авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 29 | 30 || 32 | 33 |

«ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК • ОБЩЕСТВО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ИСТОРИИ СЕРИЯ ОБРАЗЫ ИСТОРИИ ...»

-- [ Страница 31 ] --

хартии, свидетельствуют о постепенном проявлении народных сочувст вий к высшим интересам человечества? Смотрите: вот, под кроткою дла нью Августейшего Монарха, три преимущественно великолепные памятни ка воздвиглись на обширном пространстве нашей отчизны: они — воплощенная история нашего духовного прогресса. Там, на роскошной площади северной столицы, взвивается исполинская колонна, сооруженная Великому Брату равно Великим Братом: она — символ воинской доблести и государственной мудрости30. Вот ближе, на крутом берегу Волги, стоит грустная муза над бюстом незабвенного историографа: дань общественного уважения к науке. Здесь теперь, в наших глазах, среди мирных святилищ науки, предстал вдохновенный образ великого поэта, нашего соотечествен ника, и просветленный взор его обращен к небу, его истинной родине:

это — живое свидетельство нашего благоговения к искусству, к его высо кому, святому значению»31.

Газета «Казанские губернские ведомости» всячески акцентирует внимание читателей на том, что памятник станет не только достойным увековечением памяти Г. Р. Державина и выражением почтения граж дан к «великому соотечественнику», но и будет вдохновлять молодежь следовать идеалам, завещанным поэтом»32.

ДЕДУШКА РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ То, что традиция начинает складываться и осознаваться как тако вая, подтверждает история следующего памятника. В 1844 г. умер И. А. Крылов, через год была объявлена подписка на памятник, за три года собрали более 30 тыс. руб. и в 1848 г. провели конкурс в Академии Художеств. Выиграл Г. Клодт (первый вариант памятника — Крылов в римской тоге, сидящий на скале с книгой в руках). Инициатором на этот раз выступила верховная власть. Сообщение в Журнале Мини стерства Народного Просвещения излагало официальную версию:

«По всеподданнейшему докладу Г. Министра Народного Просвещения, Го сударь Император благоволил изъявить Всемилостивейшее согласие на со оружение памятника Ивану Андреевичу Крылову и на повсеместное по Им перии открытие подписки для собрания суммы, потребной на выполнение сего предприятия. Вслед за тем, с Высочайшего разрешения, учрежден Коми тет для открытия подписки и всех распоряжений по этому делу».

Технология мероприятия уже отработана. Дальше сообщается его смысл: определяется объект (знаменитые соотечественники), движущая сила (благодарность народная), функция (освящение и увековечивание Александровская колонна на площади Зимнего дворца, поставленная в честь победы Александра над Наполеоном, была открыта в 1834 г.

Там же. С. 87–88. (Полужирным выделено мною. — С. Е.) Альмухаметова Г. А. Материалы местной печати об открытии памятника Г. Р. Державину в Казани // Вопросы источниковедения русской литературы второй половины XIX – начала XX века. Казань. 1985. С.19.

900 ГЛАВА памяти) и адресат (грядущие поколения): «Памятники, сооружаемые в честь знаменитых соотечественников, суть высшие выражения благо дарности народной. В них освящается и увековечивается память про шлого;

в них преподается назидательный и поощрительный урок гря дущим поколениям» (т. е. они выполняют функцию материального связующего звена между прошлым и будущим). Субъектом действия выступает «правительство, в семейном сочувствии с народом», которое «объемля просвещенным вниманием и гордою любовию все заслуги, все отличия, все подвиги знаменитых мужей, прославившихся в отечестве, усыновляет их и за пределом жизни, и возносит незыблемую память их над тленными могилами сменяющихся поколений».

Опять определяются объекты (знаменитые мужи, прославившиеся в отечестве), направленное на них действие и устанавливаемая таким об разом связь прошлого с будущим. Не случайным оказывается упомина ние «подвигов», поскольку отсылка к победителям в военных сражениях делает сам факт возведения памятника легитимным.

«Исторические эпохи в жизни народа имеют свои памятники. Дмитрий Дон ской, Ермак, Пожарский, Минин, Сусанин, Петр Великий, Александр Благо словенный, Суворов, Румянцев, Кутузов, Барклай, в немом красноречии сво ем повествуют о своей и нашей славе: в неподвижном величии стоят они на страже независимости и непобедимости народной. Но и другие деяния и дру гие мирные подвиги не остались также без внимания и без народного сочув ствия. Памятники Ломоносова, Державина, Карамзина красноречиво о том свидетельствуют. Сии памятники, сии олицетворения народной славы, раз бросанные от берегов Ледовитого моря до Восточной грани Европы, знаме ниями умственной жизни и духовной силы населяют пространство нашего необозримого Отечества. Подобно Мемноновой статуе, сии памятники из дают, в обширных и холодных степях наших, красноречивые и законода тельные голоса под солнцем любви к Отечеству и нераздельной с нею любви к просвещению. Подобно трем поименованным писателям, и Крылов неиз гладимо врезал имя свое на скрижалях Русского языка. «Русский ум олице творился в Крылове и выражается в творениях его. Басни — живой и верный отголосок Русского ума с его сметливостью, наблюдательностью, просто сердечным лукавством, с его игривостью и глубокомыслием не отвлечен ным, не умозрительным, а практическим и житейским. Стихи его отразились родным впечатлением в уме читателей его. И кто же в России не принад лежит к числу его читателей?... Грамотная, печатная память его не умрет: она живет в десятках тысяч экземпляров басней его, которые перешли из рук в руки, из рода в род: она будет жить в несчетных изданиях, которые в течение времени передадут славу его дальнейшему потомству, пока останется хоть одно Русское сердце, и отзовется оно на родной звук Русского языка. Кры лов свое дело сделал. Он подарил Россию славою незабвенною… Кто из Русских не порадуется, что Русский царь, который благоволил к Крылову при жизни его, благоволит и к его памяти;

кто не порадуется, что Он мило стивым, живительным словом разрешает народную признательность при нести знаменитому современнику возмездие за жизнь, которая так звучно, МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ...

так глубоко отозвалась в общественной жизни нескольких поколений? Нет сомнения, что общий голос откликнется радушным ответом на вызов соору дить памятник Крылову и поблагодарить Правительство, которое угадало и предупредило общественное желание»33.

Власть конструирует предмет, который должен вписаться в тра дицию, как бы «примеряясь» к тому, как можно эту традицию исполь зовать. Однако из народного поэта Крылова национального героя не получилось, и праздник вышел не всенародным, а каким-то семейным.

«Одомашнивание» увековечения поэтов грозило выродиться в конку рирующую традицию. Появление памятника переставало быть событи ем, словесное и ритуальное оформление упразднялось в той или иной степени, символическая составляющая нивелировалась. Появилось еще два памятника поэтам, установка которых осталась в рамках семейных торжеств: памятник Жуковскому в Поречье и памятник Кольцову в Воронеже. Первый был поставлен в 1853 г. в имении графа С. С. Ува рова, близкого друга Жуковского еще по «Арзамасу»34. О заслугах по эта перед русской словесностью говорил на торжественном заседании Московского университета профессор С. Шевырев:

«Семя не взойдет, пока не умерло;

так бывает и с человеком. Жизнь и слово его, по смерти, воскресают перед нами в новом свете и величии… Возвратим же мыслию это прекрасное прошедшее;

возобновим, освежим, напечатлеем его в нашей памяти. В нем есть то, что не умирает никогда, что должно всегда пребывать с нами, что бессмертно, как красота души человеческой… С Жу ковским мы положили в могилу более чем полустолетие нашей Словесно сти… В Жуковском погребли мы ученика Карамзина и учителя Пушкина»35.

В марте 1863 года А. В. Андропова, сестра поэта А. В. Кольцова, обратилась с письмом в местные «Губернские ведомости» с предложе нием об установке в Воронеже памятника. Газета напечатала передо вую статью своего редактора М. Ф. Де-Пуле с призывом к воронежской общественности и властям начать кампанию по установке памятника знаменитому земляку. Алгоритм действий известен: ходатайство в Пе тербург, разрешение Александра II открыть подписку (правда, только в Воронеже), сбор денег, заказ бюста и… постепенное угасание энтузи азма. Дату открытия переносили три раза. Торжества (27 октября года) были очень скромными. Петербургский скульптор А. Трискорни выполнил замечательный бюст, памятник располагался в обществен О памятнике Крылову. Вырезка из ЖМНП. Б. м., б. г.

Инициатива это личная, возникшая сразу после смерти поэта. См.: Па мятник Жуковскому в Поречьи (из № 57 Московских ведомостей 1853 г.). С. 5.

Шевырев С. О значении Жуковского в русской жизни и поэзии. Речь, про изнесенная в торжественном собрании Императорского Московского университета 12-го января 1853 года. М., 1853. С. 3, 4.

902 ГЛАВА ном пространстве — но все случившееся осталось в рамках незначи тельного местного события. На торжество в честь открытия памятника в Дворянском собрании собралось около 50 человек.

ПУШКИН — НАШЕ ВСЕ В исследованиях, посвященных памятнику Пушкину36, неизменно указывается, что мысль о его создании появилась непосредственно по сле смерти поэта. При этом ссылаются на текст «Записки о милостях семье Пушкина» В.А. Жуковского, адресованной Николаю I:

«…Пушкин всегда говорил, что желал бы быть погребенным в той деревне, где жил, если не ошибаюсь, во младенчестве, где гробы его предков и где недавно похоронили его мать. Не можно ли с исполнением этой воли мерт вого соединить и благо его осиротевшего семейства и, так сказать, дать его сиротам при гробе отца верный приют на жизнь и в то же время воздвигнуть трогательный, национальный памятник поэту, за который вся Россия, его потерявшая, будет благодарна великодушному соорудителю?...»37.

