авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 25 | 26 || 28 | 29 |   ...   | 33 |

«ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК • ОБЩЕСТВО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ИСТОРИИ СЕРИЯ ОБРАЗЫ ИСТОРИИ ...»

-- [ Страница 27 ] --

780 ГЛАВА что «все зависит от воли Самодержца», видим «легкие, быстрые пере ходы от зла к добру»33. Однако история России доказывала вероятность перехода и в противоположном направлении, в сторону деспотизма.

Согласно Робертсону, деспотическим может быть признано то правление, где «Государь полновластно начальствует сильным войском и располагает большими доходами», где «народ лишен всех прав и не имеет ни непосредственного, ни отдаленного участия в законодатель стве, где нет родовитого дворянства, которое, сберегая собственные права и отличия, составляет посредствующее сословие между Госуда рем и народом»34. Карамзин отвел характеристике деспотического правления Ивана Грозного в постреформаторский период отдельный том, о чем 25 мая 1818 г. писал: «Теперь занимаюсь девятым томом, т. е. ужасами тиранства»35. Он ясно давал понять, что тирания — фено мен, порождаемый обществом, а не только личностью властителя. Вос создав события января 1565 г., он не мог не признать, что «безначалие казалось всем еще страшнее тиранства», подданные «со слезами благо дарности славили» согласившегося вернуться на трон государя, на званного здесь Карамзиным «Владыкою». Молчали «знаменитые Рос сияне, лишаемые свободного доступа к Государю», т. е. переставшие быть тем «посредствующим сословием», о значимости которого писал Робертсон. Молчало, за единичными исключениями, духовенство, сло жившейся иерархии которого царь противопоставил иерархию оприч ного двора, выступая в нем в роли игумена, позволяя себе самые жес токие повеления давать «во время заутрени или обедни»36.

Завершая IX том, историк предельно ясно сформулировал свою позицию в отношении деспотизма Ивана IV: «Напрасно некоторые чу жеземные Историки, извиняя жестокость Иоаннову, писали о загово рах, будто бы уничтоженных ею: сии заговоры существовали единст венно в смутном уме Царя, по всем свидетельствам наших летописей и бумаг государственных»37. Для Карамзина, как и для Робертсона, было совершенно очевидно, что тирания несовместима со стабильностью, что она не укрепляет, а разрушает устои государственные.

Там же. Т. VIII. СПб., 1817. С. 104.

Робертсон В. История государствования... Т. I. С. 343.

РО ИРЛИ. Ф. 61. Д. 14. Л. 3.

Карамзин Н. М. История… Т. IX. С. 82–83, 99, 102.

Там же. С. 504. Как отмечал Ю. М. Лотман, Карамзин «не пытался найти государственный смысл в терроре Грозного», в отличие от тех последующих исто риков, «которые прямолинейно признавали усиление государственности основной исторически прогрессивной чертой эпохи». См.: Лотман Ю. М. Колумб русской истории // Его же. Карамзин. СПб., 1997. С. 580-581.

МЕСТО И ОБРАЗ XVI СТОЛЕТИЯ В ИСТОРИОГРАФИИ...

ПРОБЛЕМА ПРЕСТОЛОНАСЛЕДИЯ КАК СИМВОЛ СТОЛЕТИЯ Проблемой, определявшей стабильность или дисбаланс государ ственного устройства, в работах Робертсона выступает проблема пре столонаследия. Традиционно значимая в монархическом государстве, она приобрела в Шотландии практически перманентный характер, и в период с 1390 по1542 гг. длительные малолетства (minority) наследни ков в связи с насильственной гибелью их отцов стали печальной тради цией. «Из шести наследных принцев от Роберта III до Якова VI, — пи сал об этом времени Робертсон, — ни один не умер естественной смертью и minority в течение этого времени были дольше и чаще, не жели когда-либо случались в любом другом королевстве»38. В тот век, согласно Робертсону, право и порядок наследования не были определе ны с той точностью, как в его эпоху, а потому решение возникавшей проблемы зависело от каприза юристов, руководствовавшихся неясной, часто воображаемой аналогией39. Особый интерес политической элиты Европы вызывали междинастические браки. Робертсон не без иронии писал, что «не было в тот век события, возбуждавшего сильнее полити ческие опасения и ревность… дававшего рост более противоречивым интригам, нежели замужество шотландской королевы». Примечатель ным фактом, показывающим неустойчивое положение правительства в тот век, с точки зрения историка, была в период длительного отсутствия королевы та безнаказанность, с которой подданные могли захватить счи тающиеся ныне священными права короны40.

В Англии, когда, по словам Робертсона, «нация начала терять на дежду на замужество Елизаветы»41, еще свежа была память о граждан ских войнах, более столетия опустошавших страну в период соперни чества Ланкастеров и Йорков. Таким образом, историк подчеркивал взаимосвязь описываемых им переживаний англичан по поводу пер спектив неизбежных и неясных перемен на престоле с историческим опытом, а события XV века оказывались частью современности.

Воспроизводя ситуацию встречи шотландцами молодого короля Якова VI в 1579 г., Робертсон отметит, что жители Эдинбурга встретили его, в соответствии с обычаем того века, шумным выражением радости, пышными зрелищами. Претерпевшая бедствия гражданской войны, ос корбительное высокомерие иностранных армий, нация была рада снова Robertson W. The history of Scotland… V. I. P. 33–34.

Ibid. V. II. P. 103.

Ibid. P. 89, 98.

Ibid. P. 302.

782 ГЛАВА видеть скипетр в руках короля, обольщаясь надеждой, что «единение, порядок и спокойствие будет теперь восстановлено в королевстве». По зитивное отношение горожан историк связал здесь, таким образом, не с личностными достоинствами молодого короля, а с действием устойчи вой традиции и завершением длительного, тридцать семь лет продол жавшегося периода, «в течение которого Шотландия была вынуждена делегировать власть регентам или слабому правлению женщин»42.

Для просвещенных современников Робертсона, из которых только старшее поколение могло помнить правление королевы Анны, послед ней представительницы династии Стюартов, женские правления стали отдаленным прошлым: короли Георги из Ганноверской династии надол го заняли королевский престол, символически представляя эпоху не только при отцах, но и при внуках и правнуках первых читателей «Исто рии Шотландии». Но европейцы описываемого им столетия наблюдали и пытались осмыслить иные реалии, причем не только в Англии и Шот ландии. Как отмечает Л. П. Репина, «историческая ситуация и события XVI века, и в том числе появление в результате династических инциден тов во многих странах Европы государей женского пола и регентствую щих матерей при несовершеннолетних монархах (Изабелла в Кастилии, Мария и Елизавета Тюдор — в Англии, Мария Стюарт — в Шотландии, Екатерина Медичи и Анна Австрийская — во Франции и др.) оставили яркий след в политической мысли этого времени». Резко негативному восприятию женского правления английскими пуританами и шотланд скими кальвинистами противостояла позиция придворных авторов пред лагавших различать королеву как персону и как воплощение власти43.

Перечисляя рассматривавшиеся Елизаветой варианты решения судьбы Марии Стюарт, Робертсон обращал внимание на несколько фак торов, которые, помимо происхождения от их общего предка, Генриха VII, могли, как опасалась Елизавета, склонить англичан под держать претензии Марии на английский престол. Им выделялись ее личное обаяние, ее красота, ее манеры, ее страдания, вызывавшие вос хищение и сострадание44. Легитимация, таким образом, могла иметь место при наличии признаков традиционной легитимности, дополняе мой харизмой претендентки. Текст «Истории Шотландии» не дает осно ваний полагать, что для Робертсона существовали какие-либо различия в основаниях для легитимации власти короля и королевы, мужского и женского правления. Характеризуя Марию Гиз (Queen Regent), правив Ibid. P. 392.

Репина Л. П. От «домашних дел» к «делам государства»: гендер и власть в историческом контексте // Диалог со временем. 2007. Вып. 19. 2007. С. 21–23.

Robertson W. The history of Scotland… V. II. P. 260–262.

МЕСТО И ОБРАЗ XVI СТОЛЕТИЯ В ИСТОРИОГРАФИИ...

шую в период малолетства Марии Стюарт (1542–1560), он писал, что ни одна принцесса не обладала когда-либо достоинствами, более способ ными сделать ее управление знаменитым, а королевство счастливым45.

Это замечание, без сомнения, можно рассматривать как признание пра вомерности и возможной эффективности женских правлений, причем им отнюдь не придается характер некой исключительности.

С одной стороны, в подходе Робертсона нельзя не видеть отраже ния сложившейся в изучавшейся им Европе XVI века практики престо лонаследия, расходившейся с преобладавшими негативистскими тео риями относительно женского правления. В то же время, отсутствие следов гендерной дифференциации в трактовке специфики европейского престолонаследия являлось позицией, предопределенной системой цен ностей человека эпохи Просвещения. «История Шотландии» помогала читателям осмыслить проблему родственных связей как представителей, так и представительниц европейских династий в качестве в равной мере неисчерпаемого источника внешних и внутренних конфликтов.

В «Истории государствования императора Карла V» проблемы наследования отдельных престолов оказались в тени решения судьбы императорского престола в Германии. «Совместничество» Карла и Франциска, двух главных претендентов на императорскую корону, раз решилось, по Робертсону, не вполне целесообразно. Общая польза для других европейских государей, полагал он, заключалась в том, чтобы, объединившись, предотвратить чрезмерное усиление этих и без того могущественных королей. Но тогда, отмечал Робертсон, не обращали должного внимания на те понятия «о надлежащем распределении и равновесии могущества», которые «недавно вошли в систему Полити ки», однако состоявшееся избрание Карла являлось одновременно и «грубым нарушением древнего благотворного обычая», согласно кото рому у князей-электоров «главный закон любви к отечеству состоял в том, чтобы ослаблять и ограничивать власть Императора»46.

