авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«Пражский Парнас №39 Содержание ФЕСТИВАЛЬ 2013.........................................................3 ПРОИЗВЕДЕНИЯ ПОБЕДИТЕЛЕЙ КОНКУРСА Елена Ажно ...»

-- [ Страница 2 ] --

Весь следующий день прошёл в перестрелках егерей и во взаимных погонях Пражский Парнас № и стычках конных разъездов. После полудня, выполняя приказание Кутузова, по войскам торжественно пронесли икону Смоленской Божьей Матери, спасённую из этого города...

После заката Артём вызвался набрать воды в Огнике. Он, Иван и ещё два солдата вышли к опушке. Никто не возразил против того, чтобы через рощу пройти на позицию. У своего колышка присели… – Глянь, Вань, не темно, а уж видно, костры далёкие горят – француз кашу варит!.. И дым-то по полю стелется, будто туман... Красиво у нас, правда?.. И чего он припёрся?.. Слышь, кричат: поди, мадеру пьянствуют, прохвосты!..

Скоро на высоте зажглись факелы: этим вечером Раевский, чьи полки должны защищать высоту, начал перестраивать её в неприступную крепость...

*** Со стороны обоза пропел петух. «Часа два... есть ещё время...» – подумал про себя поручик, повернулся на правый бок и в который раз забылся коротким сном...

Замелькали родные места, тихая радость стала заполнять сердце. Он взбежал по ступеням родительского дома и распахнул дверь, а навстречу ему матушка раскрыла свои объятия!

– Петенька, дорогой мой! Как хорошо, покойно мне теперь будет. Всё я одна:

батюшка твой, Константин Ильич, ушёл, меня всё зовёт, а забрать не приходит. Так устала, поскорее бы нам с ним встретиться. А Пантелей, бурмистр наш, такой толстый стал, такой толстый и совсем меня не слушает. Ты его поругай, скажи: «Воровать – грех!»

– Матушка, только напьюсь и пойду дальше, иначе полк свой не догоню. А кто в гостиной?

– Как! Это же твоя Ольга с Коленькой. Неужто не узнал, забыл? А к папеньке разве не сходишь? Ведь ты так и не простился с ним...

Поручик начал карабкаться по высокой стене. До Ольги было ещё далеко, он угадывал, где она, только по белому пятну. Забрался на самый верх кладки.

Посмотрел вниз: с обратной стороны была такая же отвесная стена. Закружилась голова. Нет пути ни вперед, ни назад! Им овладел страх, он холодил тело, особенно спину. Почувствовал, что непомерно тяжёлой стала голова и тянет она его в бездну, а поднять её он уже не в силах. То был ужас...

Поручик открыл глаза и успокоил скачущее сердце. Сел, развернулся, сунул ноги в сапоги, встал, набросил шинель, прихватил трубку, откинул полог и вышел наружу. Запрокинул голову: в чёрном небе быстрой искоркой тихо промчалась звёздочка... Набил трубку, нагнулся к костру, нашёл под золой уголек, положил его сверху на табак, как только раскурил, стряхнул.

Уж третий день будет, как сердце его растревожено... Сможет ли он побывать на Волыни и увидеться с Ольгой? Нет у него ответа: скоро неизбежное столкновение с врагом, а за ним, может быть, вечность. Долг он исполнит и не даст страху овладеть им, прогонит, и мужество призовёт, не потеряет, и честь свою, и честь предков не уронит. Он в том уверен...

Виктор Калинкин Далеко за полночь в палатке захрапели. Иван поворочался, поворочался да и заснул... Увидел себя, как он в одиночку таскает бредень по пруду. А удачи всё нет: в мотне только сережки ивы, утиный помёт да ракушки. Откуда-то мать ему крикнула:

– Сынок! Отнеси-ка обед отцу, – и подаёт узелочек и туесок со сметаной.

Иван оставил бредень и понёс обед в поле, где отец выкашивал свой надел.

Туесок оказался тяжёлый, размером с ведро! Все время, пока шёл он, от кузницы слышался звон, но странно было, что он не удалялся, а приближался. Когда звон тот за спиной достиг невероятной силы, Иван оглянулся и оцепенел от страха: ноги отнялись, и он не мог бежать, чтоб спрятаться. Его догонял всадник, несущий ужас: на голове в разные стороны торчали перья, на груди и на спине бились, звеня и клацая, подвязанные бороны с блестящими железными остриями, в руках крутились цепы для молотьбы. Доскакав, всадник остановился. У коня от морды повалил дым и жар, а смотреть выше, на само чудище, было жутковато. Иван обежал коня справа, взял в руки ухват и пристроил его у чудища на поясе, снял того с плоской спины коня и опустил на землю. Чудище вспыхнуло и завопило:

– Осмелел больно, дурень!..

Иван, как был в исподнем, весь в поту, босой выскочил из палатки. У костра сидели унтер и ещё один солдат. Те не удивились и продолжили беседу. Немного погодя, унтер предложил:

– Ванюшка, покурить не желаешь? Угощаю.

– Нет, благодарствую, не научился. Пойду, может, ещё малость сосну.

Но отойти он не успел: унтер с солдатом бодро встали, подав глазами знак Ивану – к костру с шинелью внакидку и с трубкой в кулаке подходил, устремив взор в землю, поручик другой роты. Все трое повернулись в его сторону и вытянулись.

Поручик, будто натолкнувшись на препятствие, остановился в пяти-шести шагах, встряхнул головой, посмотрел им в лица, задержал взгляд на Иване, поискал, на что присесть, и устроился напротив. Поправил шинель на плече и обратился вполголоса:

– Что ж не спите, ребята? Надо отдыхать, день будет трудный... Садитесь...

Выкурю я здесь с вами трубочку... – и еще раз оглядел каждого. Теперь их лица были куда приветливее тех сосредоточенных, с багровыми и зловещими бликами от костра снизу. – Ну, как думаете, одолеем француза?

– Не спится нам от маетности, ваше благородие. А стоять будем до конца, должны одолеть, только об том не всякому познать доведется... Один-то победе порадуется, а другой с незашитой раной всё будет вопрошать с неба: «Ну, как вы там, устояли, православные?..»

*** Встали в сумерках. Достали чистые рубахи. От водки отказались. Пили чай, ели не все: не шла еда. Разобрали ружья, вытирая рукавами обильную росу. Построились в колонну. Увеличили интервалы и прошли через рощу. Встали у своего флажка.

Вскоре с высоты, завершив работу, побежали вниз с тачками и инструментом ополченцы, разошлись по боковым склонам солдаты. Несколько партий ополченцев потянули наверх фуры с зарядами, с ядрами, картечью, гранатами.

Пражский Парнас № Когда рассеялся туман, а солнышко из-за правого плеча уже подавляло утреннюю свежесть, неприятель начал обстрел русских позиций у Семёновского.

Последовали ответные залпы, и весь левый фланг заревел, затрещал. Над ним стало быстро подниматься и разрастаться облако дыма. Солдаты притихли и закрестились.

Послышались залпы и частая артиллерийская пальба неприятеля спереди и справа.

На высоте раздался оглушительный трескучий грохот, ему ответили полевые орудия, расставленные в боевых порядках пехоты по склонам, и... загремело по всей линии.

Вольный ветер сорвал дым с высоты вниз, прокатил его по полю, пронес рваными кучами сквозь батальоны и спрятал среди берёз. Солдаты вдохнули и понюхали порох. У кого-то сердце затрепетало, у кого-то укрепилось. На вершине заметались кивера прислуги, замелькали банники, полетели команды, через минуту выделились ритмичные движения, указывающие на то, что орудия накатывались на амбразуры. На короткое время всё притихло... короткий крик... залп! Ветер, дождавшись своей очереди, подхватил свирепый дым, успокоил и понёс к батальонам, накрыл им, приласкал и опять бестолково растерял среди берёз. И всё повторилось, и ещё раз, и ещё... к звукам канонады добавился ружейный треск со стороны Бородино – признак первого прямого столкновения сторон… затрещало слева у Семёновского...

Во 2-ю линию стали все чаще и чаще прилетать гранаты и ядра. Всякий раз, отмечая попадание ядра в колонну, доносился шлепок, в небо взлетал вопль, следом крики: “Носилки!”, “Сомкнись!” Место, куда попадала граната, показывали хлопок и дым разрыва. Когда в батальон влетело первое ядро, воздушным напором Ивана отбросило на соседа, за спиной хрястнуло и глухо ударило о землю, и он почувствовал на шее мокрый шлепок. Провёл рукой и увидел вымазанную в крови ладонь. Повернулся к соседу – у того на щеке редкие алые брызги и на перевязи патронной сумки. Сосед заметил взгляд и усмехнулся в усы:

– Коли бы трошки на тебя... Не робей, паря, всегда так. Туда не смотри, придёт время...

Мимо колонн Томского полка на рысях прошли в сторону Семёновского четыре эскадрона кирасиров.

– Ей-ей, земля трясётся, дяденька!

– А ты думал! То не твоя сивка-бурка, в одном три будут! А сколько их! А железо на каждом! Издалека пуля не возьмет! Это тяжёлая кавалерия, кирасиры! И у француза есть. Их сабелька, что меч: поставь на землю, мне по грудь. Как махнет он, так вместе с ранцем до самой попы. Позавчера я тебя учил, как его победить: спину не подставляй, подбегай под левую руку и ближе, бей штыком, куда сможешь. Конь взбесится, а ты живой и твой праздник!

– Всё про то думаю... даже сон привиделся.

Оба перекрестились и замолчали, но скоро опять:

– Дядь, кто-то к нам полем идёт!

Виктор Калинкин – Почему так?

– Куропатки сперва прямо на нас и мимо. Тот поднял.

Поручик уловил в роте обрывки разговора пустого, лишнего и ему непонятного, вышел из строя и в промежутке между шеренгами нашёл говорившего:

– Что у тебя, Прохоров?

– Лазуткин, ваше благородие. Говорит, на нас полем идёт кто-то.

– Как же он узнал? – спросил поручик и посмотрел на молодого солдата.

– Заметил, ваше благородие, что француз куропаток на нас спугнул. Душа у Лазуткина светлая, не зачерствела ещё.

Поручик сдвинул кивер на затылок, показав белые кудри, повернулся одним ухом к кургану, закрыл ладонью другое и прислушался, пытаясь за частой артиллерийской пальбой отыскать нужные звуки. Иван не выдержал и посекретничал:

– Зайчишка махонький! И тоже оттуда и туда, в зад махнул. Робею, мутит что то… – Буде! Помолись-ка лучше, – не изменяя положения, резко, но тоже шёпотом прервал его Прохоров.

