авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 28 | 29 || 31 | 32 |   ...   | 33 |

«ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК • ОБЩЕСТВО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ИСТОРИИ СЕРИЯ ОБРАЗЫ ИСТОРИИ ...»

-- [ Страница 30 ] --

это в равной мере относилось к греческим повстанцам, шотландским горцам, польским инсургентам или запорожским казакам. Необходимы ми элементами романтического видения истории в художественном творчестве и в историографии были образы врагов-угнетателей, нарратив народных страданий, национальный мартиролог и, наконец, пантеон на родных героев и воодушевляющие сцены народной борьбы. При обра щении к таким сюжетам свойственный романтизму культ героя приобре тал особый оттенок: герой представал уже не как демонический бунтарь одиночка, но как истинный сын (или дочь) своего вольнолюбивого наро да, персонификация народной души. Бунт, протест, восстание представа ли как кульминационные эпизоды национальной истории — своеобраз ные «моменты истины», выявляющие исконные свойства народной души;

главным ее свойством считалось стремление к свободе.

Однако, как это часто происходило с европейскими идеями, на рус ской почве романтическая историография приобрела свои характерные особенности. Безусловно, тема борьбы против иноземных захватчиков (монголо-татар, поляков, французов и т. д.) присутствовала в русской культуре, и периодически — под влиянием внешнеполитической конъ юнктуры — даже выходила на первый план76. Но все же сюжеты борьбы с иноземными нашествиями и чужеплеменным порабощением никогда не играли в русской культуре структурообразующей роли. Один из пара доксов русской культуры второй половины XIX века заключался в том, что роль врага-угнетателя чаще всего отводилась не иноземным захват чикам, а собственному деспотическому государству.

Во второй половине XIX в. русская культура становится демокра тически ориентированной: в 1850–60-е гг. в ней происходит «народни ческий поворот». Сущность этого поворота состояла в том, что термин «народ» все чаще стал употребляться не в значении «народ-нация», а в значении «народ-демос» (преимущественно крестьянство).

Именно тогда, в эпоху Великих реформ, сформировался один из ключевых мифов русской культуры: убеждение, что только «простой См., напр., у А. Зорина о том, какую роль сыграли сюжеты из истории Смутного времени в формировании антифранцузского дискурса в начале XIX в.:

Зорин А. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в Рос сии в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2001. С. 157–186.

ВЛАСТЬ И НАРОД В ЗЕРКАЛЕ ИСТОРИЧЕСКИХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ...

народ» является хранителем Правды — одной из сакральных категорий русской культуры, объединяющей истину и справедливость, сущее и должное77. «Если вы обратитесь к любому порядочному мужику, то есть живущему или желающему жить по-человечески, а не по свински, — писал Н. К. Михайловский в статье «Письма о правде и неправде», — то вы убедитесь, что все три пункта системы [правда-истина, правда справедливость и религиозная преданность обеим. — О. Л.] для него, если и не ясны, то, во всяком случае, намечены и притом связаны неко торым единством»78. Из представления о том, что мужик живет в соот ветствии с «системой Правды», органически вытекало убеждение в том, что образованное общество Правду утратило и может обрести нравст венное обновление и возрождение только путем «хождения в народ», «опрощения», «возвращения к почве»79. Эта вера, как и «комплекс ви ны» образованного общества перед народом, роднила представителей самых разных течений русской мысли: славянофилов и нигилистов, анархистов и монархистов, народников и почвенников;

ее разделяли величайшие творцы русской литературы — Л. Н. Толстой и Ф. М. Дос тоевский, при всех различиях в понимании того, что есть Правда.

Однако с начала эпохи Великих реформ в отечественной культуре формировалось отношение к русскому народу-демосу как к народу страдальцу, знающему Правду, но лишенному возможности жить по Правде. Поэзия Н. А. Некрасова (которого наряду с П. Л. Лавровым, М. А. Бакуниным и Н. К. Михайловским по праву можно считать от цом-основателем народничества), проза и публицистика «Современни ка» и «Отечественных записок», живопись передвижников закрепили в сознании образованного читателя представление о родной истории как о хронике непрерывных и невыносимых народных страданий. Цен тральное место в нарративе народных страданий занимала тема крепо стного права;

в многочисленных повестях, романах и поэмах «из не давнего прошлого», в беллетризованных воспоминаниях политических деятелей и людей искусства эпоха крепостничества представала как См., в частности: Михайловский Н. К. Полн. собр. соч. Т. 1. СПб., 1911.

Стб. V;

Т. 4. СПб., 1909. Стб. 405–406;

Юрганов А. Л., Данилевский И. Н. «Правда»

и «вера» русского средневековья // Одиссей. Человек в истории. 1997. М., 1998.

С. 144–170;

Юрганов А. Л. Категории русской средневековой культуры. М., 1998.

С. 33–116;

Ахиезер А. С. Россия: Критика исторического опыта Т. 2: Теория и мето дология. Словарь. Новосибирск, 1998. С. 345–346;

Исупов К. Правда / истина // Ису пов К. Идеи в России. Ideas in Russia. Idee w Rosji, Leksykon rosyjsko-polsko-angielski pod redakcj Andrzeja de Lazari. T. 1–5.Warszawa;

d, 1999–2003. Т. 4. С. 442–449.

Михайловский Н. К. Полн. собр. соч. Т. 1. Стб. 406.

Критический анализ этого убеждения («утверждения подлинности другого и отрицания подлинности самого себя») см.: Эткинд А. Хлыст: Секты, литература и революция. М., 1998, особ. С. 166.

872 ГЛАВА безусловно мрачный период, эпоха грубого насилия, унижений, надру гательств над человеческой личностью и человеческим достоинством.

Не случайно именно тогда в российской исторической культуре нача лась «непродолжительная, но довольно яркая полоса» десакрализации правителей прошлого — Ивана Грозного и Петра Великого: спор шел не только об их персональной роли в отечественной истории, но и о деспотическом характере российского государства как такового.

Тема противостояния народной Правды и государственных инте ресов с немыслимой доселе силой прозвучала в 1862 г. в работе А. П. Щапова «Земство и раскол». Ко времени ее создания историк на ходился под судом за речь на гражданской панихиде по крестьянам, расстрелянным в селе Бездна — жертвам долгожданной, проведенной «сверху» отмены крепостного права, погибшим из-за того, что они ис толковали эту реформу в соответствии со своими представлениями о справедливости. Неудивительно, что для Щапова актуальным был во прос о том, почему даже самые благие намерения власти кардинально не совпадают с надеждами и чаяниями народа.

С точки зрения Щапова, роковым рубежом в русской истории был XVII век, период формирования централизованного, бюрократического Московского государства: как считал он, именно тогда государство ради своекорыстных интересов уничтожило самобытный строй народ ной жизни, державшийся на идее земского самоуправления, «на сво бодных, излюбленных самим народом началах любви, совета и соеди нения». «Нельзя было не вопиять земским людям в XVII веке, особенно со второй половины этого столетия. Московская централизация начинала сильно поглощать, сдавливать, стягивать областную жизнь… Вольнона родная колонизация и свободное самоустройство городских и сельских общин окончательно заменились приказно-правительственной, преиму щественно военно-стратегической колонизацией, казенным городовым делом… Экономические интересы земства поглощались интересами и прибылью государевой казны;

доходы народные стягивались тяглом, податями… в государеву казну… Произошло даже разделение между государевым, царственным и народным, земским делом», — и народ от ветил на это разделение расколом, «вековым отрицаньем греко восточной, никонианской [церкви] и государства, или Империи Всерос сийской, с ее иноземными немецкими чинами и установлениями»80.

Идея взаимного отчуждения, скрытого или явного противостояния госу дарства и народа (земства), безусловно, восходила к славянофилам;

но теперь в нее был привнесен мотив социального угнетения.

Щапов А. П. Земство и раскол. Вып. 1. СПб., 1862. С. 17–18, 21, 29–30.

ВЛАСТЬ И НАРОД В ЗЕРКАЛЕ ИСТОРИЧЕСКИХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ...

Нарратив народных страданий позволял увидеть всю российскую историю в новом свете, отыскать в прошлом корни социальных про блем XIX века;

но он едва ли мог удовлетворить национальную гор дость — хотя бы потому, что народу в нем отводилась роль жертвы.

Если во времена «теории официальной народности» кротость и отсут ствие бунтарских наклонностей считались лучшими качествами рус ского народа, то в эпоху Великих реформ долготерпение народа слу жило уже не предметом гордости, но скорее поводом для весьма невеселых раздумий — вспомним некрасовские «Размышления у па радного подъезда» или горькие притчи М. Е. Салтыкова-Щедрина. Как писал А. К. Толстой в предисловии к роману «Князь Серебряный», «при чтении источников книга не раз выпадала у него из рук и он бро сал перо в негодовании, не столько от мысли, что мог существовать Иоанн IV, сколько от той, что могло существовать такое общество, ко торое смотрело на него без негодования»81. С ним был вполне солида рен Салтыков-Щедрин, комментировавший свою «Историю одного города» так: «Если он [народ, действующий на поприще истории] про изводит Бородавкиных и Угрюм-Бурчеевых, то о сочувствии не может быть речи;

если он выказывает стремление выйти из состояния бессоз нательности, тогда сочувствие к нему является вполне законным, но мера этого сочувствия все-таки обусловливается мерою усилий, делае мых народом на пути к сознательности»82.

Для общественного сознания XIX в. народ был достоин своего гор дого имени лишь в том случае, если он способен на осознанное коллек тивное действие в защиту своих идеалов. Если настоящее не давало опо ры для веры в народ, эту опору должна была дать история;

в культуре пореформенной России шел деятельный поиск таких форм, которые по зволили бы адекватно воплотить идею Народа как ведущего субъекта истории. В науке это стремление выразилось в деятельности историков народнического, демократического направления — Н. И. Костомарова и А. П. Щапова, братьев М. И. и В. И. Семевских, И. П. Прыжова, Д. Л.