В «Истории» Карамзина обостренное внимание к проблеме пре столонаследия определялось самой спецификой российского XVI сто летия. Приступая к рассмотрению перемен на престоле после длитель ных правлений Ивана III и Василия III, Карамзин отметит, что никогда «Россия не имела столь малолетнего Властителя;

никогда — если ис ключим древнюю, почти баснословную Ольгу — не видела своего кор мила государственного в руках юной жены и чужеземки, литовского, ненавистного рода»47. Читатели, знакомые с «Историей Шотландии»

Ibid. V. II. P. 20–21.

Робертсон В. История государствования... Т. II. С. 55–59.

Карамзин Н. М. История… Т. VIII. С. 6.

784 ГЛАВА Робертсона, не могли не увидеть сходства в характере преступлений, ознаменовавших начало правления Елены Глинской и Марии Стюарт.

Смерть дяди Елены, Михаила Глинского, «смело и твердо» обличавшего «нескромную слабость Елены к Князю Ивану Телепневу-Оболенскому», утверждавшего, что на троне «народ ищет добродетели, оправдывающей власть Самодержавную», «помилованного Василием для Елены и заму ченного Еленою»48, вероятно, вызывали в памяти события 1567 года, убийство лорда Дарнлея, второго мужа Марии Стюарт49.

При характеристике последнего десятилетия XVI века, когда рос сияне, как и англичане, жили в преддверии угасания династии, Карамзи ну пришлось особенно часто обращаться к проблеме престолонаследия.

Историк отметил и «счастливые надежды», которые появились у всех, «от Монарха до земледельца», при известии о том, что царица Ирина ждет ребенка, и сомнения в возможности передачи престола по смерти Федора Иоанновича новорожденной Феодосии, и рассуждения о том, что предпочесть: «уставить новый закон», открывающий перспективу появ ления на российском престоле «венценосной жены», или дать со време нем «осиротеть престолу»50? Смерть Федора Иоанновича создала преце дент женского правления, так как «Феодор вручал державу Ирине», и Борис Годунов «напомнил Боярам, что они, уже не имея Царя, должны присягнуть Царице». Если Елена Глинская «властвовала только именем сына-младенца», то Ирине «отдавали скипетр Мономахов со всеми пра вами самобытной, неограниченной власти». У Карамзина вызывала большие сомнения добровольность последовавшего вскоре отречения вдовы Федора Иоанновича. С его точки зрения, «Годунов вручил Царст во Ирине, чтобы взять его себе», наследуя тем самым Годуновой, а не монарху «Мономахова Венценосного племени»51.

Особую актуальность этим деталям процесса передачи престола, аргументации в пользу того или иного его варианта придавала затя нувшаяся в России эпоха дворцовых переворотов. Карамзин знакомил ся с работами Робертсона в тот период, когда в Великобритании ситуа ция с престолонаследием стабилизировалась, а потому факты, свидетельствовавшие о существовании сложнейшего клубка аналогич ных проблем в прошлом Англии, Шотландии, других европейских го сударств, позволяли, вплоть до ситуации междуцарствия 1825 года, с определенным оптимизмом смотреть в будущее.

Там же. С. 11–12.

Robertson W. The history of Scotland… V. II. P. 194–196.

Карамзин Н. М. История… Т. X. С. 175–177.

Там же. С. 240–241, 244–245.

МЕСТО И ОБРАЗ XVI СТОЛЕТИЯ В ИСТОРИОГРАФИИ...

МОНАРХ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЭЛИТА: ДИЛЕММА СТОЛЕТИЯ Заметное место в своих трудах и Робертсон, и Карамзин отводят борьбе знати с властью монарха, выработке более приемлемых путей взаимодействия последнего с собственной политической элитой.

Робертсон характеризовал Шотландию как государство, где «ко ролевская власть так чрезвычайно ограничена, а власть знати так труд но преодолима»52, где, в отличие от других европейских стран, знать усилила свои позиции даже в период Реформации. В тот век, полагал историк, для представителя знати участвовать в заговоре против шот ландского короля не означало делать нечто необыкновенное: заговор щики не допускали самой возможности обвинения их в измене своему суверену. Вполне ординарным явлением представлено Робертсоном и покровительство, оказываемое шотландским заговорщикам английской королевой Елизаветой53, чье долгое правление позволяло воспринимать это если и не в качестве «доброго старого английского обычая», то, по меньшей мере, как устойчивую традицию. Анализируя итоги объеди нения двух королевств под властью Стюартов в заключительной части книги, Робертсон отметит, что, если в остальной Европе влияние фео дальной аристократии либо было ниспровергнуто благодаря политике правителей, либо подорвано успехами коммерции, то в Шотландии оно по-прежнему пребывало в полной силе. Поэтому в XVII в., вплоть до революции 1688 года, политическая ситуация для шотландцев была наиболее неблагоприятной, так как короли были деспотичны, а пред ставители знати были слугами и тиранами одновременно54.

В «Истории государствования императора Карла V» взаимоотно шения монарха и элиты рассматриваются преимущественно в контек сте активности народа. По итогам правления Фердинанда II подчерки вается, что тот «искусно обуздывал своеволие дворян и укрощал негодование городов», и именно в этом проявились «превосходные державные способности» Фердинанда55. Характеризуя тот всплеск «ду ха мятежа», который стал реакцией испанцев «всякого звания» на по лучение Карлом титула императора Германии и привел к избранию народом своих представителей, историк отметит, что «к счастью, эти представители прибыли ко Двору, когда Карл был в высокой степени раздражен на дворянство» и потому с досады оправдал народ. В то же Robertson W. The history of Scotland… V. II. P. 207.

Ibid. P. 421, 423.

Ibid. V. III. P. 189, 191.

Робертсон В. История государствования императора Карла V. Т. II. С. 25.

786 ГЛАВА время, Робертсон признал опрометчивым решение Карла оставить в этой ситуации народ вооруженным, так как чернь выгнала всех дворян из города, поручила правление чиновникам своего выбора и вступила в союз, бывший для Валенсии источником не только ужаснейших беспо рядков, но и самых гибельных бедствий56. Робертсон, таким образом, не рассматривал здесь противостояние короля и знати в качестве изо лированного процесса;

он в равной мере признавал и право народа, и право элиты на отстаивание своих интересов, а полномочия короля для него — прежде всего инструмент для поддержания стабильности.

В труде Карамзина определяющей эпохой противостояния власти царя и знати предстал период опричнины. В девятом томе Карамзину удалось так расставить акценты, что непредубежденный читатель не мог не увидеть в событиях 5 января 1565 г. трагедии заключения рос сийского варианта «общественного договора», уничтожившего все сдерживающие начала, способные защитить общество, «земщину», от произвола. Пришедшие в Александровскую слободу представители разных слоев московского общества приняли условия Ивана Грозного.

Боярство как политическая элита России оказалось не способным к противостоянию, к консолидации даже в ситуации, когда «Иоанн изрек гибель многим Боярам», из которых, казалось, никто не думал о своей жизни, а «хотели единственно возвратить Царя Царству»57.

Роль представительных органов, которые столь значительно влия ли на политические процессы в Шотландии, едва намечена в труде Ка рамзина. В работе Робертсона деятельность парламента — постоянный сюжет, значимая рубрика, неотъемлемый элемент структуры текста58.

Историк подчеркивал, что Парламент мог влиять на решение династи ческих проблем, что в тот век право Марии Стюарт избрать себе мужа без согласия Парламента было весьма спорным59. Вопросы безопасно сти протестантской религии также были в ведении Парламента, при чем, по словам Робертсона, они были «первой заботой Парламента», заседавшего в 1587 г.: особую значимость ему придала ратификация всех законов, принятых в пользу протестантизма со времен Реформа ции60. Робертсон останавливался и на тех проблемах, которые возника ли в работе Парламента с течением времени, под влиянием социальных изменений в стране, связанных, например, с ростом числа фригольде Там же. Т. II. С. 64–67.

Карамзин Н.М. История… Т. IX. С. 87.

Robertson W. The history of Scotland… V. II. P. 28–35, 94–95, 249–250, 273– 274, 384, 404, 428–429;

V. III. P. 5–6, 28, 99–101, 134–135.

Ibid. V. II. P. 129.

Ibid. P. 76.

МЕСТО И ОБРАЗ XVI СТОЛЕТИЯ В ИСТОРИОГРАФИИ...

ров, имевших право представительства в нем61. Но, безусловно, чаще всего им воспроизводилась борьба различных группировок знати, чье преобладание в Парламенте определяло его решения. В то же время Робертсон делал вывод о чрезвычайном, несмотря на эту борьбу, влия нии шотландских королей на принимаемые Парламентом решения62.

В «Истории государствования императора Карла V» мы видим однозначно негативное отношение к изменениям в полномочиях корте сов под впечатлением от сильной личности Карла, когда «прежний ос торожный обряд — исправлять злоупотребления, вредившие общему благосостоянию до приступления к денежному пособию, был заменен обычаем, более учтивым», т. е. более приемлемым для Государя63. И в той, и в другой работе Робертсон стремился объективно оценить силь ные и слабые стороны в деятельности представительных органов, не ставя под сомнение их необходимость и значимость.

У Карамзина Земский Собор при Иване Грозном едва упомянут, и единственным действительно представительным органом выведен Великий Собор 1598 года, поставивший на царство Бориса Годунова, названный в тексте карамзинской истории также Великой Думой, Ду мой Земской, Государственным Собором, Сеймом Кремлевским, созван ным «для дела великого, не бывалого со времен Рюрика». Присутствие на нем «всего знатнейшего Духовенства, Синклита, Двора, не менее пя тисот чиновников и людей выборных из всех областей»64 придавало ему совершенно особенное значение. Избрание же Василия Шуйского, по мнению Карамзина, не заслуживало особенного внимания уже потому, что было проведено «так скоро и спешно, что не только Россияне иных областей, но и многие именитые Москвитяне не участвовали в сем из брании», что признавалось историком «обстоятельством несчастным», служившим «предлогом для измен и смятений». Негативной была и оценка Карамзиным принесенной Василием клятвы, поскольку «не Го сударь народу, а только народ Государю дает клятву»65. Карамзин, таким образом, увидел опасный прецедент как в пренебрежении правом народа санкционировать власть нового, не по наследству получившего власть царя, так и в выдвижении новой модели взаимоотношений государя и народа, способной обострить ситуацию в период Смуты.

