авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 ||

«К. Кеворкян, ПЕРВАЯ СТОЛИЦА Автор благодарит за помощь в издании этой книги Харьковскую армянскую городскую общину и лично П. А. Акопяна, Э. Ш. ...»

-- [ Страница 9 ] --

Так называемая хипповская «система» (иначе говоря, сообщество людей одного и того же образа жизни, увлечений и вкусов) работала довольно эффективно. Будучи записан в десяток записных книжек постоянно странствующих хиппи под какой нибудь определенной кличкой (например, Кеша), ты становишься приемником и передатчиком огромного количества информации — от новых концертов подпольных советских групп до запрещенного самиздата. До сих пор с сожалением вспоминаю изъятую у меня при обыске фотокопию ардисовского издания «Собачьего сердца» Булгакова. Изымавшие здравствуют и до ныне и с тем же усердием под одобрительное блеяние баранов и баранесс воссоздают новую украинскую духовность.

В то время в Харькове ходить с длинными волосами было небезопасно — запросто можно было получить по пацифисткой харе от патриотически настроенного молодняка — власти в воспитательных целях поощряли уличный мордобой. Честно говоря, я даже не в обиде на шпану. Великую страну развалила не она, и уж точно не миролюбивые волосатики, а вот эти — румяные, в галстуках. Когда мы хрипло пели под Башлачева «Время колокольчиков», со спины к нам мягко подкрадывалось время комсомольчиков.

...Первый фестиваль харьковского рок-клуба, созданного осатаневшей от гнатюков и кобзонов кучкой харьковской молодежи. Даже как-то дико вспоминать, что его президентом был Саша Мартыненко, ныне больше известный киевскому политикуму как директор информационного агентства «Интерфакс-Украина» и бывший пресс-секретарь Леонида Кучмы.

Концерты, происходившие на окраине города в ДК ХТЗ, каждый вечер заканчивались массовой дракой с местными сявками. Удивительно, но организованный властями мордобой заставил пацифистов быстро сорганизоваться, и самый опасный участок от ДК до метро (где-то около километра) мы проходили дисциплинированно и в боевом порядке — внутри девушки и малолетки, по краям молодые люди по крепче и вооруженные чем попало пацифисты. У меня, например, был увесистый водопроводный кран на веревке. Римской черепахой пробивались мы сквозь сумеречные варварские орды, и неподалеку за ходом битвы флегматично наблюдала милиция.

О, как тогда хотелось дотянуться водопроводным краном не до рожи штурмовавшего колонну лоха, а до кадыка румяного дирижера этого вечернего побоища.

И неожиданно мне такой случай представился, когда на рок-фестивале я подрался со вторым секретарем Харьковского обкома комсомола.

У нормальных людей драки бывают из-за девушек, из-за принципов, по пьянке, в конце концов. Мы же дрались за контроль над электрическим рубильником. Комсомолец пытался вырубить электричество во время выступления рок группы с разгильдяйским, а в чем-то даже антисоветским названием «Ку-ку». Тексты песен группы «Ку-ку» писал в том числе и я, и тексты эти комсомольскую цензуру не прошли. В отчаянной попытке остановить концерт секретарь обкома комсомола пытался отодрать меня от пульта, который я заранее приготовился оборонять. Свет в зале то вспыхивал, то гас, в зависимости от того, чья брала. И звуки музыкальных композиций обрывались и вспыхивали абсолютно непредсказуемо к немалому изумлению публики.

Но бывало, никакие рубильники не помогали комсомольским вожакам справиться с эмоциями зала.

Знаковый момент: Саша Чернецкий исполняет свою знаменитую тогда песню «Россия», зал встает и, сжав в кулаки руки на манер испанских республиканцев, подпевает: «Мне больно смотреть на тебя, Россия. По горло увязла во лжи и коррупции...»

По проходам мечутся обезумевшие милиционеры и молодежные вожаки. «Что с тобою сделало послевоенное поколение, обуржуазившись в тиши кабинетов? А что сегодня осталось от Ленина, кроме лозунгов и портретов?!» — хрипит со сцены Чернецкий, и в этих корявых, искренних строках мы слышим реквием по той стране и настоящую боль, несоизмеримую с шестидесятническим кривлянием.

Сотни и тысячи сжатых в протесте кулаков молодежи придушили систему, трупом которой до сих пор питаются черви от идеологии. Слышал по радио — придумали новый праздник: «День национальной сознательности молодежи». Неймется им.