Мордовцева и др., исходивших из убеждения, «что главный факт в исто рии есть сам народ, дух народный, творящий историю»83. В искусстве это стремление привело к рождению жанров «хоровой картины», «на родной драмы» и «народной оперы» (определения В. В. Стасова)84.

Толстой А. К. Собр. соч. в 4 т. Т. 2: Художественная проза. М., 1980. С. 75.

Письмо М. Е. Салтыкова-Щедрина в редакцию журнала «Вестник Евро пы» // Салтыков-Щедрин М. Е. История одного города. Господа Головлевы. Сказ ки. М., 1975. (Сер. «Библиотека всемирной литературы»). С. 571.

Щапов А. П. Соч. В 3 т. Т. 3. СПб., 1908. С. XXXI.

Стасов В. В. Избр. соч. в 3 т. Т. 3. М., 1952. С. 60–61.

874 ГЛАВА Сложившийся в исторической памяти пореформенной эпохи об раз народных страданий необходимо было уравновесить столь же яр кими образами народного действия и народных героев. Такую компен сационную функцию в исторической памяти пореформенной эпохи сыграло обращение к истории социальных конфликтов в их крайней форме — народных восстаний, а также пассивного протеста — религи озного диссидентства, старообрядчества. Тема активного народного протеста, оказавшаяся столь актуальной после освобождения крестьян, пришла в высокую художественную культуру России еще во времена Пушкина, но по понятным причинам была не слишком востребованной в 1830–1840-е гг. Как проницательно отметила еще Марина Цветаева, в «Истории пугачевского бунта» и в «Капитанской дочке» Пушкин пред ложил два совершенно разных осмысления пугачевщины85. В «Исто рии пугачевского бунта» Пушкин объяснял восстание конфликтом ме жду казачеством и государственной властью;

в «Капитанской дочке»

Пугачев, «казак прямой», бунтует в силу своих прирожденных качеств.

Единственной — но художественно убедительной — мотивацией вос стания в повести оказывается калмыцкая сказка об орле и вороне, кото рую рассказывает Гриневу Пугачев: «Чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там что Бог даст!»86.

В исторической культуре второй половины XIX в. тема «русского бунта» стала интерпретироваться сквозь призму идеи социального про теста;

родоначальником этой традиции был Н.И. Костомаров, чья мо нография «Бунт Стеньки Разина» (1858) сыграла решающую роль в формировании идейного климата пореформенной эпохи. Костомаров утверждал, что восстание Разина было закономерным ответом народа на установление единодержавия, бюрократизма, крепостничества, на подавление традиционных вечевых и общинных прав самоуправления.

«Весь порядок тогдашней Руси, управление, отношение сословий, пра ва их, финансовый быт — все давало казачеству пищу в движении на родного недовольства, и вся половина XVII века была приготовлением эпохи Степана Разина»87. Образ вольнолюбивого казака-разбойника, по сравнению с пушкинской эпохой, был теперь дополнен важным нюан сом: казачий мир стал восприниматься как антагонист самодержавного государства, основанного на угнетении и порабощении, как своеобраз Цветаева М. И. Пушкин и Пугачев // Цветаева М. И. Проза. Автобиогра фическая проза. Воспоминания о поэтах. Мой Пушкин. Литературно-критические статьи. Кишинев, 1986. С. 373–402.

Пушкин А. С. Капитанская дочка // Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 т. Т. 5: Ро маны и повести. М., 1981. С. 327.

Костомаров Н. И. Бунт Стеньки Разина: Исторические монографии и ис следования. М., 1994. С. 336.

ВЛАСТЬ И НАРОД В ЗЕРКАЛЕ ИСТОРИЧЕСКИХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ...

ный опыт практического воплощения народной Правды — «удельно вечевого уклада», в терминологии Костомарова. «Толпы беглецов ук рывались на Дону, — писал историк, — и там усваивали себе понятия о казацком устройстве, при котором не было ни тягла, ни обременитель ных поборов, ни ненавистных воевод и дьяков, где все считались рав ными, где власти были выборные;

казацкая вольность представлялась им самым желанным образцом общественного строя»88. Именно по этому, доказывал Костомаров, «казаки-разбойники» пользовались на Руси всенародной любовью: «Их деяния воспевались в песнях;

к ним относятся разнообразные предания;

их образ в народном воображении сохраняется с марами (курганами) и городищами, усевающими при волжские степи… Народ сочувствовал удалым молодцам, хотя часто терпел от них;

самые поэтические великорусские песни — те, где вос певаются их подвиги;

в воображении народном удалый добрый моло дец остался идеалом силы и мужской красоты, как герой Греции, ры царь Запада, юнак Сербии. Слово “удалый молодец” значило у нас героя, а между тем оно смешалось со значением разбойников»89.

Тема столкновений казачества и Московского государства (т.е.

противостояния вольнолюбивого народного духа и самодержавного деспотизма) проходила красной нитью сквозь исторические труды и историческую прозу;

казаки в историческом сознании пореформенной России воспринимались не как экзотическая социальная или даже эт ническая группа, а как воплощение стихийного народного свободолю бия. Стоит отметить, что этническая принадлежность казаков не осо бенно волновала деятелей российской культуры XIX века: у Гоголя запорожские казаки говорят по-русски и погибают «за Русь», осново полагающая работа Костомарова о национальной психологии «велико россов и малороссов» называлась «Две русские народности», а Стасов писал о репинских «Запорожцах»: «И по колориту, и по типам, и по выражению это решительно первая русская картина!»90. Историки под черкивали, что казачий мир был открыт для любого пришлеца и впи тывал всех тех, в ком пробудился вольнолюбивый народный дух, спо Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших дея телей. Т. 2. С. 400.

Там же. С. 335.

Стасов В. В. Письма к деятелям русской культуры. В 2 т. Т. 1. М., 1962.

С. 49. Тема становления украинской национальной идентичности сама по себе очень сложна и болезненна для нынешнего политического сознания;

интересный опыт освещения этой темы представлен, например, в следующих трудах: Мил лер А. И. «Украинский вопрос» в политике властей и русском общественном мне нии (вторая половина XIX в.). СПб., 2000;

Западные окраины Российской империи / Науч. ред. М. Долбилов, А. Миллер. М., 2006.

876 ГЛАВА собный противостоять деспотизму. А это, с другой стороны, означало, что вольнолюбивый дух потенциально может пробудиться в каждом, даже самом забитом и покорном представителе народа-демоса, и что сопротивление может в таком случае стать всеобщим.

История народного сопротивления, бунтов и восстаний разраба тывалась не только на примере сюжетов из прошлого казачества. Так, в эпоху Великих реформ были радикально пересмотрены представления о причинах стрелецких бунтов конца XVIII в. Прежде, в 1840-е гг., био графы Петра Великого писали о стрелецких бунтах исключительно как о преторианских заговорах, вспыхнувших в результате придворных интриг;

стрельцы в их работах представали как развращенная и строп тивая столичная гвардия, «буйные мятежники», единственное стремле ние которых — бить и грабить, пить и буянить91. Первым историком, который интерпретировал стрелецкие бунты как проявление социаль ного протеста, был Н. Я. Аристов, ученик А. П. Щапова. «Стрельцы, привязанные к народной жизни, пребывая большею частью в Москве, яснее областных жителей видели силу бояр и неправды начальных лю дей», — писал он. Согласно Аристову, стрелецкие бунты были проявле нием «стремления народа свалить с плеч гнетущую силу московского государства», «последней попыткой к возвышению самобытности на родной, последней вспышкой старинной силы земства», последней, от чаянной попыткой народа напомнить власти о своей Правде перед тем, как эта власть — в лице Петра — разрастется до небывалых, колоссаль ных размеров, «поглощающих внутреннюю самостоятельную жизнь».

«После страшной казни стрельцов, последних ратоборцев за старинные права, народ отдан был в полное распоряжение бояр и иноземцев;

госу дарство закрепило за собой его силы и деятельность, окончательно при давило народный дух и его самостоятельное проявление»92. Трактовка стрелецких бунтов как морального противостояния «последних ратобор цев за старинные права» и «гнетущей силы государства», предложенная практически забытым ныне историком, оказалась увековеченной в реа листическом русском искусстве XIX века: в «Хованщине» М. П. Му соргского, в «Утре стрелецкой казни» В. И. Сурикова.

Своеобразной квинтэссенцией исторической мифологии поре форменной эпохи можно считать монографию Д. Л. Мордовцева «Са мозванцы и понизовая вольница» (1867). В ней Мордовцев воссоздавал панораму русской жизни в XVII–XVIII вв. как картину всеобщего не довольства, массового бегства (крестьян, раскольников, рекрутов, аре Полевой Н. А. История Петра Великого. Ч. 1. С. 55.

Аристов Н. Московские смуты в правление царевны Софьи Алексеевны.

Варшава, 1871. С. 57–58, 61–62, 65.

ВЛАСТЬ И НАРОД В ЗЕРКАЛЕ ИСТОРИЧЕСКИХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ...

стантов и т. п.), повсеместного вооруженного протеста, участники ко торого, в конце концов, образовали своеобразное демократическое «го сударство в государстве»: «По всем концам государства ходили пра вильно-организованные шайки воров и разбойников, предводитель ствуемые избранными из себя атаманами и эсаулами;

атаманы называ лись почетным именем батюшки и держали своих подчиненных в бес прекословном повиновении;

провинившихся разбойников казнили по приговору собственного суда»93. Исследование Мордовцева воссозда вало картину не просто разовой вспышки народного гнева, а постоянно тлеющих очагов недовольства, постоянной готовности самых широких слоев населения к организованным выступлениям против власти.