Ibid. V. III. P. 79.

Ibid. V. I. P. 80.

Робертсон В. История государствования... Т. II. С. 186.

Карамзин Н.М. История… Т. X. С. 250–253. Т. XI. СПб., 1831. С. 8, 20.

Там же. Т. XI. С. 307. Т. XII. С. 5–6.

788 ГЛАВА HOMO POLITICUS: ВРЕМЯ В ЛИЧНОСТЯХ В «Истории» Карамзина, как и в работах Робертсона, индивиду альным качествам героев был придан статус структурных элементов текста. Заботливость Изабеллы или фанатизм Лойолы в работе Роберт сона так же значимы, как строгость и милость Василия III, наглость Шуйских, добродетели Анастасии, пороки Иоанновы, доблесть кн. Курбского или милосердие Годунова в труде Карамзина.

«Известные характеры людей и неистовый дух века» определяли, по Робертсону, череду событий в шотландской истории XVI столетия66.

Подробные портретные характеристики главных героев, «канониче ских фигур» труда великого шотландца, замечания, сделанные по по воду персонажей «второго и третьего плана»67, свидетельствуют о при стальном внимании к проблеме личности в истории. Центральная сюжетная линия в «Истории Шотландии» — противостояние, соперни чество и взаимозависимость двух женщин, Елизаветы Тюдор и Марии Стюарт, которым даны обстоятельные портретные характеристики, поскольку их сила и слабость едва ли не в равной степени предопреде ляли конкретику совершавшегося политического процесса68. Взаимо обусловленность их судеб подтверждается структурой работы: пути Марии и Елизаветы пересекаются в пяти из восьми книг «Истории Шотландии» (кн. III–VII). Елизавета раньше, нежели Мария Стюарт, появляется на страницах труда Робертсона и позже покидает его, буду чи политическим долгожителем и, бесспорно, центральной фигурой европейской политики второй половины XVI столетия. Сочетание ос торожности и решительности, тщательного продумывания и быстрого, решительного, энергичного исполнения наложенных резолюций сдела ло, по Робертсону, правление Елизаветы замечательным69. В Марии Стюарт Робертсон предлагал видеть прежде всего «приятную женщину скорее, нежели королеву»70, хотя она и проявляла в экстремальных си туациях поистине мужское самообладание, утрачивая его в периоды относительного спокойствия. Ее сыну Якову VI посвящено немало страниц «Истории Шотландии», однако его индивидуальные особенно сти, склад личности оказались в тени тех событий, которые вели его по жизни;

к тому же хронологически работа завершалась восхождением Robertson W. The history of Scotland… V. II. P. 77.

Репина Л. П. Интеллектуальная история в человеческом измерении. С. 12.

Robertson W. The history of Scotland… V. II. P. 14, 20–21, 54, 88, 260–262;

V. III. С. 62–68, 180–186.

Ibid. V. II. P. 14.

Ibid. V. III. P. 67.

МЕСТО И ОБРАЗ XVI СТОЛЕТИЯ В ИСТОРИОГРАФИИ...

Якова на английский престол, что не давало оснований подытожить его вклад в историю в целом. Наиболее позитивно Робертсон оценивал его цивилизаторскую роль в качестве шотландского короля, поддерживав шего спокойствие, позволявшее жителям забывать об использовании оружия и со вниманием относиться к мирным занятиям71. Марию Гиз историк признавал скорее инструментом, нежели причиной бедствий, постигших Шотландию в те годы. Наделенная проницательностью и тактом, неустрашимая и равно благоразумная, мягкая и гуманная, но без слабости, усердная в вере без фанатизма, поклонница справедливо сти, но без суровости, регентствующая королева, руководствуясь инте ресами родной ей Франции, пришла к печальному финалу: ее правле ние оказалось несчастным, а имя — ненавистным72.

Именно обилие ярких личностей представлено Робертсоном осо бенностью века, обусловившей специфику формирования европейской политической системы. Как отмечал историк, целое «созвездие Госуда рей озарило необычным блеском шестнадцатое столетие». Робертсон подчеркивал, что «Леон, Карл, Франциск, Генрих и Солиман, даже по рознь, прославили бы всякий век своими способностями»73. В «Исто рии государства Российского» Карамзин под рубрикой «Великие со временники Василиевы» также отметил, что это время славно в летописях Европы таким «редким собранием венценосцев», что «не многие веки хвалятся такими государями современными»74.

С точки зрения Робертсона, именно «Карл был первым Государем своего века по сану и достоинству, и знаменитейшим по величине, раз нообразию и успеху предприятий»75, но его величие в немалой степени определялось значительностью соперников на европейском политическом театре. Модели поведения, избиравшиеся в отношениях между монарха ми, оказывали на общество влияние, порою отнюдь не заканчивавшееся по истечении их земного пути. Именно так, по Робертсону, после несостояв шегося поединка между Карлом V и французским королем Франциском I, распространился по Европе обычай, согласно которому «дворянин почи тал себя в праве извлекать меч и требовать удовлетворения за каждую обиду, которая по-видимому касалась до его чести»76.

Ibid. V. III. P. 176–177.

Ibid. V. II. P. 21.

Робертсон В. История государствования... Т. II. С. 82.

Карамзин Н. М. История… Т. VII. С. 192. Историк приводил далее имена Карла V, Франциска I, Солимана, Генриха VIII, Леона X, внеся в перечень также «и врага нашего, Сигизмунда», Максимилиана, Людовика XII, Селима, Густава Вазу.

Робертсон В. История государствования императора Карла V. Т. IV. С. 220.

Там же. Т. III. С. 11–12.

790 ГЛАВА Но XVI век определялся не только фигурами государей. Мартин Лютер, лидер шотландской Реформации Д. Нокс — в числе значимых персонажей Робертсона. В работе о Карле V только под 1520 годом деятельности Лютера Робертсон отвел свыше 40 страниц77. Благочес тие и ученость, бестрепетный дух, приобретающий «свежую бодрость от всякого препятствия», постепенность в мерах доставили реформато ру, полагал Робертсон, все его успехи. Но подвиг Лютера, подчеркивал он, был облегчен многими важными причинами, тогда как «все преж девременные покушения к реформации вышли бесплодны»78. Итоги жизненного пути Д. Нокса, распространившего в Шотландии идеи Кальвина, Робертсон подвел под рубрикой “Death and character”, уже этим обозначив особое место в шотландской истории человека отнюдь не королевской крови. Характеризуя Нокса, исследователь отметил не только отличавшие его рвение, неустрашимость и бескорыстие, но и излишнюю суровость принципов, чрезмерную запальчивость, жест кость, непреклонность, неспособность прощать слабости других.

Именно это сочетание личностных особенностей Нокса и позволило ему, по мнению Робертсона, стать в тот век инструментом Провиде ния для продвижения Реформации среди свирепого народа, противо стоять опасностям и преодолевать противодействие, которое более кроткого человека вынудило бы отступить79.

Для Карамзина, чей труд, как и работы Робертсона, создавался как «история в лицах», проблема роли личности, ее нравственного само стояния была, без сомнения, определяющей. В самом начале IX тома, являющегося своего рода нравственным камертоном «Истории госу дарства Российского», Карамзин писал: «История не решит вопроса о нравственной свободе человека;

но предполагая оную в суждении сво ем о делах и характерах, изъясняет те и другие, во-первых, природными свойствами людей, во-вторых, обстоятельствами или впечатлениями предметов, действующих на душу»80. «Впечатления предметов»

здесь — все та же «форма организации нашего опыта», поскольку «действие на душу» предполагает не только некую временную протя женность, но и предопределенность минувшим этих «обстоятельств или впечатлений». Знаменитые карамзинские характеристики Ивана Грозного, пытавшегося в молодости под влиянием благоприятного ок ружения «стать Царем Правды», являвшего собой своеобразный идеал, Там же. С. 82–126.

Там же. Т. II. С. 88, 99, 105–106.

Robertson W. The history of Scotland… V. II. P. 359–361.

Карамзин Н. М. История… Т. IX. С. 4.

МЕСТО И ОБРАЗ XVI СТОЛЕТИЯ В ИСТОРИОГРАФИИ...

образец царя-реформатора81, но не удержавшегося на достигнутой вы соте, ставшего зверем «из вертепа Слободы Иоанновой», даны с точки зрения этих двух выделенных им аспектов. Именно Иван IV стал глав ной фигурой «Истории» Карамзина82. Трагедия века — испытать «гро зу Самодержца–мучителя» — была поставлена исследователем в один ряд с бедствиями удельной системы и игом монголов83. Карамзин объ ясняет возможность резких перемен в поведении царей тем, что само держец, «подобно искусному Механику, движением перста дает ход громадам, вращает махину неизмеримую, и влечет ею миллионы ко благу или бедствию»84. Очевидно, что в данном случае историк, оттал киваясь от эпохи формирования всевластия государя, выходит за рамки XVI века, поскольку самодержавие в период создания его труда еще не стало прошлым, и реалии давнего столетия — часть современности с неясной перспективой финала.

Не менее сложной личностью представлен в «Истории государства Российского» Борис Годунов. Еще в начале XIX в., в 1803 г., этот круп нейший персонаж рубежной эпохи виделся Карамзину одним «из тех людей, которые сами творят блестящую судьбу свою и доказывают чу десную силу Натуры», по отношению к которому летописцы проявляют несправедливость. В то же время приговор Истории для Карамзина — неизбежное следствие не вызывавшего у него сомнений обстоятельства, что Годунов «убийством очистил себе путь к престолу» и, кроме того, «отнял у богатых и сильных господ средство разорить бедных дворян, то есть переманивать их земледельцев себе85. В «Истории государства Российского», подводя итог затянувшейся процедуре избрания его на царство, Карамзин заметит: «»Державная власть осталась в руках того, кто уже давно имел оную и властвовал счастливо для целости Государ ства, для внутреннего устройства, для внешней чести и безопасности России», но этот вывод историка не опровергал выводы летописцев:

«Казнь Небесная угрожала Царю-преступнику и Царству несчастному».

