авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 28 | 29 || 31 | 32 |   ...   | 34 |

«1 Валерий Николаевич Сойфер Власть и наука ЧеРо; 2002 ISBN 5-88711-147-Х Валерий ...»

-- [ Страница 30 ] --

Однако волна чернительства, особенно в биологии, отнюдь не останавливается. Некоторые советские генетики печатают за рубежом свои книги и статьи, где стараются всемерно опорочить мичуринское учение.

Весьма опасным в идеологическом отношении является проникновение в совет-скую печать попыток буржуазных идеологов подменить марксистское понимание за-конов общественного развития социально-биологическими концепциями, против чего в свое время решительно выступал В.И.Ленин. Часть советских генетиков и некоторые журналисты упорно добиваются восстановления в правах давно отвергнутых жизнью концепций евгеники, философские журналы вместо того, чтобы организовать отпор подобным настроениям, все более устраняются от идейной борьбы, сводя предмет философии к законам мышления. В некоторых своих статьях эти органы становятся прямо на антимичуринские и антипавловские позиции.

Все это говорит о настоятельной необходимости внести существенные коррективы в организацию научных исследований, освещение в печати и преподавание биологических дисциплин. В частности, представляется целесообразным:

1) Восстановить в правах мичуринскую тематику исследований в научных учреждениях и вузах, прекратить дискредитацию сторонников мичуринского учения.

2) Представителям мичуринского направления предоставить равные права со сторонниками классической генетики в публикации результатов научных исследований.

3) Устранить наблюдающуюся ныне односторонность в освещении биологических проблем в программах, учебниках и учебных пособиях.

4) Предложить редакциям журналов по философии и биологии усилить борьбу против идеалистических и метафизических концепций в биологии, против биологических концепций в социологии.

Некоторые из нас писали по этим вопросам в своих индивидуальных письмах в различные партийные учреждения и печатные органы. Однако письма эти, как правило, оставались без последствий. Вот почему мы решили обратиться лично к Вам с коллективным письмом. Мы твердо верим, что наше письмо не задержится на пол-пути и Вы ознакомитесь с ним, что ЦК КПСС, следуя и здесь ленинским заветам, примет должные меры для сохранения и дальнейшего развития теоретического наследия выдающегося советского ученого И.В.Мичурина 30 января 1970 г." (155).

Из ЦК партии эту смесь жалоб и ссылок на авторитет Ленина переслали в Министерство сельского хозяйства СССР. 8 апреля 1970 года в зале заседаний Коллегии Министерства состоялась встреча Министра В.В.Мацкевича19 и Президента ВАСХНИЛ П.П.Лобанова с некоторыми из тех, кто подписал письмо (И.Е.Глущенко, В.Н.Ремесло, П.Ф.Гаркавым, С.А.Погосяном, Г.В.Платоновым и другими). Министр поступил как мудрый ребе, выслушавший всех спорящих и каждому из них наедине сказавший, что он прав. Как и представителям генетиков, ходокам лысенкоистов было предложено не волноваться. Было обещано доложить об этой встрече в ЦК партии и поправить неправых. Мацкевич также сказал, что кое-кто из генетиков очень преувеличивает свои достижения, и что это неверно.

Существенного значения эта акция не имела, хотя была использована в качестве охранного мероприятия, предотвратившего увольнение кое-кого из мелких сошек "на местах".

Как ни противились молекулярной биологии и генетике увенчанные наградами столпы лысенкоизма, им пришлось самим, хотя бы для вида, демонстрировать интерес к этим направлениям. Каждый из них старался обзавестись одним-двумя молодыми сотрудниками со знанием молекулярно-биологических дисциплин. Так в Одессе в институте имени Лысенко в лаборатории директора института Мусийко появился сынок одного из местных партийных князьков, который без всяких затруднений получил командировку в США на год, чтобы познакомиться с модными штучками. У Ремесло в Мироновке объявился свой "молекулярщик", у Лукьяненко свой. В 1970 году при Президиуме ВАСХНИЛ было решено создать Лабораторию молекулярной биологии и генетики, и меня пригласили заведовать ею, обещав и средства, и кадры, и в будущем институт. По моей инициативе был создан Научный Совет по молекулярной биологии и генетике ВАСХНИЛ, в котором я стал ученым секретарем. Совет был наделен кое-какими полномочиями, но я быстро убедился в том, что любые начинания такого рода обречены на провал без смены общей обстановки.

Примеров тому было много. Вот один из них. Была подготовлена докладная записка для правительства, в которой мы объяснили, что для успехов селекции нужно безотлагательно повести работу так, чтобы все выводимые сорта проверялись не только на урожайность, но и на биохимические свойства, устойчивость к болезням и т. п., и указали, что работа селекционера может быть улучшена, если использовать достижения мировой науки, наладить контроль за многими параметрами, причем, благодаря совершенным приборам есть возможность постоянно вести такой контроль. Председателю Совета Министров СССР А.Н.Косыгину записка понравилась, вопрос был вынесен на заседание Президиума Совета Министров СССР. От нас срочно потребовали список приборов, названия фирм, производящих их (естественно, в СССР соответствующая промышленность отсутствовала), стоимость оборудования. Параллельно, крупные селекционеры и сельскохозяйственные научно-исследовательские институты подтвердили, что они не откажутся от оборудования, если им его дадут. Заседание Совета Министров состоялось, программа по созданию в стране почти 50 селекционных центров, оснащенных самым современным оборудованием, была принята. Потекла валюта, Минвнешторг получил задание на закупку больших партий оборудования, целых лабораторий. А через четыре года выяснилось, что, например, из более сотни закупленных голландских теплиц не установлено и трети, и они пришли в негодность, что большинство американских ультрацентрифуг, японских спектрофотометров, шведских установок для разделения веществ и им подобных приборов не используют. Модные дорогостоящие игрушки никому по-настоящему н Что оставалось тем не менее непонятным, почему же в Советском Союзе власти поощряли лысенок? Почему все они были увенчаны звездами героев, отмечены Ленинскими и Сталинскими премиями, почему властители пошли на то, чтобы отправить в тюрьмы, лагеря, расстрелять цвет науки их страны, чтобы заместить ученых людьми полузнания? Многие исследователи новейшей истории, особенно в среде западных ученых, выражали удивление по поводу алогичности поддержки руководителями коммунистической партии и советского правительства таких деятелей, как Лысенко (а подобных ему было немало и в других сферах советской науки). То, что лысенки наносили вред стране, так очевидно, что не понимать вреда от их деятельности не мог любой здравомыслящий человек, не говоря уже о государственных деятелях.

Равным образом социальный феномен выноса лысенок на верхи науки не может быть списан на "культ личности Сталина". И сам Лысенко не был "маленьким Сталиным в биологии", и лысенкоизм в целом не был простой внутридисциплинарной разновидностью сталинизма. Не случайно Хрущев поддержал Лысенко, одновременно борясь с "культом Сталина".

В общем виде объяснение такого поведения советских лидеров может быть сведено к простой фразе: успех лысенок был обусловлен особенностями сложившегося в СССР тоталитарного строя, заложенного при самом его основании коммунистическими вождями.

Вожди так безоглядно и решительно ухватились за Лысенко и противопоставили его проекты (может быть, правильнее сказать -- его посулы и заверения) трезвым расчетам ученых, потому что посулы соответствовали их верованиям, а вера была для них важнее многого другого.

Феномен веры коммунистических вождей в Лысенко и ему подобных основан на нескольких факторах, в основном связанных с несвободой в тоталитарном обществе, с превалированием элементов веры в насаждаемую идеологию и неверия в свободно развиваемую науку.

Сначала они поверили, что дешевая по своим запросам яровизация поможет победить засухи. Ученые со своей стороны предлагали им много программ, которые способствовали бы защите от губительных засух (мелиорацию, химизацию, введение влагосберегающей агротехники, направленную селекцию засухоустойчивых сортов). Однако внедрение в практику любой научно обоснованной программы требовало ассигнований со стороны правительства, создания деловых взаимоотношений с учеными и гибкости в управлении страной. При этом ни один ученый не мог выдать гарантии, что, применив на практике одну из программ, можно разом разрешить все трудности. А Лысенко именно одним махом всех убивахом, без сомнений, самокопаний и уверток. Его предложения были столь приятны, столь дешевы и столь решающи, что мигом привлекли интерес начальственных персон.

Поскольку же борьбой же с засухой власти в основном занимались на разговорном уровне, поскольку финансовые и научные ресурсы тратили на милитаризацию страны, слушать скептиков-ученых никто не стал.

Внедрение мифов в общественное сознание стало вообще важнейшим советским феноменом. Например, вожди нового общества предпочитали декларировать скорое, неминуемое наступление эры коммунизма. Эта мечта преобладала в речах и декретах, ею грезили все -- от верхов до активистов на низах. При этом ни верхи, ни низы даже не понимали, что это за штука -- коммунизм, и до хрипоты спорили об определении понятия, о грядущей мировой революции, о легком изменении природы человека и связанных с ними, далеко не шуточных категориях.

Наука, с её педантизмом, дотошностью, несговорчивостью и отверганием мифов, вызывала раздражение вождей, начиная с Ленина, страдавшего комплексом неполноценности из-за того, что ему не довелось нормально поучиться в университете, познать языки, прикоснуться к чтению серьезных трудов ученых.

Ученые были неспособны дать в руки властям равные лысенковским обещания и при этом вызывали дополнительное раздражение властей тем, что критиковали "новатора".

Чтобы парировать научную критику, Лысенко пошел естественным для него путем: словесно отверг законы науки, объявил их несуществующими или вредными. Осторожность ученых и их критическое отношение к "практику" Лысенко были охарактеризованы "практиком" как вылазки против передовой науки, а еще чаще лысенкоисты выставляли ученых перед коммунистическими властителями как идейных врагов и вредителей.

Развязанная коммунистами истерия поиска идейных врагов, расправы с ними самыми кровавыми способами, создала условия, при которых всех несогласных с избранниками Коммунистической Системы квалифицировали однозначно как врагов Системы, и это породило криминально-уголовную практику расправы с научными противниками Лысенко.