– Да, похоже, он прав: за курганом барабаны, но пока... – поручик продолжал говорить, но эти слова никто не услышал: их накрыл треск очередного залпа с высоты.

Произведя несколько залпов и не вступая в рукопашную, первую атаку на батарею отбили: по инициативе Раевского за вечер и ночь высота была превращена в первоклассный редут: полутораметровые парапеты, двухметровый ров, на подходе волчьи ямы. Теперь это перестало быть секретом для французов и непременно отразится в их планах.

Уставшим стоять солдатам, наконец, было разрешено сесть и покурить. В роте юного подпоручика среди усаживающихся солдат раздался смех. Подпоручик подошёл и обратился к солдату, который топтался на месте и никак не мог опуститься:

– Кислицын, велено было сесть. Что тебе мешает?

Солдат замер в той позе, в которой его застал вопрос, медленно повернулся к подпоручику, вытянулся и раскрыл, было, рот, но вместо него, утирая слёзы и сдерживая душивший смех, азартно ответил другой солдат:

– Ваше благородие, Кислицын напихал себе под мундир от груди до самой той штуки броню, вот она ему и мешает согнуться-то.

– Что за броня? Не пойму я вас, ребята.

– Да то подмёткины кожи, вашбродь. Он теперь стал, как тот кабан на гону перед свадьбами. Такой складный калган получился, что штык не возьмет.

Подпоручик, краснея, попробовал приказать:

– Кислицын, нечего тебе здесь делать, ступай в лагерь! Ты уже не так ловок, да и страшно, верно? Ты, Мартын, нам всем в походе более нужен: кто ещё сапоги поправит?

– Ваше благородие, душа не дозволяет без ребят остаться. Что им без меня, что мне. Будем биться с французом, вместе победим или ляжем. Не гоните, вашбродь!

Покой потеряю до конца дней своих...

Пражский Парнас № – Ну, так уж и быть, оставайся с товарищами. Снимай ранец, мундир и оправься.

Солдатам это понравилось, забалагурили дружно:

– Мужики, носы зажимай: кабанчик наш оправляться будет!

– Мартын, где стоишь, там и делай!

– А следом туда и садись: теплее будет!

– Француз к нам не сунется: такая картечь получится, что за версту обойдет!

Батальонный командир со стороны с улыбкой наблюдал за разговором, подозвал находившегося в замешательстве подпоручика:

– Отойдёмте немного, – и успокоил так, как подсказывал ему опыт: – Не обращайте внимания, такое настроение солдата дорогого стоит. Они же любят друг друга.

*** На кургане, не переставая, велась стрельба по пехоте, по кавалерии, по батареям, по резервам, поджигали избы. О зарядах не думали. Время перевалило за девять. Из резерва Томский полк ни разу не был востребован. Но вот слева от высоты за пеленой дыма стали слышны барабаны и флейты. Через какое-то время – ружейные залпы, за ними – сплошной треск, вот он затих, немного погодя – свирепые крики, истошные вопли и раскачивающийся шум. Знакомые звуки смутили солдат:

слева схватились в рукопашной, почему их не бросают на подмогу...

К батальону подскакал полковой командир, закрутилась под ним усмиряемая лошадь. Попов спрыгнул на землю и скомандовал, перекрывая шум:

– Батальо-о-он! Нале-е... Во! – перебежал на середину фронта и выхватил шпагу: – Ребята, за мной, на выручку! С нами Бог! Бегом!.. Ура-а-а!

После перестроения Иван оказался впереди Артёма. Выбежав из пелены дыма, увидел спины работающих штыками и прикладами французских гренадеров, мечущихся, топчущихся под барабанную дробь и трели флейт. Те оглянулись на крик, солдаты успели заметить их испуганные лица и ударили в штыки. Оказавшиеся между гренадерами и томским батальоном французские полковые музыканты: мальчишки барабанщики и флейтисты со старым тамбур-мажором, прекратили игру и кинулись врассыпную.

Какое-то время Иван видел перед собой только спины и ранцы своих товарищей, но скоро движение внутри горячей массы вытолкнуло Ивана на француза. Штыки их встретились, стукнули, заскрежетали.

Иван почувствовал силу гренадера, сердечко покатилось вниз, но он смог завернуть ружьё штыком к земле и прижать. Оба застыли, чувствуя чужие жар и дыхание. Сзади громко:

– Вверх и в голову!

Иван отскочил и от земли взмахнул ружьём, целясь в голову, попал в челюсть, штык скользнул и воткнулся в щеку. Француз на мгновение потерял равновесие, отпрянул, зажал рану и, не сводя с Ивана глаз, начал пятиться, Виктор Калинкин спотыкаясь, пятиться, вдавливаясь ранцем в свои шеренги.

– Орёл! Такого гренадера одолел! – и Артём, отодвинув Ивана, выбрался вперед.

Французы дрогнули и побежали, а вслед батальону, отрезвляя, полетела команда: “Сто-о-ой! Наза-а-ад!”...

На месте короткой схватки покачивался, гримасничая, Попов. Подбежали офицеры. Попов поднял голову, на лице кровь, волосы слиплись, правая рука повисла плетью:

– Хотел быть до конца... с вами... простите... Господа офицеры... передаю полк майору Крутых... Свиридов... в дивизию к генералу Лихачёву... доложить.

Майор подозвал солдат и велел сделать из ружей носилки, отыскал шпагу и убрал в ножны командира. Солдаты уложили Попова и побежали к роще. Им наперерез уже мчались, петляя, ополченцы с носилками, усердно исполняя свою главную задачу.

Батальон беглым шагом вернулся на место, развернулся фронтом на высоту и застыл потрясённый: перед ним извергался вулкан: высокий дым, облако пыли, звуки схватки, бегущие вниз по склону русские солдаты и артиллеристы... Послышались чужие крики, затрепетали французские знамена...

Оцепенение прервал разгорячённый всадник в форме конногвардейца. Появился он вдруг и, не слезая с лошади, торопясь и волнуясь, обратился к командиру, срывая голос:

– Майор Левенштерн, адъютант генерала Барклая. Именем главно... главно... командующего приказываю подготовиться к атаке! – и, оглядывая обращённые к нему лица, звонко крикнул: – Ребята! Вижу священный огонь в ваших сердцах! Беречь дыхание: кричать “ура” начнём по моей команде. Вперё-ёд!

Развернулся, взмахнул саблей и повёл коня к вершине, удерживая боком к высоте. На середине солдаты по знаку закричали “ура” и ударили в штыки...

У противника – десятки лиц, кто твой самый страшный враг? В эту сторону размахнуться и... ударить! Отбить, и тут же – в другую. Схватить за грудки, свалить, упасть, грызть... Вскочить, отпрыгнуть, развернуться и ещё раз ударить, ударить и отскочить. Колоть и орать... колоть и орать... В стремлении разорвать друг друга в клочья толкались люди, знающие не понаслышке, что такое любовь и доброта, но превратившиеся волею вершителей судеб в зверей...

На поручика набросился французский пехотинец с косичками на висках, сделал несколько картинных выпадов, но при этом никак не удавалось достать его шпагой.

Француз наседал: у него широкий шаг и длинные руки. Вот он проткнул штыком руку выше локтя, а когда следующий выпад направил в живот, поручик согнулся, гася Пражский Парнас № удар, и не успел даже понять, получил ли он ещё рану, как между ними появился молодой солдат. Тот самый, пронеслось в голове, что этой ночью в одном исподнем стоял у костра. Солдат яростно закричал, размахивая во все стороны ружьём: “А ну, пошёл отсюда, пошёл! Разыгрался, чёрт! А ну, не балуй! Пошёл!” Ударом с его головы сорвало кивер и бросило поручику на грудь. Но француз отступил, а поручик почувствовал, уже слабея, как солдаты подхватили его под руки и потащили прочь.

Какое-то время он слышал шум схватки, затем сменившие его гул и натуженный писк, чувствовал слева рядом громкое, сиплое и частое дыхание солдата. Никогда раньше не мог он позволить себе быть так близко к мужику. Дыхание обжигало висок, оно не было приятным, но не вызывало отвращения, напротив – благодарность и любовь. Поручик, мотая опущенной головой и видя только мелькавшие с обеих сторон солдатские сапоги, ловил убегающие мысли: “Простые мужики... угрюмые и суровые... но истинно добрые и благородные сердца! Я всегда буду любить их!” – и тут же потерял сознание...

Иван налетел на фельдфебеля своего полка. За ним на ящике сидел раненый французский офицер. Голову склонил, лохмат, бледен, рваный мундир в крови, болтается шитый золотом воротник, свисает с плеча пышный эполет. Фельдфебель удерживал пленника, намотав на кулак его трехцветный поясной шарф, ещё три солдата стояли в линию и крутили головами, оберегая добычу. Ломая схваченный судорогой рот, похвастал:

– Взяли!.. – и следом, сдвинув брови, бросил: – Ну-у!? Чё встал, раззява!?

Иван попытался вернуться в свалку, но впереди толкались большой кучей солдаты других полков. Пыл стал угасать, на вялых ногах он отошёл к орудию и опёрся на лафет. Посмотрел на свои исцарапанные руки, хотел выпустить из ладони приклад, но вновь ухватился за него: оказавшись одинокой, рука затряслась, заходила ходуном. Оглядел себя – дрожат колени, левое светится сквозь порез... Ах ты, мать честнАя! И кивера нет!

В центре укрепления радовались победе генералы штаба, пришедшие на подмогу с батальоном Уфимского полка, они обнимали адъютанта Барклая де Толли, а тот, не веря воинскому счастью, только улыбался, прижимая к груди раненую руку.

Внизу за рвом шевелилась густая масса пехоты под французскими знамёнами.

Слева и справа на дистанцию штыкового удара выходила русская пехота, в тыл – драгуны... Французы, избегая разгрома, ринулись назад...

На батарею влетели упряжки конной артиллерии для замены разбитых орудий и потерянной прислуги, вбежали ополченцы за ранеными. Вершину и укрепление начали занимать полки дивизии Лихачёва.

К Ивану подвалил, хватая оскаленным ртом воздух, Артём, ткнул кулаком в грудь:

– Прогнали!.. Сам потерялся, винюсь, – отдышался и прокричал: – Слыхал?

Наш-то Золотарёв... фельдфебель, генерала пленил!

– Видал я. Подумал, то офицер. Дядя, ты не ранен?