Вряд ли, однако, это можно рассматривать как инициативу обще ственного монумента: речь идет о достойном надгробном памятнике.

История создания общественного памятника Пушкину знает по пытку 1855 года. Докладная записка была составлена в Министерстве иностранных дел (по ведомству которого когда-то числился Пушкин):

«…Памятники, воздвигнутые уже Ломоносову, Карамзину и Крылову сви детельствуют, что мы, Русские, подобно всем просвещенным народам, при знательны к плодотворным заслугам наших великих писателей;

в отноше нии, однако, гениальнейшего из наших поэтов, пробудившего дивными песнями столько прекрасных чувств и стремлений в соотечественниках, столько сделавшего для Русского слова, эта признательность не имеет пока внешнего выражения: Пушкину не поставлено еще памятника!»38.

Результат был нулевой, но важно отметить уже сложившиеся кон станты риторики по этому поводу: русские, вписанные в семью про свещенных народов;

присущая просвещенным народам традиция вы сказывать память именно подобным образом;

заслуги в области русского слова, предполагающие общественную благодарность;

ряд прецедентов, которые дают основания надеяться. Наконец, по инициа тиве из лицейской среды, весной 1871 года комитет был утвержден.

Из-за смерти императрицы Марии Александровны церемония от крытия была перенесена, но остановить процесс уже было нельзя. На Левит Маркус Ч. Литература и политика: Пушкинский праздник 1880 года.

СПб., 1994;

Чубуков В. Всенародный памятник Пушкину. М., 1999.

Щеголев Е. Е. Дуэль и смерть Пушкина. Исследование и материалы.

М., 1987. С. 190.

Цит. по: Левит Маркус Ч. Указ. соч. С. 46.

МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ...

открытие памятника в июне 1880 года в Москву прибыл принц Ольден бургский, министр народного просвещения А. А. Сабуров и дети Пуш кина. По всей стране день праздника был объявлен «неучебным днем».

Накануне в Москве прошел торжественный акт в присутствии всех официальных лиц, на котором были представлены более сотни делега ций от разных городов и учреждений с приветственными адресами.

Торжества 6 июня начались в Страстном монастыре заупокойной литургией — служба, молебствие и панихида продолжались около двух часов. Затем все перешли площадь, к памятнику, окруженному депута циями, — над толпой были подняты медальоны на высоких шестах с названиями произведений Пушкина. Зрелище, надо полагать, напомина ло о хоругвях, сопровождающих крестный ход. Это была не единствен ная примета, вызывавшая у современников мысль о церковном праздни ке. Памятник торжественно передали в ведение московского городского управления и под звон колоколов и звуки четырех военных оркестров с хором певчих освободили от покрывала. Первыми венки возложили дети Пушкина, и вскоре уже пьедестал утопал в зелени и цветах39.

В появившихся постфактум книжных описаниях праздника собра ны многие свидетельства всероссийского участия. Помимо отправки те леграмм в Москву, на местах праздновали свои «пушкинские дни», из-за переноса праздника не всегда совпадающие по дате с московскими.

Резюмируя впечатления от праздника, Н. К. Михайловский писал:

«Пушкин тут был предлог, символ, прикрытие, все, что хотите, но только не непосредственный герой торжества…»40.

Свой праздник праздновали газеты: «Сегодня мы празднуем “пушкинский день” — и самая мысль эта возбуждает уже светлое настроение. В ту минуту, когда спадет завеса, скрывавшая от народных взоров изображение поэта, со вершится и справедливый поступок, и высокое национальное дело. …В са мой истории постановки памятника Пушкину есть несколько черт, которые невольно обратят на себя внимание всякого, кому дорого пробуждение само сознания в русском обществе. С первого замысла и до окончательного осу ществления его мы видим здесь следы частной, общественной инициативы.

В обществе родилась мысль о памятнике, оно же и нашло средства для его сооружения, а теперь, при посредстве своих органов, частных комиссий и т. п., старается организовать возможно-широкое, всеобщее чествование счаст ливого результата всех своих усилий… А какое богатое поприще откроется перед осмыслившим себя общественным мнением, когда оно раз вступит на этот новый путь и научится уважать лучших выразителей умственных со кровищ народа…»41. «Давно ли раздавались у нас голоса против искусства Санкт-Петербургские ведомости. 1880. 11 июня. №159.

Михайловский Н. К. Литературные заметки 1880 года. Июль // Сочинения.

СПб., 1897. Т. 4. Стлб. 912, 916, 921.

Память Пушкина // Русский курьер, 1880 г. 6 июня, с. 1.

904 ГЛАВА для искусства, и самое имя великого поэта подвергалось нареканиям за то, что он не служил безраздельно никакому общественному стремлению? Но общество, однако, с замечательным единодушием откликнулось на при зыв воздать Пушкину давно подобающую ему честь. Не значит ли это, что в общественном настроении совершается поворот?.. Обществу нужно про буждение в нем таких идеальных стремлений, без которых нет ни серьезной мысли, ни разумного общественного движения… Нет имени, которое от вечало бы лучше на эту потребность, чем имя Пушкина»42.

«Литературоцентристское» направление речей было задано митрополитом Макарием после панихиды в Страстном монастыре: «Ныне светлый празд ник русской поэзии и отечественного слова… Мы чествуем человека из бранника, которого Сам Творец отличил и возвысил посреди нас необыкно венными талантами и коему указал этими самыми талантами на особенное призвание в области русской поэзии… Он сообщил русскому слову в своих творениях такую естественность и простоту и вместе с тем такую обаятельную художественность, каких мы напрасно стали бы искать у прежних наших писателей… Мы чествуем не только величайшего поэта, но и поэта нашего народа… можем ли не соединить и теплой молитвы от лица всей земли Русской, да посылает ей Господь еще и еще гениальных людей и великих деятелей не на литературном только, но и на всех поприщах общест венного и государственного служения! Да украсится она, наша родная, во всех краях достойными памятниками в честь достойнейших сынов своих»43.

Ему вторил Де-Пуле в «Русском вестнике»: «Писатель, давший родной стране множество превосходнейших поэтических произведений, соз давший богатую национальную литературу, обратившую на себя вни мание всего просвещенного мира, — поэт, поднявший своих современ ников и ближайшее потомство до уровня тогдашней европейской образованности, певец и властитель дум народных, — такой деятель великое явление нашей истории… Увековечиваются в памяти потомст ва люди подобные Пушкину, властители народных дум, провозвестники высшей духовной жизни»44.

7 июня началось речью академика М. И. Сухомлинова: «На поэзию Пушкин смотрел как на святыню, и в этом его историческая заслуга пе ред русской литературой. Подобно тому, как Ломоносов, доказывая, что занятие науками, изучение природы — свято, открывал путь для научных исследований, вопреки невежеству и лицемерию, так и Пушкин, признавая поэзию святыней и требуя нравственного достоинства от ее служителей, за воевывал ей право гражданства в тогдашнем обществе, в котором также гос подствовали предрассудки… Высокое нравственное значение поэзии Пушкина ясно сознавали наиболее чуткие из его современников и самые да ровитые критики последующих поколений»45.

Кульминацией вечера речь И. С. Тургенева: «…Любовь к поэту привела сюда всех представителей, и сознание того, что Пушкин был первым ху дожником-поэтом, сплотило их... Если бы то событие, которое случи Русские ведомости, 1880. № 145, 6 июня. С. 1.

Венок на памятник Пушкину. СПб., 1880. С. 209–210.

Де-Пуле М. На память о Пушкине // Русский вестник, 1880. № 6. С. 892.

Венок… С. 228, 229, 232.

МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ...

лось вчера, если бы открытие памятника произошло 15 лет тому назад, оно было бы справедливою данью заслугам поэта, но между нами не было бы такого единодушия, как теперь… Пускай сыновья народа будут сознательно произносить имя Пушкина, чтоб оно не было в устах пустым звуком и чтобы каждый, читая на памятнике надпись “Пушкину”, думал, что она значит — “учителю”»46.

Следующий день был ознаменован речью Ф. М. Достоевского: «Пушкин есть явление чрезвычайное и может быть единственное явление русского духа, сказал Гоголь. Прибавлю от себя: и пророческое… Пушкин как раз приходит в начале правильного самосознания нашего, едва лишь начав шегося и зародившегося в обществе нашем после целого столетия с Петров ской реформы, и появление его сильно способствует освещению темной до роги нашей новым направляющим светом....Не было бы Пушкина, не определилась бы может быть с такою непоколебимою силой (в какой она явилась потом, хотя все еще не у всех, а у очень лишь немногих) наша вера в нашу русскую самостоятельность, наша сознательная уже теперь наде жда на наши народные силы, а затем и вера в наше грядущее самостоя тельное назначение в семье европейских народов»47.

