име ло также огромное значение для хорошего сна, и те, кто серьёзно выполняли упражнения по расслаблению, вскоре отметили, что их сон становится более глубокими им достаточно для него меньшего времени.

В этой связи Гурджиев показал нам совершенно новое упражнение;

он утверждал, что без него невозможно подчинить себе свою двига тельную природу. Это упражнение называлось «стой!»

— Каждая раса, — говорил он, — каждый народ, эпоха, страна, класс, профессия имеют определённое количество поз и движений.

Эти движения и позы, как нечто наиболее постоянное и неизменное в человеке, контролируют сферу его мышления и чувств. Но человек вовсе не пользуется всеми позами и движениями, которые для него возможны. В соответствии со своей индивидуальностью он отбира ет лишь некоторое количество доступных ему поз и движений, так что его индивидуальный репертуар очень ограничен.

«Характер движений и поз в каждую эпоху, в каждой расе и в каж дом классе неразрывно связан с определёнными формами мышления и чувства. Человек не в состоянии изменить образ своего мышления, пока не изменил репертуара поз и движений. Формы движения мыс ли и чувства можно назвать позами и движениями мысли и чувства.

Каждый человек обладает определённым числом поз и движений мысли и чувства, более того, позы, соответствующие движениям, мышлению, чувству, связаны у человека одна с другой, и он не спо собен выйти за пределы своего репертуара поз мышления и чувства, если не изменит свои двигательные позы. Анализ мыслей и чувств В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО человека, изучение его дыхательных функций, проводимые особым образом, доказывают, что любое наше намеренное или непроизволь ное движение есть бессознательный переход от одной позы к другой, причём обе являются одинаково механическими.

«Наивно утверждать, что наши движения намеренны. Все они авто матичны. И наши мысли и чувства также автоматичны. Автоматизм мыслей и чувств определенно связан с автоматизмом движений, и изменить одно без другого невозможно. Таким образом, если вни мание человека сосредоточено, скажем, на изменении автоматизма мыслей, его привычные движений и позы мешают новому ходу мыс лей, привязывая их к старым ассоциациям.

«В обычных условиях мы не имеем понятия о том, как сильно наши мыслительные, чувствительные и двигательные функции зави сят одна от другой, хотя знаем, насколько наши настроения и эмо циональные состояния зависят от движений и поз. Если человек принимает позу, которая соответствует у него чувству печали или подавленности, тогда спустя некоторое время он обязательно почув ствует печаль или подавленность. Страх, отвращение, нервное воз буждение или, напротив, спокойствие можно создать намеренным изменением позы. Но постольку любая человеческая функция, мыс лительная, эмоциональная или двигательная, имеет свой определён ный репертуар и все они находятся в постоянном взаимодействии, человек не в состоянии выйти из заколдованного круга своих поз.

«Даже если человек поймёт это и попытается бороться против та кого положения, этого окажется недостаточно. Вы должны усвоить, что человеческая воля пригодна лишь для того, чтобы на короткое время управлять одним центром. Но два другие центра препятству ют этому, и роли человека не хватает на то, чтобы управлять тремя центрами.

«Чтобы противодействовать этому автоматизму и постепенно нау читься управлять позами и движениями в разных центрах, существу ет одно специальное упражнение. Оно заключается в следующем. По предварительно условленному знаку или слову учителя все ученики, которые видят или слышат его, должны немедленно прекратить свои В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО движения, что бы они ни делали, и замереть неподвижно в той позе, в какой их застал сигнал. Они не только не должны двигаться, но им необходимо удерживать взор на том самом месте, на которое он был устремлен в момент сигнала, сохранять улыбку на лице, если она была, держать рот открытым, если они разговаривали, сохранять в точности прежнее выражение лица и положение всего тела, в каком их застал сигнал. В состоянии «остановки» человек должен так же приостановить поток мыслей и сосредоточить своё внимание на том, чтобы сохранить напряжение мускулов в разных частях тела в одном положении и непрерывно наблюдать за этим напряжением, переводя, так сказать, своё внимание с одной части тела на другую.

Он должен оставаться в таком положении и в таком состоянии до тех пор, пока другой заранее условленный сигнал не разрешит ему принять обычную позу пли пока он не упадёт от утомления, неспо собный сохранять такое положение. Но он не имеет права ничего в нём менять — ни взгляда, ни точки опоры — ничего! Если он не в со стоянии удержаться стоя, он должен упасть, — но опять-таки упасть как мешок, не стремясь предохранить себя от удара. Точно так же, если он что-то держал в руках, он должен держать эту вещь так дол го, как сможет, пока руки не откажутся ему повиноваться и предмет не упадёт, что не будет поставлено ему в вину.