– Кровь не моя!...много всякой пролилось. Да и тебя такого близко к храму Виктор Калинкин не подпустят, – и Артём рассмеялся, показав белые зубы, обнял Ивана за плечи и весело, как хитрую загадку, по-стариковски прошепелявил на ухо:

– А покажи-ка, солдатик, мне убогому, где знамя твоё?.. – и довольный взъерошил тому волосы. – Молодец, знаешь! Бескозырку-то одень! Повернись-ка, достану... Ну, пошли собираться, стягиваться...

В сутолоке, переступая через тела, лафеты, прошли к выходу, вытянулись, уступая дорогу входящему в укрепление генералу Лихачёву, их дивизионному начальнику...

Белокурый поручик прошёл вдоль шеренг своей роты:

– Прохоров! Хорошего солдата воспитал. Молодец, Лоскуткин! – и, пройдя далее, похвалил ещё: – Чуркин! Твой, видел я, отменный будет воин, нет у него страха!

*** К трём часам дня Бонапарт, считая, что на левом фланге победа одержана, всю мощь бросил в центр. Выстрелы орудий на батарее звучали реже, и стало казаться, что любой из них будет последним. К извергаемым вулканом дыму и пыли добавился огонь: французская граната разбила бочку со смазочным дёгтем, пламя поднялось ввысь и побежало по склону. Французская дивизия, стоявшая у подножья, бросилась в атаку. Когда пехота приблизилась ко рву, стороной пошли несколько кирасирских эскадронов, оставляя батарею слева, демонстрируя удар по русскому кавалерийскому резерву. Следом – польские уланы. Прорвав 1-ю линию, эскадроны внезапно повернули и двумя массами устремились на высоту: одна в промежуток между войсками и укреплением, чтобы войти на батарею с тыла, другая на колонны с флангов. Батальоны не успели перестроиться в каре и бежали, преследуемые уланами. Кирасиры и французская пехота с двух сторон ворвались на батарею. Дивизии Лихачёва суждено было «истечь кровью»… Пражский Парнас № Тысячи голосов подхватили чужие песни о родине и свободе: на батарее – “Марсельезу”, на склоне – гимн легионеров Домбровского.

Майор Крутых понял, что произошла катастрофа, успел перестроить батальон в каре и с развёрнутым знаменем начал медленно отступать, отбиваясь от уланов.

Он волчком крутился в центре и не переставал выкрикивать команды:

– Задние заряжай и стреляй! Знамя – на середину! Офицеры – на середину!..

Ряды сохраняй! Раненых – на середину!.. За пику хватай, тяни!.. Ребята, бей коней!

Молодец, Вареников!.. Ныряй под пику и – в брюхо... на земле добьём, с седла задние пулей достанут...

Навстречу томскому каре из оврага выходили и строились для атаки на высоту русские гренадеры. На них, как осы, налетели уланы, но, увидев, что таит в себе тот овраг, откатили и помчались на высоту, где вдоль бруствера накапливались кирасиры. Гренадеры, крича “ура”, пробежали мимо каре, ещё шагов двести, по ним ударили кирасиры, с флангов – уланы, гренадеры не успели перестроиться и обратились в бегство. Толпа побежала к спасительному оврагу, смяла стоящее на пути томское каре, в разрыв ворвались уланы, не все: многие были заняты расправой над гренадерами. Правая, большая часть каре успела сомкнуться. Ворвавшиеся в промежуток уланы не смогли вдоволь натешиться: мешал собравшийся строй у них за спиной.

Юный подпоручик в очередной раз отбил шпагой упорно толкаемую в его грудь пику и увидел оставленную им зарубку на бордовом древке позади красно-белого флажка. Понимал уже, что долго так продолжаться не будет, что его положение похоже на безнадёжное стояние одинокого, безоружного, голого перед злобным голодным медведем... и он услышал, как из его мальчишеской груди на высокой ноте начал вырываться стон...

Нервно поигрывая саблей у стремени, улыбаясь, на Ивана наезжал в диковинном с квадратным верхом кивере, надетом набекрень, длинноволосый всадник с вислыми до подбородка густыми усами. Готовый подставить под удар ружьё Иван держал его перед собой обеими руками и ёрзал на пятачке в ожидании страшной минуты. Когда между ними оставалось шага три, улан привстал на стременах и взмахнул клинком. Иван отпрыгнул вправо, вперёд, успел заметить удивленный, нахмуренный взгляд, и, зажмурившись, ткнул штыком... коня в шею, тотчас горячее брызнуло ему в лицо и на мундир. Конь взвился, Иван увидел перед собой синие штаны с красным лампасом и с бешеным выплеском накопившейся ярости вонзил штык в бедро. “А-а-а, пёс!.. Ку-у-урва!” – закричал улан. Конь захрипел Виктор Калинкин и упал на спину, придавив всадника. Перед глазами замелькали подковы и стёртые подошвы сапог, а сверху и спереди – вдруг дым, сверкнул огонь, выстрел, толчок в грудь... Покачнулся, опустил голову и посмотрел, где обожгло, увидел: мундир щедро облеплен раздавленными вишнями, а там, где прижался подбородком, ниже справа – дырочка... вот в ней заблестело, и стало расти на глазах чёрное пятно...

Стрелявший улан вставил пистолет обратно в седельную кобуру, с темляка рукою подхватил саблю, занёс ее над головой и направил коня на Ивана. Но тот, когда сверкнула молния, уже падал как подкошенный и под рассечённою пустотой опрокинулся навзничь, подвернув под себя ноги и откинув голову на спину подпоручика, павшего лицом в траву и сжимавшего в последнем объятии родную землю...

Улан, накренившись, рассматривал Ивана. К нему, подпрыгивая на одной ноге, стеная и охая, подковылял раненый товарищ и, обессилив, вцепился в гриву коня.

Улан ухватил его за пояс, втянул в промежуток перед седлом, оглянулся ещё раз на Ивана, развернул и повёл коня навстречу колоннам в обход высоты, вброд через Колочь и уже за ней, минуя скопления войск, по полю скошенной ржи – в свой лагерь.

Большая часть каре находилась на полпути к роще, где выстраивались отступившие войска центра. Левой, меньшей части, наконец, удалось избежать резни и собраться в кольцо из двух-трёх десятков солдат.

Мимо группы к вершине стороной проезжали порознь или малыми кучками выходившие из боя уланы, чаще растерявшие пыл, – эти молча, бросая косые взгляды, – а те, кто сохранил тот пыл, – эти, крича и угрожая саблями, пиками, кулаками, бранясь, но на меткий выстрел не приближались. Но находились, кто нарочно опускал пику и направлял коня на солдат, но когда те поднимали ружья, тотчас отворачивал и свысока посмеивался.

Занявший место в кольце гренадер в высоком золочёном головном уборе с кисточкой, с роскошными рыжими бакенбардами, прислушиваясь, поддакивал: он улавливал среди доносившихся ругательств знакомые слова. Крякнул, переиначил последнюю фразу в свою пользу, чуть присел и прокричал её проезжавшему улану, отстучав вдогон особый артикул так, что его правая рука, до локтя оголённая, вылетела из рукава, упруго ударившись на сгибе о левую, вскинул подбородок и презрительно выпятил нижнюю губу. Улан, откинувшись назад, рассмеялся и, принимая вызов, в своем состязательном жесте обхватил переднюю луку седла, покрутил, изощрённо выругался и, удаляясь, вполоборота добавил незлобно: “Врацам фкрутцэ, пся крев (скоро вернусь, собачье отродье)”.

– Всё, ребята, хватит, сомкнись!.. Просто так не отбиться, бежать к нашим надо... Старики, давай, заряжай по две пули, штыками другие поработают... Ваню надо спасать... Ванюшка, очнись, родной!.. Помоги кто… хоть ты, Егор.

“Артём”, – покойно подумал Иван, услышав знакомый голос в ночи.

Пражский Парнас № – Иван, вставай, вставай, бежать надо... Молодец... Рану зажали... Давай ножками, давай!.. Егор, руку-то его себе на шею забрось!.. Сильно не бегите, круг сохраняй... Знамя у нас! Выше держи!.. Может, наши заметят, выручат... Задние! Как поскачут вдогон, кричи: встанем, биться будем... да поможет нам Бог... Вань, голову не запрокидывай, прямо держи... Ножками давай, давай, пропадём...

Поле пестрело телами, отовсюду неслись стоны и крики. Некоторые раненые сидели или стояли на коленях, опершись на руки, некоторые ползли. Два-три солдата подбежали и присоединились к группе.

А на краю оврага, что был уже далеко позади, выстраивалось пол эскадрона уланов. Выравнивали шеренги, успокаивали дыхание, заряжали пистолеты или, спешившись, торопясь, подтягивали подпруги. Перед рядами на горячем коне, ронявшем от удил обильную пену, гарцевал нарядный офицер.

Он громко кричал, подзывая тех, кто продолжал самозабвенно, выпучив глаза, петь «Ещче Польска не сгинела», отправлял всадников к тем, кто был дальше, те мчались к опьяневшим от боя кучкам и вместе возвращались.

Наконец, ясновельможный пан, обернувшись к своим, протяжно подал команду, – всадники опустили пики, и строй ощетинился флажками, – взмахнул саблей, ударил шпорами коня, тот присел, рванулся вперёд, и уланы с боевым кличем бросились в погоню.

Беглецы заметили:

– Артём, скачут!

– Стой! Всё, братцы... Сомкнись! Давай, Егор, Ваню положим здесь... Знамя выше! Получше разверни-то! Старики... по две пули!..

Артём обернулся и посмотрел на приближавшиеся с нарастающим воем и топотом шеренги пригнувшихся всадников, на вынесенную ими вперёд неровную, пляшущую цепочку алых значков у кончиков пик. Не глядя, выхватил из сумки два бумажных патрона, сунул в рот, – должны быть под рукой, – прикусил. Зажмурился и прошептал сквозь зубы, обращаясь к одному только небу:

– Спаси и сохрани, укрепи... не оставь, родной ты наш... – открыл глаза и мыслью, обжигающей мозг и тело, бросил вызов навстречу своему неизвестному противнику: «Ну, давай, борзый лях! Зараз мы ещё посмотрим, кто – кого».

И в том строю вдруг конь гнедой споткнулся, и пика зацепила землю, вырвалась из рук всадника и другим концом ушла к небу, но успел улан ухватить её за петлю и потащил за собой, оглядываясь и торопясь на скаку выправить...

Спереди закричали несколькими голосами:

– Братцы, драгуны на подмогу скачут, выручили! С нами Бог!

Виктор Калинкин Уланы тоже заметили и, задрав пики, начали расходиться веером, разворачиваться.

– Давай, мужики, пали ляхам в зад! – прокричал Артём.