По-разному сложилась судьба людей, которых я сегодня вспомнил. Саша Мартыненко взлетел к вершинам карьерной лестницы. Саша Чернецкий живет в Питере и лишь иногда наезжает в родной город со своей группой «Разные люди». Андрея Волобуева в разгар советской кампании борьбы с наркотиками после показательного процесса посадили на 8 лет, которые он отсидел от звонка до звонка. Его убили в кафе в первый же день после освобождения. Ходили слухи, что это подстроил отец его бывшей девушки. И на Невском закрыли «Сайгон»...

Каждый раз, когда я бываю в Крыму, в моей памяти возникает навсегда въевшаяся в нее картинка.

Середина 80-го, август, кучка хиппарей во главе со своим неформальным лидером, московским системным хиппи по прозвищу Сольми, стоит лагерем на окраине Планерского. Мило струящееся время, исполненное любви, портвейна и теплого моря. Но в одну из ночей на разморенный полуостров обрушились страшные заморозки. Нам, двум десяткам живых существ оказалось негде спастись от холода — ни одеял, ни денег у нас не было. Мы безумно замерзли, зубы выбивали чечетку, и помощи ждать было неоткуда.

Тесно прижавшись друг к другу, мы сбились в кучу, стараясь согреться хотя бы таким способом, и застыли в долгом безмолвном анабиозе. Мы хотели восхода с о л н ц а.

2006 г.

ЛИТИНСТИТУТ КАК ЗЕРКАЛО СОВЕТСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ «Сорок лет лучше, чем сорок дней», — подумал я и решился все же отпраздновать эту, обычно из суеверия не отмечаемую, дату.

Впрочем, я отмечал даже такой странный юбилей, как 36 и 6 (то есть 36 лет и 6 месяцев — самочувствие нормальное!). До того было тридцатилетие, запомнившееся первым в тогдашнем Харькове частным фейерверком и выходом в свет книги «Первая Столица». Ну, и конечно, мой первый «взрослый» юбилей — 25-летие. День рождения, ознаменовавшийся грандиозной дракой. Лупили украинского националиста, то есть меня, автора этих строк, Константина Кеворкяна. О том, как человек с армянской фамилией стал украинским националистом, да и не только об этом, мой короткий рассказ.

Итак. В 1989 году я поступил в Московский литературный институт им. Горького — уникальный вуз, один из пяти институтов, готовивших профессиональные кадры для советского искусства (ВГИК, «Гнесинка» и т. д.). Конкурс — 26 абитуриентов на одно место, и даже успешно пройдя творческий конкурс, собеседование и сдав все четыре вступительных экзамена на «5», я не был уверен, что меня примут в институт. Тем не менее, через некоторое время я стал студентом отделения прозы, зачисленным на творческий семинар знаменитого советского писателя Андрея Битова.

Андрей Георгиевич был педагогом своеобразным — относился к нам с легкой брезгливостью, появлялся нечасто и, по-моему, вообще не знал, что с нами делать. Помнится, на первой встрече со своим семинаром Андрей Георгиевич долго молчал, глядя в окно исполненным мучительного похмелья взором и, не отрывая взора своего от «прекрасного далека», наконец изрек: «Был я в Париже, увидел дерево и подумал — оно такое же, как и мы». И снова скорбно замолчал, глядя во двор. Мы, щенки, потрясенные глубокой мудростью услышанного от мастера и его тяжким похмельем, тоже молчали, стала мертвая тишина. Смеркалось.

Битов встал и, не прощаясь, ушел.

Общежитие литературного института располагалось в Останкине между трех замечательных промышленных объектов: тамошнего мясокомбината, молочного комбината и Останкинского пивзавода. В те довольно голодные последние годы советской власти это было солидным плюсом для местных магазинов и покупателей. Над головой, подобно флагштоку, гордо высилась знаменитая телевышка.

Первое, что бросалось в глаза стороннему посетителю нашего общежития — решетки на окнах и натянутые сетки между этажами. Таким образом руководство общежития боролось с эпидемией самоубийств среди отчаявшейся творческой молодежи, но все равно один-два смертельных исхода в год случались. Второе, что потрясало неподготовленного посетителя — стены сортиров, исписанные, простите, испражнениями. Словно древние иероглифы, высились эти неразборчивые надписи над головою входящего, и авторство их терялось в глубине веков. Все это пробуждало живейшее отвращение как к высокой духовности, так и к ее носителям. Скотские нравы общежития мирно сосуществовали с качественным литинститутским образованием. Но как уживались между собой эти взаимоисключающие ипостаси, я до сих пор не могу внятно объяснить.