Изданный анонимно Ф. И. Булгаковым сборник «Венок на памят ник Пушкину» столь же мало анонимен, как и беспристрастен. Сама его структура помещает читателя в определенную точку зрения, откры ваясь разделом «Значение пушкинского торжества» и заканчиваясь «Итогами пушкинского праздника» (после чего уже лишь в приложе ниях следуют речи). После выборочного обзора прессы (библиография статей о торжествах, выпущенная через пять лет, будет содержать бо лее тысячи записей) следует заключение неназванного автора «Венка», подводящего итог конструкции мифа Пушкина 1880 года:

«Пушкин всегда останется тем, чем был при жизни: представителем типа гуманного развития в свою эпоху, примером человека, который при всех обстоятельствах сохранял живое гражданское чувство и всю жизнь обнару живал неустанную энергию в проповеди справедливых, честных отношений между людьми, за что и подвергался часто в обвинении в беспокойном ли берализме. Он, наконец, был человеком, который всею душою постоянно желал для своей родины умножения прав и свобод в пределах законности и политического быта, утвержденного всем прошлым и настоящим России»48.

Несмотря на усиленную декламацию по поводу роста националь ного самосознания, традиционная оглядка на производимое на цивили зованный мир впечатление присутствует в риторике празднества:

«Это торжество не может не произвести глубокого впечатления и за предела ми нашего государства. Иностранцы привыкли смотреть на русское обще ство, на русский народ, как на «стадо людей», прозябающих под всесильною Торжество открытия… С. 37.

Венок… С. 243, 254, 266, 269, 291.

Венок… С. 157.

906 ГЛАВА рукою государственной власти, в казенных рамках, без всякой самостоятель ной воли и мысли. Они привыкли думать, что эта воля и эта мысль способны проявляться только в диких и необузданных казачьих или разбойничьих кру гах, или в не менее диких общественных катастрофах последних лет. Теперь они могут убедиться, что свободная общественная мысль, что свободное народное чувство могут заявлять себя в нашем отечестве без казенной указки и в деле здоровом и великом — в поклонении народному поэту. Чем сильнее общество в государстве, тем могущественнее государство»49.

Перенесенный на русскую почву в специфической ситуации рас кладки общественных сил, праздник принял масштабы и значение, да леко выходящие за литературные рамки.

«ФИГУРА ГЕНИЯ В НАТУРАЛЬНУЮ ВЕЛИЧИНУ»

Память является и условием идентичности, и инструментом созда ния ее. Память формирует идентичность на индивидуальном и на кол лективном уровне. Используемые при этом практики различны. Коллек тивная память, в поисках путей свидетельствования себя, может использовать визуальные ориентиры: она выносится вовне, в публичное пространство, материализуясь, например, в общественных монументах.

Пространство памяти и физическое пространство пересекаются между собой: память визуализируется, а пространство, прежде аморфное и бе зымянное, семантизируется. Если в прежние времена место начинало считаться обжитым с момента появления кладбища, то теперь город получал новый смысл после появления памятников, свидетельств общей памяти, связанной с данным местом. Это не значит, что сам факт появ ления визуального знака тут же обогащает коллективную память или механически преобразует пространство, наделяя его новыми смыслами.

Процедура трансформации того и другого в значимый факт определяет ся как раз культурной практикой памяти, она вырабатывается постепен но, нащупывая те или иные приемы, делающие ее эффективной.

На протяжении XIX века в России можно наблюдать процесс ос воения новой практики: создания общественных скульптурных мону ментов и превращения их в места памяти. Ее заимствованный характер постепенно забывается, она присваивается и развивается адаптирую щей культурой. Если в начале процесса — при постановке памятника Ломоносову в Архангельске — основным адресатом послания объяв ляются присутствующие в этом городе иностранцы, с которыми разго «Голос». Цит. по: Венок… С. 134–135. Левит отмечает, что «сам тип «лите ратурного праздника» был заимствован из-за границы и восходил, по меньшей ме ре, к знаменитому Шекспировскому юбилею, проведенному в 1769 г. и впоследст вии служившему образцом для других подобных празднеств, которые к 1880 г.

стали обычными на сцене европейской культуры». Левит Маркус Ч. Указ. соч. С. 8.

МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ...

варивают на понятном им символическом языке, а относительно дейст ва в Симбирске Н. М. Языков дает афористичную формулировку «по хвально перенимать похвальное», то пушкинские торжества рассмат риваются как исключительно национальный праздник. Ажиотаж пушкинских торжеств связывается с той ролью, которую стала играть литература в культурной жизни России и национальной идентичности:

«В 1840 г., через три года после смерти Пушкина, Томас Карлейль все еще считал возможным написать, что “царь всея Руси, он силен множеством штыков, казаков и орудий, он совершает великий подвиг, сохраняя полити ческое единство на таком огромном пространстве;

но говорить он не умеет.

Его пушки и его казаки превратятся в ржавую труху и канут в небытие, а го лос Данте по-прежнему будет звучать. Народ, у которого есть Данте, сплочен так крепко, как не может быть объединена никакая немая Россия”… Именно в Пушкине русские обрели своего Данте, оправдание и мерило национально го самоуважения, а Пушкинские торжества стали форумом, на котором со вершилось признание этого самоуважения, кратким моментом опьянения, когда показалось, что длительный и болезненный конфликт между государ ством и народом найдет удовлетворительное решение, моментом, когда пути становления и укрепления современной русской национальной идентичности сошлись к литературе, а в центре их схождения оказался Пушкин»50.

Памятник стал визуальным знаком идентичности: в случае с па мятником Пушкину событие случилось, памятник стал местом памяти.

Пушкин, конечно, в это время был наиболее подходящей фигурой для воплощения идеи национальной идентичности. К этому моменту не разрывная связь нации и языка проговаривалась в России полвека, ма териализуясь в памятниках лицам, с преобразованием русского слова неразрывно связанным. Но дело было не только в «правильной» фигу ре: памятник прошел правильный инициальный обряд, который выра батывался на протяжении предшествующих десятилетий.

К моменту открытия памятника Пушкину счет относительных удач и неудач при введении памятника писателю в общественное про странство был равным. Но они не перемежались друг с другом. Первые три памятника — Ломоносову, Карамзину, Державину — демонстри руют преемственность и активное развитие практики. При подготовке каждого следующего события учитывается и упоминается предыдущий опыт, разрабатывается и уточняется ритуал и словесные формулиров ки, сопровождающие открытие. Следующие же три памятника (Крыло ву, Жуковскому, Кольцову) существуют как-то отдельно и носят в большей или меньшей степени приватный характер. Три первых случая обладают некой общностью происхождения — они возводятся по ме стной инициативе. Да и по времени проявления этой инициативы они Левит Маркус Ч. Указ. соч. С. 10–11.

908 ГЛАВА недалеко отстоят друг от друга: история в Архангельске началась в 1825 г., в Казани — в 1828, в Симбирске — в 1833. Казалось, процесс начинает развиваться сразу и стремительно. Однако вдруг наступает очевидный перерыв — попробуем его понять.

Обязательный шаг в реализации проекта — обращение по инстан циям к высшей власти за разрешением: и тут формальный момент мо жет оказаться содержательным. Доклад императору по подобным во просам в это время обычно делал министр просвещения. Единственное исключение из этого — случай Симбирска (последняя инициатива в «удачной серии»). Было ли это случайностью? Или оптимизацией про цесса в конкретных обстоятельствах?

С начала 1830-х гг. Российская империя вступает в новую фазу идеологического строительства: «Речь шла о создании идеологической системы, которая сохранила бы за Россией возможность и принадлежать европейской цивилизации… и одновременно отгородиться от этой циви лизации непроходимым барьером»51. Решая эту нелегкую задачу, следо вало четко наметить границы нужного и ненужного в системе духовных ценностей государства. Особенно трудно было найти нужное. Изучая этот вопрос, А. Зорин пришел к выводу, что «поощрение штудий и ис следований в области русской истории было, по существу, единствен ным предложением позитивного характера, которое сумел выдвинуть Уваров. Прошлое было призвано заменить для империи опасное и неоп ределенное будущее, а русская история с укорененными в ней институ тами православия и самодержавия оказывалась единственным вмести лищем народности и последней альтернативой европеизации»52.

Так что наступивший перерыв в начавшей было формироваться практике не был, похоже, случайным, но за счет этого она не превра щается в бытовую, не снижается. В появившейся в 1860 г. книжке о российских памятниках уже есть попытка осмыслить практику. Она начинается словами: «Сооружаемые памятники и монументы увекове чивают позднейшим временам достопамятнейшие происшествия из былой русской жизни и доблестных деятелей, оказавших отечеству незабвенные услуги». Примечания в конце, представляющие собой первую, наверное, попытку описания существующих на тот момент Зорин А. Указ. соч. С. 367.

Зорин А. Указ. соч. С. 372. В 1830–40-е гг. Николай I формулирует свою про грамму — проект 1835 года предполагал целый комплекс памятников на местах боев 1812 года. Именно при Николае I «в стране сформировалась четкая система мону ментов, были увековечены наиболее выдающиеся события и лица русской истории.

Из необычной диковинки памятник превратился в почитаемую и охраняемую свя тыню, украшавшую многие русские города и места сражений». Сокол К. Г. Мону ментальные памятники Российской империи: Каталог. М., 2006. С. 7.

МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ...

практик памяти (скульптурные монументы лишь одна из них), откры ваются словами о том же: «Памятники сооружаются в увековечение памяти достопамятнейших событий, имевших на государство благоде тельные следствия, а также на местах одержанных побед над неприяте лем и замечательнейшим людям, оказавшим незабвенные услуги оте честву»53. Похоже, что традиция уже действительно сложилась.