Еще одной из причин, обеспечивших восторженный прием Лысенко, был классовый принцип, избранный в качестве решающего при создании красной интеллигенции. В этом смысле даже уж совсем мелкая деталь могла подкупить власти: исполнителем идеи сына выступил его отец -- действительно простой, не обученный ни в каких школах и заочных институтах крестьянин, который открыто заявил о горячем желании помочь партии и правительству. В атмосфере тех лет, ежедневно подпитываемой рассуждениями о неиссякаемых творческих силах простых людей, их желании и возможности горы своротить, но светлое будущее построить ("коммунизм не за горами -- твердили этим людям ежечасно"), реальность таких подвигов представлялась сама собой разумеющейся.

Большинству вовсе не казалось тогда странным, что малограмотные, темные люди легко преодолевали затруднения, непосильные для пусть и грамотных специалистов, но "превозмогших лишь казенное образование" (выражение Ленина). Ведь последние, как утверждалось, почти поголовно заскорузли в своих "берлогах", и потому оскудели -- и кругозором и по части смелости. Поэтому даже не возникал вопрос, а как же это могло случится, что наука и ученые прошли мимо столь легкой возможности утроить урожаи одним махом. Ответ был заранее сформулирован: а им это и не нужно было вовсе, они, "казенные специалисты", о себе, о своей выгоде и наживе пеклись, а не о благе народном помышляли.

Также помогли признанию Лысенко властями его личностные качества. Он продемонстрировал недюжинное умение контактировать с руководителями разного ранга, удачно держал речи перед самим Сталиным, зная, кого нужно во время этих выступлений позорить и как нужно щедро раздавать обещания на будущее. Не пасовал он и в общении с самыми маститыми учеными, часто просто третируя их. В сталинское время многие просоветские литераторы умилялись личными талантами Трофима Денисовича Лысенко, его нетерпимостью к идейным противникам, его бульдозерным темпераментом и медвежьей хваткой. Умиляться тут вроде бы было нечему, хотя нельзя не признать, что в своей социальной среде он действовал умело и успешно. Он вырос на специфической питательной среде, он следовал укоренившейся в коммунистическом обществе морали, использовал стиль поведения, признаваемый обществом за единственно правильный. Конечно, Лысенко проявил недюжинный талант в политиканстве, добился на этом пути наивысшего успеха, стал едва ли не самой колоритной фигурой в научной сфере Страны Советов. Но его личностные черты, индивидуальные оттенки ни в коей мере не могут заслонить собой непреложность общей картины, характерологическая сущность которой никак не может быть сведена (или низведена) до уровня личностного феномена.

Слабая образованность большинства новых вождей не только вела к вере в мифы. Она была важным фактором, который обусловил принижение уровня научных исследований, низведение научного творчества до положения служанки при дворе Её Величества Практики.

Примат практицизма в науке, требование к науке быть обращенной лицом к практике было внедрено в советском обществе безоговорочно. Лысенко это хорошо уловил с самого начала своей карьеры и быстро приучился противопоставлять в своих декларациях практический подход теоретическому. Деятельность Лысенко и его сторонников развертывалась на фоне непрестанного повторения в качестве исходной предпосылки нужды в срочной помощи практике со стороны науки. Заявления о практической направленности их работы сопровождали все выступления лысенкоистов, всегда противопоставлявших себя тем ученым, которые якобы бездумно мудрствуя и постыдно теоретизируя, лишь поедали хлеб народный.

Однако отнюдь не Лысенко был первым глашатаем этой псевдоистины о вредоносной сути теоретизирования в науке. Споры относительно роли науки в обществе и назначении научных исследований велись в России на протяжении долгого времени. Отметим, что еще в пору дискуссий между западниками и славянофилами о путях развития России выкристаллизовалась идея о полезности, с учетом русского характера, рационального практицизма, о несокрушимой сметливости русского мужика и его способности "завсегда дать фору в сто очков" образованному немцу или, хуже того, жиду-хитрецу1, победителем в любых состязаниях всенепременно выйти. Саркастичный Салтыков-Щедрин, создавший обобщенный образ "изобретателя", равно как и некоторые другие русские писатели тяготели к побасенке об особой практичности русского мужика. Особенно живуча эта побасенка в народном восприятии, и персонажи бажовских сказов в относительно недавнее время были созданы, чтобы иллюстрировать уверенность в могучих талантах русских мужиков, "университетов не проходивших", но от природы сообразительных, знающих всё и находящих самобытные выходы из ситуаций, в которых иноземцы пасуют. Правда, не всё однозначно и в литературе. На протяжении десятилетий существует убеждение что Лесков восхищался народными умельцами, когда вывел образ Левши -- одного из трех тульских умельцев, подковавших аглицкое чудо -- махонькую стальную блоху с подзаводом, способную усами шевелить и дансе танцевать в разные стороны и уморительно подпрыгивать. Не могу понять, почему при всех умилительных разговорах о косоглазом Левше никто не обращает внимание на такую деталь: Лесков рассказывает, что п Преувеличенные восхваления, на деле принижающие достоинства самобытных умельцев из народа, с течением времени стали переноситься в иную сферу -- начали муссировать тезис о ненужности "сугубых наук" для обучения и без того умелых русских людей. Новоявленные Митрофанушки прикрывались этими байками как щитом и восставали против излишних мудрствований.

В возникшем с новой силой во второй половине XIX века в России споре о пользе наук "отвлеченных" и "практичных" большинство в русском обществе склонялось на сторону противников чистого знания. Конечно, в России дореформенной, когда крепостное право давило значительную часть народа, научные занятия были такой редкостью, что отрицать или защищать тезис о пользе академических знаний для массы русского народа, было нелепо. В то время этот спор был лишен базы и оставался лишь соревнованием в красоте воздушных построений. Но даже к концу XIX века, когда в России была создана мощная промышленность, разрослась сеть университетов и технических учебных учреждений, продуктивно работала Российская Академия наук, старый диспут не только не затих, но возобновился с небывалой силой.

На рубеже XX века в спор включился Л.Н.Толстой -- и снова на стороне тех, кто рассматривал науку лишь как служанку, приглашенную для утоления сиюминутных нужд.

Толстой полагал, что отдача от научных исследований была бы выше, если бы интересы ученых сместились в сторону решения чисто практических задач, а это бы, в свою очередь, могло облегчить жизнь народную.

Вместо этого, заявлял Толстой, "все ученые заняты своими жреческими занятиями, из которых выходят исследования о протоплазмах, спектральных анализах звезд и тому подобному". Написано это было в 1885 году в нашумевшей статье "О назначении науки и искусства", когда литератор настоятельно рекомендовал ученым перестать заниматься всякой заумной дребеденью, повернуться лицом к практике и особо говорил о биологах.

"Ботаники нашли и клеточку, и в клеточках-то протоплазму, и в протоплазме еще что то, и в той штучке еще что-то. Занятия эти, очевидно, долго еще не кончатся, потому что им, очевидно, и конца быть не может, и потому ученым некогда заняться тем, что нужно людям.

И потому опять, со времен египетской древности и еврейской, когда уже была выведена пшеница и чечевица, до нашего времени, не прибавилось для пищи народа ни одного растения, кроме картофеля, и то приобретенного не наукой...

Мы выдумали телеграфы, телефоны, фонографы;

а в жизни, в труде народном, что мы подвинули? Пересчитали два миллиона букашек! А приручили ли хоть одно животное со времен библейских, когда уже наши животные были давно приручены? А лось, олень, куропатка, тетерев, рябчик все остаются дикими", - сердито выговаривал ученым великий писатель (157).

Такое отношение к науке было свойственно не одному Л.Н.Толстому. Отнюдь не случайно в 1894 году при открытии IX съезда русских естествоиспытателей и врачей в Москве К.А.Тимирязев -- известный физиолог растений и публицист горячо возразил приверженцам такого взгляда:

"С гораздо большим правом можно утверждать обратное, что наука... привела к тем небывалым результатам в материальном, утилитарном смысле, именно благодаря тому, что приняла и принимает все более отвлеченный, идеальный характер...

Ослепляющие нас приложения посыпались как из рога изобилия с той именно поры, когда они перестали служить ближайшею целью науки. Только с той поры, когда наука стала сама себе целью -- удовлетворением высших стремлений человеческого духа, явились как бы сами собой и наиболее поразительные приложения ее к жизни: это -- самый общий, самый широкий вывод из истории естествознания" (158).

Тимирязев категорично резюмировал:

"Не в поисках за ближайшими приложениями возводится здание науки, а приложения являются только крупицами, падающими со стола науки" (159).

Затрагивал Тимирязев также вопрос, активно дебатировавшийся в те годы: нужны ли одаренные ученые-одиночки или более успешными были бы коллективные усилия группы средних по уровню мышления и изобретательности специалистов, творчество которых подчинялось бы одной цели и контролировалось бы сверху? В России в те годы стала весьма популярной идея артельного творчества обученных нужному ремеслу людей, Это случилось благодаря широкой распространенности среди читающей публики произведений социалистов и утопистов (см., например, /160/), равно как книг Чернышевского и других публицистов социалистического толка. Тимирязев отверг эту утопию:

"Никакая подобная искусственная организация, именно напоминающая бюрократический прием "получения сведений", не подвинет науки. Артельное, даже подчиненное строго-иерархическому контролю производство науки представляется мне таким же невозможным как и подобное производство поэзии" (161).

Но в среде русской интеллигенции так считали далеко не все. Идея блага, проистекающего из "приземления" научного труда, жила и крепла. Не умолкали голоса людей, обвинявших ученых в оторванности от повседневной жизни, в кастовости и паразитировании на теле общества. Популярным стал тезис о том, что никаких особых талантов не требуется для того, чтобы стать продуктивным ученым. "Не боги горшки обжигают", "И медведя можно научить зажигать спички" -- эти залихватские присказки не переставали звучать в преломлении к проблеме роста талантов. В русской среде особенно популярным стал рассказ о выдающемся успехе даже не в одной науке, а в науках вообще холмогорского паренька Михайлы Ломоносова, пешком дошедшего до Москвы из-под Архангельска, обучившегося в сказочно короткие сроки, а затем якобы покорившего весь современный ему мир первоклассными работами, выдвинувшими имя Михайла Васильевича Ломоносова в число великих умов человечества. Строки из ломоносовской оды "Похвально дело есть убогих призирать, Сугуба похвала для пользы воспитать:

Натура то гласит, повелевает вера...