Среди штатных преподавателей нашего вуза числились: всемирно известный специалист по античной литературе Михаил Гаспаров, поэты Евгений Долматовский и Юрий Левитанский, драматург Марк Розов. Приглашались для чтения лекций и другие знаменитости, например Наум Кор жавин и Венедикт Ерофеев. Автор бессмертной поэмы «Москвa—Петушки» запомнился мне рокотом своего голосового аппарата (у Ерофеева к тому времени пропал свой голос) и опухшим лицом безнадежно пьющего человека. Разобрать в его лекции можно было лишь отдельные, синтезированные аппаратом слова, однако аудитория благоговейно и безропотно молчала — все понимали, что классику жить оставалось недолго. А руководил беспокойным и вздорным институтским хозяйством известный литературный критик Евгений Сидоров.

Как-то в институте встретил своего сокурсника, недавно отчисленного за безудержное пьянство поэта Славу Ананьева. Теряя равновесие, скользя одной рукой по стене, а другой прижимая к груди свой неизменный дипломат, он влекся к кабинету ректора.

— Ты куда такой пьянючий? — изумленно спросил я.

— Ректора убивать, — заплетающимся языком ответил поэт-лирик и шагнул в приемную Сидорова.

Позже стало известно, что когда Ананьев ввалился к ректору и замахнулся своим дипломатом, дабы нанести врагу смертельный удар по голове, Сидоров, пользуясь пьяной нерасторопностью Славика, быстро выскочил из-за начальственного стола, успел заломить руку убийцы и лично его обезоружил. Но поэта Вячеслава Ананьева в институте все же восстановили. Себе спокойней, ведь не все покушения бывают неудачными.

Через некоторое время, окончательно решив, что я остаюсь в Харькове, а не переезжаю в Москву, я перевелся на заочное отделение, на семинар автора модного тогда романа «Альтист Данилов»

Владимира Орлова. Орлов — приземистый, крепкобокий, чем-то напоминающий пивную кружку, обычно не разговаривал, а бурчал. Помнится, прогу ливали мы, кучка студентов, лекции и забрели в «Пушку» (популярную пивную на Пушкинской улице), не подумав, что это любимая пивная нашего мастера Орлова. К тому же он официально был на больничном. И велико же оказалось мое удивление, когда, отходя от благословенного пивного соска, с развешанными на каждом пальце кружками для всей честной компании, я наткнулся на выходящего из сортира мэтра.

— Что вы тут делаете в учебное время? — пробурчал Владимир Викторович, недобро глядя на меня;

потом приметил и остальных своих сиротливых питомцев.

— Да как вам сказать... — промямлил я, стыдливо опуская глаза.

Поняв, что изобличены не только мы, но и он, знаменитый писатель показал, чего на Руси писательское слово сто5ит.

— Это мои студенты, — торжественно представил он нас каким-то уголовникам, с которыми пил пиво. — Попрошу их не обижать.

И случилось чудо. Нам тут же освободили угловой столик, а подбежавший малолетка услужливо предложил смотаться за водочкой для молодых писателей. Мы отказались, но авторитет мастера неизмеримо возрос в наших глазах.

...Орлов принял меня без особой радости — каждый мастер набирал творческий семинар под себя, а тут какой-то битовский подкидыш. И буквально на следующем занятии моя новая работа «Слишком одна ночь» была растерзана новыми однокашниками.

Накануне эту повесть взял было для публикации журнал «Юность», но потом редакция со словами «хватит чернухи» отказалась от подготовленной к печати рукописи. Все это вместе взятое нанесло сокрушительный удар по моей литературной карьере.

Я понял, что после третьего подобного случая я выпрыгну вслед за другими из окна общежития Литинститута. Больше художественных произведений я не писал и писать не собираюсь.

Но внутри учебного процесса я, конечно, оставался, приезжал на сессии и в скромности уличен не был, как впрочем, и все мы, студенты тогдашнего Литинститута.

Среди моих однокурсников были и активно издающаяся сегодня автор женских детективных романов Аня Дубчак (литературный псевдоним «Анна Данилова»), и бросивший учебу еще на 2-м курсе Виктор Пелевин (ну, очень мрачный, очень молчащий), однако больше всех я сдружился со своим земляком — литературным критиком Володей Винниковым (он сейчас живет в Москве) и сибирским поэтом Сергеем Филатовым. Последний, кстати, намедни приезжал ко мне и написал очень добрую статью о Харькове (см. в интернете «Харьковская тетрадь»), опубликованную в тамошних литературных журналах.

Следует заметить, что обратной стороной скопления на небольшом клочке московской земли гениев, провинциальных и столичных, была яростная интеллектуальная жизнь, расплескивавшаяся бесконечными спорами и пьянками. Один раз мы с Филатовым даже вытащили из своей общежитской комнаты и пропили всю мебель, включая люстру.

А что касательно заунывных поэтов, всю ночь напролет читающих друг другу свои стихи, то скажу честно, ничего гаже этого нет на нашей хрупкой планете. Но тогда это были стихи и литература разных народов еще единой страны.