Борис Годунов, «человеческою мудростию наделенный», стоявший «в глазах России и всех Держав, сносящихся с Москвой», на высшей сту Там же. Т. VIII. Гл. III.

Карамзин не хотел печатать своей «Истории» без царствования Ивана Грозного, так как, по его словам, «тогда она будет, как павлин без хвоста». РО ИРЛИ. Архив Грота. № 15976. Л. 25.

Там же. Т. IX. С. 503–504.

Там же. Т. VIII. С. 104.

Карамзин Н. М. Исторические воспоминания и замечания на пути к Трои це // Карамзин Н. М. Сочинения. Т. 1. СПб., 1848. С. 486–487, 498.

792 ГЛАВА пени величия, но достигший престола злодейством86, ответственен за трагедию начала следующего века — трагедию Смуты. Нельзя не ви деть, что Карамзин дал и Ивану IV, и Борису Годунову характеристики, несопоставимо более жесткие, нежели Робертсон — их западноевропей ским современникам. Если после перечня имен европейских правителей Карамзин задавал риторический вопрос: «Но была ли счастлива Евро па?»87, то правления российских царственных преступников не позво лили ему сформулировать аналогичные вопросы относительно России.

В сложной композиции «Истории государства Российского» спе цифика XVI века определялась и персонажами «второго плана»: Силь вестром, Адашевым, Филиппом Колычевым. «Бессмертный Силь вестр», окончивший «дни свои в монастыре Соловецком, любимый, уважаемый Филиппом», беседами своими мог подготовить будущего митрополита, полагал Карамзин, «к великому его подвигу»88. Значимы не только личностные черты этих современников тирана;

не менее важна та нравственная эстафета, которая позволяла не забывать о том, что добро есть добро, даже если никто не добр, согласно формуле И. Канта, чьи идеи, представляется, во многом определили творчество Карамзина89. Знакомясь с трудами Робертсона и Карамзина, читатель видел предопределенность действий коронованных и некоронованных героев XVI столетия «духом века», т.е. сложившимися моделями пове дения, страхами, иллюзиями, предрассудками общества той эпохи.

ГОСУДАРСТВО — ЦЕРКОВЬ — ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО Тот век для пресвитерианского священника Робертсона — прежде всего век Реформации. В Шотландии религиозный разлом вышел дале ко за пределы противостояния государства и церкви, обусловив развер тывание гражданской войны. По мнению Робертсона, невозможно на таком временнм расстоянии, при столь отличающихся обстоятельст вах представить себе силу того рвения против папизма, которое овла дело нацией, как и тех воображаемых, лишенных всякого основания страхов наиболее рьяных деятелей Реформации перед «вторгающимся и кровожадным духом папства в тот век»90. Неслучайно в представ ленной во Введении к «Истории государствования императора Кар Карамзин Н. М. История… Т. X. С. 125, 261.

Там же. Т. VII. С. 192.

Там же. Т. IX. С. 105.

Рудковская И. Е. Идеи И. Канта в историческом творчестве Н. М. Карамзи на // Историческая наука на рубеже веков. Материалы всероссийской научной конфе ренции, посвященной 120-летию ТГУ. Томск, 1999. Т. I. С. 73–79.

Robertson W. The history of Scotland… V. II. P. 61–62.

МЕСТО И ОБРАЗ XVI СТОЛЕТИЯ В ИСТОРИОГРАФИИ...

ла V» панораме европейских государств им в первую очередь была охарактеризована Папская область как уникальное политическое обра зование, где правили «Первосвященники могущественные», но «Госу дари мелкие», чье «участие в распрях Государей» привело к уменьше нию «благоговения к священному их достоинству»91.

Реформация рассматривалась Робертсоном как «дивная переме на», вызванная «естественными и могущественными причинами», ко торая теперь, по отдаленности времени, кажется непонятной и стран ной92. Как и в исследовании по истории Шотландии, Робертсон подчеркивал совершенно иное отношение к религиозным вопросам в то время: «Сердца людей пылали такою ревностию к Вере, которая ед ва постижима в нашем веке»93. Особенностью того века, впрочем, ес тественной для религиозной страсти, была признана Робертсоном и совершенно неординарная быстрота распространения настроений94.

Историк стремился объективно отразить плюсы и минусы, высоту и слабости движения за реформирование церкви. В «Истории Шотлан дии», отмечая, что уничтожение Реформации в Европе было целью и желанием очень влиятельной партии, Робертсон признавал впечат ляющим прогресс Папской Лиги, противостоявшей не слишком склон ным к объединению протестантским правителям. Робертсон признавал неизбежными и разного рода издержки при «важных переворотах в Вере», когда «великие предметы поражают душу и сильные страсти волнуют ее», и она способна выйти «из границ порядка и умеренности в своих действиях», что особенно часто происходит «в кругу людей непросвещенных, но страстных до новизны»95. Робертсон подчеркивал многочисленность в тот век примеров неистовой и кровожадной во одушевленности, вдохновленной религией, как в стане католиков, так и среди их противников. Говоря об отказе Марии Стюарт слушать про поведников реформированной доктрины, историк делал вывод, что «дух этого суеверия, нерасположенного во все времена к веротерпимо сти, был в тот век неистовым и неослабевающим». Людям того вре мени в целом, по Робертсону, был незнаком дух веротерпимости и за кон гуманности. Он отмечал, что те самые личности, которые только что вырвались из суровости церковной тирании, с непристойной по Робертсон В. История государствования... Т. I. С. 119–127.

Там же. Т. IV. С. 246.

Там же. Т. III. С. 38.

Robertson W. The history of Scotland…. V. III. P. 2.

Робертсон В. История государствования императора Карла V. Т. III. С. 57– 67. Резко отрицательно им была охарактеризована здесь деятельность так называе мых «перекрещенцев».

794 ГЛАВА спешностью переходили к подражанию тем образцам строгости, про тив которой они сами столь справедливо выражали недовольство96.

В этом отношении ситуация в России, по Карамзину, была прин ципиально иной. Историк отмечал, что иноземцы, «упрекая Россиян суеверием», хвалили их терпимость, неизменную, согласно летописям, «от времен Олеговых до Федоровых». По мнению Карамзина, даже если признать терпимость «единственно политическою» добродетелью, среди ее следствий следует признать не только «земли разноверные и мир в землях», но и успехи в гражданском образовании97.

И в «Истории Шотландии» Робертсона, и в «Истории государства Российского» Карамзина сквозная рубрика “Church affairs” («Дела цер ковные») являлась значимым структурным элементом текста98. Правда, начиная с шестого тома «Истории государства Российского», эта руб рика вытесняется альтернативными формулировками, что вряд ли, од нако, стоит связывать с преднамеренным стремлением «уделять по меньше внимания делам церковным»99. Триумф православной церкви монгольской эпохи как триумф института гражданского общества, обеспечивавшего населению большую защищенность, нежели та, кото рую могли предложить князья100, оказался в далеком прошлом: великие князья и цари московские брали реванш, что проявилось в ходе собы тий 5 января 1565 года, когда, по словам историка, Иван IV отнял у ду ховенства «святое право ходатайствовать не только за невинных, но и за виновных, еще достойных милосердия»101. Единоличное определе ние Иваном IV кандидатур на митрополичий престол в кровавые годы опричнины дополняло картину102.

На зависимое положение церкви Карамзин указывал и в связи с уч реждением патриаршества в России, подчеркивая, что эта мера в истори ческой перспективе, в контексте событий при Никоне и Петре I — пусть и «важная церковная новость», но «бесполезная для Церкви и вредная для единовластия Государей»103. По мнению историка, «новая верховная степень в нашей Иерархии», степень Патриарха, была необходима преж Robertson W. The history of Scotland… V. III. P. 39. V. II. P. 108, 32–33.

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. X. С. 312.

Robertson W. The history of Scotland… V. II. P. 137;

V. III. P. 29, 16;

Карам зин Н. М. История государства Российского. Т. II. Гл. XIV, XVI;

Т. III. Гл. VI;

Т. IV.

Гл. XI;

Т. V. Гл. I–III.

Серман И. З. Литературное дело Карамзина. М., 2005. С. 275.

Рудковская И. Е. Политический мир Древней Руси в главном труде Н. М. Карамзина // Диалог со временем. Вып. 17. 2006. С. 45.

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. IX. С. 87.

Там же. С. 104–107.

Там же. Т. II. С. 126–137.

МЕСТО И ОБРАЗ XVI СТОЛЕТИЯ В ИСТОРИОГРАФИИ...

де всего Борису Годунову в его честолюбивых замыслах: правитель «знал, что сей народ в случае важном обратит взор недоумения на Бояр и Духовенство». Поэтому, «свергнув Митрополита Дионисия за козни и дерзость», он возвысил «смиренного Иова, ему преданного», поставив во главе Патриаршества. Последующие события в полной мере оправдали ожидания Годунова: именно Иов сыграл главную роль в том политиче ском спектакле, который длился с января по август1598 г.104.

В исследуемых текстах, таким образом, перемены внутри церкви и эволюция в государственной сфере представлены как взаимосвязан ные процессы. Робертсон акцентировал внимание на резком росте гра жданской активности в деле переустройства церкви, в то же время под черкивая значимость «стабильности системы религии и управления»105.

Последний тезис, отражавший скорее современную шотландскому ис торику ситуацию, нежели реалии XVI века, был, без сомнения, созву чен размышлениям Карамзина, что сказалось и на его неоднозначной оценке последствий утверждения лютеранства106. В отличие от Роберт сона, Карамзин анализировал взаимоотношения государства и церкви в эпоху еще не вполне проявившейся конфронтации, в стране, где поли тическая активность общества была несопоставимо ниже, нежели в странах, переживавших тогда Реформацию, где церковь оказалась один на один с государством. Тем не менее, в его труде презентация «дел церковных» близка работам шотландского историка и структурно, и с точки зрения ценностных суждений, что проявилось, в частности, в акцентированном внимании к проблеме толерантности, в неприятии использования церкви для достижения политических преимуществ.