«Долг учителя — следить за тем, чтобы во время падения или не привычной позы ученик не причинил себе повреждений, в связи с чем ученики должны полностью довериться учителю и не думать ни о каких опасностях.

«Идея такого упражнения и его результаты могут быть весьма раз личны. Прежде всего рассмотрим его с точки зрения изучения дви жений и поз. Это упражнение позволяет человеку выйти из круга автоматизма;

без него невозможно обойтись, особенно в начале ра боты над собой.

«Свободное от механичности изучение самого себя возможно толь ко с помощью упражнения типа «стой!» под руководством понима ющего его смысл человека.

В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО «Попытаемся проследить, что из этого получится. Человек идёт, си дит или работает и вдруг слышит сигнал. Начатое движение прерва но этим неожиданным сигналом, командой «стой!». Тело его дела ется неподвижным и замирает посреди перехода от одной позы к другой в таком положении, в каком этот человек в обычной жизни никогда долго не бывает. Почувствовав себя в этом положении, т.е.

в непривычной позе, человек невольно смотрит на себя с новой точ ки зрения, видит и наблюдает себя по-иному. В этой непривычной позе он может думать по-новому, по-новому чувствовать, по-новому узнавать себя. Таким образом разбивается круг старого автоматизма.

Тело напрасно старается принять привычное удобное положение — воля человека, приведённая в действие волей учителя, препятствует этому. Борьба идёт не на жизнь, а на смерть, но в данном случае воля способна победить. Это упражнение вместе со всем, что было сказа но, представляет собой упражнение вспоминания себя. Человек дол жен помнить себя, чтобы не пропустить сигнал;


он должен помнить себя, чтобы с первой же минуты не принять удобного положения;

он должен помнить себя, чтобы следить за напряжением мускулов в раз ных частях тела, за выражением лица, за направлением взгляда и так далее. Он должен помнить себя и для того, чтобы преодолеть боль от непривычного положения рук, ног и спины, которая иногда мо жет оказаться очень значительной, и не бояться упасть или уронить себе на ноги что-нибудь тяжёлое. Достаточно на мгновение забыть себя, и тело само собой, почти незаметно примет более удобное по ложение — перенесёт вес с одной ноги на другую, ослабит напряже ние некоторых мускулов и тому подобное. Это упражнение является одновременно упражнением воли, внимания, мыслей, чувств и дви гательного центра.

«Нужно помнить, что для введения в действие достаточно сильной воли, способной удержать человека в непривычном для него поло жении, необходим внешний приказ, или команда «стой!». Человек не в состоянии сам дать себе эту команду. Причина этого, как я уже сказал, в том, что соединение непривычного мышления, чувств и поз, связанных с движением, сильнее человеческой воли. Команда «стой!», которая по отношению к двигательным позам исходит из вне, становится на место поз, связанных с мышлением и чувствами.

В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО Эти позы и их влияние устраняются, так сказать, командой «стой!»

— и в подобном случае позы, связанные с движением, повинуются воле».

Вскоре Гурджиев в самых разных обстоятельствах начал вводить в практику «стой!» — как мы называли это упражнение.

Прежде всего Гурджиев показал нам, каким образом «замереть, остановиться как вкопанному» по команде «стой!», стараясь не двигаться, не глядеть по сторонам, что бы ни происходило, не отве чать ни на какие вопросы, например, если у вас что-то просят или в чём-то несправедливо обвиняют.

— Упражнение «стой!» считалось в школах священным, — говорил он. — Никто, кроме учителя или назначенного им лица, не мог от дать команду «стой!», не имел на это права. Упражнение «стой» не могло быть предметом игры или упражнений среди учеников. Вам неизвестно, в какой позе может оказаться человек. Если вы не спо собны чувствовать за него, вы не узнаете, какие мускулы у него на пряжены и насколько сильно, между тем, если не снять трудное на пряжение, это может вызвать разрыв какого-нибудь важного сосуда, а иногда даже мгновенную смерть. Поэтому только человек, уверен ный в том, что он знает, что делает, может позволить себе дать коман ду «стой!».