Солдаты, оказавшиеся в первых рядах, догадались и опустились на одно колено. Сбившейся барабанной дробью прогремел залп. Артём встрепенулся, вскинул ружьё, выстрелил, шлёпнул Егора по плечу, показав, что попал, вынул патроны изо рта и швырнул в сумку...

Когда мимо промчались, казалось, цепляя стременами, драгуны, и улёгся поднятый ими вихрь, гренадер нарочито шумно выдохнул и опустил ружье на травку. Исподлобья оглядел всех, неожиданно хлопнул себя по коленкам, молодецки закинул руку за голову, другой подбоченился и выписал первое коленце, притопывая и приседая с разворотом. Бодро выпрямился уже весёлый и озорной, распахнул объятия, встряхнул головой и повторил всё раз, другой, раззадоривая себя разудалым гиканьем...

Егор уселся на траву и опустил голову между ног. Кряхтел, кряхтел, ухал, качался, всё же не смог сдержаться и... заревел навзрыд:

– Пропади ты пропадом, царёва служба! – снял кивер и принялся колотить им об землю.

Гренадер остановился и прислушался, утираясь рукавом. Поводил взглядом по сторонам, поднял с земли ружьё, подошёл к Егору и, наклонившись, вполголоса строго укорил:

– Ты чё, балда пехотная, офицеры дознаются, на каторгу пойдешь... А потом, дремучий ты старый лапоть, мы сейчас не царю служим, а России!

– Сыночка своего мог так и не увидеть, – простонал Егор: – Меня ж забрали, с дитём я был... С батей егерями были у барина. Барчук бобрам плотину порушил, я обругал, он – к барину, тот высек и в рекруты отдал.

– Такая наша жизнь... Спросить бы ещё у тех, чья душа нынче отлетела, те б сказали, – посочувствовал ему Артём и, вспомнив своё, повеселел: – А давай лучше Ваню спросим, какие приветы привёз он Кирюхину Егору. Вань, слыхал?

Иван хотел сказать, но закашлял кровью.

– Ладно, Ванюшка, тише, тише.

– Дядь Егор... внучок у тебя на Рождество народился... Егорка, – и Иван откинул голову на траву.

Егор заулыбался, оборачивая ко всем счастливое и чумазое в разводах лицо.

Внезапно он почернел и поднял голову к небу:

– Господи, за что ты меня так наказываешь!..

Помрачневший Артём горестно вздохнул, огляделся, увидел знамя, и в его глазах вновь вспыхнул огонёк:

– Быть тебе, Фрол, с Георгиевским крестом!

– Брось, чего там... аккурат, пятый я, кто сегодня это древко держал.

– Э-э, нет, Фрол! А кто ещё вспомнит простого Петра да Ивана, из чьих рук ты Пражский Парнас № знамя поднял? Вот и будешь по праздникам поминать друзей этих павших до конца дней своих. Как вынешь из сундучка крестик, изба засияет, а ты слезу утрёшь, и ребята там тебе улыбнутся...

С внешней стороны солдаты закричали кому-то:

– Эй, деревня, давай сюда! – и своим: – Расступись: за ранеными пришли.

Протиснулись ополченцы с носилками. Один из молодых будто обиделся, но возразил беззлобно:

– Какая мы “деревня”, мы посадские из Рязани.

Другой посадский мужичок подошёл, глянул на лежащего Ивана:

– Донесём ли: в крови ж весь – истечёт!

– Ты давай не свисти: то его забрызгали из жил французский улан да конь его.

Поспешай, братцы, дорог он нам… Ополченцы, показав мокрые чёрные спины, помчались, скособочившись и топоча, к роще, за ней в лазарет.

– И нам следует поторопиться, некогда отдыхать, – сказал своим Артём и забросил ружьё за спину...

К солдатам, пыля, скакал от линии отступивших войск всадник. То был адъютант полка Свиридов. Притормозил коня, продолжая придерживать кивер. По тому на кого и как смотрели, переглядываясь, солдаты, понял, что главные в эту минуту – он и Прохоров. Поручик, считавший до сих пор войну увлекательной экспедицией, ни разу не был в настоящей схватке и ни разу не заглянул в глаза врагу. С изумлением и с долей непонимания смотрел он вниз на обращённые к нему грязные лица.

Подкрадывалось и уже заявляло о себе чувство восхищения русским солдатом и своей собственной ничтожности, но не было времени разбираться в этом: всё будет потом, а в эту минуту оно подсказало соскочить на землю:

– Кто старший в команде? Солдат, товарищи на тебя указывают.

– Прохоров 39-го Томского, ваше благородие!

– Полк ждет вас у того мыска. Не задерживайтесь! Заминка окончится, вмиг раздавит.

Свиридов вставил ногу в стремя и, перекинув другую через круп, сел в седло.

Лошадь под ним заходила, грызя удила. Но, не сказав главного, поручик не мог покинуть это место:

– Слава вам, герои! Знамя при вас, честь ваша и наша при вас! – развернул лошадь и, пустил её медленной рысью к мыску: пропало желание мчаться в упоении по полю битвы...

*** Ивана внесли в санитарную палатку, пропитанную запахом солдата на войне:

кострами, дёгтем, сапогами, потом и кровью. Медики в белых фартуках, окружив столы тремя-четырьмя кучками, стояли и, нагнувшись, делали свою работу. Санитары перенесли Ивана на освободившийся стол и уложили на влажную простыню.

– Ну, солдат, как тебя зовут? Постарайся... Пишите, сударыня: Иван Лазуткин, Виктор Калинкин Томский... Записали? Потерпи, осмотрю я тебя, – доктор со стёклышком в глазу и с цыганским ликом перевернул Ивана на живот и начал ощупывать, мять спину.

– Барин! Нет там ничего! Я грудью шёл, ваше благородие!

– Знаю... Пишите: слепое ранение в грудь... Знаю, там нет места, где трусу спрятаться... А мне надобно выход осмотреть: если пуля близко, достанем тебе на память, на поправку здесь и пойдёшь... Рана высоко... Кашлял кровью?.. Значит, лёгкое зацепило, будем надеяться, не опасно… Кто был против вас?.. У уланов при седлах есть пистолеты... Если б он тебя пикой, здесь бы не лежал. Молчи-молчи...

Сударыня, готовьте к операции, водки дайте...

– Очнись, солдат, – услышал Иван. – Ну, как, стало легче? Мы у тебя из спины пулю вытащим. Больно будет, не очень. А ты поругайся. Мы всем разрешаем. А потом отдохнёшь, поспишь. Ну-с, приступим... Чего ж ты терпишь? Зубы сломаешь, герой!.. Ругайся же!

– Мама не велит, – с трудом произнёс Иван.

– Сударыня, палочку ему в зубы!.. Молодец!.. Сколько мы героев повидали с вами сегодня. Никогда не забудется… Всё, солдат! Мы своё дело закончили, зашьём тебе рану и ты – вольный… Мачты бы делать из таких богатырей, чтоб ни перед какой бурей не гнулись!.. Смотри, солдат, в этом узелочке пуля на память, рядом кладу... Выздоравливай, герой! Санитары, забирайте! Посадите, и под спину ещё подушку. На месте дать ещё водки: ему надобно поспать.

Вечерело... Канонада стала затихать, а мысли приобретать ясные очертания.

Повернул голову – татарин рядом, в одной руке перебирает чётки, другая забинтована и высоко поднята, как перебитое крыло, почувствовав взгляд, обернулся, оживился:

– Конь на меня с обрыва упал, косточки поломал, и пуля в ноге была. Рашид я Валеев, а ты?

Иван попробовал ответить: – И-и-и-и... И-и... – и понял, что ему не то, что говорить, кашлянуть, хмыкнуть, вздохнуть трудно. Подышал, прислушиваясь к боли, и заговорил медленно, негромко, с паузами:

– Иван… Лазуткин… В грудь… В начале рядов закричали, отыскивая нужного солдата:

– Ива-ан! Ваню-юшка-а!

Из разных концов отозвались Иваны. Тогда голос позвал иначе:

– Лазу-утки-ин!

Иван завозился, захлопал ртом, как карась на берегу, но крик из его груди не выходил. Рашид догадался, сел на подстилке и поднял здоровую руку, замахал, закричал:

– У меня твой друг! Мы вместе тут!

Те только услышали, как уже бежали по тропинке, перепрыгивая через голые ноги особо рослых раненых в крайнем ряду:

– Иван, племяш, как ты? Вижу, вижу, помолчи. Грудь-то болит? А мы раненых на поле собираем и приносим: после боя обычное дело. Слышь, утих он, бой-то, как гроза: налетела, напугала и утихла, – Артём повернулся к Егору и признался Пражский Парнас № в сокровенном: – Веришь, Ванюшка мне племянником мог стать. С Полюшкой, с тёткой его, когда молодые были, любили друг друга. Давно: считай, двадцать два минуло, как Измаил брали... Во-о!

– Дядя Артём!.. Не пойму, тот улан... кричал, вроде, по-нашему: «Пёс, курва»...

О том всё думаю, – слабым голосом спросил Иван.

– Не тереби душу: лях то, жолнер их. У француза его тьма. Он тебя гулящей бабой обругал, а по-нашему ты б услыхал «собака» и «б-дь». За бой этот ещё медаль получишь, унтер божился, что скажет командирам. Наш-то поручик тоже видел, помнишь, цел и он... Не беспокойся, свидимся: все раненые в полк возвращаются. А нам, коль устояли, на завтра очередь на француза идти. Посмотрим, как он держаться будет: под ним земля-то чужая, даже угла своего нет. Должна она его сбросить… А мы с тобой да со всем народом – самые богатеи: вон какая у нас Родина великая, а в ней наша колыбелька. Так, Егор? Как не подраться за неё… 06.2012 - 02. От автора:

Майор Вольдемар фон Левенштерн в мемуарах описал атаку Томского полка на батарею Раевского и свою роль. На батарее фельдфебелем полка Золотаревым был взят в плен генерал Бонами.

Позже батарея была захвачена дивизией Жерара, кирасирами Коленкура (брат министра иностранных дел Франции, погиб на батарее) и уланами Рожнецкого. Генерал Лихачёв получил множество ран, и он единственный, кому на батарее французы, изумлённые его храбростью, сохранили жизнь. На поле боя Лихачёв был представлен Наполеону, но отказался принять свою шпагу из рук врага.

За участие в Бородинском сражении подполковник Попов был награждён орденом Анны 2-й степени, майор Крутых – Владимира 4-й степени с бантом.

Галина Вязовцева Галина Вязовцева Здравствуйте. Меня зовут Лина Галиан. Живу в далёкой Сибири. Пишу, наверное, всю жизнь.