И божественных Платонов И великих, славных истинно Невтонов Может и российская земля рождать" (162) были трансформированы в более привычные современникам стихотворные размеры, и теперь у многих спорящих всегда наготове был убойный аргумент о легком взращивании на российской почве быстрых разумом Ньютонов. Тимирязев возражал против такого упрощенчества:

"...только в мозгу Ньютона, только в мозгу Дарвина совершился тот смелый, тот безумный скачок мысли, перескакивающий от падающего тела к несущейся в пространстве планете, от эмпирических приемов скотовода -- к законам, управляющим всем органическим миром. Эта способность угадывать, схватывать аналогии, ускользающие от обыкновенных умов, -- и составляет удел гения" (163).

Но снова и снова ученые (то есть те, кто знали на своем опыте, что значит научная деятельность) сталкивались с глухой стеной непонимания со стороны большей части общества, непоколебимо уверенной в обратном.

В канун октября 1917 года и после него, в условиях смены старых порядков новыми, спор о роли творческих исследований не прекратился. Так, весной 1917 года М.Горький говорил, обращаясь к ученым, литераторам, и в целом к интеллигенции:

"Русская история сплела для нашего народа густую сеть таких условий, которые издавна внушали и до сего дня продолжают внушать массам подозрительное, даже враждебное отношение к творческой силе разума и великим завоеваниям науки... В представлении мужика ученый -- это барин, а не работник, разбивающий оковы духа...

Народ должен знать, что ныне он живет в атмосфере, созданной для него именно наукой, -- он не знает этого. Ему должно быть понятно, что барин, собирающий в поле цветы, - не бездельник, а человек, который воспитывает деревне агронома, что ситцевая рубаха на его плечах сработана на станке, который нельзя создать, не зная математики, что лекарство врача явилось результатом кропотливой работы ученого" (164).

Эти слова были произнесены в момент, когда русский царь сложил с себя обязанности монарха. В атмосфере эйфорического ликования либералов Горький, всецело разделявший эти чувства, говорил:

"Вывод должен быть только один: наука, самая активная сила мира, должна разрушить древнее недоверие к ней, коренящееся в русском народе, она должна сорвать с народной души скептицизм невежества, должна освободить эту, всем нам дорогую душу, от оков предрассудка и, окрылив ее знанием, вознести русский народ на высшую стадию культуры" (165).

Он продолжал:

"Нам, граждане, нужно организовать в своей стране ее лучший мозг... создать для развития русской науки такие условия, которые дали бы ей возможность свободного и бесконечного развития...

Чем выше поднимется свободно исследующая наука, тем шире ее кругозор, тем обильнее возможность практического применения научных знаний к жизни, к быту..." (166)7.

Но уже в апреле 1918 года Ленин твердой рукой очертил рамки деятельности Академии наук России, ограничив её работу чисто прикладными задачами: анализом "рационального р а з м е щ е н и я промышленности", изучением наилучших путей для её концентрации в зависимости от природных ресурсов, вопросами поиска новых центров сырья, использования "водяных сил и ветряных двигателей вообще и в применении к земледелию" (168).

"Надо ускорить и з д а н и е этих материалов [имелись ввиду его директивы о том, как теперь надлежит развивать науку -- В.С.] изо всех сил, послать об этом бумажку и в Комиссариат народного просвещения, и в союз типографских рабочих, и в комиссариат труда", - требовал Ленин (169). Вслед за ним с аналогичными требованиями выступил Зиновьев (170). Ни слова о теоретических исследованиях даже не было произнесено.

И хотя некоторые из вождей нового общества (Н.И.Бухарин, Л.Б.Каменев) на словах поддерживали важность развития теоретических исследований, не направленных непосредственно на разрешение утилитарных целей (171), среди руководителей сохранялось негативное отношение к высокой науке. Дискуссия о призвании ученых, о направленности их труда и о том, кому идти в науку, возродилась на новой основе. Декларации о том, из кого следует формировать корпус "красных спецов" и какими целями следует достичь решения этой задачи, говорили сами за себя. Пожалуй, только голоса таких людей, как В.Г.Короленко и А.М.Горький выбивались из согласно звучащего хора тех, кто считал дело науки посильным для любого человека, в лучшем случае проявляющего любознательность и смекалку, а в худшем просто командированного "грызть гранит науки". "Творчество масс", "Инициатива миллионов" -- эти и подобные им лозунги стали знамением времени.

Особенно активно пропаганда привлечения в науку лиц с недостаточным образованием, с отсутствием данных к продуктивному творчеству, но подходящих с точки зрения классового происхождения и лояльного поведения, развернулась при Сталине.

Сильный в плетении интриг, но не способный к проявлению высших сторон духовной деятельности, Сталин начал методично проводить в жизнь политику недоверия к людям умственного труда, требовал насаждать в учебных и научных учреждениях людей, преданных партии. Для "чудаков-ученых" настали тяжелые времена.

Эта мрачная страница в истории отечественной науки еще не до конца прочитана, еще во многом не осознана. Несомненно, что призывы Сталина (повторявшие во многом императивы Ленина) встретили сочувствие у многих в стране, даже в среде интеллигентов.

Особенно в ходу был лозунг о привлечении в науку и культуру выдвиженцев из народа. Тот же Горький, например, восхищался возможностью приобщения к литературе только что познавших грамоту людей и тщился создать новый вид творчества -- летописи фабрик, заводов и колхозов, написанных простыми людьми (см., например, /172/).

Разговоры о приближении науки к практике стали еще более популярными. Осуждение "кабинетного стиля", "оторванности от жизни", "витания в эмпиреях" стало широко распространенным. "Чистая наука" превратилась в предмет откровенных нападок.

Лысенкоизм -- общественное течение, опиравшееся на лозунг привлечения к научной работе тысяч полуграмотных крестьян, объединенных в колхозы, -- был плоть от плоти таких представлений. На многих примерах в книге было показано, насколько пренебрежительно относились Лысенко и его клевреты к науке и ученым, занятым не поверхностно примитивным опытничеством, а глубокой проработкой серьезных проблем, то есть деятельностью, требовавшей и обширных знаний и глубокого ума. Особенно откровенно негативное отношение к науке и к деятелям науки высказывал Презент -- правая рука Лысенко и идеолог лысенковского клана.

Повторявшиеся этими людьми утверждения об озабоченности улучшением сельскохозяйственной практики отражали два существенных для оценки лысенкоизма момента -- с одной стороны, собственный низкий уровень творческой активности лысенкоистов и их неспособность (естественную в условиях недообразованности) к глубоким исследованиям, а, с другой стороны, рожденный Лысенко особый метод делания науки, вернее науки в кавычках, -- метод рассылки по колхозам анкет и оправдывания пользы от своих нововведений на основе якобы сообщаемых в анкетах цифр. В то же время анализ повседневной практики лысенкоистов показывает, что на самом деле ни Лысенко, ни его последователи на самом деле никоим образом результатами "народных опытов" не пользовались и от них не зависели. Постоянные апелляции лысенкоистов к простым колхозникам были примитивной и пустой в своем содержании политической игрой.

В то же время следует заметить, что и сам Лысенко и его ближайшие сподвижники не должны рассматриваться как люди недалекие и примитивные. Они, действительно, были людьми полузнания, не прошедшими серьезную научную школу, но это были умные и тонкие политиканы, лица, прекрасно разбиравшиеся в людях, их психологии, весьма флексибильные к любым изменениям политического климата. Они были хорошими организаторами, как правило, прекрасно ораторствовали на популярные темы и легко приспосабливались как к среде партийных начальников, так и к простонародью. В новом обществе их поведение неизменно встречало хороший прием и рождало симпатии.

Постепенно, шаг за шагом, Лысенко теснил с "поля битвы" тех, кто оставался на чисто научных позициях, и каждая маленькая победа над ними не только не подрывала его реноме, а, напротив, прибавляла веса к его авторитету в глазах руководства и большинства простых людей "на местах".

В целом, зарождение лысенкоизма и тем более разрастание его были закономерными, вытекали из причин социальных, отражали реалии складывавшегося общественного порядка.

Аналоги лысенкоизма можно найти не только в биологии, но и во всех других отраслях советской науки, а научные деятели, поступавшие сходным образом, имелись во множестве.

И поэтому приходится с болью за советское общество признать, что если бы на сцену не вышел человек по фамилии Лысенко, его место неминуемо занял бы другой такой же деятель, фамилия которого звучала бы иначе, но основные действия которого были бы такими же. Так складывались нормы поведения в те времена, что для любителя триумфов иного пути не было, в таком поведении заключалась железная закономерность Cистемы.

Примечания и комментарии к главе XVII 1 Борис Чичибабин. Из книги: Мои шестидесятые. Киев, Изд. художественной литературы "Днiпро", 1990. стр.198.

2 Герман Гессе. Игра в бисер. Перевод с немецкого, М., Изд. иностр. лит-ры, 1962, стр.

147.

3 Член-корреспондент Академии наук СССР Б. Астауров. На пороге больших открытий. Газета "Правда", 8 октября 1961 г., 282 (15772), стр. 2-3.

4 От редакции. Там же, стр. 2.

5 Там же.

6 Там же, стр. 3.

7 Там же.

8 Там же.

9 Там же, стр. 2.

10 Там же, стр. 3.

11 Н.С. Хрущев. Правильное использование земли -- важнейшее условие быстрого увеличения производства зерна, мяса, молока и других сельскохозяйственных продуктов.