«Вместе с тем, «стой!» требует безусловного повиновения без вся ких колебаний или сомнений, это превращает упражнение в непре менную методику для изучения школьной дисциплины. Школьная дисциплина есть нечто совершенно отличное, например, от воин ской дисциплины. Там всё делается механически, и чем механичнее, тем лучше. Здесь же всё должно быть сознательным, ибо цель заклю чается в пробуждении сознания. И для многих людей школьная дис циплина гораздо труднее воинской. Там всегда одно и то же;

здесь всякий раз нечто другое.

«Но бывают и очень трудные моменты. Расскажу вам об одном слу чае из моей собственной жизни. Это произошло много лет назад в Средней Азии. Мы разбили палатку возле арыка, т.е. оросительного канала, и трое из нас перетаскивали вещи с одного берега арыка на В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО другой, где находилась палатка. Вода в арыке доходила нам до пояса.

Я и ещё один человек только что вылезли на берег с вещами и соби рались одеваться, а третий ещё оставался в воде, так как что-то уро нил (позднее мы узнали, что топор), и ощупывал дно палкой. В этот момент мы услышали из палатки крик: «Стой!» Оба мы замерли, как вкопанные, на берегу. Наш товарищ как раз оказался в поле на шего зрения. Он стоял, нагнувшись к воде, и когда услыхал команду «стой!», так и остался в этой позе. Прошла одна или две минуты, и вдруг мы увидели, что вода в арыке поднимается: кто-то, находив шийся, быть может, за полторы версты от нас, открыл шлюз, что бы пустить воду по арыкам. Вода поднималась очень быстро и ско ро дошла стоявшему в арыке до подбородка. Мы не знали, известно ли человеку в палатке, что вода прибывает;

мы не могли крикнуть ему, не могли повернуть головы, чтобы посмотреть, где он находит ся, не могли взглянуть друг на друга. Я только слышал, как дышит мой товарищ. Вода поднималась очень быстро, и скоро голова че ловека, стоявшего в воде, оказалась полностью покрыта ею. Видна была только поднятая рука, которая опиралась на длинный посох.

Мне показалось, что прошло невероятно много времени. Наконец мы услышали: «Довольно!» Мы прыгнули вдвоём в ручей и выта щили оттуда нашего друга, который почти задохнулся.»

Очень скоро мы убедились, что упражнение «стой!» — вовсе не шутка. Прежде всего, оно требовало, чтобы мы постоянно были бди тельны, готовы прервать то, что говорим или делаем;

во-вторых, ино гда от нас требовалась выносливость и особого рода решимость.

Восклицание «стой!» раздавалось в любое время дня. Однажды мы пили чай, и сидевший напротив меня П. поднёс к губам стакан толь ко что налитого горячего чая и дул на него. В это мгновенье мы услы шали из соседней комнаты: «Стой!» Лицо П. и его рука, державшая стакан, находились как раз у меня перед глазами. Я видел, как он по багровел, а маленький мускул около глаза задрожал. Но П. продол жал держать стакан. Впоследствии он сказал, что пальцы у него бо лели только в течение первой минуты: потом главное затруднение состояло в неудобно согнутой в локте руке, движение которой пре В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО рвалось на полулути. Но на пальцах у него вздулись пузыри, и потом они долго болели.

В другой раз команда «стой!» застала 3., который только что затя нулся папиросой. Позже он рассказывал, что никогда в жизни не ис пытывал ничего столь неприятного. Он не мог выдохнуть дым и си дел с глазами, полными слёз, а дым медленно выходил из его рта.

Упражнение «стой!» оказало огромное влияние на всю нашу жизнь, на понимание работы и отношение к ней. Во-первых, отношение каждого человека к упражнению очень точно показывало его отно шение к работе. Люди, пытавшиеся ускользнуть от работы, избега ли и упражнения «стой!». Выходило так, что они или не слышали команды, или утверждали, что она относилась не к ним. Или же, на оборот, они всегда были к ней готовы — не делали неосторожных движений, не брали в руки стаканы горячего чая, очень быстро са дились и вставали и тому подобное. С этим упражнением можно было даже до известной степени схитрить. Но, разумеется, всё сра зу было видно и показывало, кто способен не жалеть себя, принимая работу всерьёз, а кто щадит себя и стремится применить к работе обычные методы, избегнуть трудностей, «приспособиться». Кроме того, упражнение «стой!» выявило людей, которые неспособны были подчиняться школьной дисциплине, не желали её, не прини мали всерьёз. Со всей очевидностью мы увидели, что без упражне ния «стой!» и других сопровождавших его упражнений, чисто пси хологическими способами ничего не достичь.