Силой и слабостью каждой империи является ее многосоставность, многоликость. В Литинституте учились литераторы со всех концов СССР, и каждый из них являлся концентрированным воплощением национальных черт своего народа. Недаром во многих республиках именно писатели активнейшим образом участвовали в движении за перестройку, в конечном итоге приведшее к развалу Советского Союза.

На сессии в Москву приезжали невозмутимый Олдис Серменс из Риги с неизменными шпротами и Толик Кудласевич из Минска (уже в наше время он написал удивительный труд — «Антологию белорусской эпитафии»), переводчица Айгуль Ахмадиева из Казахстана и множество каких-то ма лоизвестных кавказцев. Все они — и национальные поэты, и прозаики, со своими провинциальными амби циями — вступали в споры с кудлатобородыми русскими литераторами. Уж вышло так, что в этих спорах я представлял интересы нарождающейся державы Украина, а потому незаслуженно прослыл украинским националистом. Насмотрелся я национализмов всяких и разных и могу сказать одно — русский из них самый противный, поскольку муторно разит сивухой, мессианскими проповедями и заплес невевшим антисемитизмом. Эти родовые черты есть и в украинском шовинизме, но, как говорится, в России все больше.

В день моего 25-летия, который я праздновал со случайными однокурсниками и коллегами постарше, без споров тоже не обошлось. Советский Союз разваливался, и мы это отчетливо понимали.

Ругались между собою армянские поэты и азербайджанские прозаики, казахские переводчики и русские литературоведы, украинские драматурги и белорусские сценаристы. И над всем этим висел густой чад юдофобства.

И когда мое гостеприимное терпение исчерпалось, словно голос с небес приказал мне хватить каждой пьяной твари по харе...

— А сортиры дерьмом тоже жиды расписали?!

Мать вашу! — и я ударил табуреткой по первой же подвернувшейся великорусской башке.

Утро следующего дня для меня оказалось погруженным во мрак — оба заплывших глаза не открывались, тело болело от побоев и похмелья, и было унизительно стыдно перед девушкой, которой я мечтал понравиться.

Сегодня меня, сорокалетнего, упрекают в русском шовинизме. Это несправедливо. Скорее соглашусь с ярлыком «импер-демократа», повешенным на меня отцом известной сегодня певицы Марийки Бурмаки, а раньше одним из моих преподавателей в ХИМЭСХе (я когда-то учился и там), Виктором Павловичем Бурмакой. И я считаю, что оказался прав — государства, построенные на средневековом узколобом национализме, либо терпят экономический крах (Грузия), либо покорно интегрируются в более сильные космополитические сообщества (Прибалтика). Национальное возрождение Туркменистана я даже не комментирую. У экономики свои законы, и они много сильнее амбиций несостоявшихся писателей.

Я закончил Литинститут немного позже своих однокурсников, поскольку из-за всепоглощающей работы над телепроектом «Первая Столица» был вынужден взять академку.

Сейчас мне 40. На днях звонил мой однокашник Сережа Филатов, приглашал после юбилея махнуть к нему на Алтай — на Шукшинские чтения. А что — может действительно махнуть? Нашу новую книжку «Неизвестный Харьков» представить. Сатирик Аркадий Инин когда-то мне посоветовал:

«Отправляясь в путешествие, всегда бери с собой свои книги для подарков, иначе какой ты писатель».

Правильно сказал.

Хотя — какой я, к черту, писатель!

2006 г.

«Вечерний Харьков»

АВТОБИОГРАФИЯ ЭПОХИ ПЕРЕСТРОЙКИ (14-летию телепередачи «Первая Столица»

посвящаю) Я всегда был знаменит. Меня выгнали из трех школ за плохую успеваемость, я был единственный некомсомолец в своем вузе и, наконец, я издавал самиздатовский журнал и познакомиться со мной приезжали авторитетные хиппи из загадочного Ленинграда.

Но все-таки чего-то не хватало, и даже не денег.

Я работал дежурным слесарем (сутки-трое), получал 170 рублей и порою мог позволить себе роскошь слетать на денечек в Киев — пообедать на Крещатике в ресторане «Кавказ». Там готовили замечательно вкусный шашлык, но почему-то подавали дешевые алюминиевые вилки.

Мне хотелось общественного признания своих, как мне тогда казалось, несомненных талантов. Весенним днем 1987 года в высотное здание Дома печати, что на Московском проспекте, вошел юноша. 21 год, невообразимое нахальство, волосы на голове доросли до джинсов — таким я был почти 20 лет назад. В Доме печати (оно же издательство «Социалистическая Харьковщина») располагалась вся областная и городская пресса, а именно: газеты «Соціалістична Харківщина», «Красное знамя» (печатные органы обкома КПСС), «Вечерний Харьков» (газета горкома КПСС) и «Ленінська зміна» (газета обкома комсомола).