Публикуюсь в газетах, журналах более двад цати лет. В этом году номинирована на пре мию Писатель года. Очень хочется победить, но как говорится, нашему волку да съесть бы теляти.

Пишу в различных жанрах - детективы, юмор, но в основном, рассказы для дам, которые пользуются успехом у нашего слабого пола.

Выпускаю серию книг, которая так и называ ется – Сто историй о любви.

Несмотря на то, что жизнь бьёт ключом, а иногда и по голове, стараюсь не терять бодрость духа. В наше сложное время, когда нужно оставаться не только человеком, но и женщиной, дамой, храню в себе стойкость и противление злу.

Люблю вспоминать о детстве, есть серия рассказов – Галькино детство. Один из рассказов предлагаю на Ваш суд. Надеюсь, что не разочарую.

Готова к сотрудничеству, и даже стать членом вашего клуба. Только вопрос - нужна ли я Вам. Хотелось бы получить положительный ответ.

С уважением, Лина Галиан.

Это литературный псевдоним, состоящий из моих имён. Настоящее имя – Вя зовцева Галина.

Польская история Семидесятые годы. Эпоха дефицита и весь наш социум одет одинаково серенько, но все чрезвычайно горды и патриотичны. Еще бы, мы живем в самом огромном государстве.

Я поехала учиться в городок такой же маленький, как и наш, с той лишь раз ницей, что наш грязный шахтерский, а тот почище, и пахнет газом. Училась недолго, выскочила замуж, только бы не возвращаться домой, где меня не очень и ждали.

Дешевая свадьба, дешевые подарки и казалось, что вся жизнь будет такой же деше вой.

Но свезло необычайно - мужа взяли по контракту служить в дружественную Польшу. Дальше своего Зачуханска я нигде не была, а тут сразу и через весь Совет ский Союз. Москва потрясла своим величием и великолепием, но это было еще не все - впереди Брест и граница нашей Родины.

Таможню видела только в кино, и ощущала себя, как частицей кино и каза лось, что все это не со мной. Ехала по Польше и поражалась необыкновенной чисто те кругом. И хотя в то время бытовала поговорка: курица - не птица, Польша - не заграница, все равно душа пела от восторга.

Муж встретил, и мы поехали в наш дом, это было наше первое самостоятель Пражский Парнас № ное жилище и пусть оно тоже не наше собственное, но пять лет нам в нем жить. Ме бель простая - две кровати металлические с панцирной сеткой, суконные одеяла, но постельное белье белое и новое. Обустраивалась недолго, повесила шторы, муж откуда - то принес детскую кроватку для сына, разложила по шкафам свои вещи.

Все - полный порядок.

Когда в первый раз выехала в польский город, ахнула от изобилия и никак не могла понять, как же так, ведь самые счастливые и богатые - это мы, советские люди. А тут - такая одежда и обувь, что глаза разбегались.

Магазинчики маленькие, сейчас и у нас такие есть, только называются ново модно - бутики. А тогда было удивительно, только войдешь в магазин, а продавец к тебе уже спешит, спросит, не надо ли чего. Я первое время очень стеснялась такого внимания, а потом, осознав собственную значимость, позволяла помочь и туфель ки примерить и пальто надеть.

В магазинах почти все говорили по - русски, не так, как мы, но все понятно.

Еще бы - в то время во всех странах Варшавского договора изучали русский язык.

Некоторые слова от наших слов не очень отличались, но иногда имели совсем дру гое значение.

Например, скажешь «ковёр», а по - польски, это - икра. А вот ковер назывался диваном. Одно только слово было известно еще из Союза. Урода - значит красота, это такая косметическая польская фирма. А еще духи «Быть может»! О, это предмет мечтаний любой советской женщины.

Когда в первый раз вышла «в свет», на бал в Дом офицеров, испытала такое потрясение, что как Наташа Ростова, до утра не могла уснуть после своего перво го бала. Это потом я шила чуть не к каждому празднику длинное вечернее платье.

А еще я узнала, что я красивая. До этого как - то не очень этому верила, я - серая мышка, да и одеть у меня особо нечего было. А тут на первом же балу имела такой успех!

Занятий у нас особых не было, уборка в доме, приготовить мужу обед, каж дый день чистую рубашку и носки по утрам. Друг у друга учились готовить, вязать и шить. Два раза в месяц праздник, это когда муж домой приносил зарплату. Это чудо - красивые разноцветные бумажки - польские злотые. Тогда вперед - и по польским магазинам.

В том городе был только один большой магазин «Балтика», что - то вроде на ших Универмагов, остальные небольшие. Это неописуемое удовольствие - ходить по магазинам и покупать то, что хочется. Причем, можно было придумать то, что хочется и непременно это найти в магазине.

Я стала красиво одеваться. Мне было всего двадцать лет. И очень хотелось быть красивой. Романов не заводила, хотя это было сплошь и рядом. Мне это не интересно, да я еще и трусливая была. И ещё - воспитание, маменька у меня была настолько строга, что я боялась её даже издалека. К тому же, знала, что за это могут выгнать, были случаи, делалось это в 24 часа, если факт измены выходил за рамки семейных разборок. Жене срочно выписывали паспорт без возврата и – домой.

Мне нравилось флиртовать, на балу я не сидела ни одного танца, кавалеров хоть отбавляй. Мой муж танцевал только когда выпьет и то не со мной. Жизнь текла размеренно, в отпуск, назад в гарнизон и снова ждать отпуска. Кроме танцев еще развлечением было важнейшее из искусств - кино. Все новинки показывались у нас едва ли не раньше, чем в Союзе.

Прошел год. Как - то раз мы с «боевыми подругами» отправились в город, пока ходили по мелким магазинам, были все рядом. Зашли в «Балтику», и сразу по терялись. Я походила еще по этажам и решила, что останусь ждать на выходе. Тут мы точно встретимся. И еще, дорога к вокзалу, откуда потом поедем к себе - одна.

Галина Вязовцева Сегодня я почти никаких покупок не сделала, и мой яркий пакет был полупу стым. Я отражалась в витрине и вдруг рядом увидела отражение молодого мужчи ны, который улыбался моему отражению. Я оглянулась. Парень протянул мне руку и представился - Збигнев.

А я знала только одного Збигнева - Цыбульского. И кто ж его не знал, фильм «Ставка больше, чем жизнь» была его визитной карточкой. Я смотрела на его про тянутую руку и не знала, что сказать. Парень тоже растерялся и спросил по польски - Панна не хце кавы?

Я уже довольно неплохо понимала польский язык, но поскольку я была за мужем, ко мне должны обращаться - пани. А панна - это молодая девушка, неза мужняя.

Кава - это кофе, но я его не любила. Правда, потрясающий запах жареного кофе в кофейнях был таким вкусным. Я не знала, как поступить. Я точно знала, что нам нельзя заводить знакомство с иностранцами, тем более, что мой муж служил в режимной части. Я ответила по - русски, что кофе не люблю. Збигнев удивился и воскликнул:

- О, панна радзецка!

Нас русских всех так звали, радзецкий, значит - советский. Збигнев на не очень хорошем русском предложил попить чаю, и я вдруг согласилась. Мы вошли в кафе, стены были стеклянными, всю улицу хорошо видно, а я села у окна, чтобы уви деть, как мимо будут проходить мои подруги. Тогда я сразу же выйду. Збигнев взял две чашки чаю и пирожные и мы сели за столик. Парень спросил, как меня зовут. Я ответила – Оля.

Збигнев переспросил – Оля? - и сделал ударение на последней букве.

Я сказала, что у меня есть муж, и он очень огорчился. А чтобы Збигнев огор чился еще больше, я сказала, что у меня есть сын. Тут я увидела своих подруг, бы стро попрощалась и пошла к выходу, Збигнев что - то написал на листке и протянул мне. Я положила листок в карман.

Подругам объяснила, что потерялась и ждала их у окна и махнула рукой в сторону кафе. Оглянувшись, в окне увидела Збигнева, тот смотрел на меня. Збиг нев мне понравился, у него были такие красивые глаза, небесного цвета, ресницы пушистые. Я все это успела разглядеть. Пышные длинные волосы на концах завива лись кольцами.

Хороша Маша, да не наша. Таких знакомств наше командование не одобрило бы. А потому надо выбросить все из головы. В автобусе достала бумажку, на ней были какие - то числа, похожие на расписание автобуса и время 15 - 00.Я бумажку свернула и положила в кошелек. Даже если муж и увидит, здесь ничего такого расписание автобусов и все. Знакомство не выходило у меня из головы. Очень мне понравился молодой человек.

Муж дома спросил, чего это я ничего не купила. Я ответила, что не понрави лось ничего. Тот в ответ недоверчиво хмыкнул - это что - то новенькое, я обычно спускала все деньги в один присест. Потом я, как следует, проанализировала запи ску и расшифровала ее. Мне назначили свидание во вторник в 15 - 00.Надо полагать - на вокзале. Сегодня было воскресенье и у меня было время подумать.

Во вторник с утра я не находила себе места. Муж был в наряде и на обед не придет. Я первое время смеялась над новыми значениями слов, таких как «наряд», «развод». Это были слова не в обычном своем понимании. Наряд - это не наряд, который надевают, а дежурство по дивизиону на сутки. И развод – это не семейные распри.

Пражский Парнас № В 14 - 20 от нас шел автобус в город и приходил на вокзал ровно в три часа дня. Збигнев все рассчитал, большого ума не надо было, чтобы догадаться, где я живу. Других гарнизонов здесь нет и больше русских нигде быть не могло.

Я попросила соседку Нину посидеть с моим сыном.

В городе я вышла из автобуса и сама себе задала вопрос, чего я тут делаю.

Я не простояла и пяти минут, как кто - то сзади закрыл мне глаза ладонями. Я вы скользнула из рук и оглянулась. Это был Збигнев. Как же он красив! Или мне так казалось? Я испуганно оглядывалась, а вдруг здесь кто окажется знакомый.

- Оля (и опять ударение на «Я») Идем до кафе, это рядом.

Молодой человек старательно подбирал слова - Я хотел тебе что сказать, ты мне бардзо нравится.

Бардзо(очень),я поняла его слова. Мы пошли в кафе. Разговаривали часа два, оба мешали слова, говорили то польские, то русские. И смеялись, когда говорили неправильно.

Збигнев рассказал, что работает водителем автобуса, иногда ездит в нашем направлении, но не к нам, а через польскую деревню и дальше. Ему 25 лет, он живет с родителями и еще есть сестра Зося. По - нашему - Софья. Мы просто разгова ривали, а мне казалось, что смотрю какое - то чудесное кино и я в нем играю. Мне было очень приятно с ним общаться. Я ему нравилась, я это видела, и мне это тоже нравилось.