Одним из центральных образов исторического сознания россий ского общества во второй половине XIX в. становится образ Степана Разина. Ему посвящали научные труды и исторические романы;

его в буквальном смысле слова воспевали — в тщательно собранных этно графами волжских и донских песнях о Разине и в городских романсах «Из-за острова на стрежень» и «Есть на Волге утес» на слова Д. Н. Садовникова и А. Навроцкого (которые в обыденном сознании также считаются народными песнями);

его облик был воссоздан на по лотне В. В. Сурикова «Степан Разин» (1906). Крайняя мифологизиро ванность образа Разина в русской пореформенной культуре не нужда ется в доказательствах: этот образ, вобравший в себя черты «благородного разбойника» из романтической литературы, стал во площением неукротимого народного стремления к «воле-волюшке» и к возмездию угнетателям. Символично, что первый российский художе ственный кинофильм «Понизовая вольница» (1908) был посвящен именно восстанию Степана Разина — это означало, что образ удалого атамана превратился в ключевой образ национальной идентичности.

Знамением эпохи можно считать дополнения, внесенные Мусорг ским в текст пушкинского «Бориса Годунова»: как известно, в некото рых случаях композитор самостоятельно сочинял целые драматические сцены. По свидетельству Стасова, в 1871 г., перерабатывая оперу, Му соргский «решил кончить ее не смертью Бориса, а сценою восставшего расходившегося народа, торжеством Самозванца и плачем юродивого о бедной Руси»94. На смену пушкинскому «народ безмолвствует» пришла знаменитая «сцена под Кромами», яркая картина разудалого и грозно го, но краткого и заведомо обреченного народного торжества. Впрочем, Мордовцев Д. Л. Самозванцы и понизовая вольница. В 2 т. СПб., 1867. Т. 2:

Понизовая вольница. С. 7.

Орлова А. Труды и дни Мусоргского. Летопись жизни и творчества.

М., 1963. С. 236.

878 ГЛАВА именно в творчестве Мусоргского тема народного бунта обнаружила свою внутреннюю противоречивость. В «Годунове» бунт быстро пере ходит в безудержное прославление нового царя — Самозванца;

в «Хо ванщине» (1872–81) показано угасание бунта, трагический путь стрель цов от положения полновластных хозяев Москвы к бессилию и коленопреклоненным мольбам о пощаде. В середине 1870-х другой ос новоположник русского реалистического искусства, В. Г. Перов, бросил неоконченной картину «Суд Пугачева» (возможно, потому, что почувст вовал: жертва — пусть даже недавний угнетатель, — всегда вызывает больше сочувствия, чем те, кто чинят над ней расправу);

не победу, а поражение бунта обессмертил В. И. Суриков в «Утре стрелецкой казни»

(1881). Бунт интерпретировался в русской культуре как способ заявить о народной Правде, но отнюдь не как способ реализовать, воплотить ее.

Внимание деятелей пореформенной культуры, обращавшихся к прошлому России в поисках образов народных героев, привлекали не только яркие вспышки, но и повседневная практика стоического про теста — используя терминологию Н. К. Михайловского, не только «вольница», но и «подвижники»95. Неотъемлемой частью историческо го мировоззрения российской интеллигенции стала тема религиозного диссидентства в России: опыты практического воплощения «жизни по Правде» писатели и публицисты второй половины XIX в. скорее склонны были искать не в зареве «русского бунта», а в старообрядче ских скитах и сектантских общинах. Благодаря потеплению политиче ского климата в эпоху Великих реформ была прорвана завеса молчания вокруг преследуемых, социально и территориально изолированных приверженцев древлего благочестия. С момента публикации историче ских исследований о. Макария Булгакова «История русского раскола, известного под именем старообрядства» (1855) и А. П. Щапова «Рус ский раскол старообрядства» (1859) эта тема стала вызывать поистине шквальный интерес96. Интерес к истории раскола, безусловно, стиму лировался тем, что эта история продолжалась и в XIX в.: как писал Михайловский Н. К. Вольница и подвижники [1877] // Михайловский Н. К.

Полн. собр. соч. Изд. 5-е. СПб., 1911. Т. 1. Стб. 579–582).

См., напр.: Кельсиев В. И. Сборник правительственных сведений о расколь никах. Лейпциг, 1860–1862;

Он же. Собрание постановлений по части раскола.

Лейпциг, 1863;

Есипов Г. Раскольничьи дела XVIII столетия. В 2 т. СПб., 1861– 1863;

Житие протопопа Аввакума, им самим написанное / Под ред. Н. С. Тихонра вова. СПб., 1862;

Попов Н. Сборник для истории старообрядчества. М., 1864;

Суб ботин Н. Материалы для истории раскола за первое время его существования.

В 8 т. М., 1875–1887;

Пругавин А. С. Раскол-сектантство. Вып. 1. Библиография старообрядчества и его разветвлений. М., 1887;

Плотников К. История русского раскола. СПб., 1891–1892;

и мн. др.

ВЛАСТЬ И НАРОД В ЗЕРКАЛЕ ИСТОРИЧЕСКИХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ...

П. И. Мельников-Печерский, «русская публика… горячо желает, чтобы путем просвещающего анализа разъяснили ей наконец загадочное яв ление, отражающееся на десятке миллионов русских людей»97.

Сочувствие и сопереживание раскольникам объединяло самые раз ные направления пореформенной общественной мысли. Так, с точки зрения идеалов национально-культурного возрождения раскольники старообрядцы представлялись хранителями заветов подлинной, народ ной Руси, не искаженной веяниями «петровской неметчины». Явственно звучал этот лейтмотив, например, в знаменитой эпической дилогии П. И. Мельникова-Печерского о заволжских старообрядцах: «Старая там Русь, исконная, кондовая… Там Русь сысстари на чистоте стоит — како ва была при прадедах, такова хранится до наших дней»98. Раскольничья и стрелецкая допетровская Русь была воспета и оплакана в «Хованщине»

М. П. Мусоргского;

символично, что в этой опере тема увертюры «Рас свет на Москве-реке», идеально-прекрасного образа утраченной стари ны, интонационно и мелодически перекликается с финальным хором раскольников, идущих на самосожжение99 — «самосожжение древней, погибающей России», как интерпретировал эту сцену Стасов100. «Невзи рая на весь осадок нелепости, закоренелой темноты и дикости… — вос клицал Стасов, анализируя «раскольничью» тематику в творчестве Пе рова и Мусоргского, — сколько чудесного, могучего, чистого и искреннего было все-таки на стороне этой Руси… и как права она была в своем праве, отстаивая свою старую жизнь и зубами, и когтями!»101.

Но и народническая интеллигенция, придерживавшаяся «левых»

политических убеждений, тоже сочувствовала раскольникам. Это пред ставляется тем более удивительным, что сами по себе религиозные идеалы и апокалиптические чаяния «расколоучителей» не могли вызы вать особенного сочувствия у пореформенной российской интеллиген ции, высоко ценившей критическую мысль и научное знание.

В трудах историков, литераторов и публицистов демократического направления (А. П. Щапова, Н. И. Костомарова, Д. Л. Мордовцева, А. Н. Пыпина, и др.) буквально на соседних страницах уживались проти воположные оценки раскола. С одной стороны, раскол представлялся им типично «средневековым» явлением, порождением исступленного фана Мельников-Печерский П. И. Собр. соч. В 8 т. Т. 8. М., 1976. С. 6–7.

Мельников-Печерский П.И. В лесах. Роман в 2-х кн. Кн. 1. М., 1994. С. 3–4.

Бакаева Г. «Хованщина» М. Мусоргского — историческая народная музы кальная драма. Киев, 1976. С. 175.

Стасов В. В. Избр. статьи о М.П. Мусоргском. М., 1952. С. 231.

Стасов В.В. Собр. соч. 1847–1886. Т. 2: Художественные статьи. СПб., 1894. Стб. 267.

880 ГЛАВА тизма в сочетании со «скудным просвещением» и «национальным само мнением»102. С другой стороны, с легкой руки А. П. Щапова и В. И.

Кельсиева утвердилось представление о расколе как форме народной борьбы за демократические земские идеалы, как о «могучей, страшной общинной оппозиции податного земства, массы народной против всего государственного строя — церковного и гражданского»103. Ученик Ща пова Н. Я. Аристов, а также этнограф и публицист А. С. Пругавин пред приняли попытку доказать, что старообрядческие братства представляли собой своеобразный островок общинного коммунизма среди крепостной России, зримое воплощение народной Правды;

что «раскол, в лице пере довых сект... путем критики современных отношений, вырабатывает идеал будущего и отношений в человечестве [sic]»104.

И наконец, безусловное сочувствие и понимание у пореформен ной интеллигенции находила способность раскольников к сознатель ному самопожертвованию, к мученичеству во имя своих убеждений.

Парадокс исторического сознания эпохи состоял в том, что, отторгая «домостроевские», «душные и темные идеалы» Московской Руси XVII века, народническая интеллигенция при этом восхищалась старо обрядцами — «замечательными», «удивительными» людьми, которые во имя этих «душных и темных идеалов» бестрепетно шли на смерть105.

Раскол воспринимался в историческом сознании пореформенной эпохи как своеобразный «момент истины», позволивший выявить ис тинное лицо русского человека, доказательство способности русского народа восстать на борьбу за народную Правду и вести эту борьбу, не отступая в течение многих десятилетий. Как сформулировал Н. И. Кос томаров, «в нашей истории раскол был едва ли не единственным явле Щапов А. П. Русский раскол старообрядства, рассматриваемый в связи с внутренним состоянием русской церкви и гражданственности в XVII в. и в первой половине XVIII. Опыт исторического исследования о причинах происхождения и распространения русского раскола. Казань, 1859. С. I–III, 35–55;

Костомаров Н. И.