Но последующая работа открыла нам и методы психологического порядка.

Для большинства людей главной трудностью, как это вскоре выяс нилось, оказалась привычка разговаривать. Никто не замечал этой привычки у себя, никто не мог с ней бороться, потому что всегда свя зывал её с какой-нибудь характерной чертой, которую он считал в себе положительной. То ему хотелось быть «искренним», то он же лал узнать, что думает другой человек, то нужно было помочь кому то, рассказывая о себе или о других, — и так далее и тому подобное.

В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО Очень скоро я увидел, что борьба с привычкой разговаривать, с при вычкой говорить больше, чем необходимо, может стать центром тя жести работы над собой, ибо эта привычка затрагивает всё, прони кает во всё, и многие её почти не замечают. Было очень любопытно наблюдать, как эта привычка (я пользуюсь этим словом за неимени ем другого;

было бы лучше и правильнее сказать: «грех» или «не счастье») овладевает всем, что человек начинает делать.

В то время в Ессентуках Гурджиев заставлял нас среди прочего про водить и небольшие опыты поста. Я и раньше проводил экспери менты подобного рода, так что многое было мне знакомо. Но для большинства других членов группы ощущение бесконечно длинных дней, полной пустоты, особого рода тщетности существования было новым.

— Ну, теперь я понимаю, для чего мы живём, — сказал один из на ших людей, — и какое место в нашей жизни занимает еда!

Лично мне особенно интересно было наблюдать за тем, какое место в нашей жизни занимают разговоры.

На мой взгляд, наш первый пост состоял в том, что все безостановоч но на протяжении нескольких дней рассказывали о постах, т.е. каж дый говорил о себе. В этом отношении я помню беседы с одним мо сковским другом о том, что добровольное молчание может оказаться самой суровой дисциплиной, какой способен подчиниться человек.

Но мы имели в виду абсолютное молчание. Однако даже в этот во прос Гурджиев внёс тот поразительный практический элемент, кото рый отличал его системы и его методы от всего, что я знал раньше.

— Полное молчание легче, — сказал он, когда я однажды начал изла гать ему свои идеи. — Полное молчание есть просто уход от жизни.

Для этого человеку нужно находиться в пустыне или в монастыре. А мы говорим о работе в жизни. И человек должен хранить молчание таким образом, чтобы никто этого не замечал. Всё дело в том, что мы слишком много разговариваем. Если мы ограничимся тем, что действительно необходимо, одно это будет означать, что мы соблю даем молчанье. И то же самое во всём — в питании, в удовольстви ях, в продолжительности сна — во всём существует граница между В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО необходимым и излишним. После его начинается «грех». Здесь не обходимо разъяснение: «грех» — это нечто такое, что не является необходимым.


— Но если люди будут воздерживаться от всего, что а данное время не является необходимым, — сказал я, — на что станет похожа их жизнь? И как они могут знать, что необходимо, а что нет?

— Опять вы заговорили на свой лад, — возразил Гурджиев. — Я во все не говорю обо всех людях. Они никуда не идут, и для них грехов не существуют. Грехи — это то, что удерживает человека на месте, если он решил двигаться и если он способен двигаться. Грехи суще ствуют только для тех людей, которые уже находятся на пути или приближаются к пути. И тогда грех — то, что останавливает челове ка, помогает ему обманывать себя, думать, что он работает, тогда как он просто спит. Грех — то, что погружает человека в сон, когда он ре шил пробудиться. А что погружает человека в сон?

Опять-таки всё ненужное, излишнее. Необходимое всегда дозво лено;

но за его пределами начинается гипноз. Однако вы должны помнить, что это относится только к людям, которые работают или считают, что они работают. Работа в том и заключается, чтобы под вергать себя временным страданиям ради освобождения от страда ния вечного. Но люди боятся страдания. Они желают удовольствия сейчас же, раз и навсегда. Они не хотят понять, что удовольствие есть принадлежность рая, что его нужно заработать. И это так не в силу каких-то случайных или внутренних законов морали, а потому, что если челорек получает удовольствие, не заработав его, он не сумеет удержать его, и удовольствие превратится в страдание. Но всё дело как раз в том, чтобы получить удовольствие и суметь удержать его.