Я зашел и остановился, ощутив себя в родном городе провинциалом. Хром и никель слепили глаза, милиционер на входе, суета (настоящих!) журналистов, бегущих от многочисленных лифтов на улицу, на ходу здороваясь с другими, которые — наоборот — заскакивали с улицы и устремлялись к лифтам, и вдобавок откуда-то вкусно пахло обкомовской жратвой. Это был рай. По пропускам. Для своих.

Злобно прорвавшись сквозь охрану, я устремился в редакцию «Красного знамени», единственной в Харькове русскоязычной газеты (это к вопросу о якобы насильственной русификации). Русский язык газеты определял ее колоссальный тираж. Тогда почти в каждой семье выписывали какую-нибудь городскую газету, одну центральную (московскую) и, порой, еще и всеукраинскую (киевскую).

Дверь в отдел культуры я распахнул не иначе, как ударом ноги. Словно исчадие ада я предстал перед взором Ирины Леонидовны Румянцевой, которая, по моему, до сих пор сидит в этом же кабинете. Я до сих пор помню ее распахнутые от недоумения и отвращения глаза. «Я принес вам статью!» — противным от волнения голосом провозгласил я.

«Вам нужно обратиться в областную “молодежку”», — ледяным голосом ответствовала Румянцева, и в этом ответе читалось простое «пошел вон!».

Немного растерявший свой гонор и слегка ощипанный, я пошел этажом ниже — в «Ленінську зміну». В кабинете отдела пропаганды сидел мрачный человек. «Дождитесь Елену Георгиевну», — отрезал он, когда я попытался всучить ему свою рукопись. А вскоре впорхнула и она, воздушная...

Мрачный человек через 15 лет возглавит «Ленінську зміну», ставшую к тому времени газетой «Событие». Его зовут Женя Авергун, и вчера мы с ним вкусно и весело отобедали. Елена Георгиевна уже 15 лет носит мою фамилию — Кеворкян, и сейчас, когда я пишу эти строки, возится с нашим сыном Арсением. Я слышу его восторженный вопль из соседней комнаты.

Статья вышла за подписью «К. Кеворкян, робітник»

и вызвала определенный резонанс. В ней шла речь о нравах молодежной тусовки и уличных драках между неформальными группировками. Главный редактор «Лензміни» Вячеслав Новиков слыл либералом, поддерживал курс партии на гласность и перестройку, а потому иногда позволял себе подражать продвинутым московским изданиям. Вскоре статьи с дурацкой подписью «К. Кеворкян, робітник» посыпались словно из рога изобилия. То автора возмущало название кинотеатра — «имени Жданова» — и он обличал сталинизм, то самозванный «рабочий»

глубокомысленно рассуждал о «поколении дворников и сторожей».

Я продолжал работать свои сутки—трое, но в придачу к строительной каске у меня появился роскошный значок «Пресса» и удостоверение внештатного корреспондента областной молодежки.

Я мечтал расстаться с каской и быть навсегда зачисленным в штат газеты. Что в скором времени мне и было обещано главным редактором.

Эпоха перестройки вздыбила целый пласт харьковской культуры — какие-то замшелые диссиденты, болтливые либералы, немытые неформалы и прочие сумасшедшие не обминули своим вниманием областную «молодежку». Особое участие журналистов вызывала судьба Степана Сапеляка — узника брежневских лагерей и поэта. Как украинского националиста его уже не сажали, но как диссидента еще отслеживали.

Даже не представляю, после какой бутылки я предложил ему свою помощь в организации его авторского поэтического вечера. В разгар организационных хлопот меня вызвал главред. «Мне звонили оттуда, — он выразительно воздел глаза к потолку. — Если ты и дальше будешь заниматься этим Сапеляком и его концертом, я тебя уволю».

Подготовленный вечер Степана Сапеляка в ДК учителя администрация отменила в последний момент, собравшиеся с цветами люди, громко высказывая свое недовольство, постепенно разошлись, из редакции меня уволили на следующий день.

После этого я видел Новикова и Сапеляка на 325 летии Покровского собора. Они мило болтали между собой по-украински и не обратили на меня ни малейшего внимания.

Однако, когда вместе со значком «Пресса»

компетентные органы попытались сорвать с меня и строительную каску, я не выдержал. Явившись в приемную КГБ, что на улице Дзержинского (сейчас Мироносицкая), я прямо спросил у дежурного: «Когда наконец прекратятся политические репрессии, в частности, кагэбешная слежка за мной?»