Я не думала о том хорошо это или плохо. Мне просто было хорошо здесь и сейчас. В 17 - 40 был мой автобус, и я попросила меня не провожать, это был по следний рейс в нашу сторону и обязательно кто - нибудь окажется из нашего гарни зона. Не обязательно знакомый, но кто его знает.


Збигнев сказал, что в четверг будет ехать рейсом через нашу польскую де ревню, в Елень, Сильново и далее. Я ответила, что тогда поеду в Сильново, а на обратном пути буду ехать с ним. Я пошла к автобусу, а Збигнев чуть в стороне шел следом. Я села в автобус, он встал перед окном и когда автобус медленно тронулся, еще немного шел рядом.

В четверг, рано утром, попросив соседку Валю посмотреть за сыном, кото рый еще спал, я кинулась в польскую деревню. Сердце застучало быстрее, как толь ко я увидела большой сине - красный автобус. Збигнев был за рулем, в Польше водители автобусов в специальной форме, а ему форма шла необыкновенно. Или мне так казалось? Наверное, для меня он теперь хорош в любой одежде.

Я села на переднее сиденье, когда оплачивала проезд, Збигнев погладил мою руку, и я жутко покраснела. Сорок минут, что я ехала до Сильново, пролетели, как пять минут. Выходя из автобуса, услышала, как Збигнев сказал мне вслед, что будет ехать обратно через час.

Само собой, обратно я ехала с ним же. Чтобы не ехать с пустыми руками, купила кое - что для дома. С остановки шла в плохом настроении. Мне не хотелось расставаться с этим человеком. Збигнев на прощание дал мне листок с расписани ем его автобуса.

- Это для пани дае лист, же бы пани знала, кеды бендзе автобус(это для пани даю расписание, чтобы пани знала, когда будет автобус).

Так мы встречались, иногда в автобусе, иногда я просто делала вид, что иду в польскую деревню в магазин, а сама стояла на остановке и ждала автобус. Мне хо телось хотя бы мельком увидеть Збигнева. Это был мой секрет, моя большая тайна.

И я никому не хотела открыть этот секрет. Я не знала, люблю я его или нет, но мне его теперь не хватало.

Когда муж уехал на учения, я в очередной раз встретив автобус, сказала Збигневу, что у меня будет время с ним увидеться. Назначили день, и я приехала в город. Перед этим несколько раз перекрашивала и подводила глаза, потом смыва Галина Вязовцева ла все и начинала снова. В конце концов, умылась и поехала не накрашенной.

Это было настоящее свидание. Их в моей жизни было не так уж много. Збигнев встретил меня на вокзале, и мы поехали в парк. Гуляли долго, потом молодой чело век пригласил меня домой к себе.

Дома у Збигнева оказалась сестра, он познакомил меня с ней. Я несколько была разочарована. Мы пообщались с ней, слушали музыку. Тогда только вышли пластинки «АББА». Это было что - то потрясающее, я такого никогда не слышала.

Потом Зося пошла за тортиком, а мы остались одни. Я думала, что вот сейчас Збигнев возьмет меня на руки, понесет в кровать. Збигнев подошел ко мне, обнял меня обеими руками, прижал к себе и замер. Мы стояли так, наверное, долго. Он то отстранял меня и целовал ласково и нежно, то вновь прижимал к себе, так бережно, как маленького ребенка. И все повторял:

- Страшне чен кохам.

По - русски, это - я тебя сильно люблю. А мне и по–русски и по - польски было просто очень страшно. Ох,не дай Бог, кто узнает об этом романе. Если узнает командование, сошлют нас с мужем в какой - нибудь Глухопердинск, еще хуже в За байкалье или Туркмению. А я совсем не хотела в Байрам - Али пропадать в песках.

Ведь могут сослать! И не посмотрят на то, что мой муж один из лучших военных специалистов в части.

Я чувствовала, что пропала. Я утонула в его глазах, как в болоте, увязла по самые уши и не вылезть мне никак без посторонней помощи. Вот только ни в чьей помощи я не нуждалась.

Пришла Зося, мы пили чай. Збигнев не сводил с меня глаз, и Зоська сказала, что брат меня краснеет. Это она имела в виду то, что я краснею от его взгляда.

Я называла его Збигневом, но Зося сказала, что уменьшительно имя – Збышек, и оно мне понравилось. Мне все в нем нравилось. Он не тащил меня в кровать, и это было так приятно, что я ему просто нравлюсь.

Прошел год с нашего знакомства. Я поделилась своим секретом с подругой, и та прикрывала меня в мои свидания. Иногда Збышек приезжал к нам, и я встреча лась с ним в ее квартире, она в это время гуляла с детьми - своим и моим сыном.

Потом Збышек с Зосей приехали к нам в гости, мы представили их как мужа и жену нашим мужьям. Сказали, что познакомились с Зосей в магазине, где она ра ботает продавцом. Зося, в свою очередь, познакомила нас как бы со своим мужем.

Это и позволило Збышеку с сестрой приезжать к нам запросто. Надо сказать, что Зося не очень одобряла наш роман. Она сказала, что брату уже пора иметь жену и заводить ребенка. Со мной у него нет никакого будущего.

Мы уже были близки со Збышеком. Он был необыкновенный. Мне срав нивать было не с кем. Муж был единственным моим мужчиной. Я жила двойной жизнью и уже не представляла, как я потом расставаться буду со своей любовью.

Остаться в Польше мне не светило. Жить в Польше нам оставалось два года. Кон тракт на пять лет, а потом нас переведут в гарнизон в Союзе.

В последнее время Збышек стал каким - то напряженным. На мой вопрос, что случилось, отвечал, что зденервованный от моего мужа. Это надо понимать как то, что нервничает из - за моего мужа. Збышек не хотел меня делить с ним. Я ответила, что выхода все равно нет, если наша связь станет достоянием гласности, в лучшем случае, меня вышлют в Союз.

А я таяла, когда Збышек называл меня «моя кохана».И еще говорил, что я бардзо урода и чудно, как пенкна кобета.То есть я очень красивая, удивительно пре красная женщина. Мы как - то шли мимо магазина со свадебными платьями. Збы шек сказал, что из меня бендзе бардзо пенкна панна млода,(я буду очень красивой невестой).

Пражский Парнас № Мы зашли в магазин. И я совсем сдурела - согласилась примерить платье.

Я никогда такой красоты не видела. Это сейчас и у нас платья невиданной красы. А на моей свадьбе у меня было простенькое белое платье и фата в виде накидки на подушки.

Я стояла перед зеркалом в длинном белом платье и не могла поверить, что там, в зеркале красавица – принцесса - это я. Збышек встал рядом, взял меня за руку, и тут я увидела, что его глаза наполнены слезами. Он моргнул, и крупные кап ли упали мне на руки.

Я поспешно начала стягивать платье, Збышек помогал мне расшнуровывать корсет, а руки его дрожали. Мы вышли из магазина, пошли к нему домой. Оба мол чали, и молчание было таким тягостным и густым, что мы вязли в нем, как в варенье мухи. Наконец, Збышек произнес:

- Венцей так жить невольно.

Что больше так жить нельзя, я и без него знала. Збышек продолжил уже по – русски - когда ты уедешь, я буду умереть. Как я буду знать, что тебя нет, и не будет.

Где я буду тебя увидеть!

Я плачу вместе с ним, я тоже не знаю, как я буду жить без него. Сейчас мы кое - как, но видимся. Сейчас мне вдруг стало страшно, что же будет дальше. Уез жая в отпуск, я сходила с ума у себя дома и торопилась обратно. А отпуск у нас был полтора месяца. Збышек тогда похудел, сказал мне, что боялся, вдруг я не вернусь.

Сердце разрывалось, и большего горя нет, чем наша несчастная любовь.

Наконец, успокоившись, собрались с духом и поехали на вокзал. Черт с ними, если кто нас увидит вместе. Я могу сказать, что встретила Збышека, и тот проводил меня на вокзал. Муж меня к Збышеку не ревновал. Он считал их с Зосей идеальной парой и говорил мне, чтобы я брала с них пример, как надо любить мужа.

А спустя два месяца я узнала, что беременна. Муж жутко обрадовался. Збышеку я боялась признаться, но он, увидев мой бледный вид, спросил, не хвороба ли я. То есть, не больная ли. Когда я сказала о своей беременности, то помрачнел, а потом с надеждой спросил - Это мОе дзецка? (это мой ребенок)?

- Збышек, милый, я не могу знать, чей это ребенок.

Но процентов на 80,я была уверена, что отец ребенка - он. Следующие пол года стали невыносимыми. Збышек истерил и требовал все рассказать мужу, каж дую нашу встречу с карандашом в руке подсчитывал дни, и выходило, что ребенок его.

Это я знала и без него. Но как выйти из этой ситуации, я не знала. Перед са мыми родами я уехала рожать в Союз. Я родила сына. Когда мне его принесли, и малыш открыл глаза, я зажмурилась. Небесно - голубая синь не оставляла сомне ний, на меня смотрела маленькая копия Збышека.

Вернувшись в Польшу к мужу, я долго не видела Збышека. Да мне и не до него было. Сказалась нервотрепка во время беременности, ребенок был беспокой ным и все время орал. Я похудела и подурнела и не хотела, чтобы любимый меня видел такой.

Збышек с Зосей приехали меня поздравить. Збышек, увидев сына, побледнел и сказал Зосе, что это его сын. Потом Збышек пропал и не появлялся месяца три.

Приехал осунувшийся, с взглядом побитой собаки и сказал, что женится. Больше он не может так жить.

Збышек сделал предложение своей колежанке(однокласснице),Анна давно его любит. И еще сказал, что она поможет меня забыть. И добавил - быть может. Я с ним согласилась. Выхода всё равно другого не было. Я, измотанная беременностью, потом выяснением отношений с ним, боязнью, что каким - нибудь образом раскро Галина Вязовцева ется наша связь, теперь согласна на все.

Муж, глядя на сына, сказал, что сын как две капли воды похож на меня. Ну, на меня, так на меня. Лишь бы не терзали сомнения, что на кого - то другого по хож. Когда моему сыну исполнился год, у Збышека и его жены родился сын. Зося сказала, что сын очень похож на Збышека и еще он похож на моего сына. Это ему в утешение, подумала я.

Близко с самим Збигневом мы увиделись еще только один раз, это было не свидание влюбленных. Два уставших человека утешали друг друга и говорили, что никогда не забудут этих встреч. Безысходность выпила нас до дна. Не хотелось ни ласк, ни нежных слов. Весь разговор крутился только вокруг того, что будет после.