Тому, кто сумеет достичь этого, учиться нечему. Но путь к этому ле жит через страдание. А тот, кто думает, что, оставаясь таким, каков он есть, он может доставить себе удовольствие, очень сильно заблуж дается. И если он искренен перед самим собой, то наступит момент, когда он сам это увидит».

Но вернусь к физическим упражнениям, которые мы выполняли в то время. Гурджиев показал нам различные методы, применявшиеся в В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО школах. Очень интересными, но невероятно трудными были упраж нения, в которых выполнялась серия последовательных движений в соединении с переключением внимания с одной части тела на другую.

Например, человек сидит на полу, согнув колени и положив руки ла донями одна к другой между ступнями. Затем он должен поднять одну ногу и считать: «Ом, ом, ом, ом...» десять раз, затем повторить «ом» девять раз, восемь, семь и так далее до одного раза;

снова два раза, три раза и так далее — и в это время чувствовать свой правый глаз. Затем отделить большой палец и «чувствовать» левое ухо и так далее и тому подобное.

Необходимо было, во-первых, помнить порядок движении и «чув ствований», затем не ошибиться в счёте, помнить счет движений и «чувствования»: всё это было очень трудно, но на этом дело не кончалось.

Когда человек осваивал упражнение и мог выполнять его, скажем, в течение десяти-пятнадцати минут, добавлялась особая форма дыха ния, а именно: он должен был несколько раз произнести «ом» при вдохе и несколько раз при выдохе: счёт нужно было произносить вслух. После этого упражнения всё более и более усложнялись вплоть до почти немыслимых вещей. Гурджиев говорит нам, что видел лю дей, которые целыми днями выполняли подобные упражнения.

Кратковременный пост, о котором я упомянул, также сопровождал ся особыми упражнениями. В самом начале поста Гурджиев объяс нил, что его трудность заключается в том, чтобы не оставлять не использованными вещества, которые образуются в организме для пищеварения.

— Эти вещества состоят из очень крепких растворов, — сказал он.— И если их оставлять без внимания, они отравят организм.

Их можно использовать. Но как их использовать, если организм не получает пищи? Только посредством увеличения потовыделе ния. Люди делают огромную ошибку, когда во время поста старают ся «беречь силы», производить меньше движений и т.д. Наоборот, В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО энергии нужно тратить как можно больше, тогда пост может быть благодетельным.

И когда мы начали пост, мы не оставались в покое ни на минуту.

Гурджиев заставлял нас бегать по жаре, делая круг в три версты, сто ять с вытянутыми руками, шагать на месте, выполнять серию нео бычных гимнастических упражнений, которые он сам нам показал.

Он постоянно повторял, что выполняемые нами упражнения — не настоящие, что они предварительные и служат для подготовки. Один опыт, связанный с тем, что Гурджиев говорил о дыхании и об утомле нии, открыл и объяснил мне многое — и главным образом то, поче му достичь чего-либо в обычных условиях жизни так трудно.

Однажды я удалился в комнату, где никто не мог меня видеть, и начал шагать на месте, стараясь дышать по особому счёту, т.е. делать вдох и выдох за определённое число шагов. Спустя некоторое время, ког да я начал уставать, я заметил, точнее, ясно ощутил, что моё дыха ние стало искусственным и ненадёжным. Я почувствовал, что вско ре не смогу дышать в соответствии с шагами, что у меня установится обычное дыхание, конечно, ускоренное, но без всякого счёта.

Мне становилось всё труднее и труднее дышать и отмечать время, на блюдая за количеством дыханий и шагами. Я обливался потом, го лова начала кружиться, и я подумал, что сейчас упаду. Я уже начал отчаиваться в достижении каких-либо результатов и был готов пре кратить упражнение, как вдруг внутри у меня как будто что-то вне запно лопнуло или сдвинулось — и дыхание стало правильным и ровным, соответствующим тому темпу, которого я добивался, при чём без всяких усилий с моей стороны, и я стал получать достаточ ное количество воздуха. Ощущение было необычайно приятным. Я закрыл глаза и продолжал, шагая на месте, легко и свободно дышать, чувствуя, будто во мне увеличивается сила, будто я становлюсь легче и сильнее. По-моему, если бы я смог ещё некоторое время продол жать это упражнение, я получил бы ещё более интересные результа ты, потому что через моё тело уже начали проходить особые волны радостной дрожи;

а из предыдущих опытов я знал, что это явление предшествует раскрытию внутреннего сознания.