— Как ваша фамилия? — устало спросил меня грустный человек с незапоминающимся лицом.

— Кеворкян! — с вызовом ответил я, не сомневаясь в том, что кому-кому, а уж этому человеку точно известны и моя фамилия, и моя внешность.

Незапоминающийся человек подвинул к себе какую-то амбарную книгу, задумчиво полистал ее:

— Нет, мы за вами не следим.

Я вышел из приемной с чувством огромного облегчения. Наверное, я был у них уже десятым психопатом за этот день.

Человек, попавший в комсомольскую обойму, редко из нее выпадает, к тому же живописные «неформалы» вошли в моду. И хотя я так и не вступил в комсомол, однако очутился в дирекции культурно-просветительских программ обкома комсомола. На строгий вопрос проверяющих московских и киевских комиссий: «Как у вас поставлена работа с неформальной молодежью?» — комсомольская толпа в белых рубашечках и при галстуках расступалась, выпуская из своих недр меня — волосы до джинсов. Проверяющие, впечатленные увиденным, покачивали головами и одобрительно улыбались.

Официально я числился редактором пресс-центра «Вариант» обкома комсомола. Директором его был Володя Чапай — ныне серый кардинал нашего действующего губернатора. Тогда он еще мечтал о по-настоящему независимой молодежной газете.

И мы с ним помчались по различным уважаемым людям собирать подписи под соответствующим прошением. Первыми под письмом поставили свои подписи народные депутаты СССР — сумбурный Евгений Евтушенко и усталый Виталий Коротич.

Помнится, я долго не мог поймать генерального директора «Водоканалтреста» В. А. Петросова — то планерка, то совещание, то уехал, то недосуг. Однако и я не сдавался. И вот, когда Валерий Альбертович, нежась на даче в лучах заходящего субботнего солнышка, дожаривал шашлыки, из кустов медленно появился я... В общем, скрылся я довольно быстро.

На память об этих беспокойных временах у меня хранится потрясающий по своей пронзительности документ эпохи первых кооперативов — торговый ценник с надписью «Пресс-центр «Вариант».

Апельсины, 6 рублей за 1 кг».

Руководство дирекции культурно-просветительских программ ОК ЛКСМУ пересажали за экономические махинации. Уникальный случай для молодежной экономики того периода.

Вскоре меня пригласили на пост заместителя главного редактора первого в СССР независимого издания «Ориентир». Главным редактором был Александр Волосов, его заместителем, корреспондентом, верстальщиком, корректором — я.

«Ориентир» выходил под девизом: «Лучше быть желтым, чем красным» и печатался в дружественной Эстонии, куда я летал почти каждую неделю самолетом Харьков—Таллинн и почти всегда голодный — Саша был скуповат на командировочные.

Наша газета ничего не боялась, статьи были полны орфографических ошибок, и мы постоянно провоцировали скандалы. Постепенно приличные люди начали меня побаиваться и сторониться — все, что они мне рассказывали, могло быть использовано против них. Рубрика «Светско-советская хроника», за которую я отвечал в «Ориентире», не щадила ни своих, ни чужих. Но читатели газету действительно любили, и, по моему глубокому убеждению, такой газеты нашему городу не хватает до сих пор.

Больше, пожалуй, харьковчане любили только передачи студии АТВ-1, начавшей свое вещание осенью 1990 года, — первое независимое телевидение Советского Союза. В Первой Столице Украины многое было первым.

Под предводительством Сергея Потимкова в бывшее помещ ение кагэбисткой гл ушилки на последнем этаже сталинского дома на улице Чернышевского вселилась удивительная компания. Ее можно охарактеризовать одним словом — «сброд», в исконном понимании, то есть «кто откуда». Улыбчивый Женя Бобков, неисправимо мрачные Леня Мачулин и Витя Фоменко, худенькая Ира Беккер... Съемки, споры и бутылки, бутылки.

Моя передача называлась «Вечерний разговор».

Одна из них была посвящена страшной тайне шестого квартала Лесопарка. Спустя несколько лет там установили памятник расстрелянным польским военнопленным. А пока здесь были заснеженный лес, замерзший оператор Сережа Бутырин и разгоряченный воспоминаниями свидетель тех давних событий, кажется, его фамилия была Бримерберг. И удивительное ощущение рождающейся телевизионной сенсации. Да неизбежная расплата за удачу — меня поразил вирус телевидения. Весьма неприличная болезнь, я вам скажу. Моя газетная эпопея подходила к концу, хотя не обошлось и без сюрпризов.

...Второй день августовского путча 1991 года.