Памятник Пушкину — иная история: в более широком контексте она связана с новой социальной ситуацией пореформенной России;

в более узком — с наличием смежного опыта увековечивания имени и проведения юбилеев, давшем новые возможности оформления словес ного мифа. Вспоминая о давнем пушкинском празднике (и совмещая его с событиями 1887 года, когда начались массовые издания Пушки на), Лев Толстой в статье «Что такое искусство?» (1898) использует это событие как главный пример неприемлемой для себя системы ценно стей (и иного прошлого):

«Когда вышли 50 лет после смерти Пушкина и одновременно распространи лись в народе его дешевые сочинения и ему поставили в Москве памятник, я получил больше десяти писем от разных крестьян с вопросами о том, почему так возвеличили Пушкина? На днях еще заходил ко мне из Саратова грамот ный мещанин, очевидно сошедший с ума на этом вопросе и идущий в Москву для того, чтобы обличать духовенство, за то, что оно содействовало постанов ке “монамента” господину Пушкину. В самом деле, надо только представить себе положение такого человека из народа, когда он по доходящим до него га зетам и слухам узнает, что в России духовенство, начальство, все лучшие лю ди России с торжеством открывают памятник великому человеку, благодете лю, славе России — Пушкину, про которого он до сих пор ничего не слышал.

Со всех сторон он читает и слышит об этом и полагает, что если воздаются такие почести человеку, то вероятно человек этот сделал что-нибудь необык новенное, или сильное, или доброе. Он старается узнать, кто был Пушкин, и узнав, что Пушкин не был богатырь или полководец, но был частный человек и писатель, он делает заключение о том, что Пушкин должен был быть святой человек и учитель добра, и торопится прочесть или услыхать его жизнь и со чинения. Но каково же должно быть его недоумение, когда он узнает, что Пушкин был человек больше чем легких нравов, что умер он на дуэли, т.е.

при покушении на убийство другого человека, что вся заслуга его только в том, что он писал стихи о любви, часто очень неприличные»54.

Для Толстого очевидно, что сочинения Пушкина понятны только узкому кругу европеизированных русских — это и был их праздник, они-то и есть общество, а не община.

Итак, просвещенная часть населения предлагала свой вариант про шлого, в том числе и через визуализацию его. Изначально значимым Долгов А. Памятники и монументы, сооруженные в ознаменование досто памятнейших русских событий и в честь замечательных лиц. СПб., 1860. С. 3, 29.

Толстой Л. Н. ПСС. Т. 30. М., 1951. С. 170–171.

910 ГЛАВА оказывался, может быть, не столько сам памятник, сколько его словесная и ритуальная поддержка, творящие миф. Миф и выводит его в поле об щественной памяти — он становится символом мифа, напоминает о нем.

Видимый образ прежде всего не должен противоречить ему.

Ч. Левит утверждает, что самым долговечным наследием Пуш кинских торжеств было новое представление о русской национальной идентичности, которая с тех пор оказалась тесно связанной с именем Пушкина. Пушкин, а с ним и другие классики русской литературы XIX века принесли с собой новую, светскую, «культурную, а не политиче скую или религиозную национальную идентичность, независимую как от царя, так и от церкви — традиционных оснований, на которых фор мировались представления русских о самих себе»55. Хотелось бы пере акцентировать: сформировавшаяся к этому времени новая идентич ность визуализировалась в такой форме (поскольку такая возможность предоставлялась современной культурой). Этот праздник националь ной идентичности произошел не сразу. Он начинал готовиться еще в 1820-х гг., когда в Архангельске был поставлен памятник Ломоносову.

Для идентичности искался знак. С одной стороны, нематериальные символы доступны лишь немногим. С другой, памятник без стоящих за ним ценностей оказывался мертвым. Но через памятник ценности яв ляли себя, они приписывались ему и усваивались окружающими в про цессе открытия: открытие оказывалось инициальным актом, превра щавшим факт в событие. В первых трех случаях не получалось вынести событие за пределы места и времени, придать ему масштабность. Не получалось и потому, что не сразу осозналась приоритетность этой за дачи, и потому, что процесс саботировала власть.

Важна не только сама установка памятника, а введение его в поле мифа. В случае пушкинского памятника миф предшествовал событию, и результаты такой последовательности были ошеломляющи. Итоговая формула звучала так: перед лицом этого памятника (впав в экстатическое состояние во время открытия) Россия поняла себя. В общественном соз нании (распространяющемся с течением времени все шире и шире, объе диняя новые социальные группы) Пушкину стала предшествовать мысль, что он велик, а затем следовал весь комплекс представлений, свя занных с ним, русским языком и величием России56.

Brooks J. When Russia Learned to Read: Literacy and Popular Literature, 1861– 1917. Princeton, 1985. P. 317. Цит. по Левит Маркус Ч. Указ. соч. С. 25.

«Желание “единства” и “примирения” было душою всего Пушкинского праздника как своего рода золотая мечта и, можно сказать, стало Святым Граалем российской политической жизни в целом. Примирение 1880 г. должно было стать примирением не только раздробленной интеллигенции, славянофилов и западни ков, но интеллигенции и простого народа, царя и подданных;

тем окончательным МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ...

Для понимания культурных механизмов коллективной памяти эта история ключевая: до 1880 года существует не практика, а возможность практики монументальной коммеморации. Пушкинский праздник вы явил необходимые и достаточные условия ее эффективной реализации.

Толстой не хочет замечать, что Пушкин стал предписанным местом памяти и инструментом европеизации народа, частью обязательного прошлого;

именно этим можно объяснить ажиотаж в книжных магазинах в 1887 г., когда истек 50-летний срок авторского права57. К здравому смыслу и любви это имело опосредованное отношение — покупали имя, которое должно было быть дорого каждому: то была цепная реакция, запуск которой осуществило открытие памятника в Москве.

А постановка памятников шла своим чередом. И уж совсем бурно процесс пошел в 1910-х гг.: «К концу 1910 года во всей России стояло около 750 монументов. Правда, в последующие шесть лет их количест во увеличилось на несколько тысяч»58. Скульптурные монументы ста ли естественной частью культурной памяти России.

ВРЕМЯ НОВЫХ ГЕРОЕВ «Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй». В простом и трагическом начале «Белой гвардии» современному читателю удивительным образом кажутся со вмещены коллективный и личный опыт писателя. Весь роман обосно вывает неслучайность первых слов, являющих собой сущностную, а не индивидуально-эмоциональную характеристику времени, и тем самым борется с частичной амнезией коллективной памяти. Революция объя вила прошлое отмененным, а память о нем — ненужной.

Ценности, прошедшие проверку временем, таким образом, больше не существовали. Читая тексты того времени — будь то тексты личные (дневники) или же публичные (пресса), погружаешься в дискурсивный поток, по мере освоения в котором не остается места сомнению: плохо было всем. И отдельному человеку, почти потерявшему как средства к существованию, так и координаты этого самого существования. И уст роившей все это новой власти, долговременность и жизнеспособность которой была совершенно неочевидна для окружающих, да и для нее примирением государства и всего народа, которое, как надеялись, произойдет под знаменем Пушкина. Праздник, без сомнения, утвердил Пушкина в роли мифологи ческого спасителя России, посредника между Россией и Западом и вечного символа национального и культурного единства, о котором будут думать последующие по коления и за которое будут бороться». Левит Маркус Ч. Указ. соч. С. 161–162.

30-е января в книжном магазине «Нового времени» // Новое время. 1887.

31 января. № 3924. С. 2.

Сокол К. Указ.соч. С. 3.

912 ГЛАВА самой. Степень растерянности человека психологически объяснима:

люди потеряли себя — было неясно, кто они теперь есть и кем будут.

Ясно было одно: кем были — придется забыть. Весь комплекс иден тичностей едва ли не каждого, формировавшийся долгие годы, в одно часье был поставлен под сомнение. Степень растерянности власти ло гически оправдана: помимо военной, экономической и прочих внятных угроз, была угроза невнятная и непонятная, а потому особенно пугаю щая: социальная ткань расползалась. Стало понятно, что одновременно с формированием новой системы власти нужно думать о формирова нии новой культуры, той символической оболочки, внутри которой только и возможно существование человеческого общества, и о желае мых параметрах нового человека, который будет эту культуру форми ровать и формироваться ею. Задачей власти постепенно осознается декларирование и внедрение новой системы ценностей. Власть начина ет конструирование нового поля социальной и культурной идентично сти с попыток использования старых культурных практик, в том числе и практик памяти. При объявленной неактуальности памяти о былом это вело к трансформации практик — память оказывалась искусствен но сконструированной и принудительной. Власти надо было решить сразу три задачи: что помнить, как помнить и как заставить помнить.

Практика создания памятников и превращения их в места памяти неожиданно оказалась востребована первой. Работы в этом направле нии начинают предприниматься властью еще в апреле 1918 года. Ре шение о праздновании 1 мая принимается тем самым декретом, что стал затем известным как Декрет о памятниках республики (и позже в официальных документах два мероприятия — праздники и смена па мятников — соотносятся друг с другом). В агонизирующей стране не прочная власть выделяла деньги на создание пантеона неведомых геро ев. Одновременно речь шла о преобразовании пространства, и поскольку денег на постройку нового города не было, то старый запол нялся новыми образами и словами. Один из пунктов Декрета о памят никах предполагал создание досок с афоризмами, размещенными в публичных местах. Слова превращались в образ, становились пикто граммами новой власти. С другой стороны, воплощенное, материали зованное слово должно было быть поддержано словом звучащим, ска занным по поводу новых визуальных знаков (обязательность митингов при открытии памятников).

Несколько месяцев ушло на привыкание к новой идее. Затем на чалась разработка технических условий воплощения ее в жизнь. Для начала речь шла не о постановке настоящих памятников, а об установ ке макетов памятников в натуральную величину из гипса или бетона, которые позднее предполагалось перевести в долговечный материал.

МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ...

Уже к ноябрю была разработана организационная структура про ведения праздников и намечены маршруты шествий. Дальнейшее раз витие событий идет по пути уточнения: кто может свидетельствовать революцию? СНК принимает решение «опубликовать список извест ных учителей социализма и деятелей международной революции, а также художников и музыкантов, достойных постановки им па мятников Советской Россией»59, а Московская художественная кол легия разрабатывает проект конкурса на сооружение 50-ти памятников «революционерам в общественной жизни и новаторам в области литературы, искусства и науки.., памятников людям, которые до революции были не в «милости» у царского правительства»60.

В. Фриче (он не только определял персоналии для памятников в этом случае, но и составил список деятелей революции и пропагандистов социализма на бывшем романовском обелиске в Александровском саду вместо стесанных царских имен) последовательно проводит мысль об «агитационном замысле» происходящего:

«Великие деятели революции и науки, коммунизма и искусства, жившие дотоле лишь в сердцах немногих, они оживают в виде художественных образов, и, выйдя на площадь, где шумит обыденная жизнь, обступают нас со всех сторон своими благородными и мужественными ликами, создавая кругом своеобразную художественно-героическую атмосферу, превра щая вместе с тем город в пантеон культуры и музей искусства»61.

Слабым местом ленинского плана работы с идентичностью через постановку памятников (беспрецедентного проекта «монументальной пропаганды») была необходимость обратиться к помощи профессио нальных скульпторов. Понятно, что любая чужая мысль в сознании дру гого человека в большей или меньшей степени преобразуется. Но здесь ситуация усугублялась тем, что исполнителей было много, и тем, что они были художниками — людьми с развитым воображением. Отношения с большей частью интеллигенции в 1918 г. были не романтическими, а прагматическими. Усиливающийся голод был не последним аргументом в повороте художников лицом к советской власти, но не меньше подку пала масштабность задач, предложенных для решения. Потом неудачи «ленинского плана монументальной пропаганды» списывали в основном именно на несопоставимость поставленных масштабных задач и инди видуальных средств для их решения, предложенных скульпторами. Дей ствительно, каждый по-своему понимал и по-своему решал задачи.

Постановление о постановке в Москве памятников великим людям // Дек реты Советской власти. Т. 3. С. 47.

Бадаров Л. Революция и возрождение скульптуры в России // Вестник жиз ни. 1918. № 1. С. 74.

Фриче В. На путях к новому искусству // Вестник жизни. 1918. № 2. С. 50.

914 ГЛАВА Договор на грандиозный заказ со скульпторами Москвы был за ключен 15 августа, при этом предполагалось, что к годовщине револю ции в октябре памятники будут готовы. Практически все местные скульптурные силы, включая выпускников и даже студентов Училища ваяния и зодчества и Строгановки, приняли участие в проекте. Получе ние темы уже гарантировало деньги, результатом же должен был стать сам по себе «проект-эскиз в натуральную величину», который и являл ся «временным памятником»62. Однако степень непонимания и «парал лельности» миров художников и властей, собирающихся сотрудничать, выражалась порой в ситуациях анекдотических.

Открывающий памятник (представитель правящей партии) сам видел его только тогда, когда с монумента спадало покрывало, и иногда сдержать эмоции было трудно. Например, в Петербурге при открытии памятника Перовской работы Гризелли:

«На открытии памятника с бюста было снято полотно, и вместо худенькой фанатичной революционерки с тонкой шеей и широкими скулами мы уви дели какую-то мощную львицу с громадной прической и жирной шеей. Это отсутствие сходства и банальная трактовка, якобы экспрессионистически выражавшая внутреннюю сущность Перовской, ее силу воли и решитель ность, были так чужды, непонятны и не нужны революционерам и рабочим, бывшим на открытии памятника, что Луначарский распорядился тут же за крыть бюст. Правительство запретило давать заказы футуристам»63.

Казалось бы, подобные опасности, связанные с непонятностью нового пластического языка для неподготовленной публики, не долж ны были поджидать со стороны реалистов. Но скульпторы старшего поколения, получившие академическое образование, воспитанные на канонах классической античности, точно знали, что свобода приходит нагая, и норовили это знание воплотить в жизнь. Уехавший в 1918 г.

подальше от голодных столиц и воинственных футуристов С. Эрьзя (в 1906–1914 гг. жил и работал в Италии и Франции) к 1 мая 1920 года украсил центральные площади Екатеринбурга. На площади 1905 года была воздвигнута 6-метровая фигура «Освобожденного труда» в виде обнаженной мужской фигуры, тут же получившей имя Ваньки-голого.

Изображение было весьма натуралистичным и, согласно местной ле генде, жители города приезжали сюда специально, чтобы плюнуть в «непотребного Ваньку». Апофеозом мог бы стать памятник Карлу Марксу работы А.Н. Блажиевича, изображавший вождя мирового про летариата революции в сильном порывистом движении (что довольно обычно) и при этом — обнаженным.

Натуральная величина была требованием Наркомпроса. Бычков Ю. А.

Вестники нового мира. М., 1976. С. 42.

Шервуд Л. В. Путь скульптора. Л., 1937. С. 52.

МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ...

Декрет 12 апреля начинался с вопроса о снятии памятников64.

Снятое предписано было забыть. Что было демонтировано по декрету 1918 года? В Москве: памятник генералу М. Д. Скобелеву, крест памятник на месте гибели Вел. кн. Сергея Александровича в Кремле, памятники Александру II и Александру III. Еще пара скульптур Екате рины II и одна Александра II были вывезены из общественных интерье ров. В Петрограде: памятник Вел. кн. Николаю Николаевичу Старшему на Манежной площади, два небольших памятника Петру I на Адмирал тейской набережной, бюст Александру II на ул. Рентгена (по инициати ве снизу). Памятник Александру III перед Московским вокзалом рабо ты П. Трубецкого, о котором было так много споров, простоял до 1937 г., стыдливо декорируемый во время праздников. Очевидно, что разборка памятников широким и демонстративным жестом власти в 1918-1919 гг. не стала, чего не скажешь о созидательной программе.

Среди столиц право первородства осталось за Петроградом, ус певшим, несмотря на все усилия московских властей, открыть памят ник Радищеву первым, 22 сентября 1918 года. Что уже 13 октября по зволило московскому журналу «Рабочий мир» мечтать:

«Революционный Петроград постепенно принимает внешний вид, который должен самым убедительным образом говорить о великом историческом моменте, переживаемом революционной Россией. … Как постановка па мятников, так и украшение надписями и цитатами преследуют одну и ту же цель: распространять истинные революционные идеи в широких народных массах и воспитывать в том же духе подрастающее поколение, от которого зависит наша будущность»65.

Но Москва ответила на это массовым ударом. В честь первой го довщины Революции, в 1918 г. были открыты: 6 октября — памятник Радищеву (копия Шервуда);

3 ноября — памятники Никитину (Бла жиевич), Кольцову (Сырейщиков), Робеспьеру (Сандомирская) и Шев ченко (Волнухин);

7 ноября — доска на Красной площади (Коненков), памятник Марксу и Энгельсу (Мезенцев), памятник Достоевскому и монумент Мысль (оба — Меркуров), обелиск Советской Конституции (Осипов), памятники Халтурину (Алешин), Перовской (Рахманов), Жо ресу (Страж), Салтыкову-Щедрину (Златовратский), Гейне (Мотови лов), Каляеву (Лавров), барельеф Верхарна (Меркуров) и переделанный Романовский обелиск с именами выдающихся мыслителей и деятелей борьбы за освобождение трудящихся.

В Петрограде, после открытия 22 сентября памятника Радищеву (Шервуд), а 6 октября памятника Лассалю (Синайский), 27 октября Снятие памятников // Искусство. 1918. № 3 (7). С. 22.

Новое украшение Петрограда // Рабочий мир. № 24. 13 октября. С. 15.

916 ГЛАВА появился памятник Добролюбову (Зале). 7 ноября — памятник Марксу у Смольного (Матвеев). 8 ноября был открыт «Великий металлист»

перед Дворцом Труда (Блох), а до конца года еще целая серия: «Крас ногвардеец» (Симонов, 14 ноября) на Васильевском острове, Черны шевский (Залькалн, 17 ноября), Гейне (Синайский, 17 ноября), Шев ченко (Тильберг, 29 ноября), памятник Володарскому за Невской заставой (Руднев, 1 декабря), Перовская (Гризелли, 29 декабря).

Хоть и не так активно, но процесс постановки и открытия памят ников некоторое время еще продолжался. В Москве были поставлены памятники: Дантону (Андреев, 2 февраля 1919), Марксу на Садово Триумфальной (Лавров, 4 февраля 1919). Степану Разину (Коненков, мая 1919), Марату в Симоновской слободе (Имханицкий, 1 мая 1919), Бакунину (Королев, июнь 1919), Статуя Свободы в дополнение к обе лиску на Советской площади (Андреев, июнь 1919).

В Петрограде открылись памятники Герцену (Шервуд, 23 февраля 1919), Энгельсу (Гинцбург, февраль 1919), Бланки (Залькалн, 2 марта 1919), Гарибальди (Залит, 9 марта 1919), Володарскому на Конногвар дейском бульваре (Блох, 22 июня 1919), Рентгену (Альтман, 29 января 1920), «Освобожденному труду» на Каменном острове (Блох, июнь 1920), Марксу в Красном Селе (Лавинский). Последним крупным со бытием (весьма условно принадлежащим к ленинскому плану, по скольку эта история началась раньше) можно назвать открытие памят ника жертвам революции на Марсовом поле.