В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО Но тут кто-то вошёл в комнату, и я прекратил упражнение.

После этого моё сердце долго ещё билось в ускоренном темпе;

ощу щение это не было неприятным. Я шагал на месте и дышал около по лучаса. Лицам со слабым сердцем такое упражнение не рекомендую.

Этот эксперимент с особой достоверностью показал мне, что дан ное упражнение можно перенести в двигательный центр, т.е. заста вить двигательный центр работать по-новому. Вместе с тем я убедил ся, что условием для такого перехода является предельная усталость.

Человек начинает любое упражнение умом;

и только когда достигну та предельная степень утомления, контроль может перейти к двига тельному центру. Это объясняло слова Гурджиева о «сверхусилии»;

стали понятны и многие из последних его требований.

Но впоследствии, сколько ни пробовал я повторить эксперимент, мне не удалось получить тот же результат, т.е. вызвать то же самое ощущение. Правда, пост закончился, а успех моего эксперимента был до некоторой степени связан с ним.

Когда я рассказал об эксперименте Гурджиеву, он заметил, что без работы общего характера, т.е. над всем организмом, такие вещи мо гут удаваться разве что случайно.

Впоследствии я несколько раз слышал описания опытов, напоми нающих мои, от лиц, изучающих с Гурджиевым пляски и движения дервишей.

Чем более мы видели и уясняли сложность и разнообразие методов работы над собой, тем яснее становились трудности пути. Мы пони мали, что здесь необходимо огромное знание, нужны колоссальные усилия и такая помощь, на которую никто из нас не мог и не имел права рассчитывать. Мы обнаружили, что даже начало работы над собой в более или менее серьезной форме представляет собой ис ключительное явление, для которого необходимы тысячи благопри ятных внутренних и внешних условий. И начало ещё не гарантиро вало будущего. Каждый новый шаг требовал усилий: на каждом шагу нужна была помощь. Возможность чего-то достичь казалась столь незначительной по сравнению с трудностями, что многие из нас во обще утратили желание совершать какие бы то ни было усилия.

В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО Это был неизбежный этап, через который проходит каждый чело век, пока не научится понимать, что бесполезно думать о возмож ности или невозможности великих достижений в будущем, что че ловеку надо ценить то, что он имеет сегодня, не думая о завтрашних приобретениях.

Но, конечно, идея трудности пути, его исключительного характера была верной. И из неё вытекали вопросы, которые в разное время задавали Гурджиеву:

«Существует ли какая-то разница между нами и людьми, не имею щими понятия о системе?»

«Следует ли понимать дело так, что люди, которые не идут по одно му из путей, обречены на вечное движение по кругу, что они пред ставляют собой только «пищу для Луны», что для них нет никакого спасения, никаких возможностей?»

«Верно ли, что нет никаких путей вне путей? И как случилось, что многие люди, возможно, гораздо лучшие, чем мы, не встретились с путём, тогда как другие, слабые и незначительные, соприкоснулись с его возможностями?»

Как-то, беседуя на эти темы, к которым мы постоянно возвращались, Гурджиев начал говорить несколько по-иному, нежели раньше, ибо раньше он всегда настаивал на том, что вне путей ничего нет.

— Нет и не может быть никакого выбора людей, вошедших в сопри косновение с путём. Иными словами, никто их не выбирает;

они вы бирают себя сами, частично благодаря тому, что испытывают голод, частично при помощи случая. Тому, кто не чувствует этого голода, не поможет и случай. А тот, кто ощущает голод, может оказаться в нача ле пути, невзирая на все неблагоприятные обстоятельства.

— А как же с теми, кто были убиты или умерли от болезни, напри мер, погибли на войне? — спросил кто-то. — Разве некоторые из них не испытывали такой голод? И каким образом помочь этому голоду?

— Это совсем другое, — сказал Гурджиев. — Такие люди подпада ют под действие общего закона. Мы о них говорить не можем. Мы В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО будем говорить только о тех, кто, благодаря случаю, судьбе или соб ственному уму, не подпадает под действие общего закона, т.е. о тех, кто стоит за пределами общего закона разрушения. Известны, на пример, данные статистики, что за год в Москве определённое чис ло людей должно попасть под трамвай. Если человек, даже испыты вающий сильный голод, попадёт под трамвай и трамвай его задавит, мы не сможем более говорить о нём с точки зрения работы и путей.