Даже не было слез. Збышек держал меня за руки и тихо говорил, говорил - Кохана,цо бендземе робиць?(любимая, что будем делать?) Я в ответ - ниц с тего не бендзе(ничего из этого не выйдет).

Потом целые тирады, не давая сказать мне ни слова, говорил, словно торо пился прожить эти минуты со мной. Я слушала молча, слова шелестели, как сухой лист под ногами и я невольно подумала, что слова падают, и мы сейчас их топчем.


А вскоре мы уехали. Совсем. На вокзале нас провожали друзья. Я даже не ду мала, что напоследок увижу Збышека. Они приехали с Зосей. В общей суматохе на нас особо никто внимания не обращал. Муж накачивался пивом - где он теперь его попьет. Подруга и ее муж отвлекали его, пока я прощалась со Збышеком и Зосей.

Говорили по - польски, муж, хотя и прожил пять лет в Польше, не научился ни то что разговаривать, даже не напрягал мозги, чтобы хотя бы понимать польскую речь. Сын спал, Збышек смотрел на него спящего, словно впитывая в себя его образ.

Потом как - то устало произнес - Пшекленте жице (проклятая жизнь).Цо далей бендзе - не вем (что дальше будет - не знаю).

Я сказала, что Бог ему подарил своего сына, который всегда будет рядом, а у меня есть мой сын и мы всю жизнь будем помнить друг друга. Мои слова звучали как - то неискренне и лживо. Я думала, что расставание будет тяжким, но все оказа лось куда проще. Не было слез, и когда поезд тронулся, я вздохнула с облегчением.

Расселись по местам и муж, глядя на меня, вдруг сказал, что на вокзале один из провожавших– Радько - намекнул ему, что подозрительно похож наш сын на по ляка, который нас провожал.

- Что скажешь? - он смотрел на меня, и лицо его начинало багроветь, это признак того, что муж начинает злиться.

- Что ты идиот - ответила я, а что я могла еще сказать - ты забыл, как этот Радько меня обхаживал, он до сих пор меня терпеть не может, поскольку ему, такому кра сивому, отказали. На этом обсуждение вопроса закончилось.

В Союзе, спустя два года, мы с мужем развелись, и я уехала от него. Больше я его не видела, но знала, что он женился.

Прошло двадцать лет. Сын вырос. Я после отъезда из Польши, еще с год переписывалась с Зосей, потом там произошла смена власти, Польша пережила жуткий кризис. Переписка с Зосей оборвалась.

Жизнь продолжалась, мои дети выросли. Я сменила работу и занялась биз несом, ездила в Польшу. Место, где я раньше жила, находилось на севере Польши, а я тогда дальше Варшавы не ездила. Мне каждый раз хотелось побывать в том городе, но это было очень далеко от Варшавы и совсем не по пути.

Ездил со мной и мой младший сын, сводя с ума девушек. Он был высок, красив, и где бы мы не появлялись, девушки смотрели на него. Я долго не могла на смелиться добраться до места моего бывшего проживания. Однажды решилась и мы поехали. Сын был со мной, всю дорогу ныл, что так далеко ехать.

Пражский Парнас № Ехать было действительно далеко. Я всю дорогу молчала, и не знала, что я там увижу. Доехали до города, поплутали по улицам, часть их была переименована.

Веяние времени и незачем полякам сейчас улицы «Героев Сталинграда» или Со ветская. Когда нашли дом, где жил Збигнев, немного растерялась, за двадцать лет, конечно, произошли изменения.

Я не знала, как быть, хотелось увидеться со своей любовью, не зря же столь ко километров намотала. Сын вышел из машины. Я встала рядом, и оглядывалась по сторонам. Неожиданно к сыну направился какой - то парень и протянул ему руку.

Сын ответил рукопожатием и обернулся ко мне - Мам, тут какая - то непонятка, я же его не знаю.

Паренек отпрянул - пше прашем, мыслял,же то Тадек(простите,я думал - это Тадек) Я поняла, что моего сына спутали, с кем, я уже догадалась. Стало быть, они похожи - мой сын и сын Збигнева. Я заговорила по - польски, молодой человек ска зал, что мой сын бардзо подобный до Тадека, то есть очень похож на Тадека.

Я спросила, где Тадек живет и жив ли его отец - Збигнев Радович. У него была фа милия, как у польской певицы Марыли Радович. Оказалось, что жив - здоров мой Збышек и сестра Зося тоже. Я попросила сходить и позвать кого - нибудь.

Вышла Зося, стала оглядываться и я окликнула ее. Та, присмотревшись, ахну ла - Олька, с конт ты тутай?(откуда ты тут?) Пригласила домой, она жила в квартире, где жили раньше всей семьей, где мы когда - то встречались со Збышеком. Родители переехали жить в деревню, квар тиру оставили ей. У нее есть семья и две дочки. Збышек живет недалеко от нее, и Зося сейчас позвонит ему. Все это говорила быстро - быстро, было видно, что рас терялась от моего неожиданного появления. Замолкла тогда, когда я позвала сына с собой.

- Матка Боска! - Зоська кинулась обнимать моего сына, а тот не мог понять, чего это чужая тетка, в чужой стране, так рада его видеть.

В квартире мы ожидали недолго. Стукнула дверь, и запыхавшись, влетел Збышек. Он даже не обратил внимания, что я стала крупнее и не так юна. Схватил меня в охапку и прижал к себе. Совсем как тогда, в молодости. Разом перед глазами встали - мой синеглазый Збышек и я, хрупкая маленькая девочка.

Збышек меня иногда так называл - маленькая девочка.

Мы стояли так, наверное, долго. Никто не тревожил единение наших душ.

Совсем близко стучали наши сердца. Быстро - быстро. Наконец, он отпустил меня от себя, и я увидела, что в его глазах стояли слёзы. Совсем, как тогда. Я боялась, что тоже сейчас заплачу. И не знаю, что будут означать мои слёзы, то ли радость нашей встречи, то ли тоску по разбитым двум сердцам..

Збышек тоже изменился, появилось брюшко, волосы уже были не такими пышными и длинными. Вот только глаза - они по - прежнему были цвета весеннего неба. Зося окликнула его - ты попачь тутай (ты посмотри сюда) и показала на моего сына.

Збышек повернулся и остолбенел. Он протянул ему руку, сын пожал ее. Збы шек во все глаза смотрел на него и все повторял - «Не веже (не верю).

Вся эта суета сыну была непонятна. Я решила, что дорОгой потом все объясню. До рога обратно будет длинной, времени хватит на всё. Потом мы пили чай и говорили, говорили. Я была рада встрече, но постепенно начала сомневаться в правильности Галина Вязовцева своего решения поехать сюда. Могут возникнуть вопросы у жены Збышека, могут дойти слухи, что около их дома был парень, очень похожий на их сына Тадеуша. Я вслух высказала свои опасения, на что мне было сказано, что это не мОя справа(не мое дело).

Мы уже прощались у подъезда, когда увидели идущую по двору женщину.

Судя по тому, как покраснела Зося, я поняла, что это жена Збигнева - Анна. Я бы стро отправила сына сесть в машину, пока Анна не разглядела его, сама осталась стоять. Смысла убегать не было.

Збышек нас познакомил, сказал, что я когда - то жила в Польше и приехала посмотреть на свой бывший дом и заехала к ним. Анна внимательно на меня по смотрела и сказала - Ты напевно пенкна кобета.(ты в самом деле красивая женщина)и добавила, уже обращаясь только ко мне - я добже вем, кто ты (я хорошо знаю кто ты).

Збышек покраснел, оглянулся на растерянную Зосю. Я тоже растерялась и не знала, что сказать. Анна кивнула в сторону машины и спросила - Там сын?

Я ответила, что да. Анна сказала, что не сердится на меня и всегда знала, что Збигнев меня любил и на ней женился без любви. Но она счастлива, Збышек - хоро ший муж и хороший отец и никогда их не обижал.

Я сказала, что хочу, чтобы Анна простила меня. Она ответила, что я ни в чем перед ней не виновата. Мы простились, и я пошла к машине и уже хотела сесть в неё, когда Збышек окликнул меня и подошел. Мой любимый взял мою руку и по целовал ее, потом сказал, что благодарит меня за то счастье, что я подарила ему.

Просил беречь себя и сына. И спросил, не собираюсь ли я еще приехать. Я ответила, что не знаю, но про себя решила точно, что никогда. Зачем? Бередить раны свои и других?

Все давно прошло. У нас у каждого своя жизнь. И мы дальше пойдем каждый своей дорогой. Из памяти не вычеркнешь то, что было, а вспомнить было что.

Часть дороги ехали молча. Сын, наверное, переваривал увиденное. Услышанное он не все понял. Потом как - то странно посмотрел на меня и спросил - Если я не ошибаюсь - это и есть мой отец.

Сын это даже не спросил, а сказал так утвердительно, что я не стала отри цать.

- Ну, ты, маман, даешь! А чего ты меня не здесь рожала, у меня бы место рождения было - Польша, глядишь, и гражданство бы получил.

Я ответила, что мы жили здесь в то время, как оккупанты, нас так поляки называли, так что сейчас в свете новой жизни и новых отношений между нашими государствами, гражданства ему было не видать. Больше эту тему мы не затрагива ли. Какая разница теперь, кто отец. Он с ним не жил и не знал его. Соответственно, о каких чувствах может идти речь. Как не знал и того отца, чью фамилию носил. Мы как разошлись, больше с ним не виделись.

Больше в тех местах мы не были. Я иногда вспоминаю, как мы дурачились со Збышеком, он меня спрашивал, КАК я его люблю. А я отвечала - как Бога кохам. А он мне в ответ - в тым разе я кур крадне(в таком случае я кур ворую).А я сейчас думаю, что это мы крали свою любовь.

Вот такая история.

Сергей Левицкий Сергей Левицкий Президент Союза русскоязычных писателей в ЧР.

Предлагаю читателю свои впечатления о Москве. Я – русский, коренной мо сквич. И предки мои прожили жизнь в Москве. Я пишу о Москве то, что знаю - и то, что думаю. Повествование начинается с 2007 года, когда я пришел к выводу о стремительном приближении «точки невозврата».

Я люблю тебя, Москва – красавица… Давненько ты не был в Москве, - обнял меня в аэропорту Шереметьево дав ний школьный друг Леонид. - Садись в машину, смотри, как изменилась Москва.

Был август 2007 года, и я стал смотреть.

Пражский Парнас № ***** ***** Народ, не имеющий национального самосозна ния - есть навоз, на котором произрастают другие народы.