Речь на совещании работников сельского хозяйства областей и автономных республик нечерноземной зоны РСФСР в Москве 14 декабря 1961 года. Газета "Известия", 16 декабря 1961 г., 297 (13843), стр. 1-3.

12 Там же, стр. 1.

13 Там же.

14 Там же.

15 Там же, стр. 2.

16 Там же, стр. 3.

17 Н. Фейгинсон (доцент кафедры генетики и селекции МГУ). Чему же верить? Газета "Сельская жизнь", 29 мая 1962 г., 124 (9297), стр. 2. Наряду с обычными уговорами относительно грандиозных успехов Лысенко и его учения ("Развитие мичуринского учения...позволило намного обогнать... биологическую науку капиталистических стран...

Крупнейшим достижением... является открытый академиком Т.Д.Лысенко и экспериментально обоснованный процесс порождения одними видами других"), Фейгинсон выражал возмущение действиями тех, кто раньше всецело разделял положения "мичуринского учения", а теперь от него отошел. В связи с этим он ссылался на сотрудника ВИР А.П.Иванова, который в 1955 году присоединился к мнению тех, кто считал возможным, что одни виды способны порождать другие, а в 1962 году издал книгу "Рожь", в которой категорически отверг такую возможность.

18 В. Писарев, профессор. Озимую пшеницу -- на восток. Газета "Сельская жизнь", июня 1962 г., 127 (9300), стр. 2.

19 А.С.Мусийко. Наш вклад. Беседа с корреспондентами. Там же, 20 июня 1962 г., 143 (9316), стр. 2.

20 Информационная заметка "Конференция ученых-селекционеров". Там же, 22 июня 1962 г., 145 (9318), стр. 4.

21 Личное сообщение академика ВАСХНИЛ и АН БССР Н.В.Турбина.

22 Mark B. Adams. Biology after Stalin: A case study. Survey, Winter 1977-1978, vol. 23, no. 1 (102). Publ. by The Eastern Press Ltd., London and Reading, pp. 53-80.

23 Лаборатория Глущенко была в течение ряда лет прикреплена к Почвенному институту имени В.В.Докучаева, а затем вошла в состав Всесоюзного НИИ прикладной молекулярной биологии и генетики ВАСХНИЛ.

24 История посещения М.В. Келдышем лысенковского института описана в воспоминаниях И.Е.Глущенко, стр. 282-284.

25 Zhores A. Medvedev. The Rise and Fall f T.D. Lysenko. Columbia University Press, New York, 1969. На русском языке книга была издана почти 2-5ю годами позже: Жорес Медведев.

Взлет и падение Лысенко;

История биологической дискуссии в СССР (1929-1966). М., Изд.

"Книга", 1993.

26 H.Mageshwari and Mathur Nirmala. The rise and fall of Lysenko. J. Science Club, March May 1965, p. 167-172 27 "Полнее использовать возможность роста производства в каждом колхозе и совхозе". Речь товарища Н.С. Хрущева в селе Калиновка Курской области 28 июля 1962 года. Газета "Правда", 3 августа 1962 г., 182 (14036), стр. 1-2.

28 В ЦК КПСС и Совете Министров СССР. О мерах по дальнейшему развитию биологичес- кой науки и укреплению ее связей с практикой. Там же, 25 января 1963 г., (16246), стр. 1.

29 Академик Т.Д.Лысенко. Теоретические основы направленного изменения наследственности сельскохозяйственных растений. Там же, 29 января 1963 г., 29 (16250), стр. 3-4.

30 Там же, стр. 3.

31 Там же.

32 Там же.

33 Там же, стр. 4.

34 Там же.

35 Там же.

36 Н.Г. Егорычев. Речь на Пленуме ЦК КПСС. Газета "Вечерняя Москва", 19 июня 1963 г., 144 (12041), стр. 4.

37 Там же.

38 Там же.

39 Ж. Медведев, В. Кирпичников. Перспективы советской генетики. Журнал "Нева", 1963, 3, стр. 16-5178. Авторы, в частности, призывали:

"Нужно объявить... борьбу с теми безответственными критиками, которые долгое время объявляли расизмом -- генетику человека -- науку, прогрессивное развитие которой определяет будущее медицины" (стр. 173).

40 М.А. Ольшанский, президент ВАСХНИЛ. Против фальсификации в биологической науке. Газета "Сельская жизнь", 18 августа 1963 г., 195 (9673), стр. 2-3.

41 Там же.

42 Там же, стр. 3.

43 Там же.

44 Редакционная статья "Против фальсификации в биологической науке". Газета "Правда", 21 августа 1963 г., 233 (16454), стр. 6.

45 Там же.

46 В.И.Ленин. Полное собрание сочинений. 5 изд., т. 2, стр. 547-548;

т. 13, стр. 274 и др.

47 См. прим. /39/.

48 См. прим. /44/.

49 См. прим. /28/.

50 См. прим. /44/.

51 Там же.

52 Журнал "Нева", 1963, 9, стр. 162. В заметке было сказано:

"Редакция журнала "Нева" допустила грубую ошибку, напечатав в 3 статью Ж.Медведева и В.Кирпичникова "Перспективы советской генетики", в которой не объективно, с групповых позиций трактовались проблемы развития биологической науки.

Статью... редакция считает ошибочной и вредной для нашей науки".

53 Некоторые неприятности Ж.А. Медведева и В.С.Кирпичникова начались, как считает Кирпичников, после того, как Н.С.Хрущев съездил в Югославию для восстановления разорванных Сталиным отношений с И.Броз Тито. Кирпичников даже видел фотографию сидящих визави обоих лидеров двух стран и лежащего между ними на столе номера "Невы" с их статьей. Прямо в Белград был вызван 1-й секретарь Ленинградского обкома партии Толстиков, которому Хрущев приказал навести порядок в подведомственном ему журнале.

Редакторов "Невы" тут же вызвали в обком, но так уж изменились порядки, что руководители журнала С.А.Воронин и А.И.Хватов своеобразно выполнили приказ:

освободились от мешавших им людей -- поэта Орлова, литературоведа Дмитриевского, секретаря редакции Курочкина и других (всего 6 человек), которые статью Медведева и Кирпичникова и в глаза не видели.

Прорабатывать В.С.Кирпичникова в Государственном НИИ рыбного хозяйства, где он тогда заведовал лабораторией рыбоводства, собирались долго -- дотянули до апреля года. Руководить проработкой провинившегося обком партии поручил человеку со стороны, но зато своему в этих инстанциях -- академику Б.Е.Быховскому, директору Зоологического Института АН СССР. Собрание института было назначено на 14 апреля 1964 года. На него пришло невиданное ранее в этом тихом институте число научных сотрудников. Выступали в основном люди пришлые: три философа из института усовершенствования врачей, а также М.Е.Лобашев, Ю.И.Полянский, Н.Л.Гербильский, Ю.М.Оленов, В.Я.Александров и А.С.Трошин. Первые трое обвинили авторов в политических ошибках. Особенно неприятным было выступление даже не философов, а коллег Кирпичникова -- биологов Лобашева и Полянского. Они фактически согласились с оценкой философов, но и внесли "свой вклад". В личном плане для Кирпичникова было особенно больно слышать речь Ю.И.Полянского, который сказал, что он полностью согласен с М.Е.Лобашевым, считающим, что в центральной части статьи генетика слишком восславлена, а мичуринское учение слишком принижено, и что совершенно ошибочны начало и конец статьи, т. е. те места, где критиковался лысенкоизм как целое и говорилось о вреде, нанесенном науке и советскому обществу.

"В этом отношении я с Михаилом Ефимовичем [Лобашевым -- В.С.] согласен. Нужно прямо сказать, что это ошибочно, это нехорошо и неправильно", - сказал Полянский. (Цитировано по выдержке из стенограммы, хранящейся в личном архиве профессора В.Я.Александрова).

Б.Е.Быховский, поддержав вывод Лобашева и Полянского, добавил от себя, размахивая статьей американского историка науки Д.Жоравского:

"Смотрите, что они там на Западе пишут в связи со статьей Медведева и Кирпичников.

В СССР будто бы есть два лагеря в научных кругах: академический и другой -- партийных ученых. Это возмутительная клевета. Нет двух лагерей, а формальная генетика - вредоносна". (Цитировано по записи, хранящейся у В.С.Кирпичникова).

Оленов, Трошин и Александров постарались возразить и Лобашеву с Полянским и Быховскому с философами. Александров, в частности, сказал:

"Почему мы гордимся, когда в американской прессе пишут об ансамбле Игоря Моисеева и считаем ужасным, когда там пишут статьи о советских журналах и советской генетике?" Вердикт собрания был безликим: было сказано, что в институте слаба идеологическая работа, а в статье "не показана борьба идеалистического и материалистического направлений в науке, допущен объективизм в отборе и освещении фактов". (Цитировано по резолюции, хранящейся у В.С.Кирпичникова). Заранее подготовленный пункт об идеологической ошибочности статьи и о назначении комиссии для проверки лаборатории В.С.Кирпичникова не зачитывался и на голосование даже не ставился.

54 М.В. Келдыш. О мерах по улучшению деятельности Академии наук СССР и Академий наук Союзных республик. Доклад на общем собрании АН СССР 14 мая 1963 г., журнал "Вестник АН СССР", 1963, 6, стр. 3-22. Келдыш предложил создать 15 отделений в составе АН СССР.

В упомянутом выше очерке американского историка Марка Б.Адамса /22/ говорится, что реорганизация могла проводится под нажимом Т.Д.Лысенко. Это предположение оспаривают ответственные сотрудники аппарата Президиума АН СССР. Они рассказывают, что идея реорганизации возникла у М.В.Келдыша после его очередного вояжа в одну из соцстран. Ему понравилось там деление АН на секции, и он решил сделать то же в АН СССР. Такое деление было действительно на руку Т.Д.Лысенко и было в духе реформаторских инициатив Хрущева. Ирония судьбы заключалась в том, что пока реорганизовывали АН СССР, в "братской" АН деление на секции успели отменить, убедившись в его неэффективности.