История раскола у раскольников // Вестник Европы. 1871. № 4. С. 469–480;

Пы пин А. Н. История русской литературы. Т. 2. Древняя письменность. Времена Мос ковского царства. Канун преобразования. СПб., 1898. С. 271.

Щапов А. П. Земство и раскол. С. 28;

Костомаров Н. И. История раскола у раскольников. С. 482–485;

Пыпин А. Н. Характеристики литературных мнений от двадцатых до пятидесятых годов. Исторические очерки // Вестник Европы. 1871.

№ 5. С. 240–241.

См.: Пругавин А. С. Значение сектантства в русской народной жизни // Русская мысль. 1881. № 1. С. 301–363, цит. С. 362;

Он же. Раскол и его исследова тели // Русская мысль. 1881. № 2. С. 332–357;

Аристов Н. Я. Устройство расколь ничьих общин // Библиотека для чтения. 1863. № 7. С. 1–32.

Гаршин В. М. Сочинения. М.–Л., 1963. С. 424–430;

Мякотин В. А. Прото поп Аввакум. Его жизнь и деятельность. СПб., 1894. С. 10–22, 40, 52–56, 143–145.

ВЛАСТЬ И НАРОД В ЗЕРКАЛЕ ИСТОРИЧЕСКИХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ...

нием, когда русский народ, — не в отдельных личностях, а в целых массах, без руководства и побуждения со стороны власти или лиц, стоящих на степени высшей по образованию, показал своеобразную деятельность в области мысли и убеждения»106.

Это означало, что исторической мысли пореформенной России удалось выполнить сложную задачу: сомкнуть дистанцию между про шлым и настоящим, превратить чуждое и непонятное в объект сочув ствия и гордости, подражания и осуждения. Обращение искусства к теме раскола — как и к теме русского бунта — позволило утолить по требность российской общественности в образах народных героев и в формировании национального мартиролога.

Интересно, что представления о вольнице в русском пореформен ном искусстве обычно персонифицировались в образе «матерого каза ка» или дерзкого стрельца-бунтаря;

напротив, воплощением представ ления о подвижниках зачастую становился образ женщины-старо обрядки, цельной, суровой и гордой, истовой в любви и ненависти, го товой к мученичеству во имя того, что ей дорого: таковы Морозова у Мордовцева и Сурикова, Марфа у Мусоргского, Манефа у Мельнико ва-Печерского. Эти образы — мужской и женский, явно слагающиеся в некую архетипическую пару (один из лейтмотивов романа Мордовцева «Великий раскол» — мучительные и неотступные воспоминания боя рыни Морозовой о казни Степана Разина и об их встрече накануне каз ни), в пореформенном русском искусстве поднялись на высоту ключе вых символов русской национальной идентичности.

Историческая культура формировала сферу политических ожида ний. Народники, звавшие Русь «к топору» или «к дубинушке» (рево люционные варианты этой бурлацкой песни были написаны в 1865 и 1880-х гг. соответственно), были уверены, что Русь непременно подни мется: эту уверенность давал багаж исторических представлений.

К образу Степана Разина активно обращались народники в агитацион ной литературе 1870-х гг.107;

М. А. Бакунин, утверждавший, что рус ское крестьянство ждет только искры, чтобы разрозненные бунты сли лись в «бунтующий океан», ссылался при этом на исторические реалии времен Степана Разина и Емельяна Пугачева108. Уходя «в народ», мо лодые революционеры-народники 1870-х годов зачастую стремились вести пропаганду прежде всего среди раскольников и сектантов, вос Костомаров Н. И. История раскола у раскольников. С. 469.

Агитационная литература русских народников: Потаенные произведения 1873–1875 гг. Л., 1970. С. 416–433.

Письмо М. А. Бакунина к С. Г. Нечаеву 2-го июня 1870 // Бакунин М. А.

Философия, социология и политика. М., 1989. С. 540–542.

882 ГЛАВА принимая их как преимущественных носителей бунтарского народного духа. География «хождения в народ» охватывала именно те регионы (Поволжье, Дон, Украину), о которых писали в своих исторических трудах историки демократического направления, и где, по расчетам социалистов, в народе должна была сохраняться историческая память о казацкой и понизовой вольнице… Они шли не просто «в народ», но в мир своих культурно-исторических представлений о народе — и здесь их ждало неминуемое разочарование. (Заметим, что таким же разоча рованием кончилось и другое «хождение в народ», предпринятое с иными целями и в другой культурной ситуации: стремление лидеров русского религиозно-философского Ренессанса начала ХХ века сбли зиться с народными сектами, чтобы причаститься к их сокровенному знанию, к эзотерической народной Правде)109.

Тем не менее, разочарование в настоящем не влекло за собой раз очарования в образах народного прошлого. Если фигуры самодержав ных правителей в российской культуре XIX века неоднократно подвер гались переосмыслению, развенчанию, снижению, то о десакрализации светлых образов народных героев и мучеников не могло быть и речи (не в последнюю очередь по причинам этического характера: «при стойно ли, скажите, сгоряча смеяться нам над жертвой палача?»).

Разумеется, восприятие народа как объекта научного изучения не однократно изменялось. К началу ХХ века в рамках позитивистского и экономико-материалистического подходов была поставлена проблема социальной дифференциации внутри «народа-демоса», который прежде казался единым;

«на основе полученных различными отраслями науки данных, отражающих преобладание позитивизма в научном сознании, стало возможным новое понимание народа, новый уровень осмысления этого понятия»110. Однако переход от романтически-народнического дискурса к позитивистскому затронул профессиональную историче скую науку — но не художественную культуру. Народ по-прежнему воспринимался как целостность высшего порядка;

народный бунт и церковный раскол по-прежнему трактовались в искусстве как своеоб разные «моменты истины», позволившие выявить истинное лицо рус ского народа. Для того чтобы российская интеллигенция в большинст ве своем разочаровалась в идее «русского бунта» как способа заявить о народной Правде, понадобился трагический опыт 1917 года;

но по по нятным причинам этот перелом отразился только на культуре русского зарубежья, а советская идеология включила образы бунтарей прошлого в пантеон героев победившей революции.

Эткинд А. М. Хлыст: Секты, литература и революция. М., 1998.

Сабурова Т. А. Русский интеллектуальный мир/миф. С. 240–241.

ВЛАСТЬ И НАРОД В ЗЕРКАЛЕ ИСТОРИЧЕСКИХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ...

Таким образом, формирование исторической культуры российско го общества XIX века происходило под знаком поиска оптимального сценария коллективной идентичности;

проекты идентичности, предла гавшиеся интеллектуальной элитой, могли строиться как вокруг идеи власти (династический и национально-государственный сценарии), так и вокруг идеи народа (национально-культурный и демократический сценарии). Каждый из этих сценариев создавался усилиями крупных ученых, деятелей искусства, мыслителей и публицистов;

каждый был окутан облаком выразительных художественных образов и нес в себе сильный эмоциональный заряд.

Различие между соперничавшими версиями коллективной иден тичности проявлялось прежде всего в трактовке категорий «власти» и «народа». В рамках династического сценария, генетически связанного с риторикой классицизма, власть представала как могущественная сверхчеловеческая сила, народ — как пассивный и благодарный объект властного воздействия. Коренной поворот в восприятии категории на рода произошел в 1820–30-е гг., в русле романтического дискурса: на род стал восприниматься как субъект истории, творческая сила, оплот и хранитель общезначимых ценностей. Национально-культурный проект идентичности, представленный в наследии славянофилов и в русском реалистическом искусстве второй половины XIX в., строился на идее народа-нации;

демократический проект (народническая идеология, критическое направление в реалистическом искусстве) — на идее на рода-демоса. Однако с позиций любой идеологии народ — будь то «на род-нация» или «народ-демос» — всегда воспринимался позитивно;

рас хождения начинались там, где надо было определить историческую роль власти по отношению к народу. Как воспринимать исторически сложив шееся российское самодержавное государство: как воплощение жизнен ной силы и творческой мощи народа (идеи государственной школы), или как воплощение деспотизма, бесконечно чуждое и враждебное народу (национально-культурная, народническая парадигмы)? Как, в таком слу чае, трактовать протестные движения? Эта проблема не теряла своей остроты, даже когда ее переводили на язык художественных образов: в пантеоне исторических героев, сложившемся в сознании российской ин теллигенции конца XIX – начала ХХ в., соседствовали монументальные образы Петра Великого, Степана Разина и протопопа Аввакума (как на картине И. Е. Репина «Не ждали» на стене гостиной интеллигентной се мьи ссыльного революционера соседствуют портреты Т. Г. Шевченко, Н.А. Некрасова и императора Александра II).

Шаг к возможной демифологизации исторического сознания рос сийского общества, сделанный в конце XIX в., был связан с социологи ческим поворотом в историческом знании: позитивизм, а затем и эко 884 ГЛАВА номический материализм позволили поставить проблему социальной природы власти и социального расслоения народа, а значит, совлечь с этих категорий покров сакральности. Но, если этот познавательный поворот существенно изменил образ самодержавной власти, сложив шийся в сознании российской образованной элиты, то идея народа как духовной общности оставалась сильнее всех доводов науки.

Образы «вольницы и подвижников» сохраняли свой сакральный потенциал и могли быть использованы при создании нового идеологи ческого дискурса, апеллирующего к понятиям народа-нации или наро да-демоса;

в переломные моменты истории они снова и снова оказыва лись востребованными в искусстве. Образ Степана Разина воскресал в произведениях В. М. Шукшина, Е. А. Евтушенко и Д. Д. Шостаковича как олицетворение стоического народного духа;

боярыня Морозова и протопоп Аввакум — в творчестве писателей-«деревенщиков» и «поч венников» 1960–80-х гг. как символ возвращения к национальным ус тоям и борьбы с «загнивающим Западом»;

в многочисленных литера турных и кинематографических семейных сагах бытовой уклад старообрядцев и казаков интерпретировался как средоточие нацио нальной культуры и народных устоев. Что же касается восприятия го сударства как титанической сверхчеловеческой силы — и одновремен но как воплощения внутренней мощи народа, — то этот образ воскрес в официальной советской культуре, начиная с «Великого сталинского перелома» 1930-х годов. Одним из симптомов этого идеологического поворота стала сталинская реабилитация Ивана Грозного и Петра Ве ликого, чьи образы — по иронии истории — стали «ядром советской коллективной идентичности»111. Историческая культура советского общества унаследовала и ключевые мифы исторического сознания до революционного общества, и свойственную ему амбивалентность.