С разъяренным и бесстрашным Волосовым мы едем в Красноград, где тогда печатался «Ориентир», — делать экстренный номер газеты. Мама провожала меня, словно на войну — с гордостью и волнением за судьбу сына. «Ориентир» стал единственным изданием, вышедшим в Харькове в дни путча с призывом оказать сопротивление гэкачеписткой хунте.

На площади Дзержинского за газетой выстроилась длинная очередь, наутро мы проснулись знаменитыми. Вернее, прославился Волосов, а я знаменитым был всегда...

В декабре 1991 года Советский Союз агонизировал.

Скрючившись, я сидел за тесным столиком в телекомпании «Тонис-центр» и писал сценарий пилотного выпуска передачи «Первая Столица».

Новый проект дразнил увлекательными перспективами — директор «Тониса» Владлен Литвиненко обещал зачислить меня в штат телекомпании.

2006 г., «Время»

ПРИЛОЖЕНИЕ ИЗ ИСТОРИИ ЖИЗНИ ХАРЬКОВСКИХ АРМЯН Армяне, имеющие трехтысячелетнюю историю, не потеряли своей самобытности, не затерялись на задворках чужих государств, но, сохраняя свою генетическую память, с оптимизмом смотрят в будущее. Это один из самых древних народов, вступивших в новое тысячелетие с верой и надеждой на все самое лучшее.

Как уникален и неповторим каждый человек, так уникальна, своеобразна и неподражаема любая нация: большая и маленькая, кочующая и оседлая, с разным цветом кожи и разрезом глаз.

Предопределенность судьбы... Она есть у каждого народа. Армяне, находящиеся на рубеже двух миров, Европы и Азии, без конца подвергались завоеваниям и нашествиям. Гунны, персы, римляне, арабы, византийцы, монголы, османы — далеко не полный перечень тех, кто в течение долгих веков посягал на армянскую территорию.

Многострадальная судьба армянского народа сложилась так, что под многочисленными вражескими ударами и преследованиями бо5льшая часть армян вынуждена была искать спасения в других землях. Но это было не беспорядочное бегство людей в разные стороны. Армяне, дорожа своими древними традициями, обычаями, своими религиозными воззрениями, языком и культурой, стремились к компактному проживанию и в чужих землях. Так началось переселение армян в разные страны и образование армянских колоний.

Армянское расселение — это, пожалуй, явление исключительное в мировой истории. Армянские поселения и колонии основывались в Греции и Италии, Голландии и Франции, Индии и Иерусалиме, в Крыму и на Западной Украине.

В Россию армяне впервые пришли во второй половине XI века по приглашению одного из киевских князей в качестве военной силы и искусных врачевателей. А спустя почти восемь столетий Восточная Армения вошла в состав Российской империи, где армяне играли достаточно видную роль.

Например, граф Михаил Тариэлович Лорис-Меликов стал первым генерал-губернатором Харькова.

В дальнейшем он занимал посты министра внутренних дел и даже премьер-министра России.

Что же касается Украины, то здесь со времени Крещения Руси (988 г.) и до конца XV века было четыре мощных волны армянской эмиграции. В Украину армяне привезли с собой тысячи рукописных книг, украшенных дивными миниатюрами: песни, переводы из Аристотеля, труды по анатомии, лечебники, басни Вардана Айгекци, произведения Григора Нарикаци и Нерсеса Шнорали. В XVI веке армянские школы существовали во многих городах Украины, где обучали армянскому, латинскому и польскому языкам, географии, арифметике и риторике. За пять столетий (XIII—XVII вв.) в Украине возникло свыше 20 армянских колоний с населением не менее 600 тысяч человек.

В XVI—XVII вв. армяне жили в 50 населенных пунктах.

К концу XVII века в Украине было уже 70 армянских колоний, куда входила и харьковская.

Армянская община Харькова весьма многочисленна и существует не одно столетие.

В Харькове армяне жили почти со времени его основания, хотя община сначала была небольшой.

Известно, что в 1860 году численность мужчин и женщин армянской национальности, проживающих в Харькове, составляла всего лишь 24 человека.

В 1879 году — 85 человек. Однако община росла быстро и жила насыщенной жизнью.

Как такового армянского поселения в городе не было. Армяне жили не концентрированно. В центре города находился и находится по сей день Армянский переулок, первые упоминания о котором относятся к 1830-м годам. Он вовсе не был населен исключительно переселенцами из Армении. Здесь поселились всего лишь несколько армянских семей.

До начала XX века армянская община была сравнительно небольшой. В городе насчитывалось 600 армян. Но при этом уже действовали две армянские церкви. После рокового для армянского народа 1915 года численность армян в Харькове возросла до трех тысяч. А сегодня, спустя сто с лишним лет, около 1% всего населения города составляют армяне.