Информационная поддержка разного рода была постоянной. Ис пользовались и новые средства информации. На кинопленке был зафик сирован демонтаж памятника Скобелеву, фильм показывался в кино хронике, как и работы по разборке памятника Александру III. Известно, что велась съемка открытия петербургских памятников Володарскому, Чернышевскому и памятника «Великому металлисту». В это время зри тельному образу приписывается статус высокой достоверности. За ти ражированием зрительного образа виделось будущее в деле распростра нения информации. Первый номер журнала «Хроника» (его издавал Кинематографический комитет Наркомпроса) открывался передовой редактора Н. Преображенского, объясняющего цели нового издания:


«Наш долг перед историей снять все, что мы сможем, и сохранить это для будущего поколения. Наш долг перед народом показать ему все, что происходит сейчас, и помочь не только безграмотным иметь возможность это себе представить, но и грамотным уметь отличить правдоподобное описание событий от целого ряда печатной лжи»66.

Хроника. 1918. № 1 (нумерация страниц в журнале отсутствует).

МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ...

В 1918–1921 гг. было напечатано свыше миллиона открыток с изображениями новых памятников или их проектов. То есть памятни ки, даже еще не созданные, начинали жить в неком воображаемом, сконструированном пространстве идеального нового мира. Они были важны самим фактом своего присутствия в нем и напоминали об этом присутствии всяческими способами. Список намечавшихся к сооруже нию памятников стал самостоятельным объектом монументальной пропаганды и был воспроизведен на стене Реввоенсовета на Гоголев ском бульваре. Однако внедряемый в сознание визуальный знак требо вал, для своей правильной интерпретации, обосновывающего себя сло ва. Это была отдельная часть работы. Листовки и брошюры Наркомпроса бесплатно раздавались на открытии памятников. На ос нове списка издавалась большая серия биографических брошюр с об щим заголовком «Кому пролетариат ставит памятники». Газеты, соот ветственно своей природе, следовали за информационным поводом, и освещали, прежде всего, факты открытия памятников. На долю же журналов приходилось осмысление происходящего.

В Петрограде глашатаем процесса стал начавший выходить в мае 1918 года журнал «Пламя» под редакцией А. В. Луначарского. Уже в № 11 (14 июля) печатается программная статья Луначарского о мону ментальной агитации, и с № 20 (середина сентября) появляются иллю страции происходящего процесса: слово начинает сопрягаться с кон кретным образом. Фотографии памятников присутствуют в половине номеров за 1919 год, десять раз они появляются на обложке. Когда происходит открытие памятника, фотография события, как правило, сопровождается статьей о герое67.

К какой аудитории обращаются статьи? Культурную привычку чи тать журналы рабочие вряд ли успели приобрести в 1918 г. Значит, ауди тория прежняя — интеллигенция. Тогда возникает второй закономерный вопрос — совпадает ли адресат этого послания с тем, для кого сами па мятники и возводились? Принято думать, что адресатом был пролетари ат и вся эта история задумана для него. Однако это, скорее, обращение к общей культурной памяти и декларация того, что из этой памяти может послужить основой для конвенции о новой идентичности, т. е. власть заявляет интеллигенции: «Мы согласны взять из вашей памяти вот это и В Москве в центре процесса оказывается журнал «Творчество» (с мая года), и в его первом номере тема открывается иллюстрированной статьей о скульп торе Коненкове. Второй номер отмечен статьей Фриче о проблемах нового искус ства. В № 7 — статья о проектах мемориальной доски для Красной площади (с ил люстрациями), статья о Спартаке (с иллюстрацией модели памятника, который так и не был установлен), статья о Перовской с соответствующей фотографией памят ника и фотография Обелиска Свободы на Советской площади;

и т. д.

918 ГЛАВА сделать это нашей памятью. Готовы ли вы на таких условиях быть с на ми?». Однако начавшееся было летом 1918 года движение в отношениях между интеллигенцией и властью осенью остановилось. Массовое от крытие памятников пришлось на время красного террора. Если прежде речь шла о саботаже и преодолении его, то теперь — о борьбе. План по становки памятников, таким образом, появился в условиях одного вре мени, а реализовался — в совершенно других68.

ПРАЗДНИКИ И ПАМЯТНИКИ В. Фриче, основоположник марксистской социологии искусства, в статье, относящейся ко временам только начавшейся реализации плана «монументальной пропаганды», объединяет искусство и праздники в одно целое. Эти две системы трансляции ценностей, поддерживающие одна другую, создают общее идейное поле. При этом Фриче не может в этом контексте уйти от темы прошлого, не слишком популярной у большевиков, от прошлого отказывающихся. Зато решает он ее по большевистски радикально: прошлое существует только как «уходя щее», «ужасное», «мучительное»:

«Те грандиозные памятники, которыми предстоит украсить наши города, и должны в архитектурно-пластических формах воссоздать это трагическое, мучительное и вместе победоносное шествие человечества из тьмы времен, сквозь падения и поражения, сквозь восстания и революции наверх, к свету, к той пирамиде, на вышке которой стоит этот гордый, свободный покори тель вселенной, устроитель космоса, человек-титан, человек-бог, сын свето носца Прометея»69.

Таким образом, решение практической задачи постановки памят ников оказывается ключевым моментом, а не одним из пунктом про граммы. При этом происходит отказ от глубины прошлого, связанности каждого человека с ним, демонстративный разрыв. Памятникам отка зано быть свидетелями памяти, при этом они каким-то образом остают ся знаками идентичности. Только идентичность эта другая — горизон тальная, основанная на классовой солидарности. Теория никак не соотносилась с практикой, которая была сосредоточена на другом — как ввести уже существующий памятник в общественное поле, сделать его частью жизни людей. Момент начала бытования памятника опре делялся торжественным открытием. Газетные описания открытия па мятников позволяют реконструировать инвариант церемонии.

Еще до открытия памятника на месте должны были собраться оповещенные заранее массы народа. Затем прибывали организованные Керженцев В. Еще об интеллигенции // Известия. 1918. № 227. 18 октября.

Фриче В. В поисках новой красоты // Творчество. 1918. № 2. С. 5–6.

МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ...

рабочие и военные делегации, их присутствие, несомненно, повышало статус действия. Делегации располагались полукругом вокруг памят ника и трибуны для выступающих. Памятник был укрыт красным по крывалом. Вокруг — плакаты и знамена с надписями, а также венки с надписями — слоганы праздника. Присутствовали «оркестры музыки»

со знаменами. Около памятника стоял почетный караул. Музыкальным контрапунктом праздника являлось исполнение «Интернационала» ор кестром (часто не одним) в начале, конце церемонии и при снятии по крывала. Выступал сначала почетный, потом — основной докладчик (эти два лица могли совмещаться) с речью о значении для российской революции лица, которому открывался памятник. Потом — дополни тельные ораторы (например, с воспоминаниями). Все это сопровожда лось музыкой, аплодисментами, обнажением голов и взятием военны ми на караул в особо значимые моменты церемонии. Перед церемонией и во время нее раздавались листовки и брошюры о главном герое праздника. На открытии памятника Радищеву в Москве (первый опыт) митинг продолжался более 2 час. Потом, за исключением нескольких случаев, все проходило более оперативно. Массовые открытия памят ников не предполагали долгих разговоров: почетные гости должны бы ли иметь возможность переезда с одного открытия на другое. Очень скоро церемония приняла характер дежурного ритуала и превратилась в набор символических жестов. Речи были довольно однотипные, в оп ределенном смысле — серийные. Это и понятно — ведь причиной по становки памятника была родовая черта — активное участие в деле освобождения народа. Народ был главным героем. Об этом и говорили:

«Сегодня Петроградская Трудовая Коммуна, продолжая начатое дело мо нументальной пропаганды, объясняющей народу его прошлые и на стоящие интересы, связь их с великими деятелями русской литерату ры, искусства и особенно русского освободительного движения путем открытия временных памятников, созвала вас для того, чтобы открыть па мятник одному из самых великих, чистейших представителей русской гра жданской мысли, великому русскому критику Н. А. Добролюбову»70.

Обязательным мотивом биографической части было указание на гонения со стороны властей и не разделяющего высоких ценностей ок ружения. Желательно было указать на символичность места и времени открытия памятника. Если не было других «привязок», можно было обойтись отсылкой к прекрасному будущему. Заканчивалась речь всегда словами, формирующими облик новой великой России. Так создавалась новая идентичность — человека, этому будущему (символ которого — памятник) должного быть сопричастным. Высшей ценностью объявля Северная коммуна. 1918. № 143. 30 октября.

920 ГЛАВА лась завоеванная свобода (как правило, не абстрактная абсолютная сво бода, а свобода от эксплуатации), мерилом и символом происходящих процессов объявлялся Карл Маркс — на него ссылаются в оценках, именно с ним сравниваются взгляды того или иного героя (и часто имен но таким образом легитимируется ценность другого персонажа).

Связь памятников и праздников для современников была очевид ной: регулярное и частое открытие памятников привязывалось к празд никам, в случае же отсутствия такой привязки само открытие объявля лось поводом для праздника. Но если попытка превратить открытие каждого памятника в праздник не слишком удалась, то настоящего праздника в 1918–20 гг. без открытия памятников просто представить было нельзя. Постановления власти по праздникам и памятникам при нимались одновременно. Над феноменом возрождения праздника раз мышляли одновременно с его появлением, свидетельствовались первые удачи и неудачи этого процесса, праздник понимался как момент еди нения. Дело оставалось за малым — выбрать моменты, приурочить и превратить официальное празднество в общенародный праздник.