Важный структурный сдвиг в массовом историческом сознании — ревизия исторически сложившихся мифов о власти и народе — наме тился лишь в наши дни. Издательская политика, средства масс-медиа, исторические жанры в искусстве активно формируют историческое сознание монархического типа, основанное на представлении о всемо гуществе единоличной власти, в то время как идея массового протеста и революционных переворотов подверглась дискредитации, а идея на рода как субъекта исторического процесса отошла на дальний план ис торического сознания. Как это отразится на коллективной идентично сти современного российского общества — покажет время.

Платт, Кевин М. Ф. Репродукция травмы: Сценарии русской националь ной истории в 1930-е годы // Новое литературное обозрение. № 90 (2’2008). С. 67.

ГЛАВА МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ В РОССИИ XIX И НАЧАЛА ХХ ВЕКА Память является связующей структурой общества. С одной сторо ны, она обеспечивает целостность «цепи времен», утверждая и под тверждая системы ценностей. С другой, представляет возможности и репертуар для выработки новых образцов и примеров для подражания.

Но стабильность самой этой структуры все время подвергается испы танию, поскольку происходит постоянное переопределение поля памя ти за счет ввода или исключения из нее тех или иных элементов. Этот процесс обеспечивается определенными культурными практиками па мяти, которые меняются со временем.

В секуляризированном обществе, переопределяющем свою иерар хию ценностей, когда на месте Бога оказывается человек, идет поиск знаковых фигур, которые могут задавать некие ценностные ориентиры.

Наделение ценностью идет через память — общество выбирает, кого оно готово помнить. В России XIX века происходил одновременный процесс поиска новых образцов и становление целого ряда практик, вводящих эти образцы в пространство культурной памяти. Одной из таких практик является возведение общественных монументов.

БОЛВАНЫ, ИДОЛЫ, ГЕРОИ В европейской культуре история скульптурных памятников начи налась дважды — в Античности и во времена Возрождения. Для рус ской же культуры скульптура не была органическим способом выраже ния (традиции деревянной скульптуры маргинальны и локальны), что определяло, с одной стороны, невосприимчивость к символической стороне такого способа воплощения идеалов и идей, с другой, повы шенную значимость самого факта существования скульптурных ком позиций, когда они появлялись в местном ландшафте.

Пространство российских городов только в XIX в. оказалось по тенциально готово к «приему» памятников — в городах стали формиро ваться площади. Указ Екатерины «О сделании всем городам, их строе нию и улицам специальных планов по каждой губернии особо» (1763) предусматривал обязательные площади в новой планировке старых го 886 ГЛАВА родов, но разработанные генпланы для провинции были реализованы в основном (и то не полностью) только после Отечественной войны года. Для финансирования немногочисленной монументальной скульп туры, оказавшейся в общественном пространстве, долгое время не су ществовало никаких других источников, кроме государственного заказа.

Создавались лишь редкие шедевры, все классицистические, с аллюзия ми на античность. Памятник Петру I Э. Фальконе (1782) — царь в сво бодном плаще и лавровом венке, на коне, попирающем змею. Памятник Петру перед Инженерным замком работы Б. Растрелли ориентирован на памятник Марку Аврелию, со всеми вытекающими отсюда атрибутами (1800). Памятник Суворову на Марсовом поле М. Козловского (1801) представляет полководца в латах и шлеме.

Памятники в России и в начале XIX века появлялись редко, прак тика их возведения не была распространенной. Следующие герои — Минин и Пожарский — были увековечены в 1818 г. Легенда об этом памятнике как созданном на народные деньги представляется сомни тельной. Инициатива исходила от императора. Описывая процесс фор мирования мифа Смутного времени как момента возникновения рос сийской государственности1, А. Зорин замечает: «Необходимость в патетических жестах ощущалась тем острее, что чаемое народное единство выглядело менее всего гарантированным»2. Поэтому сбор средств на такое непонятное дело как создание общественного символа сконструированной идее было, скорее, не столько реальным делом, сколько именно «жестом». Но этот памятник был первым, который с помощью слов, ритуалов и образов попытались ввести в пространство общей памяти. Чтобы сделать его если не понятным, то имеющим от ношение к российской жизни, героев слегка переодели. Первоначально они представлялись, как водится, в античных одеждах, но в последнем варианте хитон Минина вступил в компромисс с народной рубахой, на барельефе античные одежды женщин дополнены кокошниками, а шлем и щит Пожарского отмечены национальными чертами.

Следующий случай, казалось бы, мог стать началом новой исто рии в практике коммеморации. В 1828 г. был открыт памятник Ришелье в Одессе — первый памятник гражданскому лицу, а не императорской особе или военачальнику. Похоже, это был первый памятник в России, на который действительно деньги были собраны по местной инициати ве. Через несколько месяцев после смерти бывшего градоначальника, в 1822 г., его преемник граф Александр Ланжерон заговорил о «священ Зорин А. Кормя двуглавого орла… Русская литература и государственная идеология в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2004. С. 159–186.

Там же. С. 164.

МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ...

ном обете соорудить дюку де Ришелье памятник, достойный сего ред кого друга человечества». И действительно, деньги были собраны, вы сочайшее разрешение получено, и И. Мартос создал монумент. Однако практика эта не получила дальнейшего развития — она осталась собы тием местного значения. Про скульптуру Ришелье на Приморском бульваре сам скульптор говорил, что она «сочинена в античном вкусе»:

герой в тоге и с венком на голове. Несмотря на всю условность фигуры, смысл данного монумента жителям города, помнящим Ришелье, был ясен: протоиерей Куницкий призвал одесситов показать этот памятник детям своим и детям детей своих, поведать им «в потомственное пре дание» о «делах славных» благодетеля Одессы. Однако смысл проце дуры в ходе реализации замысла остался непонятен, он сформирован только на уровне слова, но не визуального образа, и потому произво дятся формы, которые не отвечают ожиданиям, что делает эффектив ность процедуры увековечения (введения таким образом в пространст во общей памяти) сомнительной.

Может быть, с этим связано то, что практика не распространяется широко, а сбор денег на памятники сталкивается все с большими труд ностями — общественный энтузиазм угасает. Финансирование остает ся централизованным, а практика — официозной. Исключения только подтверждают правило;

они немногочисленны — в Таганроге, где ос новные траты приняла на себя императорская семья, на памятник Александру I немного добавили и жители города, в Севастополе, уже в 1860-х гг., собирали деньги на памятник адмиралу Лазареву;

остальной ряд исключений будет рассмотрен ниже.

Памятники не слишком понимали. Уникальный материал для ре конструкции рецепции первого скульптурного памятника России дает поэма А. С. Пушкина «Медный всадник». Для поэта связь между исто рическим Петром и монументом проблематична и неоднозначна. Можно спорить о том, как относился поэт к самому Петру, но его отношение к монументу выражено явно: «И, обращен к нему спиною, В неколебимой вышине, Над возмущенною Невою, Стоит с простертою рукою Кумир на бронзовом коне»;

«И прямо в темной вышине Над огражденною скалою Кумир с простертою рукою Сидел на бронзовом коне»;

«Кто неподвиж но возвышался Во мраке медною главой». И все чаще к концу поэмы:

«кумир», «горделивый истукан» и т. д. Намертво прикрепившееся к па мятнику после выхода поэмы название «Медный всадник» показывает, что весь этот круг коннотаций отвечал общим представлениям.

Список общественных монументов в XVIII – 60-х гг. XIX в. неве лик: Петр I (Фальконе, 1782 и Растрелли, 1800), Суворов (М. Козлов ский,1801) (все в Петербурге), Минин и Пожарский в Москве (Мартос, 1818), Ришелье в Одессе (Мартос, 1828), Александр I в Таганроге (Мар 888 ГЛАВА тос, 1831), Кутузов (А. Орловский, 1832) и Барклай де Толли (Орлов ский, 1835) в Петербурге, Потемкин-Таврический в Херсоне (Мартос, 1836), Барклай де Толли в Дерпте (В. Демут-Малиновский, 1849), адми рал Лазарев в Севастополе (Н. Пименов, 1867)3.

Россия покрывалась памятниками своим военным победам, но она не была настолько милитаризованной страной, чтобы числить свои за слуги исключительно по военному ведомству. Параллельно этому ряду памятников начал формироваться другой — определяемый через типо логическую общность героев и общие черты истории создания. Эта общность ощущалась и современниками — при каждом следующем факте открытия делались ссылки на прецеденты этого ряда, т.е. тради цией эта общность ощущается не только в ретроспективе. Речь идет о памятниках гражданским лицам, условно говоря, учителям. Ими ока зываются писатели — даже те фигуры, которые нам представляются не совсем подходящими под это определение, в момент создания памят ника декларировались именно как писатели, точнее, как люди Слова и Языка. Этих памятников немного: Ломоносов в Архангельске (1832), Карамзин в Симбирске (1845), Державин в Казани (1847), Жуковский в Поречье (1853), Крылов в Петербурге (1855), Кольцов в Воронеже (1868), Пушкин в Москве (1880). Именно памятники писателям не только выстроили культурную практику коммеморации как традицию, но и превратили скульптурный монумент в место памяти.