55 См. отрывки из стенограммы Общего собрания АН СССР 26 июня 1964 года:

Т.Д.Лысенко и Академия наук. Сб. "Репрессированная наука", Л., Изд. "Наука", 1991, стр.

518-522.

56 Там же, стр. 519-520.

57 Там же, стр. 520.

58 Там же, стр. 520-521.

59 Там же, стр.521-522.

60 Там же, стр. 523-525.

61 М. Ольшанский, президент ВАСХНИЛ. Против дезинформации и клеветы. Газета "Сель- ская жизнь", 29 августа 1964 г., 204 (9989), стр. 5.

62 Там же.

63 Там же.

64 Там же.

65 Там же.

66 П. Шелест. Вдали от производства. О серьезных недостатках в работе Ботанического института Академии наук СССР. Газета "Сельская жизнь", 2 октября 1965 г., 233 (10018), стр. 3. Автор статьи отрицательно, даже ругательно отзывался о генетике, очернил научную работу ученика Вавилова Ф.Х.Бахтеева и других ученых.

67 И. Рапопорт, доктор биологических наук. Химический мутагенез. Там же, октября 1964 г., 250 (10035), стр. 3.

68 Там же.

68 В. Дудинцев. Нет, истина неприкосновенна! Газета "Комсомольская правда", октября 1964 г., стр. 2-3.

70 К. Кожевникова. Берег честь смолоду. Там же, 2 ноября 1964 г.,стр. 2-3.

71 В.Губарев. Когда не хватает такта. Там же, 10 ноября 1964 г., стр. 4.

72 Там же.

73 Н.Воронцов, кандидат биологических наук. Жизнь торопит. Нужны современные пособия по биологии. Там же, 11 ноября 1964 г., стр. 3.

74 В. Эфроимсон, доктор биологических наук, Р.Медведев, кандидат педагогических наук. Критерий -- практика. Письмо в редакцию. Там же, 17 ноября 1964 г.

75 Там же.

76 Там же.

77 Там же.

78 Там же.

79 Например, в обращении к молодежи, названном "Товарищи комсомольцы, юные пролетарии и колхозники", опубликованном в газете "Мичуринская искра" в 1932 году, И.В.Мичурин писал:

"С межвидовой гибридизацией стали считаться, однако, не тогда, когда я вывел ценные в экономическом отношении межвидовые гибриды, а с тех пор, когда ученый Карпеченко получил гибрид между редькой и капустой, и хотя этот гибрид имеет лишь голый научный интерес и ничего не даст для экономики, Карпеченко все же была присуждена Рокфеллеровская премия.

Я не нуждаюсь нисколько в капиталистических премиях, так как я счастлив тем вниманием и теми заботами, которые проявляют ко мне коммунистическая партия и советское правительство, а ныне и вы, комсомольцы -- пролетарии и колхозники".

Цитировано по книге: "И.В.Мичурин". Соч., т. 4, стр. 244, Сельхозгиз, М., 1948.

80 Цитиров. по рукописной заметке В.П.Эфроимсона, написанной после прочтения рукописи этой книги и хранящейся в моем архиве.

81 Олег Писаржевский. Пусть ученые спорят. "Литературная газета", 17 ноября 1964 г., 136 (4878), стр. 1-2.

82 См. прим. (82) к главе ХV.

83 Цитиров. по статье А.А.Аграновского. См. следующее прим.

84 Анатолий Аграновский. Наука на веру ничего не принимает. "Литературная газета", 23 января 1965 г., 10, стр. 2.

85 Там же.

86 Там же.

87 Там же.

88 Там же.

89 Там же.

90 Там же.

91 Там же.

92 Н.П. Дубинин. Покорить живую крепость. Газета "Комсомольская правда", ноября 1964 г., стр. 4;

Д.Беляев. На основе законов генетики. Газета "Правда", 22 ноября 1964 г., 327 (16913), стр. 3;

Ю.Керкис. Что такое вегетативная гибридизация. "Учительская газета", 4 марта 1965 г., его же: Еще раз о вегетативной гибридизации, там же, 17 июля г.

93 М.Хаджинов. Генетика и проблема гибридных растений. Газета "Сельская жизнь", декабря 1964 г.;

В. Мамонтова. Хороший сорт -- основа урожая. Газета "Правда", 8 января 1965 г., стр. 2.

94 П. Жуковский. О некоторых новых методах прикладной генетики. Газета "Сельская жизнь", 19 ноября 1964 г.;

Б.Соколовская. О чем же умолчал учебник. "Учительская газета", 22 декабря 1964 г.;

В.Жданов. Цель -- управлять наследственной изменчивостью.

"Медицинская газета", 2 февраля 1965 г.

95 В. Губарев. Два полюса жизни. Газета "Комсомольская правда", 27 февраля 1965 г.;

М.Поповский. Право на истину. Там же, 27 ноября 1964 г.;

его же: О чести ученого.

Газета "Советская Россия", 4 февраля 1965 г.

96 В.Воронов. К вопросу о жирномолочности: что показывает опыт работы с джерсеями в совхозе "Коммунарка". Газета "Сельская жизнь", 278 (10063), 25 ноября г., стр. 3.

97 Академик А.Л. Курсанов. От молекулярной биологии до селекции. Газета "Правда", 19 декабря 1964 г., стр. 2.

98 Там же.

99 Академик Н. Семенов. Наука не терпит субъективизма. Журнал "Наука и жизнь", 1965, 4, стр. 38-43 и 132.

100 М.Д. Голубовский. О развитии генетики в нашей стране и научной истине (по страницам газет и журналов). Журнал "Биология в школе", 1965, 4, стр. 86-90.

101 См. прим. (99), стр. 43.

102 В.Н. Сойфер, кандидат биологических наук. Человек познает законы наследственности. В кн: "Микромир жизни", под редакцией доктора медицинских наук профессора Д.М.Гольдфарба, Изд. "Знание", М., 1965, стр. 124-162.

103 Джон Холдейн. Ученый уходит из жизни. Еженедельник "За рубежом", 26 декабря 1964 г., 52, стр. 22.

104 Распоряжение Президиума Академии наук СССР 33-260 от 13 февраля 1965 г.

105 Согласно распоряжению Президиума Академии наук СССР 37-171 от 29 января 1965 г.

в комиссию вошли: А.И.Тулупников (член-корреспондент ВАСХНИЛ) -- председатель, Э.К.Гунеева и Ю.М.Кринкин (старшие зоотехники Главного управления племенного дела Министерства сельского хозяйства СССР), Н.А.Кравченко (профессор Украинской сельско хозяйственной академии), Л.С.Лесик (заместитель начальника Главного управления семеноводства Министерства сельского хозяйства СССР), И.Л.Попок (заместитель главного бухгалтера Центральной бухгалтерии Президиума АН СССР) и др.

106 См. Журнал "Вестник Академии наук СССР", 1965, 11, стр. 57.

107 Там же, стр. 27.

108 В докладе были перечислены такие темы:

"...направленное изменение природы растений", "разработка способа массового превращения яровых культур в морозостойкие озимые и озимых в яровые", "выведение новых сортов мягкой пшеницы с обычными и ветвистыми колосьями", "биологические закономерности корневого питания растений", "повышение жирномолочности крупного рогатого скота" и "межпородное скрещивание свиней" (там же, стр. 28).

109 Там же. стр. 29.

110 В докладе было сказано:

"С 1954 по 1964 год на всей площади пашни (500 га) было внесено в почву 16512 т органо-минеральных смесей и 35263 т навозно-земляных компостов, в состав которых входило: навоза -- 22597 т, торфа -- 5000 т, фосфоритной муки -- 763 т и извести -- 2208 т.

Кроме того, за эти годы было внесено раздельно: суперфосфата -- 583 т, калийной соли -- т и аммиачной селитры-- 375 т. Это означает, что ежегодно на один гектар пашни на поля "Горок Ленинских" вносилось в среднем навоза-- 5 т, извести -- 4 ц и минеральных удобрений (включая фосфоритную муку) -- по 3,8 ц" (там же, стр. 7).

111 Там же, стр. 3.

112 Там же, стр. 23.

113 Там же.

114 Там же, стр. 6. В заключении комиссии были приведены следующие данные:

"... О важном значении для хозяйства права реализации продукции по розничным ценам свидетельствуют следующие данные. В 1964 г. хозяйство "Горки Ленинские" выручило за продажу молока по розничным ценам 303,6 тыс. руб. Если бы молоко было продано государству по заготовительной цене (по 12,5 руб. за 1 ц), как это происходило в 1964 г. в обычном совхозе, выручка составила бы только 173 тыс. руб., а прибыль не 153 тыс.

руб., а 22,5 тыс. руб., т. е. в 7 раз меньше. Если бы и реализация племенного молодняка происходила по средним плановым ценам, установленным для племенных совхозов, то хозяйство не только не получило бы прибыли (186 тыс. руб.), а имело убыток".

Конечно, такой расчет был совершенно обоснован, ибо и Лысенко и за ним другие лысенкоисты постоянно ставили хозяйство Горок в пример другим хозяйствам, а ведь все их успехи были основаны на этой уникальной возможности хозяйствовать не по социалистическим меркам (без заранее запланированных цен на продукты сельского хозяйства, не учитывающих рыночный спрос, без заранее указанной структуры посевных площадей, поголовья того или иного скота и т.д.). Грош цена была этим советчикам, так как их бахвальство и стремление все время всех поучать не имели под собой основания.

115 Там же, стр. 18.

116 Там же.

117 Там же, стр. 56-65.

118 Там же. стр. 57.

119 См. о Пленум Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза. 10--15 февраля 1964 года. Стенографический отчет. Изд. Политической лит-ры, М., 1964 120 Там же.


121 Газета "Правда", 22 декабря 1959 г.

122 См. прим. (106), стр. 22.

123 См. прим. (119), стр. 342.

124 См. прим. (106), стр. 56.

125 Там же, стр. 52.

126 Там же, стр. 52-53.

127 Там же, стр. 57.

128 Там же. Чуть ли не первой эту новость сообщила варшавская газета "Политика" в статье с названием "Граб -- не лещина", Maciej Ilowiecki. Grab nie lezcyna. Politika (Warszawa), 20/II/ 1965.