В 1918 г. о празднике Первомая власти вспомнили поздно, поэто му на многое не замахивались, были поставлены две задачи:


«1) Организация стройного красивого движения масс. 2) Украшение могил павших товарищей на Красной площади, ставшей исходным ме стом пролетарских празднеств»71. 23 апреля состоялось пленарное за седание Московского Совета о текущем моменте и праздновании 1 Мая, после чего решение о празднестве было опубликовано в газетах.

День был объявлен нерабочим, здания украшались и дополнительно освещались, выдавался удвоенный хлебный паек, все театры и кино должны были работать за полцены (при этом сборы отдавались в кассу Комитета общественного питания). Всюду предполагались кружечные сборы на памятник жертвам пролетарской революции на Красной пло щади. Все районы должны были устроить у себя митинги, шествия и утренники для детей. Основным зрелищем стала демонстрация рай онов, стекающаяся к культовому центру на Красную площадь. При вступлении на площадь пение в колоннах умолкало, знамена склоня лись у братской могилы. Затем мирное население возвращалось в рай оны, а военные направлялись на парад на Ходынском поле.

Каждый праздник в первые советские годы был небольшим экс периментом власти. На спонтанность проявлений вне традиции рассчи тывать не приходилось, поэтому идею изобретали и испытывали на См.: Агитационно-массовое искусство. Оформление празднеств / Ред.

В. П. Толстой. Серия «Советское декоративное искусство. Материалы и документы.

1917–1922». М., 1984. С. 44.

МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ...

массах опытным путем. При этом настаивали на естественности:

«празднества отнюдь не должны носить официального характера, как 1 Мая, а должны иметь глубокий внутренний смысл: массы должны вновь пережить революционный порыв»72. Главным средством дости жения поставленной цели в ноябре 1918 года становятся памятники. В канун праздника, 6-го ноября, революционная борьба воспроизводится «в виде научно-исторических докладов» и завершается открытием обелиска с текстом Советской конституции (на месте снесенного па мятника Скобелеву). «Затем та же борьба пролетариата должна ожить перед участниками в форме художественных образов» (имеется в виду целая серия открытий памятников революционерам и социали стам). Продолжением оказываются спектакли, сеансы и концерты на революционные темы. «Воспоминания о прошлом переходят затем в чествование самой революции», речь идет о шествии из районов в центр и открытии мемориальной доски над братской могилой на Красной площади — это кульминационный пункт торжества;

заверша ется же праздничный день народным карнавалом. Кинематографиче ский комитет выпустил несколько «грандиозных картин», в том числе 5-частную «Годовщину Революции», которую предполагалось показы вать в городах и на фронтах (10 поездов имени Ленина были оснащены киноустановками). Было выпущено 4 млн. открыток с изображениями вождей и важных событий революции. Революция как бы продолжала пребывать в этом празднике: она становилась вечным настоящим73.

Общегосударственный праздник вновь обрел перспективу. 2 де кабря 1918 года были приняты «Правила о еженедельном отдыхе и о праздничных днях», установившие праздничные дни (когда воспреща ется «производство работы»), «посвященные воспоминаниям об исто рических и общественных событиях»: 1 января — Новый год, 22 янва ря — день 9 января 1905 г. (Кровавое воскресенье), 12 марта — низвержение самодержавия, 18 марта — день Парижской Коммуны, мая — день Интернационала, 7 ноября — день Пролетарской револю ции74. 7 ноября был объявлен главным государственным праздником.

К 1 мая 1919 года в Петрограде был разработан широкий план спектаклей по районам, осуществленный лишь отчасти — надо было организовывать оборону города, хотя манифестация на Марсовом поле и районные митинги состоялись. В Москве праздник традиционно включал в себя поклонение братским могилам на Красной площади, пение Интернационала, военный парад и митинг. Затем шла неофици Известия ВЦИК. 1918. № 208. 25 сентября.

Известия. 1918. № 244. 9 ноября Декреты Советской власти. Т. 4. С. 123.

922 ГЛАВА альная часть программы75. Заканчивается все фейерверком. Без памят ников не обошлось. Открытие происходило в самом центре и с участи ем Ленина — открывали памятник Степану Разину на Лобном месте.

В ноябре 1919 г. церемония закладки памятника Я. М. Свердлову у Кремлевской стены, в сквере роз на бывшей Театральной площади проходила так же, как открытие реального памятника. На убранной красной материей трибуне появляется председатель Московского Со вета Рабочих и Красноармейских депутатов т. Л. Б. Каменев:

«Сегодня, когда мы празднуем уже 2-ю октябрьскую годовщину, мы долж ны оглянуться и вспомнить товарища, который первым поднял знамя пролетарской революции и высоко нес это знамя до дней своего конца. Мы должны помянуть тех, кто своей гибелью и своими страданиями обеспечи ли нам дальнейшее победное шествие. Снимем, товарищи, шапки перед па мятью этих товарищей!»76.

Новый памятник связан с новым мифом. И здесь уже возвращает ся мотив памяти — еще очень неглубокой, двухгодовалой.

Начиная с 1920 г. праздники становятся все более функциональ ными. Идея праздника как инструмента организации общественной жизни была близка Луначарскому. Союзника он видел в М. Горьком, который еще в 1919 г. предложил выполнить ряд инсценировок рус ской и европейской истории культуры. Луначарский оценил потенциал этого замысла и посчитал, что делу должен быть придан общегосудар ственный масштаб. Так начинает складываться концепция «монумен тального театра». Ближайшее 1 мая и предполагалось в качестве начала эксперимента. При этом картины истории культуры трансформирова лись в картины истории77.

1920 год был вершиной развития такого своеобразного жанра как массовые военные зрелища. В конце 1918 года в Петрограде была соз дана Красноармейская Театрально-Драматургическая Мастерская. Ее первой постановкой стала инсценировка «Свержение самодержавия»

12 марта 1919 года, а 1 мая была показана массовая постановка «Гимн освобожденного труда». Петроград оказался центром массовых поста новок и в 1920 г. Кульминацией стала постановка во время празднова ния 7-го ноября на Дворцовой площади (площади Урицкого) «Взятия Зимнего Дворца», в которой участвовало до 6000 чел. Луначарский на писал сценарий краткой истории всего человечества78 для зрелища на Известия, 1919, № 81, 15 апреля.

Известия. 1919, № 251, 9 ноября.

Луначарский А. О народных празднествах // Организация массовых народ ных празднеств. (Речи и беседы пропагандиста, №16). М., 1921. С. 3.

См.: В. И. Ленин и А. В. Луначарский. Переписка. Доклады. Документ // Лит. Наследство. Т. 80. М., 1971. С. 662.

МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ...

Красной площади в Москве в честь Третьего конгресса Коминтерна, которое должно было состояться в 1921 г. Однако из-за объявленного режима экономии, постановка не была осуществлена.

В любом случае идея введения новых ценностей в жизнь людей через праздник оказалась более перспективной, чем идея постановки памятников с теми же целями. Идея гибридизации двух практик памяти теоретически была правомочной и, возможно, перспективной. Не полу чилось — практически. Граница между этими действиями все время оказывалась прозрачной. Мало того, что они обуславливали друг друга и теряли самостоятельность. Сама идея возможной временности па мятников приписывала несвойственное им качество эфемерности.

Символические жесты становятся элементами не просто оформления, но содержания праздника. Символическому воздвижению соответство вало и символическое сокрушение. 6 ноября 1918 года на площадях Москвы должно было быть устроено «символическое уничтожение старого строя и рождения нового строя III Интернационала».

Процедура была понятной: «должна быть выполнена из какого-либо легкого материала фигура старого, империалистического строя, которая должна олицетворять собой старый строй во всех его проявлениях. Здесь должны быть все устои старого строя: капиталисты, попы, полицейские, пушки, сна ряды, ружья и проч. Главное место среди эмблем старого строя должна за нимать фигура современного столпа международного империализма. Эта фигура воздвигается среди площади на безопасном месте, предварительно подготовив все то, что необходимо для ее сожжения, и в 9 часов вечера по сле соответствующих речей, поджигается. После этого над пеплом старого строя должна быть поднята эмблема строя нового, социалистического — в виде ли знамени с надписью “Третий Интернационал”, или какого-либо другого. Это будет зависеть от изобретательности районных товарищей»79.

Реальные и бутафорские предметы уравниваются между собой и в актах символического уничтожения80. У традиции использования мо нументальной бутафории окажется более долгий срок жизни, чем у временных памятников. Огромные фигуры (как правило, фанерные щиты, частично выпиленные по контуру) как положительных, так и отрицательных героев истории начинают все чаще украшать празднич ные демонстрации. Они могли быть поставлены стационарно — по пу Выдержка из сообщения информационного бюро Комитета по проведения празднования 1 годовщины Октября об организации октябрьских торжеств в Моск ве приведена в кн.: Агитационно-массовое искусство... С. 65–66.

«В майские дни 1917 г. в Петрограде и в Октябрьские празднества 1918 г. в Москве на Лобном месте была свалена огромная масса старых царских портретов, корон, орлов и других атрибутов, олицетворявших собою старый строй. Под звуки Интернационала этот костер был облит керосином и подожжен». Цехновицер О.

Празднества Революции. Л., 1931. С. 87–88.