*** Проведенный сравнительный анализ позволяет говорить о том, что историческое творчество Н.М. Карамзина несет в себе значитель ную печать влияния наследия В. Робертсона и в структурировании тек ста, и в решении важнейших проблем. Высокая степень совпадения хронологических координат трудов Робертсона и Карамзина, несмотря на различия в пространственных предпочтениях, предопределила оче видную сопоставимость изучавшихся ими политических процессов.

Хотя исторические интересы и Робертсона, и Карамзина концентриро вались преимущественно вокруг проблем XVI столетия, но в трудах Робертсона истории века предшествовали обстоятельные обзоры Там же. Т. II. С. 248, 252, 255. Т. XI. СПб., 1824. С. 8, 20.

Robertson W. The history of Scotland… V. I. P. 39.

Карамзин Н. М. Истории государства Российского. Т. VII. С. 193.

796 ГЛАВА предшествующих столетий, а в «Истории государства Российского»

изложение событий этого периода предварялось тщательным исследо ванием всего исторического пути Руси. Это в значительной мере было следствием субъективной готовности Карамзина посвятить многие го ды созданию масштабной национальной истории, опирающейся на ог ромный пласт летописных источников, создаваемой с учетом богатого европейского опыта исторических исследований, ориентированной на широкую читательскую аудиторию.

Сопоставлявшиеся тексты позволяют говорить о высокой степени корреляции прошлого, настоящего и будущего, об использовании авто рами экскурсов в предшествующие и последующие эпохи как необхо димого при объяснении излагаемых событий структурного элемента.

В работах В. Робертсона отчетливо выделены наиболее значимые фи налы: казнь Карла I, события 1688 г. в Англии, поэтапное объединение Англии и Шотландии, современная ему система международных от ношений в Европе. В труде Карамзина функцию финала выполняют события Смуты и церковные преобразования при Никоне и Петре I.

Открыто ввести современность в итоговое заключение, как это сделал Робертсон в «Истории Шотландии», Карамзин не успел, но в предло женной им исторической реконструкции современные ему проблемы неизбежно анализировались на материале ушедшей эпохи, поскольку еще сохранялись основы той политической системы, которая склады валась в XVI веке.

Общий для двух исследователей интерес к особенному в истории обусловил богатство представленного читателям фактического мате риала, обилие рассуждений и ценностных характеристик, позволяющих судить о политических предпочтениях двух историков, о той аргумен тации, которая лежала в их основе. В качестве центральной в сопостав ляемых текстах выступает проблема политической стабильности, кото рая определяет отношение историков к формам правления, проблеме престолонаследия, взаимоотношениям политического лидера и поли тической элиты, государства и церкви, к тому или иному герою их «Ис торий». Донесенная ими историческая память об исполненных крово пролития периодах преобладания аристократического элемента в политических системах разных стран склоняла чашу весов в пользу сильного монархического элемента, еще не исчерпавшего в Европе своего стабилизирующего потенциала.

ГЛАВА СОБЫТИЕ, ОБРАЗ, СИМВОЛ ВАНДЕЯ В ПРЕДСТАВЛЕНИЯХ ФРАНЦУЗОВ XIX СТОЛЕТИЯ История ХХ века противоречива, она изобиловала разнообраз ными имперскими и расовыми доктринами, военными конфликтами и политическими противостояниями мирового масштаба. Это было время революционных потрясений, мощной волны деколонизации и начала интеграционных процессов в Европе. «Возвращение к нацио нальной истории в силу возрождения самой идеи нации сегодня навя зывает себя. Это возрождение вызвано не страхом уничтожения в хо де войны, как это было раньше, но напротив, угрозой внутреннего разрушения под гнетом того тяжелого бремени, которым ложится на ее идентичность вступление в европейское пространство, децентрали заторские стремления регионов и приток иностранного населения»1.

Отличие Франции от других стран составляет яркое лидерство исторических исследований в процессе формирования национального сознания, в центре которого — представление о непрерывности исто рии страны и единстве государства. Созданная при Реставрации и достигшая апогея при Третьей Республике картина национальной ис тории ориентировалась на выбор из прошлого только фактов, объяс нявших прогрессивное и последовательное развитие «нации». Порож денный философией Просвещения универсализм этой концепции оборачивался отрицанием различий и социальной, провинциальной, религиозной разнородности. События, нарушавшие логику государст венной централизации и национальной консолидации, исключались из исторического повествования или подавались как недоразумение.

Историкам XIX века требовалось сочетать неизбывный национа лизм (патриотизм) с требованиями беспристрастности. При всем ис креннем стремлении к объективности («писать без гнева и пристра стия»), в повествовании о главном герое — французском народе — они вполне осознанно творили миф, «великую сагу национальной ис Нора П. Предисловие к русскому изданию // Франция — память.

СПб., 1999. С. 10.

См.: Bell A. The Cult of the Nation in France: Inventing Nationalism (1680– 1800). Cambridge, 2001.

798 ГЛАВА тории»3. Так появилась модель, в основе которой лежала «история забвений в истории»4. Вместе с тем, в отношении беспрецедентной по жестокости и количеству жертв гражданской войне в Вандее (1793– 1796) стратегия «умолчаний» или поправок на «случайность», «недо разумение» оказалась невозможной. Выход здесь напрашивался через процедуру сотворения «кажимостей», создания вымышленной реаль ности, способной, при всей своей фантастичности, заслонить реаль ность подлинную и только в этом качестве занять место на страни цах научных и художественных произведений5.

Множество культурных форм «незаметно» вовлечены в отноше ния власти, а сама эта замаскированность порождена конъюнктурны ми интересами, подлежащими интерпретации. Так, если язык не явля ется простым орудием содержания, а активно его производит, то литература не может мыслить себя вне власти, вести независимую от политического измерения жизнь. Задача, следовательно, состоит в том, чтобы выявить те «коварные знаки», которыми общество метит писателя6. Принятие положения об историчности отношения литера турных производителей к средствам труда и его продуктам (лексикон, романная форма и др.) ведет к анализу текстов, поэтапно «переме щавших» Вандейскую войну от конкретного события к опоэтизиро ванному образу и далее — к идеологически нагруженному символу.

*** Район восстания представлял собой неправильный четырехуголь ник, вытянутый с запада на восток;

театр военных действий включал территорию четырех департаментов (Вандея, Дё-Севр, Нижней Луары, Мен и Луары), находился на границах трех прежних провинций (Ан жу, Пуату, Бретань)7. Вандея не была ни колыбелью мятежа (он начал ся повсюду почти одновременно), ни ареной его главных событий8. Не идентифицировали себя с ней и сами повстанцы. Их силы («Католиче См.: Уваров П. Ю. История, историки и историческая память во Франции // Отечественные записки. 2004. № 5. С. 192–211.

Нора П. Предисловие к русскому изданию. С. 9.

Girardet R. La Vende dans le lgendaire national franais // La Vende dans l’Histoire. Actes du Colloque. P., 1994. P. 161–168.

См.: Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. М., 1989.

Восточная часть бывшей провинции Пуату стала Вьенной, центральная — Дё-Севр, западная — Вандеей;

на территории Анжу образовался департамент Мен и Луара, на территории Бретани — Финистер, Кот-дю-Нор, Иль и Вилен, Морби ан, Нижняя Луара (или Атлантическая Луара).

Основные военные действия происходили на территории департамента Мен и Луары.

СОБЫТИЕ, ОБРАЗ, СИМВОЛ: ВАНДЕЯ...

ская и королевская армия») были разделены по «географическому»

признаку, согласующемуся с местническим духом и клановыми связя ми крестьянского воинства: Армия Анжу, или Великая армия (под ко мандованием Ж. Кателино, М.-Ж. д’Эльбе, Ш.-М. Боншана и Ж.-Н.

Стоффле), Армия Центра (Л.-Ш. Руаран, Ш.-А. Сапино), Армия Верх него Пуату (Л.-М. Лескюр и А. Ларошжаклен), Армия Нижнего Пуату (Ф.-А. Шаретт). Описанный принцип напоминал старую феодальную систему доменов, а потому не столько объединял усилия восставших, сколько порождал соперничество, зависть и даже вражду.

И все-таки на языке парижской улицы «Вандея» уже в 1793 г.

означала «непримиримый враг революции»9. Рождение нового поня тия было тесно связано с механизмами функционирования массового сознания и формированием института общественного мнения. Имя мятежного края прозвучало в Париже из донесения командированного в Сент-Эрмин депутата Жозефа Ниу от 15 марта 1793 г. Его рапорт вызвал оживленную дискуссию в Конвенте и был полностью воспро изведен на страницах официального «Монитёра» (№ 78 от 19 марта).

Вступление в действие регулярных войск под командованием генера ла Л. де Марсе считалось вполне достаточным для разгона «бунтов щиков», однако 19 марта республиканская армия была наголову раз бита под Сен-Венсаном. В сгущавшейся атмосфере шпиономании событие немедленно обрело статус измены и предательства10. Этому способствовал и захват крестьянами Фонтене11 (25 мая 1793 г.), став шего первым департаментским центром, над которым взвилось белое знамя роялизма. Наконец, потеря столицы Вандеи крепко переплелась с последовавшим через несколько дней падением жирондистов, обви ненных в развязывании гражданской войны.

Сложнейшая ситуация 1793 г., во многом сделавшая возможным приход к власти якобинцев, поставила их лицом к лицу с многочис ленными «врагами» (реальными и мнимыми), которых они облекали в яркие образы. Прежде всего, Франции угрожала интервенция евро пейских монархов. Страшным символом внешнего врага выступала Англия, хотя она не вела военных действий и вовсе не так страстно боролась с революцией на континенте12. Гораздо сложнее дело об стояло с олицетворением внутреннего врага, коим и стала Вандея.