129 См. прим. (106), стр. 66.

130 Там же, стр. 69.

131 Там же, стр. 71.

132 Там же, стр. 79-80.

133 Там же, стр. 81.

134 Там же, стр. 81-82.

135 Там же, стр. 91-92.

136 Там же, стр. 94-95.

137 Там же, стр. 97.

138 Там же, стр. 108.

139 Там же, стр. 109.

140 Там же. В этом выступлении было показано, что включение извести в смесь было совершенно неоправданным: в 68 опытах проверяли внесение не тройной, а двойной (без извести) смеси и установили, что, если в среднем тройчатка дала 3,8 ц/га прибавки урожая при урожае на контрольных участках 19,6 ц/га, то двойная смесь дала прибавку 3,9 ц/га.

141 Там же, стр. 121.

142 Там же.

143 Там же.

144 Там же, стр. 122.

145 Там же, стр. 123.

146 Там же, стр. 124.

147 Там же, стр. 123.

148 Там же, стр. 128.

149 Там же.

150 Там же.

151 Личное сообщение сотрудницы аппарата Президиума АН СССР Т.Н.Щербиновской.

151а В 2001 году я выступил с печати с предложением исключить всех упомянутых людей из Российской Академии наук (см.: В.Н.Сойфер. Воспоминания детей "больших родителей" и историческая справедливость. Газета "Новые Известия", 3 февраля 2001 г., (778), стр. 4.

152 См. "Отчет о научной работе Экспериментальной научно-исследовательской базы "Горки Ленинские" АН СССР. Москва, 197"2, регистрационный номер экспедиции АН СССР 22/268, 2/IV. 1972, стр. 6-7. 153 Там же, стр. 28.

154 Следующие подписи стояли под обращением:

Герой социалистического труда, депутат Верховного Совета СССР, академик П.П.Лукьяненко Герой социалистического труда, лауреат Ленинской премии, депутат Верховного Совета УССР, академик ВАСХНИЛ В.Н.Ремесло Герой социалистического труда, лауреат Ленинской премии, академик ВАСХНИЛ А.Л.Мазлумов Герой социалистического труда, академик ВАСХНИЛ Л.А.Жданов Герой социалистического труда, академик ВАСХНИЛ, член-корр. АН СССР И.Г.Эйхфельд Герой социалистического труда, академик ВАСХНИЛ и АН УССР Л.К.Гребень Дважды лауреат Государственной премии, академик ВАСХНИЛ, профессор, доктор наук И.Е.Глущенко Академик ВАСХНИЛ и АН УССР П.А.Власюк Лауреат Государственной премии, академик ВАСХНИЛ, доктор биологических наук А.В.Алпатьев Академик ВАСХНИЛ, профессор, доктор наук Н.И.Анучин Лауреат Ленинской премии, заслуженный деятель науки, член-корр. ВАСХНИЛ П.Ф.Гаркавый Член-корреспондент ВАСХНИЛ, профессор, доктор наук С.А.Погосян Член-корреспондент ВАСХНИЛ, профессор, доктор сельскохозяйственных наук А.В.Альбенский Член-корреспондент ВАСХНИЛ, профессор, доктор биологических наук А.Н.Мельниченко Лауреат Государственной премии, профессор, доктор философских наук Г.В.Платонов Профессор Московской сельскохозяйственной академии им. К.А.Тимирязева, доктор биологических наук Б.В.Добровольский Профессор Волгоградского сельскохозяйственного института, доктор с. х. наук П.А.Яхтенфельд Профессор Днепропетровского медицинского института, доктор медицинских наук Е.И.Демиховский Профессор Московского Государственного Университета, доктор биологических наук Н.В.Лебедев Доцент Волгоградского сельскохозяйственного института, кандидат с. х. наук В.Н.Рыкунова Доцент Волгоградского сельскохозяйственного института, кандидат с. х. наук В.Балашов Доцент Дальневосточного института советской торговли, кандидат философских наук В.И.Минеев Доцент Крымского сельскохозяйственного института им. М.И.Калинина, кандидат философских наук И.А.Бардин Доцент Московского Государственного Университета, кандидат философских наук А.И.Куроедов На имеющемся в моем распоряжении экземпляре этого письма (машинописная копия) внизу страницы есть важная деталь -- машинистка поставила значок "5л", что означает, согласно принятому в ЦК КПСС делопроизводству, что ею для данного документа было отпечатано 5 страниц. В нашем распоряжении имеется это письмо с собственной нумерацией от первой до четвертой страницы, причем значок "5л" стоит на странице, помеченной "4".

Следовательно, кроме данного документа, было еще какое-то письмо, которым мы не располагаем, помещенное впереди приводимого текста.

155 Цитиров. по тексту воспоминаний И.Е.Глущенко.

156 Цитиров. по имеющемся у меня экземпляру коммюнике.

157 Л.Н.Толстой. О назначении науки и искусства. Цитиров. по: Сочинения графа Л.Н.Толстого. Часть одиннадцатая. Народные рассказы и статьи. Издание одиннадцатое, Москва, Типолитография Товарищества И.Н.Кушнерев и Ко, 1903, стр. 344.

158 К.А.Тимирязев. Праздник русской науки. В кн.: "Некоторые основные задачи современного естествознания". Издание В.Н.Маракуева, М., 1895, стр. 12.

159 Там же, стр. 13.

160 Томас Мор. Утопия. Перевод А.Г.Генкеля, издание 3-е, испр. и допол., Изд.

Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов, серия утопических романов, 1918 (первое издание вышло в СПБ в 1902 г.).

161 См. прим. /156/, стр. 37.

162 Цитиров. по статье А.П.Щапова "Памяти М.В.Ломоносова", 1865, перепечатано в сборнике "Шестидесятники", М., Изд. "Советская Россия", 1984, стр. 389.

163 К.А.Тимирязев. Дарвин как тип ученого. Лекция, прочитанная в Московском университете 2 апреля 1878 г., в кн.: "Некоторые основные задачи современного естествознания". Изд. В.Н.Маракуева, М., 1895, стр. 99.

164 М. Горький. Наука и демократия. Журнал "Природа", 1917, -56;

перепечатана в журнале "Природа", 1978, 2 (750), стр. 51.

165 Там же.

166 Там же, стр. 53.

167 Там же, стр. 50.

168 В.И.Ленин. Наброски плана научно-технических работ. Т. 27, стр 288-289.

169 Там же, стр. 288.

170 См.: "Речь тов. Зиновьева на юбилейных торжествах в Ленинграде по случаю 200летия Академии наук". Газета "Известия ЦИК и ВЦИК", 1925, 10 сентября, 205 (2539), стр. 2. В отчете о речи Г.Е.Зиновьева говорилось:

"...Сегодня мы присутствуем при встрече победоносного рабочего класса с представителями науки.

Далее тов. Зиновьев... указывает, что коммунистическая партия, взяв власть в свои руки, одной из боевых задач поставила распространение науки среди широких слоев населения".

Через три дня, выступая на пленуме Ленинградского Совета в честь Академии наук, Г.Е.Зиновьев снова повторил:

"...мы твердо убеждены, что теперь, когда... марксизм в действии... теперь грянет такая эпоха, когда сближение между лучшими людьми науки и представителями многомиллионных масс трудящихся, в первую очередь, рабочего класса -- когда сближение между ними будет неизбежно". См.: "Единый фронт науки и труда". Газета "Известия ЦИК и ВЦИК", 13 сентября 1925 г., 209 (2543), стр. 2.

171 См., например, приветствие Л.Б.Каменева Академии наук. Газета "Известия", сентября 1925 г., 209 (2542), стр. 2.

172 М.Горький. За работу! О создании большевистской "Истории заводов". Газета "Изве- стия", 28 ноября 1931 г., 327 (4534), стр. 3.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ "Нет! -- воскликнул я, -- воспитание великое дело, и мальчиков надо пороть под латинской грамматикой".

А.А.Фет. Из письма к Л.Н.Толстому (1).

"Приятно и даже соблазнительно властвовать над людьми, блистать перед другими, но есть в этом и некий демонизм, опасность".

Герман Гессе. Игра в бисер (2).

За годы, пока я собирал материалы об истории лысенкоизма, читал речи, статьи, книги, разыскивал живых свидетелей тех лет, знавших лично героев случившейся драмы, -- и из лагеря Лысенко, и из среды ученых, противостоявших ему, -- я невольно сживался с образами этих людей, они мне грезились наяву и во сне. Их голоса звучали, как живые. Я снова видел перед собой Трофима Денисовича, каким видел его в студенческие годы, -- в вечно сереньком балахоне, в помятом пиджачонке и в штанах с сальными пузырями, вздувшимися на коленках. Его надтреснутый голос прорывался из строк статей и докладов.

Его сухая жилистая фигура, казалось, могла появиться в дверях. И мне хотелось бы еще раз увидеть его, усесться за длинным столом в его маленьком неуютном кабинетике в Тимирязевке, никак не соответствующем его величайшему посту, но так соразмерному с его собственным неказистым видом.

В те годы я сам ходил в шитом-перешитом продувном пальтишке, вечно недоедал и не задумывался над тем, а почему богатый академик и к тому же президент щеголяет в таких нарядах? Что это -- поза, демонстрация самого престижного в те годы пролетарско крестьянского происхождения или внутреннее кредо, отражение цельности натуры, сущности этого сильного человека, целиком и полностью отданного делам и не желающего знать ничего о внешних атрибутах, модных портных, добротных вещах?

Я жил в общежитии, уехав от мамы, оставшейся в Горьком, пропадал дни и ночи в лабораториях и аудиториях, был робким с девушками, поэтому мне и в голову не приходила простая мысль, а как же смотрела на эту опрощенность его жена, дети, почему академик, еще вовсе тогда не старый человек пренебрегает внешностью, не следит за собой, неужели ему не хочется выглядеть получше перед всегда оценивающими глазами окружавших его женщин?