«ПОЛЕЗНЫЙ МИРУ ЧЕЛОВЕК»

Первым опытом был памятник М. В. Ломоносову в Архангельске, сооруженный в 1829 г. И. Мартосом на собранные по подписке деньги.

Движение за сооружение памятника, инициированное епископом Архангельским (незаурядным человеком, не чуждым искусства слова), началось в 1825 г. Ходатайство к императору (вопрос об установке па мятника всегда решался на высочайшем уровне) было встречено благо склонно, тот утвердил местную инициативу. По всей стране был пред принят сбор средств, поддержанный прессой. В Петербурге процессом Иконография обусловленная канонами классицизма, не способствовала про дуктивному восприятию: античные фигуры на площадях русских городов могли вы зывать противоречивые чувства, но вряд ли отсылали к памяти. Уже в следующем памятнике Мартоса — Александру I в Таганроге (1831);

царь, хотя и задрапирован в плащ, но из-под него виден мундир. Подобным образом оказались одеты Кутузов и Барклай де Толли. Таким образом, с 1830-х гг. визуальный канон военного героя по степенно оформляется. В середине века с одеждой (во многом определяющей степень воспринимаемости образа) уже разобрались — герои памятника Ивану Сусанину в Костроме (В. Демут-Малиновский, 1851), как и князь Владимир (В. Демут-Малинов ский, П. Клодт, 1853), одеты в условно-исторические одежды.

МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ...

сбора денег заведовал граф Хвостов: его своеобразным вкладом явилась ода «На сооружение памятника Ломоносову», вышедшая отдельным изданием, все средства от распродажи которого поступили в фонд па мятника. «Ревнуя славе Ломоносова», в деле поучаствовала и Импера торская Российская Академия (1000 руб.), и сам Император Николай Павлович (5000 руб.), 3345 рублей пожертвовал граф Д. И. Хвостов, 2000 руб. дал граф С. Р. Воронцов, предок которого поставил мрамор ный памятник над могилой Ломоносова, 1000 руб. — С. А. Раевская. В сборе средств принимали участие и купцы, и Архангельское мещанское общество. В конце концов, собрано было более 53000 руб.

Злые языки говорили про Хвостова, что он воспользовался случа ем, чтобы обнародовать свои очередные вирши (которые он, к тому же, имел обыкновение еще и сам скупать, создавая видимость спроса). Но, может быть, именно графоманское сознание точно воспроизводит об щие места и мнения — то, что носится в воздухе?:

Земля пременам пусть подвластна Плоть наша добыча могил;

Огонь души и память ясна, Своих не погубляя сил, На крыльях времени летают И бытие возобновляют Из рода в род, из века в век.

Не свергнется в реку забвенья, Кто в жизни был до преселенья Полезный миру человек4.

Мимотекущие призраки, Рабы земные суеты В глубокие сокрылись мраки, Сокрылся от очей и ты!

Но жив Поэт, жив дух науки!

Почтут времен грядущих внуки, Питая к превосходству жар, Твою и ревность и заслуги;

В странах чужих изяществ други Превознесут высокий дар.

Еще глашу, воззвав к Поэту:

На море Белое пари, Явися, Пиндар Россов, свету И в торжестве Архангельск зри;

Отечества приемля жертву, «То подлинно, что Ломоносов у нас первый образец в стихах и прозе высо кого и хорошего слога. Язык его правилен, чист и звучен. Нет сомнения (исключая перемены, свойственные времени и обычаю), что мы еще долго писать будем язы ком, им образованным. Российская Академия доселе не отвергает правил его»

(прим. графа Хвостова).

890 ГЛАВА Узнай, — сооружают мертву Тебе за славный дар колосс;

Вещай, — издревле победитель, Высоких подвигов свершитель, Труды ценить умеет Росс5.

Здесь уже заявлены основные мотивы создания памятника. В ви тиеватости слога графа они не столь очевидны, но последующие жур нальные публикации сделают их явными. Уход от забвенья для обще ственно значимых людей («Не свергнется в реку забвенья, Кто в жизни был до преселенья Полезный миру человек»), выдвижение на первый план заслуг в области словесности («жив Поэт, жив дух науки» и чуть более раннее примечание), обращение к будущему («времен грядущих внуки»), ревность к вниманию других стран («В странах чужих изя ществ други Превознесут высокий дар», «Труды ценить умеет Росс»).

Анализ риторики, сопутствующей процессу создания и открытия памятника, показывает прозорливость Хвостова. Ломоносов и дальше позиционируется как писатель, стоявший у истоков просвещения Рос сии, а необходимость сооружения памятника аргументируется нашим ответом чужеземцам и обращением к потомству (к будущему). Эти мо тивы присутствуют едва ли не во всех статьях, освещающих процесс:

«Слава гениев, блиставших на поприще Словесности, не исчезает в веках.

Имя Ломоносова, рожденного под хладным небом Севера, с пламенным духом Поэзии, будет передаваться до позднейшего потомства. Произведе ния его соберут дань уважения и похвал не в одной России. Но чтобы блеск славы его особенно отразился на тот край, где любовь к наукам вызвала его из среды сословия простых поселян, где он родился в низменной хижине рыбака, долг признательности его единоземцев и самая честь их требовала вещественного памятника… От памятника Ломоносову лучи славы сего ве ликого мужа прольются на самый отдаленный край севера, исполнят многие умы вдохновением гения, призовут в храм муз новых любимцев и не по меркнут в течение веков во славу России»6. «Добродетели скрывают блеск свой от мира, и не здесь найдут свое воздаяние;

но все, что сделано к славе отечества, не укроется от признательности потомства»7. «Преосвящен ный Неофит, Епископ Архангелогородский, возымел счастливую мысль о сооружении памятника Ломоносову в главном городе своей паствы. В ее пределах родился отец Красноречия Российского, знаменитый учено стию и талантами. Имя Ломоносова запечатлено в душе каждого из про свещенных сынов Отечества;

но надобно, чтобы иностранцы многочис ленные, привлекаемые торговлею к Архангельскому порту, видели Хвостов, граф. На сооружение памятника Ломоносову в Архангельске.

СПб., 1825. (курсив мой. — С. Е.) О сооружении памятника Ломоносову // Отечественные записки. 1825.

Ч. 22. № 61. С. 328–330.

О пожертвованиях на сооружение памятника Ломоносову в Архангельске // Отечественные записки. 1825. Ч. 24. № 67. С. 310.

МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ...

памятник справедливого уважения нашего к великим заслугам своего од ноземца»8. «Благодарные Россияне, благоговея к памяти великого Ломоно сова, отца языка Русского, положили в честь и славу его воздвигнуть дос тойный памятник… Доселе мы увековечивали в бессмертном металле и граните память Российских героев: Суворова-Рымникского, Румянцева Задунайского, Орлова-Чесменского, Потемкина-Таврического… Ныне, в счастливое царствование Императора Николая I, является в России первый и единственный памятник мужу ученому, Русскому Поэту и Оратору, Историку, Физику и Химику. …И так не в одной Греции и Риме чтили память великих мужей;

не одна Англия, Франция и Германия приносят достойную жертву умам высоким;

и Россияне умеют вполне ценить отечественные таланты и гении!»9.

Появившаяся спустя более полувека публикация в «Историческом вестнике» показывала, что понимание происшедшего изменилось, хотя рассказывалась фактически та же история. Аргумент иностранцев не просто исчез — традиция возведения памятников поэтам оказывается отечественной. Сильнее акцентируется мысль об обращении к потом ству (оно объявляется основным адресатом). Рядом с аргументом про свещения появляется аргумент образования. Довод о частной инициа тиве и ее мотивы сомнению не подвергаются10. В статье приводится сценарий праздника, принадлежащий архангельскому преосвященно му — Георгию (Ящуржинскому). Разработанного церемониала за от сутствием прецедентов не было, и нужно было примирить возведение бронзового истукана (Ломоносов представлен полуголым мускулистым мужем, задрапированным в плащ, с крылатым голым гением у ног) с церковными представлениями. Предполагалось, что праздник начнется соборным архиерейским служением в кафедральном соборе, выход к памятнику будет сопровождаться исполнением певчими оды Ломоно сова «Хвала Всевышнему Владыке», а речи у памятника будут произ носиться на устроенном амвоне. Дальше искались компромиссы:

«На руке Ломоносова, которою держит арфу, привесить икону Михаила Ар хангела такой величины, чтобы гений, подающий лиру, был прикрыт оною, или прежде привесить пелену прилично, которая бы прикрыла гения, а на ней икону… Амвон можно на сей случай позаимствовать из которой либо [Без заголовка] // Вестник Европы. 1825. № 8. С. 316. Курсив мой. — С. Е.

Всльв (Васильев) Ил. О памятнике Ломоносову // Вестник Европы. 1828.

№ 9. С. 69–70.

«В голове этого сравнительно молодого епископа созрела мысль воздвигнуть на севере самому замечательному человеку севера памятник, который свидетельство вал бы потомству о заслугах Ломоносова, оказанных русскому просвещению, и с другой стороны напоминал бы северянам о том, что труд и стремление к образованию всегда выведут человека на истинную дорогу и будут почтены не только современни ками, но и благодарным потомством». Ермилов Н. История сооружения памятника Ломоносову в Архангельске // Исторический вестник. 1889. № 4. С. 175.

892 ГЛАВА церкви;

на нем или столик поставлен будет, на котором должны лежать все сочинения Ломоносова, физические и химические инструменты;

или, буде сего учинить не можно, то налой церковный, или и то, и другое совместить… По окончании произнесения всех сочинений, певчие запоют: “Тебе, Бога, хвалим” и музыка с певчими: “Боже, храни царя”. Затем лития за упокой Михаила и вечная память, и, наконец, многолетствие: благоверному прави тельствующему синклиту, военноначальникам, усердствовавшим к сооруже нию памятника, статскому советнику Михаилу Васильевичу Ломоносову, живущему в памяти ученых соотчичей, и всем участвующим в торжестве со оружения, водружения и открытия оного памятника многая лета…»11.