— Пётр Столыпин Сразу от аэропорта началась автомобильная пробка, тянущаяся до ст. метро Ди намо (это уже почти центр). Так что ехали, вернее, стояли, долго – часа полтора. Хо рошо, что в машине кондиционер: на улице было +32. Бросилось в глаза, что стало меньше «Жигулей» и «Волг» – всё больше иномарки… Леонид, у которого я остановился, жил в Центре, прямо возле станции метро Павелецкая, расположенной с внутренней стороны Садового кольца. Здесь в дово енном кирпичном доме он родился, и в этом районе мы, будучи студентами, ча стенько гуляли. Панельный дом, где сегодня живёт Леонид, огорожен железным забором с замкм, в подъезде крепкая стальная дверь, затем стальная дверь в ко ридор на 4 квартиры и затем стальная дверь в квартиру. А дом-то самый обычный.

- Выйдем - пройдёмся? Купим, что при встрече положено, – предложил Леонид.

Первое, что бросилось мне в глаза: всё очень приближено к человеку. Вокруг магазинчики, палатки, многочисленные аптеки (видимо, это выгодный бизнес).

Многие на улице пьют пиво из бутылок, хотя Лёня говорит, что это теперь запре тили. Кое-где лежат люди, и в том числе женщины, но прохожие понимают, что они не мёртвые, а просто их разморило от жары и алкоголя. Рядом на газоне спят без домные собаки.

У метро кучкуются группки деградантов, некоторые с разбитыми лицами, в гряз ной рванине, босиком. Встречаются и молодые парни, по виду которых ясно, что они спились и никаких надежд на будущее не имеют.

А лица-то наши, родные, русские.

- Лёнь, что-то не очень позитивное впечатление.

Сергей Левицкий - Так остальные ж на работе. – Ты лучше посмотри, продукты какие!

Действительно, что касается продуктов питания, то отечественные мясные и мо лочные продукты стали хорошего качества и потеснили импортные. Иногда колбасу продают с приезжающей автолавки, и москвичи знают, что надо брать «Клинскую».

Но вина почему-то очень дорогие. А четвертинка неплохой водки стоит 60 ру блей. За 20-30 рублей можно попить пива (правда, на улице, из горлышка).

- Вот эту бери, - учил Леонид. - Бутылка хорошей водки начинается со 100 ру блей, а вот билет в театр Ленком, куда ты собрался, стоит 2000 рублей… Так что у тебя есть время подумать, - улыбнулся он.

- Лёня, а что у вас этот огромный памятник стоит в самом центре Москвы, на Калужской площади? Вроде много кого посносили во времена «перестройки». Всё таки памятники – это вехи истории? или по-прежнему зовущие куда-то символы?

Вроде, коммунизм строить раздумали, а всё по Ленинскому проспекту едем куда то… - А тебе что, водка не нравится? – Больше пей, меньше думай. Вон, колбаску бери. Завтра будешь на метро ездить, жизнь изучать.

…В метро теперь меньше нищих. Совсем не стало поющих и играющих на ин Пражский Парнас № струментах артистов, изобилие которых было 10 лет назад. Но по вагонам регуляр но ходили два парня лет по 28, демонстрируя ампутированные выше локтя руки. А в переходах стояли девушки с самодельными плакатиками: «Умирает мама. Помоги те на лечение!» или «Умирает сын. Помогите!». Тут же неподалёку стояли молодые люди, предлагающие приобрести диплом любого ВУЗа или автомобильные права.

Права стоят 15 000 рублей и привозятся вам домой на третий день – только надо сдать фотографии и грамотно написать свою фамилию.

В метро меня поразило то, что ходят всё те же старые вагоны, в которых я ездил в детстве 45 лет тому назад. На станциях темно, и на перронах нет схем! Надо войти в вагон – там схемы есть, и уже в вагоне можно убедиться, что едешь не в ту сторону.

Лавины людей в метро меня просто потрясли. Если зазеваешься, людской поток вынесет тебя вовсе не туда, куда ты собирался.

Национализм, по мне, столь естествен, что никогда, ни при каких порядках, «интернацио налистами» желаемых, не угаснет. Для наро дов, подобных Русскому, дикость учения о вреде патриотизма до того очевидна, что не следо вало бы о нём даже упоминать.

— Дмитрий Менделеев За последние десятилетия в городе так и не построены общественные туале ты. У некоторых станций метро стоят синие временные будки (как на стройках для рабочих. Естественно, без умывальников). Обычно их три. В центральной будке с распахнутой дверцей на толчке сидит управляющая этим хозяйством женщина и со бирает с желающих облегчиться 10 рублей. «Льгот нет» – гласит объявление. Вот уж эти россияне: и тут им льготы подавай!

Указателей, где туалет, тоже нет, да, впрочем, это излишне. Запах, знакомый с детства, быстро выведет вас на цель. Но это летом. А при минус 25, зимой?

Со строительством многоуровневых автомобильных развязок давно опоздали.

О постоянно возникающих в городе автомобильных пробках не писал только лени вый… Очень много «бомбил» - нелегальных такси. Стоит поднять руку, сразу оста навливаются две-три машины. Всё это старые, совершенно изношенные «Жигули».

За рулём представители востока и юга России, плохо владеющие русским языком и совершенно не знающие Москву. В народе это называется «Джихад-такси».

В автобус или троллейбус теперь впускают только через переднюю дверь, где рядом с водителем установлен турникет.

Безбилетник не пройдёт! Устарел, видимо, лозунг, вызывавший у меня в детстве умиление: «Совесть пассажира – лучший контролёр!».

Теперь что, в Москве живут другие люди?

Сергей Левицкий Сама Москва хаотически застраивается крупными коммерческими структурами, задача которых - напихать как можно больше зданий на отведённой площади без создания вокруг необходимой для жизни инфраструктуры. Это так называемая «то чечная застройка». Поэтому архитектурный облик города вызывает какое-то стран ное впечатление.

Все вновь построенные дома, коммерческие объекты немедленно огоражива ются железными заборами, как правило, с охранниками. Сколько же их в Москве!

В Замоскворечье есть улицы, состоящие из сплошных железных заборов. Ма леньких кафе нет. Нет этого бизнеса. Москва - это город «проходи-проходи», здесь обычному горожанину места нет.

Ещё погулял по городу.

Очень огорчило состояние бывшей библиотеки им. Ленина – теперь Российской Государственной. Она расположена в самом центре города, возле Кремля. Внутри не был, но шокирует вид большой площадки при входе: разбитые гранитные ступе ни, на которых можно переломать ноги, кривые плиты, полное отсутствие скамеек.

Наверное, власти в библиотеку не ходят.

Прокатиться на катере по реке от парка культуры до Котельнической набереж ной и обратно (совсем недалеко) стоит 720 рублей. А если всей семьёй? Крутовато!

- Ну вот, Лёня, поизучал я город и его население.

- Ну и как?

- Скажу тебе откровенно: иногда думал, ну как же вы тут живёте? Потом пообе дал в трактире «Ёлки-палки» - вкусная русская еда и вроде не особо дорого. Хоро шо, словом. А вообще рестораны и кафе, куда я заходил, дороги.

Самое дешёвое отечественное пиво, которое я обнаружил в кафе-забегаловке, стоит 100 рублей, будто в Баварии. Наверное поэтому и ходит каждый по улице с пивной банкой в руке. Да ещё реклама по телевизору, как я вчера убедился, бук вально требует, чтобы население пило пиво. Вижу, что этот напиток к 2007 году стал национальной идеей России, разработать которую так мечтал Ельцин.

- Что значит «дорого»? Это как для кого. Ты с чем сравниваешь?

- А я, Лёня, с Прагой сравниваю, там все рестораны и пиво - дешевле!

Пора прощаться с Москвой 2007 года.

Я стоял у метро и смотрел на лица людей. Нехорошая аура. И дело не в том, что русских лиц становится всё меньше. Мы – интернационалисты! Но вид у этой суе тящейся толпы наводил на грустные размышления. Что-то мало было спокойных, доброжелательных, улыбчивых и достойных лиц.

И мне захотелось скорее покинуть город, где я родился и прожил почти полвека.

- Лёня, вези меня в Шереметьево.

Пражский Парнас № ***** ***** И вот я вновь в Москве в этой же квартире в ноябре 2012 года.

Ехать встречать меня в Шереметьево Леониду уже не понадобилось. Замеча тельный «Аэроэкспресс» быстро довёз меня до Белорусского вокзала. А далее я на метро - до «Павелецкой». Как и пять лет назад раскопаны площади у Белорусского и Павелецкого вокзалов (эти «раскопки» сохранены и сегодня - в 2013 году!).

Введение рейсов «Аэроэкспресса» сильно подорвало позиции «таксистов-бом бил». Если раньше доехать от аэропорта до ближайшей станции метро «Водный стадион» стоило 100 долларов, то теперь и до центра Москвы довезут за 40.

Заметил, что возле дома убрали киоск, где раньше жарили сосиски для народа, а вокруг резвились крысы. Рядом открыто новое и чистое кафе. Хорошо. Правда, цены я не сравнивал. Может быть, поэтому за ещё сохранившимися ларьками куч куются группки одетых в чёрное людей с пивом в руках.

- Давай налегать не будем. Лучше я завтра в Третьяковку на свежую голову схо жу. Третьяковская галерея, хотя я там много раз бывал, поражает своим масштабом и коллекциями картин. И всё там замечательно сделано.

Очень интересный и приятный театральный музей им. Бахрушина!

Какие выдающиеся и достойные были люди: Третьяков, Бахрушин… Уверен, что такие личности вскоре появятся и в современной России. Уже назре ло. В театр Сатиры сходил на интересный спектакль Ю. Полякова. Лица у зрителей Национализм - это проявление уважения, любви и преданности, преданности до самопожерт вования в настоящем, почтения и преклонения перед прошлым и желание благоденствия, сла вы и успеха в будущем той нации, тому народу, к которому данный человек принадлежит.

— Павел Ковалевский какие-то светлые, совсем другие, не те, что на улице.

- Ну, что? Похавал культурки?

- Да, Лёня. Москва огромный культурный центр, что бы с ней ни происходило.

- А что с ней происходит? Может, тебе что-то и не нравится, но должен же город меняться! Не может он 50 лет стоять без изменений!

- С этим, Лёня, я немедленно соглашусь. Не может и не должен! Но как изме нилась Москва? Она что, стала более удобна для жизни? Вот в чём вопрос. Как стал ходить транспорт? Безопасно ли ходить по улице? Да, много другого, что определя ет комфортность проживания.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.