Что он -- и ими пренебрегал? Или совсем уж щекотливый вопрос: а были ли у него любимые женщины? И посещал ли он театры, бывал ли на концертах, почитывал ли романчики, ходил ли в гости? Были ли у него друзья задушевные? Не холуи, не прилипалы, каких около столпов всегда уйма, а настоящие друзья. Встречался ли он с ними в домашнем кругу, и если встречался -- выпивал ли положенные на Руси сто грамм, а, может, пятьсот? Ведь здоровый был мужик. Или вовсе спиртного в рот не брал? А как относился к деньгам? Был скуп или, напротив, добр?


Сколько таких вопросов возникло у меня позже, и как мне хотелось узнать на них ответы. Ведь, что ни говори, а я сжился с моим главным героем, пере-читывал, часто вслух, цитаты из его статей, силился вспомнить, как он сам говорил в аудитории про то же. Я старался понять мотивы его действий и, если сказать честно, не мог временами не испытывать уважения к его методичным, тонко продуманным акциям.

Если в начале работы над книгой мне казалось кристально ясным, что Т.Д.Лысенко - не просто посредственность, а отвратительный тип, монстр, негодяй, то со временем я стал стремиться к тому, чтобы не навешивать в каждом случае подобных ярлыков, а стараться подходить к любому из его поступков с пригашенными эмоциями и холодной головой. При таком подходе я нередко не мог не отдать должного изрядной смелости этого человека, его умению концентрировать силы, парировать выпады врагов, прекрасно говорить на публике, решать психологические задачи, выкарабкиваться из ловушек, вскакивать на ноги после падений. Он был так слитен с эпохой, с её идеалами и героями, которых воспевали в книгах и кинофильмах, которым старались подражать миллионы вырвавшихся из захолустья простых девушек и парней, не умевших отличать истинных героев от таких вот прилипал к времени.

В духе времени были и его фанфаронские жесты, вроде отправки телеграмм в адрес "Москва. Кремль. Товарищу Сталину", и даже постоянное стремление пускать пыль в глаза внешней "упрощенностью" -- уже упомянутым помятым пиджачком с загнутыми лацканами, старым дедовским сыромятным ремешком, засаленным и скрутившимся в жгут, подпоясываться коим он предпочитал даже после того, как его ученики подарили ему как-то шикарный ремень (так и не использованный никогда их великим патроном). Отсюда же проистекала такая черта поведения, как нежелание ставить студентам на экзаменах тройки или, упаси Бог, двойки, так как за них лишали стипендий. (Впрочем, допускаю и иное объяснение: он мог не ставить плохих отметок и из-за нежелания признать этим, что кто-то не хочет, как следует, учиться по его предмету. А так, чем не почет: моим предметом все занимаются увлеченно).

Среди даже относительно хорошо знавших Лысенко людей он умело поддерживал легенду о собственной бессребренности, простоте в личной жизни. Лишь крайне ограниченное число людей, буквально единицы, знали (да и те предпочитали при жизни Лысенко об этом помалкивать), что вся его простота была обманчива и, как гласит русская пословица, была хуже воровства. Лысенко был одним из самых зажиточных среди своих коллег. Его зарплата (и приплаты за участие во всяких комиссиях и членство в Президиуме АН СССР1) превышала зарплату самых именитых ученых, полученная от Сталина "в подарок" дача под Москвой в живописном местечке Мозжинка вблизи Звенигорода имела вид латифундии, одной за другой он удостаивался наград в виде орденов, несших при Сталине ежемесячно немалые материальные блага, трижды был удостоен Сталинской премии 1-й степени (по 200 тысяч рублей каждая), приличными были гонорары за газетные и журнальные статьи и бесчисленные переиздания одних и тех же книг. Много лет он получал крупные вознаграждения за "улучшение" сортов с помощью внутрисортового переопыления.

Такое вознаграждение было установлено постановлением Совнаркома СССР в июне года и предусматривало выплату по 4 копейки с гектара всех посевов в стране селекционным станциям и учреждениям, откуда этот сорт вышел, и селекционерам-улучшателям уже имевшихся сортов ("...не выше 50 000 рублей в год", как гласило это постановление /3/).

Ж.А.Медведев образно сравнил надежды получить дополнительный урожай от таких "внутрисортовых переопылений" с попытками увеличить объем воды в бутылке посредством ее встряхивания. Но это не мешало властям платить фантастические по тем временам деньги за посев "обновок" на мил В очерках советских журналистов его живописали как своеобразного аскета. Его и на самом деле не волновало, как он одет, обут. Он мог десяток лет таскать одно и то же пальтецо, месяцами завязывать всё те же потрепанные шнурки, во многих местах порвавшиеся и связанные узелками, -- и это его нисколько не смущало: раз можно завязать, чтобы ботинки не болтались, -- то и ладно, не в узелках дело.

Да, он не читал беллетристики, вообще читал мало и по пустякам не разбрасывался.

Никто не помнил, чтобы он по собственной инициативе хоть раз сходил в театр, на концерт, - он жил в ином мире и ничуть этим не тяготился. (Впрочем, одно исключение из правила стало мне известно: чета Глущенко пригласила как-то Трофима Денисовича в Центральный Еврейский театр на "Короля Лира". По словам Ивана Евдокимовича Глущенко игра Михоэлса потрясла Лысенко, и он попросил Берту Абрамовну Глущенко сводить его еще раз в еврейский театр на тот же спектакль;

но, кто знает, может быть давнишнее чувство Лысенко к жене Глущенко, толкавшее его и раньше на необдуманную прыть, и здесь сыграло свою роль?).

А женщины, в общем-то, волновали его мало: дотошные сослуживицы вспоминали пару историек, когда вроде бы что-то когда-то было, но и здесь инициатива исходила скорее всего не от него, и, кажется, он быстро остывал. "Да, и скажите, -- говорил мне академик Т., близко его знавший, -- при такой жене, как его Александра Алексеевна, которая вообще за ним не следила никак, и, по-моему, и белья ему не стирала, и обедами не кормила, кто бы удержался?" И, тем не менее, выходило, что, в целом, удерживался. Не манило это его, иными целями жил.

В послесталинское время он завел раз и навсегда определенный распорядок дня: с утра на работе, с которой в 6 часов вечера он уезжал всегда в одном и том же направлении: в цековскую столовую на улице Грановского. Там он обедал, брал в распределителе кое-какие продукты для семьи и затем ехал домой. Пока он обедал и отоваривался, шофер успевал купить когда одну, когда две бутылки пива (которое Лысенко любил). Несколько раз в месяц он сам (всегда сам, а не шофер) покупал бутылку сухого вина. Но не водку. (Как разночтение, возникал рассказ человека из противного лагеря -- генетиков, который узнал от своей знакомой, дочери члена-корреспондента АН СССР Арнольда Степановича Чикобавы /1898--??/ -- советского языковеда, награжденного тремя орденами Ленина, что её отец дружил с Лысенко и иногда зверски с ним напивался, и тогда они якобы на равных ругали советскую власть. Но так ли это?!).

Все близко его знавшие дружно свидетельствовали, что Трофим Денисович не любил оставаться один и всегда вызывал к себе домой кого-либо из приближенных. Вернувшись с работы, он спал час или два, а затем звонил, как правило, Презенту или Глущенко (последний жил неподалеку на Якиманке), и с восьми вечера до двух-трех часов ночи они проводили время в беседах, обсуждая темы, называемые ими научными.

Не любил он оставаться один в своем кабинете и на работе, вечно требовал, чтобы кто нибудь с ним был рядом.

Собственноручно он своих статей никогда не писал, а диктовал стенографистке. Потом кто-то из грамотных приближенных (опять-таки чаще всего Презент или Глущенко) правили тексты, полученные от машинисток, и отдавали их Трофиму. Он снова что-то диктовал, если считал нужным, и так статью доводили до завершения.

Конечно, такой стиль творчества не споспешествовал тому, чтобы стать более грамотным. Лысенко не знал правил грамматики и при письме не ставил знаков препинания.

Я видел как-то посвящение на книге, выведенное рукой Лысенко в 1937 году:

"Дорогому... дарю свою первую работу думаю и верю что твоя первая работа будет несравненно лучше вернее (затем слова "несравненно лучше вернее" были повторены еще раз и зачеркнуты, после чего дарственная надпись продолжалась) мечтаю чтобы твои работы были продолжены и главное более верными как это сделаеш ТДЛысенко" Дата была написана так, как пишут врачи на рецептах, -- 19 21/X 37, запятые и точки отсутствовали, а на конце слова "сделаеш" от буквы "ш" вниз шла какая-то робкая маленькая черточка, будто он задумался, а не следует ли здесь еще что-то дописать, но потом не решился и оставил всё, как было. Поражал в этой подписи и удивительно корявый почерк, "как курица лапой", из криви вкось. Но уже в пятидесятые годы он делал надписи на книгах более четким, хотя всё еще каким-то детским почерком, и по-прежнему без знаков препинания.

К слову сказать, когда я несколько лет работал с Н.П.Дубининым, я не раз удивлялся тому, сколь неграмотен этот человек, каждый день писавший сам по многу и довольно интересно. Несколько раз я пытался в шутливой форме сообщить ему, например, что причастный оборот, стоящий после определяемого этим оборотом слова, выделяется запятыми. В конце концов, после, наверно, десятого упоминания про эти злосчастные запятые, Николай Петрович вышел из себя и, рассвирепев, закричал:

- Запомните, я -- академик и вовсе не должен помнить об этих запятых! У меня всегда найдутся умники, вроде вас, которые за меня их, где нужно, расставят.

В другой раз Дубинин, взявшийся в 60 с лишним лет педантично учить английский и быстро в этом преуспевший, в той же манере проговорил уже не мне, а своей молоденькой жене, приставшей с нотациями по поводу неправильного употребления герундия:

- Не знаю я ничего про эти герундии. И знать не хочу. И без них обойдусь.

Возможно, в таком грамматическом нигилизме сказывалось плохое начальное образование обоих академиков, хотя Дубинин вел происхождение от дворянина, а Лысенко от крестьянина. Во всяком случае, не один Лысенко отличался нелюбовью к запятым.