Фактическая церемония была более сдержанной. Символическое значение визуальных знаков было зафиксировано и словесно — в торже ственной речи епископа Георгия во время литургии («рассмотрите при лежно изображение Ломоносова: очи его к небесам, рука его простертая указует вам и чадам вашим храм Божий и святилища наук»), и предмет но — в декорации монумента («На верхних ступеньках его пьедестала лежали физические и химические инструменты;

на нижней же живопис но раскинуты рыболовные сети. Это последнее украшение должно было напоминать публике, что с низших ступеней положения простого рыбака Ломоносов силою своего гения достиг высших степеней почета»12).

«И ДАР ЦАРЯ, И ДАНЬ ПРИЗНАТЕЛЬНОЙ РОССИИ…»

Инициатива создания следующего (по времени открытия) памят ника писателю — Н. М. Карамзину в Симбирске (1845, С. Гальберг) — исходила от местного дворянства. Процедура создания памятников еще не была разработана. Инициаторы собрали в первые два дня более руб., образовали комитет и стали строить планы, каким должен быть памятник. Потом вспомнили, что надо обратиться к царю. Разрешение было получено быстро, в Петербурге на обеде в честь баснописца Дмит риева (симбирца и друга Карамзина) устроили сбор денег, в котором по участвовали и П. Вяземский, И. Крылов, А. Пушкин, Д. Давыдов. Была разрешена подписка по всей России. 22 августа 1836 г. Николай I побы вал в Симбирске и дал указания относительно места, где должен быть расположен памятник, для чего предстояло устроить новую площадь на границе центрального района города. Царь и его семья деньгами в деле не поучаствовали, но Николай I отдал распоряжение об отпуске из каз ны 550 пудов меди на отливку монумента. Каким будет памятник, мест ные жители узнали тогда, когда он был уже доставлен в город — вопрос о внешнем облике решался на самом высоком уровне. Композиция ока залась нетривиальной: муза истории Клио на высоком постаменте (пра Там же. С.184–185.

Там же. С. 186.

МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ...

вой рукой оперлась на скрижаль, в левой держит опущенную трубу), под ее ногами, в нише, бюст Карамзина в римской тоге, по бокам пьедестала аллегорические барельефы с Карамзиным и членами царской фамилии, опять-таки одетыми на античный манер. На одном из барельефов Карам зин читает отрывки своей «Истории» императору Александру I во время пребывания его Твери в 1811 г. На другом — историографу на смертном одре в окружении семейства вручается рескрипт Николая I о пожалова нии денег на излечение в Италии (фортуна из рога изобилия сыплет да ры, а ребенок собирает рассыпанные сокровища)13.

23 августа 1845 года торжества начались службой в кафедральном соборе, где присутствовала вся городская верхушка и прибывшие к от крытию памятника гости. Последовала заупокойная литургия, потом па нихида, затем все отправились к памятнику, где преосвященный произ нес краткую молитву и окропил постамент кругом святою водою. Было провозглашено многолетие Государю Императору и всему Августейше му дому, затем — «вечная память Историографу Николаю Михайловичу Карамзину» и многие лета Симбирскому Дворянству и всем почитаю щим память великого писателя. Обратившись к бюсту Карамзина, архи епископ Феодотий произнес заключительное слово, а местный поэт Д. П. Ознобишин прочел свое стихотворение по поводу происходящего.

Затем перед избранным обществом, академик М. П. Погодин в течение двух часов читал свое «Историческое похвальное слово».

Энтузиазм был всеобщим. Еще в начале этой истории, в 1833 г., в прошении к Государю симбирские дворяне писалис: «Желая ознамено вать и увековечить высокое уважение наше к памяти уроженца Сим бирской губернии великого бытописателя Николая Михайловича Ка рамзина, творениями своими имевшего столь решительное, прочное и благодетельное влияние на просвещение любезного Отечества нашего, вознамерились мы воздвигнуть ему в городе Симбирске памятник»14.

Ключевые слова этого текста: «увековечить… уважение к памяти» и «просвещение любезного Отечества». Первое отсылает к идее запечат Известно, что ученик Гальберга, скульптор Н. А. Рамазанов (после смерти учителя вместе с другими учениками воплощавший симбирский проект) писал:

«Некоторые из опытных художников осуждали Гальберга, зачем он поставил на пьедестал Клио, а не самого Карамзина. Впрочем, это предпочтение Клио, надо полагать, было сделано по какому-нибудь постороннему настоянию…». Под влия нием «постороннего влияния» изменилась и надпись на постаменте. На модели скульптора было начертано: «Н. М. Карамзину, словесности и истории великие услуги оказавшему», на завершенном памятнике: «Н. М. Карамзину, историку Рос сийского государства повелением императора Николая I-го 1844 года». Яхон тов А. Г. Симбирск (1648–1898): историческая заметка. Симбирск, 1898. С. 56.

Трофимов Ж. Карамзину, историку Государства Российского (Известное и неизвестное) // Памятники Отечества. № 34 (3, 4). 1995. С. 150.

894 ГЛАВА ленного прошлого (кенотаф), второе формулирует отношение героя к идеалу: что он сделал, чтобы быть причисленным к вечности. Для этого времени высшей ценностью объявляется, таким образом, просвещение.

При открытии памятника М. Погодин (историк!), определяя роль Карамзина в общественной жизни, упорно на первое место ставит его писательство. Язык оказывается инструментом перехода от абстракт ных идей просвещения к практике образования народа. История как наука тоже оказывается принадлежащей сфере слова:

«Заслуги Карамзина относятся к Языку, Словесности и Истории». «Возделы вая язык, он творил, обогащал Словесность, и вместе действовал на образо вание народа, на распространение просвещения…». «Вот краткое обозрение действий Карамзина в продолжение первых 15 лет: он очистил Русский язык, освободил его из-под классического влияния, указал ему настоящее течение, обработал слог, обогатил Словесность, представил сочинения во всех родах:

письма, повести, рассуждения, похвальные слова, разговоры;

возбудил уча стие к сочинениям знаменитых писателей, познакомил с иностранными ли тературами, перевел множество образцовых произведений со всех новых языков, привел в движение Словесность, распространил охоту к чтению;

умел возбудить любовь к занятиям, коснулся до всех современных вопросов, учил рассуждать политически, наконец начал возбуждать участие к Русской старине, и познакомил с древними иностранными путешественниками»15.

Ряд имен, в которые вписывается герой, знаменателен. Дважды он упоминается рядом с Ломоносовым — и как самим провидением связан ный с ним, и как достойный продолжатель его дела16. В преодолении трудностей при изучении истории он сравнивается с Петром и Суворо вым, причем особо отмечается мужество Карамзина на этом поприще17.

Гражданский пафос принадлежит, скорее, не событию, а времени:

«Главною же мыслию, которую Карамзин носил всегда у своего сердца...

была мысль о просвещении общем для всего народа, а не для одного ка кого-либо сословия»18. Тем не менее, заслуги в сфере словесности всегда оказываются первыми: «Пусть он останется навсегда идеалом Русского писателя, Русского гражданина, Русского человека…»19. В письме М. А. Дмитриеву Погодин рассказывает об открытии памятника:

«Вот как отпраздновали мы открытие памятника Карамзину. Кажется — это было первое торжество в таком роде. Первые опыты не могут быть полны, Державин в Казани может быть открыт теперь, разумеется, еще с большим блеском. Всего нужнее гласность, которая у нас вообще находится в самом Погодин М. Историческое похвальное слово Карамзину, произнесенное при открытии ему памятника в Симбирске, августа 23, 1845 года, в собрании симбир ского дворянства. М., 1845. С. 8, 13, 34.

Там же. С. 10, 13.

Там же. С. 3–4.

Там же. С. 29.

Там же. С. 65–66.

МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ...

несчастном положении. Надобно по всей России заранее распространить из вестие о дне открытия;

надобно, чтобы все Университеты и Академии могли прислать своих представителей;

чтобы произнесено было несколько торже ственных речей, чтобы заранее напечатана была книга, хоть в роде альмана ха, в честь Державина, с его биографией, письмами, известиями, разборами его сочинений, описанием памятника, портретами, снимками, в молодости, в старости, с его руки, и тому под. — Все это будет, будет, когда мы сделаемся опытнее, своенароднее на деле, а не на словах только, — все это будет, когда Нижний увидит памятник Минину, Кострома Сусанину, Рязань Ляпунову и Стефану Яворскому, Царское село Екатерине, Владимир Боголюбскому, Тверь Михаилу, Киев — Петру Могиле, Переяславль Хмельницкому, Моги лев Конисскому, Вифания Платону, Москва Иоанну Калите и Иоанну III, Новгород Сильвестру, — и мало ли великих людей представит наша святая Русь, если мы только будем читать Русскую Историю больше, чем Journal des debats, и углубляться в ее задачи глубже, чем в National»20.

Здесь важно понимание того, что факт создания должен сопрово ждаться событием открытия, и ощущение недостаточности сущест вующего ритуала. Только сопутствующие ритуалы могут ввести мону мент в поле культуры, подчеркнутая значимость события придает значимости самому памятнику, объясняет его и делает частью жизни.

К кому был обращен памятник, для кого он создавался? С одной стороны, адресат, безусловно, в будущем. О памяти почти не говорит ся, говорится о потомках и о воспитательном значении монумента. Но многочисленная публика, собравшаяся на открытие, не из потомков же состоит… Выступающие видят свою публику в лицо и обращаются к ней. Мучаясь составлением речи, Погодин описывает ситуацию так:

«Перед кем? Не перед толпой необразованной, легко приходящей в соблазн, способной к кривым толкованиям, а перед дворянами, его согражданами, людьми просвещенными!»21 Иллюзий относительно народного характера торжества нет.