Летчфорд С.Е. «Вандея» — судьба одного понятия // Новая и новейшая история. Вып. 19. Саратов, 2000. С. 39–42.

Grard A. La Vende. 1789-1793. Champ Vallon. 1992. P. 117–122.

Сент-Эрмин, Сен-Венсан-Стерланж — населенные пункты на территории Вандеи;

Фонтене — старейший культурный центр, «столица» департамента Вандея.

См.: Hutt M. Chouannerie and Counter-revolution: Puisaye, the Princes and the British Government in the 1790s. 2 vol. Cambridge, 1983.

800 ГЛАВА В июне мятежники захватили город Сомюр, открыв себе путь на Париж, но, рассчитывая на помощь англичан с атлантического побе режья, повернули на запад и осадили Нант. Отчаянное сопротивление республиканского центра и крупнейшего порта, а также смертельное ранение генералиссимуса Ж. Кателино деморализовало крестьян, от ряды которых значительно поредели в связи с сезоном полевых работ.

Тем временем революционные власти приняли знаменитый декрет об «уничтожении расы разбойников» (1 августа 1793 г.), направив в непо корные департаменты армию под командованием Ж.-Б. Клебера и Ф.-С.

Марсо, и 14-17 октября одержали свою первую крупную победу. Раз громленные части во главе с А. Ларошжакленом (увлекая за собой се мьи и мирное население, которым грозил «синий террор») переправи лись через Луару и начали беспрецедентный поход в Нормандию (Viree de Galerne)13, надеясь на поддержку бретонской шуанерии и англий ский десант. Достигнув Гранвиля (город на берегу Ла-Манша) и не по лучив ни того, ни другого, огромная 80-тысячная толпа двинулась об ратно, пока в декабре близ Ле Мана не была окружена и перебита.

Монтаньяры поместили Вандею на беспрецедентном стыке внут ренней (восстание марта 1793 г.) и внешней (Англия) угрозы, в фило софски абстрактный образ абсолютного врага, контрреволюции вооб ще14. Действительно, бросается в глаза показательность действий Конвента в назидание для настоящих и будущих мятежников. Так, в ноябре 1793 г. департамент многозначительно переименовали в Ото мщенный15. Обрушившийся же с востока поток «адских колонн» гене рала Л. Тюрро и тактика выжженной земли сделали из региона настоя щее «кладбище нации»16. Согласно современным подсчетам, территория Вандеи, Дё-Севр, Мен и Луары, Атлантической (или Ниж ней) Луары потеряла между 1793 и 1796 гг. от 140 до 190 тыс. человек, что составляло 1/4 – 1/5 населения, местами 1/3, а часто и половину17.

Непереводимая игра слов: Vire — поворот, прогулка;

Galerne — на мест ном диалекте — название ветра, дующего с северо-запада (с берегов Атлантики).

Однако отступающая армия потеряла здесь последнюю видимость военных со единений: вслед за ней двигалась несметная толпа стариков, женщин, детей;

в общей сложности — 80 тыс. чел.

Grard A. Par principe d’humanit: la Terreur et la Vende. P., 1999.

По-французски — игра слов: Vende (Вандея) — Veng (Отомщенный).

Fournier E. La Terreur bleue: premire phase de l’extermination des Vendens, dcrte par le Pouvoire: 17 oct. – 23 dc. 1793. P., 1984;

Idem. Turreau et des colonnes infernales: deuxime phase de l’extermination: 1-er janvier 1794 – 9 thermidor, 27 juillet 1794. P., 1986;

Secher R. Le gnocide franco-franais: La Vende-Veng. P., 1986.

Hussenet J. La guerre de Vende: combien de morts? // Recherches vendennes.

N 1. 1994 (Vende). P. 39–89;

N 2. 1995 (Maine-et-Loire). P. 31–95;

N 3. 1996 (Loire СОБЫТИЕ, ОБРАЗ, СИМВОЛ: ВАНДЕЯ...

Это событие имело принципиальное значение. Во-первых, унич тожено было не абстрактное понятие, но конкретный департамент;

яко бинская же аллегория исторически неверно и весьма несправедливо материализовалась в границах Вандеи. Во-вторых, «синий» террор имел обратные результаты. Жестокость, оставившая глубокий травми рующий след в психологии людей, дала удивительный шанс роялист ской контрреволюции. Не имея опоры в «народе» и лишенная до 1793 г.

поддержки, аристократия оказывала призрачное влияние. Восставшая и страдающая Вандея создавала уникальную возможность для использо вания ее в собственных целях (побережье, Англия, эмиграция).

Термидорианский переворот приостановил противостояние двух стихий — «мужиков-рыцарей» и «босоногих героев» (В. Гюго). Новая власть настояла на переговорах, увенчавшихся подписанием переми рия в Ла Жоне 17 февраля 1795 г. С этого момента термин «Вандея» в его образно-символическом аспекте проникает на страницы респуб ликанских изданий. Снятый с должности и посаженный в тюрьму за излишнюю жестокость генерал Л. Тюрро, в качестве оправдания, на полнил свою книгу рассказами о зверствах мятежников (их он наме ренно называл «вандейцами»), среди которых якобы вообще не было мирных жителей (даже женщины и дети вели истребительную войну против Республики)18. Мемуары, вышедшие впервые в 1795 г., вызва ли критику со стороны эмиграции. Осевший в Лондоне Б. Пуарье де Бовэ выдвинул свою версию и гордо именовал себя «генералом ван дейской армии»19, нимало не смущаясь тем, что таковой армии нико гда не существовало. Так, заимствовав распространенную среди оп понентов терминологию, он открыл ей путь в роялистскую среду.

Став порождением обстоятельств, термин перекочевал на страни цы научных трудов и художественных произведений. Ф. Шатобриан20, О. Бальзак21, В. Гюго22, А. Дюма23, Ж. Санд24, Ж. Верн25 посвятили Atlantique). P. 301–366 ;

Arches P. Guerre de Vende et sources dmographiques pendant la Rvolution et l’Empire. Essai critique sur les Deux-Svres // Ibid. N 4. 1997. P. 147– 162;

Hussenet J. La guerre de Vende: combien de morts? // Ibid. P. 163–218.

Turreau L.-M. Mmoires pour servir l’histoire de la guerre de la Vende. P., 1824. Red. 1992.

Poirier de Beauvais B. Mmoires indits de Bertrand Poirier de Beauvais, commandant gnral de l’artillerie des armes de la Vende. P., 1893.

Шатобриан Ф. Замогильные записки. М., 1995.

Бальзак О. Шуаны, или Бретань в 1799 году // Собр. соч. Т. 11. М., 1954.

Гюго В. Девяносто третий год // Собр. соч. в 15-ти тт. М., 1953–1956. Т. 11.

Дюма А. Соратники Иегу. Курск, 1992;

Он же. Волчицы из Машкуле.

Т. 1–2. М., 1995.

Sand G. Cadio. P., 1868.

802 ГЛАВА Вандее не один десяток живописных страниц26. Популяризированная в общих трудах по истории революции (А. Ламартин27, Ф. Минье28, А. Тьер29, Ж. Мишле30, Э. Кине31, Л. Блан32, И. Тэн33) «Вандея» вос принималась впоследствии исключительно в качестве знакового по нятия, обозначающего контрреволюцию.

*** В первой половине XIX в. Европа жила необыкновенно бурной жизнью: рушились троны, с небывалой быстротой перекраивались границы, возникали и исчезали государства. Перед лицом феериче ской смены событий интерес к истории был совершенно закономерен.

«Я испытал счастье, — писал в 1830-х гг. О. Тьерри, — увидеть то, о чем больше всего мечтал — исторические труды завоевали себе наи большую популярность в общественном мнении: ими занялись самые первоклассные писатели. Существовало мнение, тогда казавшееся вполне обоснованным, что именно история наложит свой отпечаток на XIX в., что она даст ему имя, как философия дала свое имя XVIII в.»34. Романтизм, следовательно, искусство, стремящееся по нять и уловить характер всемирного развития. В этом качестве оно требовало не анализа, раздроблявшего целое на механически соеди няемые факты, но синтеза — целостного образа культуры или эпохи.

Впрочем, заявленное здесь постижение реальности невозможно лишь через эмпирическое нагромождение фактов и требует участия воображения, восполняющего, с одной стороны, «пробелы источни ков», а с другой, — преодолевающего известный агностицизм XIX ве ка. Во-первых, автор должен не только изучить события, но и отгадать («девинация» О. Тьерри) скрытую в них идею, понять («понимание»

Шлейермахера) сознание и чувства людей, глубоко и правдиво восста новить многогранную жизнь общества на страницах своего произведе ния. Размышления, объяснения, подлинные персонажи не сделают дух Verne J. Le comte de Chanteleine // L’uvre de Jules Verne. T. 49. P., 1970.

См.: Peschot B. Bibliographie des romans consacrs aux guerres de Vende et de Chouannerie // Vende, Chouannerie, Littrature. Actes du Colloque d’Angers (12– 15 dcembre 1985). Angers, 1986. P. 547–558.

Ламартин А. Жирондисты. Т. 1–6. СПб., 1911.

Минье Ф. История Французской революции с 1789 по 1814 гг. СПб., 1906.

Тьер А. История Французской революции. Т. 1–5. СПб., 1873–1877.

Michelet J. Histoire de la Rvolution franaise. T. 1–7. P., 1846–1857.

Кине Э. Революция и критика ее. Т. 1–2. М., 1908.

Блан Л. История Французской революции 1789 г. Т. 1–12. СПб., 1908.

Тэн И. Происхождение общественного строя современной Франции. Т. 1–5.

СПб., 1907.

Тьерри О. Избранные сочинения. М., 1937. С. IX.

СОБЫТИЕ, ОБРАЗ, СИМВОЛ: ВАНДЕЯ...

эпохи живым;

только умелое сочетание истины и вымысла воссоздают полную картину нравов, выявляя недоступную документам правду.

«Воображая», писатель не придумывает, а интуитивно постигает исто рию, не искажает, а дополняет ее («историзм» В. Скотта).