Было широко известно, что Лысенко не проявлял жадности к деньгам, и, если узнавал о чьем-то безденежье, лишениях (естественно, в своем кругу), просто и без всякой позы давал нуждающимся деньги, порой немалые, причем умел давать их так, чтобы не обидеть человека.

Так было в Одессе, так продолжалось и в Москве. Этим, конечно, не раз пользовались ловкачи, но изворотливость и жадность отдельных людей не пригасила готовности Лысенко помогать деньгами ближним. Например, еще в Одессе на его доброте неплохо поживился его заместитель на директорскому посту А.Родионов. Этого простого рабочего (который, как помним, в анкетах в строке "образование" писал: "незаконченное среднее самообразование") Лысенко возвысил. Почему-то он решил, что семья Родионова бедствует, и несколько лет давал регулярно любимцу деньги. В это самое время Родионов, будучи заместителем лысенковского института по административно-хозяйственной работе, прекрасно был осведомлен о том, что лично Лысенко денег не хапает, так как демонстративно не получает положенных ему как научному руководителю гонораров за семерых числящихся за ним аспирантов, объясняя это тем, что ему на жизнь хватает.

Заведенное правило -- давать вспомоществование Родионову действовало до тех пор, пока Лысенко не узнал ненароком, что Родионов выстроил себе неплохую дачу, которую, конечно, при бедности не построишь. Он тут же прекратил благодетельство и долго с Родионовым не разговаривал.

Он постоянно ругался со своим зятем -- мужем родной сестры, оставшейся жить в Карловке в родовом гнезде Лысенко. Зять частенько наезжал в Москву, чтобы поспекулировать какими-то товарами. Останавливаться он мог не только у своего высокого родича, но, тем не менее, всегда приезжал на квартиру к Лысенко. Последний узнавал о цели его приезда, и тогда между ними начиналась перепалка. Но наезды от этого не прекращались, поведения своего никто не менял. Как занимался зять спекуляцией, так он и продолжал это делать дальше;

как ругался с ним Трофим в прошлые разы, так ругался и позже. Но чтобы власть употребить -- это ему и в голову не приходило, и зять это хорошо учитывал. Если вспомнить, как обходились с неприятными им родственниками другие люди из верхушки при Сталине, то можно оценить терпимость Лысенко.

Характерно вел себя Трофим Денисович и в отношении еще одного родственника - родного отца. Денис Никанорович управлял в Горках так называемой бригадой полеводов.

Однако положенной ему по закону зарплаты не платили: так распорядился сынок. "Я тебя кормлю, и на одёжку и на обутку даю. Не бедствуешь",-- отрезал как-то сын раз и навсегда, и заносчивый старик по этому поводу никогда не роптал. Он поддерживал хорошие отношения со всеми дружками сына, любил зазвать их в свою избу в Горках, угощая всегда одинаково - шматом украинского сала (которое никогда не переводилось) и полстаканом водки.

Отказываться от угощения было нельзя, иначе старик бы обиделся, при этом он всегда приговаривал, что вот всю жизнь так обедает и здоров, как бык. За четыре месяца до смерти колоритный старик заявил Трофиму, что чувствует приближение конца и просит отвезти на родину в Карловку. Желание было исполнено. Он умер в своем доме, сидя за столом и положив голову на руки.

Я узнавал эти подробности из жизни знаменитого человека, они, конечно, о многом говорили, подтверждая правоту давно известной мысли, лаконично выраженной А.Моруа:

"Нет науки без обобщений, но и нет человеческой истины без индивидуальных черт" (4).

И, тем не менее, на многие вопросы ответа я не знал, и вряд ли кто-нибудь мог их прояснить.

Но все эти детали быта и характера не могли заслонить главное в его жизни: то, что он своим цепким умом понял, как надо использовать создаваемую коммунистической партией систему власти, чтобы продвигаться вверх, лезть по трупам, никого не щадить и ничего не терять. Окровавленные челюсти коммунистической государственной машины перемололи таких гигантов как Яковлев, Эйхе, Чернов, Муралов, Гайстер, с которыми рядом находился и Лысенко, но он уцелел. Против него лично были направлены действия его научных противников, и, если смотреть правде в глаза, кое-кто из них, наверняка, не только думал, но и делал всё, чтобы любыми методами свалить его и изничтожить, как изничтожались десятки миллионов других людей в это страшное время. А он выжил и победил, хотя побывал в непростых передрягах. Было бы неправильным недооценивать ловкости и самообладания этого человека. Тем более что, когда дело шло о научных взглядах, его поведение было в основном открытым, хотя высказывался он подчас грубо. Его позиция была ясной, хотя и неделикатной.

Конечно, для оценки позиции и действий Лысенко в системе власти ответы на многие из вопросов о глубинных характеристиках его личности могли бы пригодиться. Но только вопросы эти должны были приоткрыть не поверхностные стороны его поведения, не детали, связанные с опрощенностью внешнего вида и приземленностью таких сторон, как нежелание ставить плохие оценки студентам. Кое-что о его внутреннем мире я узнал от близких когда к нему людей, кое-что прояснилось в беседах с людьми не столь близкими, но все-таки знавшими его лично. И, тем не менее, картина эта была мозаичной, поступки не всегда оказывались однозначными и легко трактуемыми. Кроме того узнаваемые подробности уводили от основного, затемняли фундаментальные черты его как части научной среды, черты, ставшие основополагающими для него в профессиональной деятельности. Чертами же этими была уникальная для масштаба его личности серость, узость интересов и скудость знаний.

Рука судьбы оказалась к нему благосклонной на заре жизни, когда забросила в Ганджу под начало талантливого ученого Н.Ф.Деревицкого, когда дала ему возможность в первый же год работы общаться с такими выдающимися людьми, как Н.М.Тулайков, крутиться в атмосфере ВИР'овского энтузиазма, быть включенным в нешуточное дело. Но складывающаяся обстановка государственного благоволения к тем, кого А.И.Солженицын метко обозвал "образованщиной", коснулась и молодого Лысенко. Посланцем Молоха выступил московский журналист Вит. Федорович, прославивший Лысенко на страницах центральной газеты, и не удержался молодой агроном, покатился колобком по сусекам, наращивая силу, но убегая от образования, науки, ученых. Как у Антихриста в легенде Владимира Соловьева, у которого после сговора с Дьяволом ни одно дело больше уже не удавалось, так и у Лысенко вся последующая жизнь пошла в мистическую пустоту -- за что он не брался, всё оканчивалось конфузом и провалом. Мечась от одной догадки к другой и не умея ни к одной из них подойти серьезно, как то подобает настоящему ученому, он падал вниз, не осознавая этого. И как дьявольское наваждение появилась жажда власти -- и он поддался на приманку, стал судорожно карабкаться вверх, расходуя на это все свои недюжинные природные данные. В годы взлета он, наверно, чувствовал себя счастливым, а то, что за внешним процветанием терял всё больше, он и осознать не мог. Цена теряемого ускользала от сознания. Маленькие уступки самому себе оставались незаметными, облепившие его со всех сторон помощнички и ученички, менее талантливые, но более злобные, только ускоряли процесс развала личности, оскудения интеллекта, притупления совести.

В церковь он не ходил, и в Бога, видимо, уже не верил, и не было у него духовника, некому было покаяться в грехах, некогда поразмыслить над ними. Самый страшный грех - грех гордыни -- обуял душу, а ведь склони он непокорную голову даже перед потаенной иконой, возможно, и навели бы его молитвы на мысли о греховности содеянного и ежеминутно творимого. Но нет, не до того было. Он даже один, наедине со своими мыслями боялся остаться, звал к себе клевретов и подхалимов, искал успокоения в беседах с ними. Так и уходило счастье человеческое, заменялось деловитой суетой.

Вращение в системе власти создавало веселое мелькание в глазах, но от этой ряби настоящее дело не сдвигалось вперед ни на йоту, а лишь обрастало грязью. Как не работала в социалистической системе ни одна деталь, так не работал и Лысенко, оставаясь всё тем же полуграмотным знатоком из народа, кустарем-самоучкой. Уже первая его работа была построена на обмане, подделке, а вовсе не была "открытием агронома Лысенко", как трубили газеты, и как до сих пор многие наивно полагают (5). Не обрастал он знаниями и позже, не смог стать настоящим ученым. Так выстраивался порочный круг -- плохое образование - отсутствие в последующем стимулов к самостоятельному росту -- замена необходимости движения вперед в науке движением вверх по лестнице власти -- а там, только бы удержаться, только бы не упасть. Вырваться из круга можно было на начальных этапах, но тут помешала социальная среда, открывшая ворота для середняков, посредственностей, серостей, лишь бы они были своими, и одновременно перекрывавшая все пути для образованных, продуктивных, но "не-своих".

Личные устремления этого человека, его недюжинная работоспособность, крестьянская смекалка и выносливость могли бы помочь его самосовершенствованию. Но оказавшись замешанными на самолюбии, всё более перераставшем в болезненное тщеславие, эти свойства характера постепенно редуцировались в банальное упрямство и нежелание слушать кого бы то ни было, кто брался учить его уму-разуму. Он потерял самокритичность - качество абсолютно необходимое ученому, окружил себя льстецами. Они называли его гениальным человеком, а ведь правильнее было сказать, что он всё более превращался в ограниченного человека, в гениальную посредственность.

Середняки взяли власть, выдвинулись во всех сферах жизни, стали триумфаторами в массе, а отсюда проистекала массовость признания Лысенко как яркого представителя посредственности. Блистал же он лишь словесными императивами и был готов ежесекундно идти на подлог, лишь бы не утерять не по праву захваченные позиции. Конечно, середняка не советская система породила. Но она призвала их в науку, дала им преимущества в занятии мест и в институтах и в академиях, так что весь феномен лысенкоизма был чисто советским.

"Середняк пошел в науку" -- этим сказано всё.



Pages:     | 1 |   ...   | 28 | 29 || 31 | 32 |   ...   | 34 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.