Мы говорим только о живых и только до тех пор, пока они живы.

Трамвай или война — это одно и то же, только одно больше, другое меньше. Мы говорим о тех, кто не попадает под трамвай.

«Если человек чувствует голод, он имеет шанс оказаться в начале пути. Но, помимо голода, должны существовать и другие механиз мы, иначе человек пути не увидит. Представьте себе, что образован ный европеец, т.е. человек, ничего не знающий о религии, сопри касается с возможностью религиозного пути. Он ничего не увидит и ничего не поймёт. Для него всё это будет глупостью и суеверием.

Вместе с тем он может испытать сильный голод, хотя и сформулиро ванный интеллектуально. То же самое справедливо и по отношению к человеку, который никогда не слыхал о методах йоги, о развитии сознания и тому подобное. Если он соприкоснётся с путём йоги, всё, что он услышит, будет для него мёртвым грузом. Четвёртый путь ещё более труден. Чтобы дать правильную оценку четвёртому пути, чело век должен многое уже прочувствовать и передумать, во многом ра зочароваться. Он должен если не испытать по-настоящему путь фа кира, монаха и йогина, то, по крайней мере, знать их, думать о них и убедиться, что они ему не подходят. Нет необходимости понимать мои слова буквально. Этот мыслительный процесс может оставать ся неизвестным и для самого человека, однако его результаты долж ны в нём наличествовать, и только они помогут ему узнать четвёр тый путь. Иначе он может подойти к нему очень близко, но так его и не увидеть.

«Но было бы ошибкой утверждать, что если человек не вступает на один из путей, то у него нет больше шансов. «Пути» — это просто по мощь, которая даётся людям в соответствии с их типом. Кроме того, «пути», ускоренные пути, пути личной индивидуальной эволюции, В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО отличной от эволюции общей, могут предшествовать этой помощи, могут вести к ней;

но в любом случае они от неё отличаются.

«Существует общая эволюция или нет — это опять-таки другой во прос. Нам достаточно понять, что она возможна;

и поэтому эволю ция для людей, оставшихся «вне путей», также возможна. Точнее, есть два пути. Один мы назовем «субъективным путём». Он вклю чает те четыре пути, о которых мы говорили. Второй мы назовем «объективным путём». Это путь людей внутри самой жизни. Вы не должны понимать слова «субъективный» и «объективный» бук вально. Они выражают только один аспект. Я употребляю эти слова лишь потому, что других нет».

— Нельзя ли сказать: «индивидуальные» и «общие» пути? — за дал кто-то вопрос.

— Нет, — сказал Гурджиев. — Это будет менее правильно, чем «субъективный» и «объективный»;

потому что субъективный путь не является индивидуальным в общем смысле слова, посколь ку это «путь школы». С такой точки зрения, «объективный путь»

гораздо более индивидуален, допускает гораздо больше индивиду альных особенностей. Нет, лучше оставить названия «субъектив ный» и «объективный». Они не совсем подходят, но мы возьмём их условно.

«Люди объективного пути просто живут в жизни. Это те, кого мы называем хорошими людьми. Они не нуждаются в особых системах и методах, пользуются обыденными религиозными или интеллек туальными учениями, обычной моралью. Они не обязательно тво рят много добра, но не совершают и зла. Иногда это совсем необ разованные, простые люди, однако они отлично понимают жизнь, обладают правильной оценкой вещей и верным взглядом на обсто ятельства. Они, конечно, совершенствуются и развиваются, но их путь может оказаться очень длительным, изобиловать ненужными повторениями».

Мне уже давно хотелось вызвать Гурджиева на разговор о повторе нии, но он избегал этого. Так случилось и на этот раз. Не ответив на мой вопрос о повторении, он продолжал:

В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО — Людям, стоящим на «пути», т.е. следующим по субъективному пути, особенно тем, кто вступил на него недавно, нередко представ ляется, что другие люди, т.е. люди объективного пути, вперёд не дви жутся. Это большая ошибка. Простой обыватель иногда ведёт та кую внутреннюю работу, в которой он превосходит монаха и даже йогина.