Выравнивание эвристического статуса факта и вымысла снимало иерархическую дихотомию «высокого» /«низкого» в творчестве уче ного и художника. Провозглашенная О. Тьерри реформа нашла от клик у В. Гюго, предложившего новую форму «драматического рома на», «где придуманный сюжет развертывается в разнообразных правдивых картинах, подобно тому как развертываются события в действительной жизни», романа, «который должен быть живописным, но и поэтическим, полным реализма, но и вместе с тем идеальным, правдивым, но и возвышенным»35. И хотя в теоретическом плане ро мантики нередко расходились в оценке соотношения обоих начал — здравомыслия (Д. Байрон) / фантазии (П. Шелли) — важнейшей до минантой оставалось признание их сущностного родства. «У истории своя правда, у легенд — своя. Правда легенд по самой своей природе совсем иная, нежели правда историческая. Правда легенд — это вы мысел, итог которого — реальность. Впрочем, легенды и история идут к одной и той же цели — в образе преходящего человека пред ставить вечночеловеческое» 36.


Равноценное признание факта и вымысла побуждало романтиков к поиску равновесия и в способах «подачи материала» (повествования и анализа), однако содержательность обоих компонентов диады отли чалось у них заметным своеобразием. Исторический роман XIX века унаследовал от эпохи Просвещения убеждение в нравоучительной функции искусства: становясь научным, он оставался «дидактиче ским». Способность произведения вбирать в себя «злобу дня», сплав лять ее с грандиозными обобщениями, вечными вопросами бытия, видеть прошлое в свете дня настоящего и настоящее в зеркале про шлого — коренное свойство романтического мировоззрения.

«Поэзия политики» (Д. Байрон) пронизывает произведения ро мантиков не только на современные, но и на исторические темы. Не удивительно, следовательно, что зачастую В. Гюго, А. Дюма заимст вуют у прошлого главным образом обрамление для воплощения нрав ственных и социальных идей текущего дня. Подкрепляя свой вымы сел фактами, обращаясь к документам соответствующих эпох, они всякий раз предупреждали читателя, что пишут не научный труд, а роман, где личное «я» — творец всего сущего, где авторская мысль Гюго В. О Вальтере Скотте. По поводу «Квентина Дорварда» // Собрание сочинений. Т. 14. С. 50–51.

Гюго В. Девяносто третий год // Собрание сочинений. Т. 11. С. 180.

804 ГЛАВА доминирует над источником, где художник — полновластный хозяин преображаемого мира. Впрочем, индивидуальная манера есть лишь особый угол отражения, не искажающий правды, а своеобразно выяв ляющий ее. Иными словами, анализ конкретного материала принима ет здесь форму аксиологического суждения, а выбор сюжета, идеи книги обретает принципиальную значимость.

Возросший в первой половине XIX в. интерес к истории порвал с просветительской идеей «всеединого человечества».

«История родной страны, родной провинции, родного народа, — пи сал Тьерри, — является единственной, которая пробуждает в нашей душе патриотический интерес. Другие истории могут казаться нам за нятными, поучительными, достойными удивления, но они не волнуют нас в такой мере». Отныне не общее, а частное (уникальное), не сход ство, а различие считается дорогой к истине. «Если хотят, чтобы насе ление всей Франции, а не только Иль де Франса обрело в прошлом свою областную историю, то нужно, чтобы наши анналы утратили ис кусственное единство, чтобы они охватили во всем его разнообразии прошлое всех провинций этой обширной страны, которые всего лишь два века как объединены в сплоченное однородное целое»37.

Романтиков привлекали легенды: библейские, античные, средне вековые, фольклорные. Бурная, катастрофичная и неожиданная ре альность требовала монументальных сюжетов и могла быть адекватно воплощена только в образах мифологического масштаба. С этой точки зрения, гражданская война 1793 года представлялась великолепным «концентрирующим зеркалом»:

«Нельзя до конца понять Вандею, если не дополнить историю леген дой;

история помогает увидеть всю картину в целом, а легенда — подробности. Признаемся же, что Вандея стоит такого труда. Ибо Вандея — своего рода чудо»38.

Построенная на сочетании экспрессивности и естественности, романтическая эстетика равно тяготела к мифотворчеству и бытопи санию. Восприняв идею чередования цивилизаций, она ориентирова ла на точное воспроизведение внешних примет («местного колори та»), духа эпохи и культуры (поведение, чувства, верования людей).

«Физиологический» очерк сочетал просветительскую традицию сати рического осуждения «неразумных» обычаев, установку на исправле ние и очищение нравов с современным ему любованием самобытно стью. Под влиянием учения О. Тьерри о завоеваниях и роли малых народностей, многовековая вражда Бретани и Франции часто интер Цит. по: Реизов Б. Г. Французская романтическая историография (1815– 1830). Л., 1956. С. 99. (Курсив мой. — Е. М.).

Гюго В. Девяносто третий год // Собр. соч. Т. 11. С. 180.

СОБЫТИЕ, ОБРАЗ, СИМВОЛ: ВАНДЕЯ...

претировалась как национальная39. Главы многих романов поражают реалистичностью описаний, но одновременно приковывают внимание к «оригинальному», сумасбродному, нелепому или жуткому. Они хроникальны, в них четко запечатлены и конкретные события, и типы участвовавших в событиях людей, но при этом эмоциональное на пряжение повествования таково, что изображенное вырастает до раз меров «Гога и Магога» — до вселенского символа Восстания.

В центре искусства XIX века находилась личность, разбуженная историческим процессом, предоставлявшим ей неограниченное, каза лось, поле деятельности (Наполеон или Боливар — два архетипа ро мантического характера). Однако неприятие современного обществен ного развития (крах «царства Разума») приводит к специфическому состоянию — разладу между субъектом и не соответствующим его вы соким требованиям, но навязывающим свои правила миром («двоеми рие»). «Искатель», «энтузиаст» сменяются «отчужденным» героем — одиноким мечтателем, непризнанным художником, разочарованным скитальцем, отчаявшимся бунтарем, холодным нигилистом, испыты вающим «любопытство к злу» (А. де Мюссе). Его недовольство обре тает характер «мировой скорби», но одновременно сохраняет жажду гармонии, тоску по утраченной простоте и целостности. Идея «жизне строения» (Л. Гинзбург) отныне переводила все упования из реально го в сугубо идеальный план, и конструирующей чертой романтиче ского персонажа оказалось воображение. Так была создана грандиозная, многообразная утопия красоты, активности, самодоста точности суверенной личности, национального единства, очеловечен ной природы, добродетельной революции. Окружающая действитель ность была, следовательно, насильственно «упразднена»40 силой художественного творчества;

это был не преднамеренный эскапизм («искусство для искусства»), но средство переключения изображаемого в систему подлинного бытия (в противовес «эмпирической пошлости»).

Однако извечный конфликт грубой материальности и духовного начала, следовательно, был бы бесперспективным, если бы субъект не обладал правом выбора. Противопоставление естественной связанности окружающей средой — нравственной независимости предоставляет уникальную возможность персонального приближения к идеалу, к ко торому неуклонно ведет эволюция всего общества. Иными словами, обращенные в прошлое (зло) будут принуждены уступить течению времени, ориентированные к будущему (добро) — опередят его ход.

См.: Реизов Б. Г. Ук. соч. С. 69–122.

Замечание К. Маркса о Ж. Прудоне. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Сочине ния. Т. 16. С. 24.

806 ГЛАВА *** Популярность Вандеи на образно-эмоциональном уровне41 прак тически полностью лишила ее научного осмысления. Следует, впрочем, заметить, что оценка явления и вкладываемое в него содержание расхо дились по противоположным сторонам широкого спектра: мрак, наси лие, варварство — «естественная» наивность, жертвенность, святая на божность;

гражданская война, бунт, предательство — мученичество во имя идеала, борьба с тиранией, героизм42. По сути дела, это была «вой на» за право истолкования мятежей, и, если оставить в стороне эту экс траординарную борьбу, то предложенные еще с конца XVIII в. вариан ты просуществовали практически неизменными более ста лет.

Одно из важных мест среди них занимает концепция географи ческого детерминизма. Главный ее аргумент — очевидное разделение между землями Бокажей, восставших за честь короля, и югом Нижне го Пуату (Равниной), оставшимся верным Республике. Политики и офицеры, столкнувшиеся с упорным и продолжительным сопротив лением крестьян, находили оправдание своим неудачам в «природ ных» преимуществах первой зоны с ее кустарниками и ямами. По мнению генерала Л.-М. Тюрро, возглавлявшего Западную армию в де кабре 1793 – феврале 1794 гг., болота были «естественными укрепле ниями, делающими атаки очень опасными и, следовательно, помогаю щими защите, особенно местного населения. Здесь мало дорог, пригодных для телег;

большинство из них лишь тропинки, приспособ ленные к передвижению ослов с поклажей и соединяющие два кана ла»43. Бокаж — «сильно пересеченная местность, хотя в ней нет боль ших рек;

очень неровная, хотя в ней нет гор, и очень закрытая, хотя в ней мало лесов, а часто встречающиеся рощи имеют в целом среднюю протяженность. Она очень неровная и очень пересеченная оттого, что здесь много холмов, небольших долин, оврагов, маленьких рек, почти всегда преодолеваемых вброд, даже ручьев, которые переходят, не за мочив ног, но при малейшем дожде обращающихся в потоки»44.

Унаследованное от античности убеждение в том, что Природа «производит» людей точно так же, как она «производит» растения и См.: Peschot B. L’image du Venden et du Chouan dans la littrature populaire du XIX-e sicle // Annales de Bretagne et des Pays de l’Ouest. 1982. N 2. P. 257–264;

Queffelec L. Contre-Rvolution, Guerre civile ou Rsurgence du pass: La Vende dans le roman-feuilleton de 1836 1848 // Vende, Chouannerie, Littrature. P. 377–400.

Petitfrre Cl. Les causes de la Vende et de la Chouannerie. Essai d’historiographie // Annales de Bretagne et des Pays de l’Ouest. 1977. N 1. P. 75–101.