Вся эта красивая история отравлялась только самим памятником, что стало ясно еще до открытия. Н. Языков писал к Н. Гоголю в 1844 г.:

«Памятник, воздвигаемый в Симбирске Карамзину, уже привезен на место.

Народ смотрит на статую Клии и толкует, кто это: дочь ли Карамзина или жена его? Несчастный вовсе не понимает, что это богиня истории!! Не нахо жу слов выразить тебе мою досаду, что в честь такого великого человека воздвигают эту вековечную бессмыслицу!!»22. «Памятник Карамзина состав ляет одно из лучших украшений города Симбирска, но, к сожалению, алле горический характер, приданный этому памятнику, значительно уменьшает производимое им впечатление. Постановка статуи Клио и изображение лиц Погодин М. Об открытии памятника Карамзину. Письмо из Симбирска (К М. А. Дмитриеву) (Из «Москвитянина», 1845, №9). С. 5, 16.

Там же. С. 8.

Переписка Н. В. Гоголя. В 2-х т. Т. 2. М., 1988. C. 401.

896 ГЛАВА на барельефах, в ненатуральном положении и полуобнаженными, представ ляется совершенно непонятным не только народу, но и большинству людей грамотных. Простой народ, не имея понятия о музе Клио, считает статую ее изображением жены покойного историка, и вообще, благодаря этой статуе, весь памятник известен в народе под названием “чугунной бабы”;

а значение барельефов едва ли могут объяснить и интеллигентные люди, не знакомые с подробностями составления проекта памятника»23.

«И БЫЛ В РОДНОЙ СВОЕЙ СТРАНЕ ОРГАНОМ ИСТИНЫ СВЯЩЕННОЙ»

Опыты продолжались. В Казани в 1847 г. был установлен памят ник Г. Р. Державину, над которым работала та же команда, что и в Симбирске — скульптор С. И. Гальберг, архитектор К. А. Тон.

При посещении Казани Николаем I и Особами Императорского Дома в 1836 г. для высоких гостей устраивается подробная экскурсия по университету, по окончании которой «Государь Император приказать изволил, среди этого [университетского] двора, поставить предполагае мый памятник в честь Державина»24. В 1847 г. в местной хронике по мещаются подробные сообщения о ходе подготовки к открытию па мятника. По замыслу автора, «поэт сидит на камне, на скалистой почве;

углубленный в размышление, он вдруг почувствовал себя вдохновен ным;

голова его поднялась, чтобы уловить мысль, в ней сверкнувшую;

правая рука осталась в том же положении, как он поддерживал голову;

левая берется за лиру». Одет он лаконично — в тогу и сандалии. На рельефах Гальдберга — богатый набор мифологических и аллегориче ских фигур: Минерва, Аполлон, Фемида, Грации, Фелица, Ночь и День.

Открытие памятника сопровождалось обязательной в таких случаях панихидой, провозглашением «вечной памяти», окроплением святой водой и речью архимандрита Гавриила, напоминавшей заклинание:

«Благословенное Отечество принесло своему Богу в святую жертву великих подвижников веры и благочестия… Оно образовало героев прославленных на поприще семейном, гражданском, воинственном. Оно возлелеяло знаме нитых народных учителей: Феофана Прокоповича, Святителя Димитрия, Ломоносова, Платона, Карамзина и многих других. Оно родило сего вели кана — певца наших Царей, — и царя Русских стихотворцев, Гавриила Ро мановича Державина… Будь препрославлен Бог Русский, удивляющий тои щедроты на любезнейшем нашем отечестве! Соделай, да идеал Монар хов — вечно олицетворяется в потомстве Царя нашего Николая Первого!

Соделай, чтобы наши народные учители так великолепно могли славить Мартынов П. Город Симбирск за 250 лет его существования. Симбирск, 1898. С. 82.

Рыбушкин М. Краткая история города Казани. Ч. 2. Казань, 1850. С. 108.

В 1870 г. памятник из тесного университетского двора все же перенесли. Грот Я. К.

Жизнь Державина // Державин Г. Р. Сочинения: Т. 8. СПб., 1880. С. 1021.

МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ...

Тебя — единого, истинного Бога, как изящно воспел Тебя Державин! Соде лай, чтобы народ достойно чтил своих учителей, и исполнял их наставле ния! Проливай Божественную мудрость Твоему народу, посылая ему гени ев просветителей человечества!»25. (Выделено мной. — С. Е.).

Главные слова — Отечество, Бог, герои — сказаны. Интересно появление здесь впервые формулировки «народные учителя», а также попытка формирования их пантеона. Церковь постепенно вырабатыва ет свое отношение к воздвижению кумиров, оформляя его концептами мудрости, учительства и народного просвещения. Содержательная часть была богатой на слова и мысли и включала в себя попытку реф лексии происходящего: начинает осознаваться традиция:

«…Заслуги и великие таланты не умирают;

оне и в гробе созревают, как ска зал сам бессмертный поэт. Под благословенным скипетром Великого Монар ха воскресла древняя наша слава, увенчались труды и подвиги времен ми нувших и настоящих;

все доблести бранные и мирные добродетели, искусство и науки, труд полезный и наука бессмертная. Посмотрите, где не красуются памятники? На берегах морей Черного и Азовского, на полях куликовских и полтавских, в городах и селениях: Владимиру Святому, Дмитрию Донскому, Иоанну Грозному и кроткому Михаилу, Петру и Екатерине Великим, Алек сандру Благословенному, Минину и Пожарскому, Задунайскому, Тавриче скому, Рымникскому, Орловым, Кутузову, Барклаю-де-Толли, Ришелье, Ло моносову, Карамзину. Какие славные имена! И между ими стал ныне исполином Державин и об руку ведет с собою баснописца народного»26.

С одной стороны, здесь отслежена связь прошлого и настоящего, которая выражается через возведение памятников. С другой — пере числение памятников, красующихся на просторах родины, не произ вольно: оно выстроено в ряд («августейшие особы — военачальники — гражданские лица»), сгруппированный по принципу не хронологиче скому, не географическому, а типологическому (и, имплицитно, иерар хическому). И памятник Державину как бы выводится за пределы ка занского локуса, он оказывается не случаем местной инициативы, а ответом местной инициативы на общероссийскую традицию, участием ее в общей (прошлой, настоящей, будущей) жизни всей России:

«…Мы совершили прекрасное торжество сколько в память знаменитого по эта, столько же в залог и свидетельство настоящей и будущея нашей славы.

Монумент, составляя украшение и честь города нашего, будет привлекать сюда из отдаленных стран и современников и потомков на поклонение, как к святыне. Он будет говорить им: смотрите: как высоко ценят и награж дают Самодержцы России всякое отличное дарование, всякую заслугу отече Речь при открытии памятника Гавриилу Романовичу Державину, говорен ная… Архимандритом Гавриилом. Казань. 1847. С. 4, 6–7.

Отчет о сооружении памятника Державину… С. 10. Ряд заключается прин ципиально новым типом героев — Ломоносов, Карамзин, Державин и Крылов, о постановке памятника которому как раз говорили тогда.

898 ГЛАВА ству;

какую горячую любовь питают Россияне к всему изящному и высоко му!». (Впервые к монументу применяется понятие «святыня»). Суровцев пы тается отчасти дезавуировать сказанное: «Но пусть время разрушит его, раз веет даже самый прах;

— имя Державина не исчезнет в забвении;

он сам себе соорудил памятник чудесный, вечный, тверже металлов, выше пирамид;

его не вихрь не сломит быстротечный, ни времени полет не сокрушит»27.

Имя еще считается принадлежащим человеку, оно пока не экс проприируется и не эксплуатируется коллективной памятью, посягаю щей только на визуальный образ.

Проректор Казанского университета в своем выступлении пред ставил жизненный путь поэта, по форме изложения напоминающий житие, с соответствующим жанру пафосом и монархиней в роли Про видения. С точки зрения литературной жизни памятник представляет собой некоторый анахронизм, и Фойгту приходится оправдывать Дер жавина-поэта и принадлежностью своему времени, и величиной за слуг28. Автор речи настаивает на заслугах поэта, связывая язык и на циональное, изобретая даже новое определение для них — «русизм»:

«Державин слил в себе и символизм востока в его очищенном виде — христианстве, и классицизм в его благороднейшем значении, и роман тизм в его первоначальном характере — соединении северной мрачно сти с восточною роскошью красок;

одним словом, он выразил собою русизм». Причем эта доблесть делает его причастным мировой культу ре: «Верность и сила идей, величавость и яркость образов, блеск языка и пылкий всеобъятный лиризм со всеми его настроениями — вот те безгранично-высокие достоинства, те неотъемлемые права, которые делают его поэтом чисто-русским и в то же время поэтом вековым и мировым»29. Так создается параллельный визуальному словесный об раз поэта: и тот, и другой обращены к будущему. «Пусть и юноша, вступающий на поприще литературных занятий, у самого подножия памятника, вернее, чем от слабого моего очерка, научится постигать прекрасное, и воодушевляемый видимым образом, стремится к высше му своему облагорожению». И опять возникает рефлексия традиции, которая уже осознается как традиция, и выстраивается некая типоло гия. Фойгт формулирует оправдание данной практики:

«Я сказал: у подножия памятника. Да! Значение памятников неизмеримо важное, поучительное. Не они ли пробуждают горячее благоговение к ми ровым заслугам;

и не они ли в то же время, красноречивее, чем мертвые Там же. С. 11.

Фойгт К. Речь, при открытии в Казани памятника Г. Р. Державину, произ несенная проректором Императорского казанского университета 25 августа года. Казань, 1847. С. 3, 76.

Там же. С. 85–86.

МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ...



Pages:     | 1 |   ...   | 28 | 29 || 31 | 32 |   ...   | 33 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.