«Обыватель — странное слово в русском языке. Оно употребляет ся не столько в смысле «житель», сколько для того, чтобы выразить презрение или негодование, как будто это слово выражает что-то не вероятно плохое. Но те, кто чувствует так, не понимают, что обыва тель — это здравое ядро в жизни, и с точки зрения возможностей эволюции хороший обыватель имеет гораздо больше шансов, чем «безумец» или «бродяга». Впоследствии я, возможно, объясню, что я понимаю под этими двумя выражениями. А пока поговорим об обывателе. Я совсем не хочу сказать, что все обыватели стоят на объ ективном пути. Ничего подобного. Среди них есть воры, негодяи, дураки;

но есть и другие. Я просто хочу сказать, что быть обывате лем само по себе ещё не препятствует «пути». К тому же существу ют разные типы обывателей. Вообразите, например, тип обывателя, который всю жизнь живёт, как другие, ничем не выделяется;

это, на пример, хороший мастер, который зарабатывает себе на жизнь, по жалуй, даже прижимистый человек. Но всю свою жизнь он мечта ет, скажем, о монастыре, мечтает оставить когда-нибудь всё и уйти в монастырь. Такое встречается и на Востоке, и в России. Человек жи вёт, работает;

а затем, когда подросли его дети и внуки, он переда ёт им всё и уходит в монастырь. Вот о таком обывателем и говорю.

Он может и не уходить в монастырь;

возможно, это ему и не пона добится. Его путём может оказаться его собственная жизнь, жизнь обывателя.

«Люди, которые думают о путях с определённостью, особенно люди интеллектуальных путей, очень часто смотрят на обывателя свысо ка и, в общем, презрительно относятся к обывательским добродете лям. Но этим они разве что доказывают свою собственную непри годность для какого бы то ни было пути, потому что ни один путь не может начаться с уровня ниже уровня обывателя. Очень часто В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО именно это теряют из виду люди, которые не способны устроить соб ственную жизнь, которые слишком слабы, чтобы бороться с жизнью и побеждать её, которые мечтают о путях или о том, что называют путями, потому что они думают, что эти пути окажутся для них лег че, чем жизнь, оправдывая этим свою слабость и неприспособлен ность. Хороший обыватель гораздо полезнее с точки зрения пути, чем «бродяга», который считает себя гораздо выше обывателя. Под «бродягами» я подразумеваю всех так называемых «интеллиген тов» — художников, поэтов, вообще, всевозможную «богему», ко торая презирает обывателя и в то же время жить без него не может.

Способность ориентироваться в мире — очень ценное качество с точки зрения работы. Хороший обыватель способен содержать сво им трудом, по меньшей мере, двадцать человек. Чего стоит человек, который на это не способен?!»

— Но что в действительности значит слово «обыватель»? — спро сил кто-то. — Можно ли сказать, что «обыватель» — это хороший гражданин?

— Должен ли «обыватель» быть патриотом? — спросил другой. — Предположим, идёт война;

как должен относиться к ней обыватель?

— Могут быть разные войны, и могут быть разные патриоты, — ска зал Гурджиев. — Вы всё ещё верите в слова. Обыватель же, если это настоящий обыватель, словам не верит, ибо понимает, что за ними скрывается много праздной болтовни. Для него люди, которые кри чат о своем патриотизме, — это психопаты;

и он смотрит на них как на психопатов.

— А как будет обыватель смотреть на пацифистов или на людей, от казывающихся идти на войну?

— Как на сумасшедших. Такие, пожалуй, ещё хуже.

В другой раз в связи с тем же вопросом Гурджиев сказал:

— Для вас многое непонятно, потому что вы не принимаете в расчёт смысл некоторых простейших слов, например, никогда не думали о том, что значит быть серьёзным. Попытайтесь дать себе ответ на во прос — что такое быть серьёзным?

В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО — Иметь серьёзный взгляд на вещи, — сказал кто-то.

— Так думает каждый;

и именно это означает противоположную вещь, — сказал Гурджиев. — Иметь серьёзный взгляд на вещи вовсе не значит быть серьёзным, потому что главное здесь — смотря на ка кие вещи? Многие люди относятся серьёзно к тривиальным вещам.

Можно ли назвать их серьёзными? Конечно, нет.

«Ошибка здесь в том, что понятие «серьёзный» взято условно. Для одного человека одна вещь является серьёзной, для другого — дру гая. На самом деле серьёзность — это одно из таких понятий, кото рые никогда и ни при каких обстоятельствах не могут приниматься условно.

Во все времена и для всех людей серьёзным бывает одно и то же.



Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.