924 ГЛАВА ти следования колонны. Монументальной бутафорией была и привычка «убирать» (временно уничтожать) из общественного пространства не нужные объекты на время празднования — в частности, декорирование сохраненных старых памятников. Это касалось практически всех исто рических памятников в центрах столиц. Так, например, каждый празд ник придумывались новые конструкции для «нейтрализации» памятни ка Минину и Пожарскому на Красной площади в Москве или памятника Николаю I на Исаакиевской площади в Петрограде.

Первоначальный план перевода наиболее удачных проектов в твердый материал практически не воплотился. Только недавно постав ленные памятники с улиц стали просто исчезать. Некоторые были при знаны неудовлетворительными и сняты. А некоторые — удовлетвори тельными и… тоже сняты: для того чтобы перевести в твердый материал, их перевозили в мастерскую, а сам перевод по каким-то при чинам не случался. Уже в 1920-е гг. неудача плана «монументальной пропаганды» — общепризнанный факт81.

«Монументальная пропаганда» (при всей условности этого термина в 1918–19 гг.) — была. За этим стоят факты, с которыми в человеческой памяти работают и время, и власти. Гораздо интереснее то социальное творчество, которое начиналось «монументальной пропагандой», — не переозначивание, а созидание бывшего, создание означающего, за кото рым нет означаемого. В 1938 г. ЦК ВКП(б) одобрил «Краткий курс».

История уже случилась. И была написана. Письменный, аналитический вариант ее, более однозначный, нежели образный ассоциативный, ока зался предпочтительным инструментом работы с прошлым для создания памяти о том, чего не было — фантомной памяти.

ПРОШЛОЕ: ОТМЕНЕННОЕ И ПРЕДПИСАННОЕ Попытка отказаться от прошлого оказалась нежизнеспособной.

Выяснялось, что без этой триады времен: прошлое — настоящее — будущее — жить невозможно. Можно декларировать разрыв с дорево люционным временем, но ведь и та часть советской действительности, которая постепенно становилась прошлым, воспроизводилась в памяти Луначарский первый раз констатирует его в 1921 г., в неоконченной статье «Искусство в Москве»: «Самой крупной попыткой Москвы обратиться к помощи художников была постановка большого количества временных памятников на ули цах и площадях. Надо прямо сказать, что в общем и целом эта попытка потерпела совершенный крах». Луначарский А. В. Искусство и революция. Сб. статей.

М., 1924. С. 99. И продолжает тему в воспоминаниях о Ленине (1924): «Я не знаю, смотрел ли их (памятники. — С. Е.) подробно Владимир Ильич, но, во всяком слу чае, он как-то с неудовольствием сказал мне, что из монументальной пропаганды ничего не вышло». Его же. Воспоминания и размышления. М., 1968. С. 194, 197.

МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ...

не всегда подходящим образом. Становясь прошлым, новые времена требовали памяти о себе, но формы этой памяти еще не были вырабо таны. С памятью надо было работать. С ней и работали. Всеми воз можными средствами — и на макроуровне, и на микроуровне. Окон чившаяся неудачей история с постановкой памятников в первые годы после революции была первой попыткой работы с памятью, причем эта попытка любопытна обращением не к административным методам, а к уже существующей культурной практике памяти. В начале 1919 года были возможны следующие рассуждения:

«Если сознание воспринимает революцию только как творчество будущего, то оно совершает ошибку потому, что воспринимает ее односторонне. Дру гая сторона исторического процесса упускается из виду при таком рассмот рении. Обычно забывают, что ни в какую иную эпоху не тучнеет так пласт исторических отложений и никогда сознание, обращаясь к прошлому, не в состоянии с такой отчетливостью рассекать его наслоения. Яснеют в эпохи революций идеи исторического процесса. Его очевидцем делается созна ние». Выводы делались неожиданные. «Работа революции — в уничтоже нии настоящего. Настоящее делается прошлым, живое мертвым. На наших глазах явления и факты настоящего становятся памятниками прошлого. Ре волюция меняет актуальный смысл жизненных явлений. Ядовитое жало действительности превращает она в безобидный завиток формы. Формы, бывшие носителями живых исторических сил, ставшие трупами историче ских явлений, делаются обиталищем новой жизни. Новое сознание, воспи танное революцией, должно быть достаточно гибким, чтобы воспринять но вый их смысл. И на грани настоящего и прошлого им грозит гибель, если сознание революционера не увидит в них нового смысла»82.

Дальше речь идет о необходимости сохранять памятники — то есть то мертвое, что напоминает о прошлом. Революция убивает про шлое и настоящее, а потом анатомирует его, чтобы извлечь знание о необходимом для будущего. В этом есть своя правда. В моменты соци альных потрясений в результате колоссальных сдвигов, как на текто ническом разломе, обнажаются культурные слои, смешивающиеся и самопроизвольно, естественным путем, и дающие возможности экспе римента с ними. Советская власть от такого эксперимента не отказа лась. Поставив одной из своих основных целей формирование нового человека, она попыталась создать новый вид идентичности, принципи ально отличающийся от национального самосознания, формировавше гося в предыдущем веке. Ленин и его окружение строили свой проект нового человека на отказе от национальной идентичности и вокруг идентичности классовой (точнее, классовой солидарности, иначе сами вожди не вписались бы в заданные рамки). Здесь таилась опасность:

Машковцев Н. Революция и памятники // Художественная жизнь. 1919. № (декабрь). С. 4–5.

926 ГЛАВА отказываясь от временнй связи, глубинной памяти, власти отказыва лись и от необратимости и обязательности традиции;

идентичность теперь становилась произвольной.

С практикой формирования национального самосознания была связана и практика установки монументов, становящихся символами нации. Той социальной группой, в недрах которой выработалась и ко торой использовалась эта практика, была интеллигенция. Именно в ее среде творился миф, предшествующий непосредственному событию открытия памятника, миф, который вводил бездушный монумент в жи вое прошлое, делал его необходимой частью этого прошлого. Имя че ствуемого героя не совпадало с самим героем, оно отчуждалось от него, в него вкладывались новые, необходимые общественному сознанию смыслы. Миф о Пушкине существует отдельно от личности Пушкина, и именно первый важен был для создания памятника и для последую щей рецепции его обществом. Создание памятника и введение его в общественное пространство — сложная практика памяти, связанная с большим объемом рефлексии и, одновременно, с умением восприни мать и интерпретировать символы, выраженные в визуальном образе.

Такая практика изначально могла быть только элитарной, в массы от правлялся уже законченный и упрощенный миф, даже не сам миф, а внушенное представление о важности существования его.

Вряд ли на все это можно было рассчитывать в 1918 г. И все-таки постановка монументов была первой попыткой формирования новой памяти. В подарочном официальном издании — отчете Моссовета за три года деятельности, в 1920 г. написано: «…именно наше время дока зало, что без искусства человечество обойтись не сумеет. В дни самых тяжелых испытаний Советская власть, первое из всех правительств Ев ропы, декретирует положение о планомерном украшении города па мятниками выдающимся людям России и тех областей международной жизни, которые должны быть особенно близки деятелям социалистиче ской революции»83. Этот гордый кивок в сторону Европы возвращает к самому началу процесса постановки памятников общественным деяте лям в XIX в., когда заимствованная практика откровенно была обраще на к иностранцам и подчеркивала культурные претензии российского государства. В нынешней ситуации она указывала не только на равен ство, но и на превосходство новой системы социального устройства по сравнению с европейскими странами.

Революционные памятники не были восприняты аудиторией. Для схожей интерпретации символического памятника нужно общее куль турно-семантическое поле. Может, неудача ленинского плана была не в Красная Москва. 1917–1920. М., 1920. С. 561.

МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ КОММЕМОРАЦИИ...

том, что некому было понять и оценить его замысел, а еще слишком много было тех, кто понимал и оценивал вполне определенно? Потом тех, понимающих, частью уничтожили, частью выслали, частью заста вили понимать по-другому. Создавались мнимости, которые должны были презентировать реальность. Для интеллигенции это не получи лось — ей не так легко было отказаться от своего прошлого, массы же — не поняли, поскольку и информация предназначалась не для них (вспомним список тех, кому предполагалось ставить памятники), да и самим культурным кодом такой практики памяти они не владели. От памятников требовали эмоциональной заразительности. Она так необ ходима была потому, что монументам приписывалась новая природа:

теперь памятник был не аккумулятором уже существовавшей до него памяти, материализованной в пространстве, а должен быть стать гене ратором памяти новой, знаком того, что предписано помнить.

Заслуг у ленинского плана (помимо изначально декларируемой и нереализованной пропагандистской) по мере развития событий нако пилось немало. И контрпропаганда — доказать, что пролетариат не варвар. И начало диалога с интеллигенцией через художников. И по пытка определения горизонта идентичности. И первый опыт серийного воздействия на массы… План возник в момент поиска нового языка, на котором можно было говорить о новой реальности. Так получилось, что зрительные образы предшествовали словесным формулам. Асин хронность визуального и словесного рядов свидетельствует, что было непонятно, каким образом и о чем говорить. На страницах журналов происходит переход к прямому изображению — пиктограммам новой жизни. Тем же целям могли бы служить и памятники, если бы действи тельно они могли оставаться только визуальными знаками некой идеи, но это не получилось, поскольку памятник существует равным образом и в пространстве слова. В памятнике оказалась востребована идея ре презентации идеала, а функция памяти — переосмыслялась. Таким об разом, менялся весь смысл практики.

Реальный опыт 1918–1919 годов ожидаемых результатов не дал.



Pages:     | 1 |   ...   | 29 | 30 || 32 | 33 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.