Turreau L.-M. Op. cit. P. 15.

Ibid. P. 22.

СОБЫТИЕ, ОБРАЗ, СИМВОЛ: ВАНДЕЯ...

животных («теория климатов»), имело значительное влияние на миро восприятие современников. Географические контрасты даже на терри тории одного государства приводят к формированию различных типов населения. В соответствии с традициями эпоса, окружающая среда во многих романах активно участвует в событиях, однако, вопреки Ф. Ша тобриану и Ж. Мишле, у которых пейзаж выступал подлинным акте ром, лес у В. Гюго был лишь пособником. Бокажи сделались «при служниками нового мятежа», где человек даже не исчезал, а как бы «растворялся без остатка. Именно эта способность противника мгно венно рассеиваться настораживала наши армии, и подчас они останав ливались в нерешительности перед этой неизменно отступающей Ван деей, перед ее неправдоподобно проворной ратью»45.

Если среда диктовала войне форму и стратегию («натурализа ция» истории), то человеку она давала мораль и облик:

«…странный светлоглазый длинноволосый человек, вся пища которо го — молоко да каштаны, весь горизонт — стены его хижины, живая из городь, да межа его поля»;

он умеет «только запрячь волов, наточить ко су, выполоть ржаное поле, замесить гречневые лепешки… в долине — он хлебопашец, на берегу реки — рыбак, в лесной чаще — браконьер;

он любит своих королей, своих сеньоров, своих попов, своих вшей;

он не сколько часов подряд может, не шелохнувшись, простоять на плоском пустынном берегу, — угрюмый слушатель моря». Характер местности подсказывает ему и многие поступки: «В чудесных явлениях природы скрыт двойной смысл — она восхищает взор истинно просвещенных людей и ослепляет дикаря». «Между мятежником-горцем, каковым яв ляется швейцарец, и лесным мятежником-вандейцем есть существенная разница… Один привык к безднам, другой к рытвинам. Один — дитя горных пенящихся потоков, другой — стоячих болот, откуда выползает лихорадка;

у одного над головой — лазурь, у другого — сплетение вет вей, один царит на вершинах, другой хранится в тени». Когда вглядыва ешься в хмурый пейзаж, «хочется порой оправдать человека и обвинить природу, исподтишка подстрекающую его на дурное»46.

«Наивный» роялизм — в качестве очередной гипотезы — обычно уподобляется психологическому потрясению: крестьяне были придав лены новым режимом, шокированы упразднением монархии и казнью самого короля47. Дополнительный негативный фон подпитывался со Гюго В. Девяносто третий год // Собр. соч. Т. 11. С. 183, 324.

Там же. С. 180–181, 194. Вопреки «анимализированным» описаниям Баль зака (язык животных), у Гюго шуаны, скорее, «вегетализировались», говорили язы ком растений. См.: Leclerc Y. Pages-paysages de la Vende et la Chouannerie // Vende, Chouannerie, Littrature. P. 361–362.

Beauchamp A. Histoire de la guerre de la Vende et des Chouans depuis son origine jusqu’ la pacification de 1801. 3 vol. P., 1806;

Lucas de La Championnire.

Mmoires sur la Guerre de Vende (1793–1796). P., 1904.

808 ГЛАВА противлением военному набору. Отказ служить «злой Республике»

есть доказательство сильной привязанности к земле, ярко выраженного духа партикуляризма. Атаки же революции на положение церкви в обществе и государстве (декрет о гражданском устройстве духовенст ва) вызвали, по мнению одних авторов, «стихийную» защиту крестья нами «неправильной» (ошибочной с точки зрения теологических принципов) религии, по мнению других — доказывали «фанатизм» и бессмысленность набожного рвения48. Так, Шатобриан с восхищением и почтением наблюдал за представителем «старинных Жаков», поя вившимся в эмигрантском обществе с письмом от «своих вождей»:

«…Лицо его обличало простонародную деревенскую натуру, подняв шуюся волею нравственных обстоятельств на защиту интересов и идей, этой натуре чуждых;

врожденная вассальная верность, просто душная христианская набожность смешивались в нем с грубой пле бейской свободой и привычкой уважать себя и не прощать обид. Чув ство независимости казалось в нем всего лишь сознанием силы своих рук и неустрашимости сердца…»49.

Доминирование личностного начала в романтической эстетике побуждало историков XIX века к поискам «главных подстрекателей», на роль которых, как правило, выдвигались аристократы и священни ки. Эта традиция берет свое начало от революционных пьес 1793– 1794 гг.50. Типичной мелодрамой этого цикла являются «Вандейские разбойники» Булло (1793). Взятый в плен и привязанный к дереву волонтер излагает свои мысли в небольшом монологе:

«О, фанатизм! До каких зверств доводишь ты человека! Лишенные про свещения, которое только и может облагородить человека, эти дикари легко поддаются вероломным уговорам чудовищ, которые всюду и вез де вредят обществу своим религиозным дурманом. Они сделали людей своими рабами, они создали и поддерживали деспотизм. В наши дни они ведут бешеную агитацию, чтобы вновь сковать цепи, разорванные разумом и свободой. Но их усилия будут напрасны! Светоч правды рас сеет своими лучами тот мрак, каким они хотят опутать вселенную»51.

Член генерального совета департамента Вандея А.-Ш. Мерсье дю Роше открыто писал о священниках, собиравших «обманутых кресть ян», призывая их «умереть за дело восстановления религии их отцов;

О второй тенденции см.: Savary J.-J. Guerres des Vendes et des Chouans contre la Rpublique franaise (…) par un officier suprieur des armes de la Rpublique. 6 vol. P., 1824–1827.

Шатобриан Ф. Указ. соч. С. 162.

Brard S.J. Vendens et chouans dans le thatre de la Rvolution // Vende, Chouannerie, Litterature. P. 47–54.

Цит. по: Державин К. Н. Театр Французской революции. 1789–1799.

Л., 1932. С. 213.

СОБЫТИЕ, ОБРАЗ, СИМВОЛ: ВАНДЕЯ...

они указывали им на небесный венец — награду за этот крестовый по ход;

они благословляли их оружие и пели им церковные песнопения, разъясняя ряд текстов из Священного писания, которые, по их словам, предсказали все происходящее». В самом начале главами движений нередко были старые солдаты или стражники;

дворяне же ждали, чтобы «события вылились во что-нибудь определенное». Увидев в действиях крестьян поразительную непоколебимость, «которая могла быть только следствием фанатизма» и свидетельством твердого намерения сражать ся, они «заставили уговорить себя взять командование»52.

Для революционных властей дворянско-клерикальный заговор ка зался неоспоримой реальностью. Народ «неправильно судит о благо творных мероприятиях Национального собрания по недостатку осве домленности», а «недоброжелатели пользуются его невежеством, дабы вводить его в заблуждение». Чтобы предохранить людей от «дурных советов, которые без конца преподносит им этот опасный сброд»53, правительству надлежит заняться «гражданской педагогикой» (началь ное образование, пропаганда, революционные праздники)54. Однако провал предпринятых мер (о чем свидетельствовало упорство крестьян ского сопротивления республиканским войскам и значительные успехи восставших) привел к убеждению, что у вандейских простолюдинов, помимо очевидных источников «заблуждения» (дворяне и священники) имелись причины более глубокого свойства — как внешние (Англия, эмиграция), так и внутренние (особенности их характера).

В чем же эти несколько тысяч сельских жителей находили опору для внезапно возникшего духа единства и поразительной слаженности в столь долгом сопротивлении «истине, справедливости, праву, разу му, свободе» (В. Гюго)? Парадоксальность, неожиданность и размах феномена заставили современников без колебаний поверить в суще ствование неких народных традиций, закреплявших инаковость ре гиона и его населения55.

Отрывок из мемуаров Дю Роше. // Революционное правительство во Франции в эпоху Конвента (1792–1794). Сборник документов и материалов. М., 1926. С. 648–649.

Протокол, направленный в дистрикт Шаллан (департамент Вандея) ко мандиром и офицерами национальной гвардии Апремона // Документы истории Великой французской революции. Т. 2, М., 1992. С. 232.

См.: Озуф М. Революционный праздник 1789–1799. М., 2003.

Cavoleau J.-A. Annuaire statistique du dpartement de la Vende pour l’an XII.

Statistique ou description gnrale du dpartement de la Vende. Nantes, 1818. P. 345;

Phisionomie morale, intellectuelle et politique du dpartement de Maine-et-Loire en 1834 // Anjou historique. XX-e anne. Angers, 1919. P. 89.

810 ГЛАВА Генерал Л.-М. Тюрро с искренней убежденностью отмечал, что сама природа края, обычаи и нравы местных жителей составляют «причину его несчастий и источник религиозных или междоусобных войн, для которых Пуату всегда выступал колыбелью и театром дей ствий»56 (курсив мой. — Е. М.). Он с восхищением писал о рядовых участниках восстания, об их «нерушимой преданности» делу, «без граничном доверии» к командирам, «верности данному обещанию», способной заменить собой дисциплину. Неукротимая отвага, прези рающая все виды опасности, усталость и лишения, выковывала из вандейцев реально опасных врагов. Совокупность перечисленных свойств предуготавливала им в истории одно из самых первых мест среди «воинствующих народов». И все же победный дух произрастал не на вполне здоровой почве: «глубокое невежество пуатевинца, его абсурдные предрассудки, настолько укрепленные и укорененные, что на протяжении многих веков он не сделал и шага в направлении разу ма, делали его существование чисто механическим»57.

*** Несмотря на происходившую полемику, указанные выше объяс нительные модели сливались в общественном сознании в картину не коего символического целого — феодализма, варварства, прошлого.

«Ведь это сердце Республики, — говорил Б. Барер, — куда укрылся фанатизм и где священники воздвигли свои алтари;

ведь именно там эмигранты […], войдя в соглашение с лигой держав, собрали обломки изменнического трона;



Pages:     | 1 |   ...   | 25 | 26 || 28 | 29 |   ...   | 33 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.