Армянские поселенцы в начале ХХ века занимались исключительно выпечкой и продажей хлеба.

В 1910 году в разных концах города находилось свыше 20 булочных и пекарен, принадлежащих армянам.

Продукция их пользовалась большим спросом у населения. Занимались армяне и разнообразной торговлей и ремеслами, например, были сапожниками, шили хорошую обувь. После турецкого геноцида 1915 года община пополнилась беженцами из Армении. Наш город стал для них родным, предоставив кров и работу. В 1920 годы численность харьковских армян превысила 3000 человек. У армян появились детский сад и школа, где они могли получать полноценное среднее образование, изучая армянский язык, музыку, танец, национальную культуру и традиции своего народа.

Например, в здании на пересечении Московского проспекта и переулка Короленко, совсем близко к Армянскому переулку, находились в одном помещении армянский детский сад, армянская школа и клуб. Что касается детского сада, то это было обычное государственное детское учреждение, с той лишь разницей, что все учащиеся в нем и персонал были армяне: директор, воспитатели, малыши, число которых было всегда достаточно небольшим.

А вот история некогда существовавшей в Харькове польско-армянской школы заслуживает отдельного рассказа. Армянская школа просуществовала в Харькове приблизительно с 1920-х годов и вплоть до 1941 года, до начала Великой Отечественной войны.

Сначала здесь же, на пересечении Московского про спекта и переулка Короленко (дом разрушен во время войны), а в 1936 году армянская школа и клуб переезжают в здание на углу Пушкинской улицы и Театральной площади. Говорят, до революции здесь было армянское церковно-приходское училище, затем разместились армянская школа и клуб, а в наше время обустроился институт повышения квалификации учителей.

До сегодняшнего дня школу называют польско армянской. Объяснение этому очень простое. На первом и втором этажах здания располагалась армянская школа, а на втором — польская. Любопытно и то, что тут же, на первом этаже, одну-единственную аудиторию занимала ассирийская школа, количество учеников которой составляло всего лишь пять человек.

Вот так один дом объединил в себе три совершенно разных народа. Не правда ли, это символично для нашего города?

Школа была государственной и гарантировала среднее образование. Здесь учились армянские дети и дети от смешанных браков. Каждый день в 8. ученики садились за парты и после четырех-пяти уроков возвращались домой. С 1-го по 3-й классы преподавание шло только на армянском языке.

В обязательном порядке школьникам преподавали четыре языка: армянский, начиная с третьего класса — русский, украинский, а также немецкий, который вводился с пятого. Изучали математику, историю СССР, ботанику и географию. Директором школы был учитель по фамилии Вардапетян.

В этом же здании, напомним, находился и армянский клуб. Школа и клуб, конечно же, активно сотрудничали. В клубе все дышало творчеством. Там был танцевальный кружок, драматический, руководителем которого стал учитель армянского языка Сароян. Он поставил вместе с ребятами пьесу на армянском языке под названием «Пули—Пуги».

Организовывались замечательные концерты, где звучали армянские песни, исполнялись национальные танцы, и все веселились от души. Такие праздники устраивались на Новый год, 1 Мая, 7 Ноября, проводились различные школьные и внешкольные мероприятия. Например, о танцевальном коллективе армянского народного танца при клубе знали далеко за пределами нашего города. Участвуя в различных конкурсах, много раз он занимал первое место по Украине. Профессиональный уровень коллектива был настолько высок, что Харьковский театр музыкальной комедии пригласил самодеятельных артистов принять участие в постановке музыкального спектакля «Кото и Котэ». Клуб стал центром притяжения армянских детей и их родителей.

И еще один интересный момент из жизни армянской школы. Слово «ынгер» в переводе с армянского означает «товарищ». В школе существовало незыблемое правило: учащиеся должны были обращаться к своим учителям не иначе, как присоединив к фамилии учителя обязательное советское «товарищ». Обращаясь, ученик говорил:

«товарищ Гемоян» или «товарищ Сароян». А учителя, в свою очередь, обращались к детям исключительно по фамилии.

С 1936 года в школе все меняется. Уже тогда можно было четко проследить, как резко уменьшается количество учащихся армянской национальности. Добирали учеников за счет русскоговорящих детей. Школа из армянской постепенно становилась русской. Если в первом классе было до 30 детей, то уже к пятому оставалось около десяти. С 1936 года был прекращен набор в 3— 4 классы. В 1937-м в первый класс набрали всего лишь три ученика. Жизнь в армянской школе постепенно угасала. Этому были две причины. Во первых, многие армянские семьи отдавали или переводили своих детей в русские и даже украинские школы, понимая, что Харьков, Украина стали для них и их детей родиной. С этим городом они связывали все свои планы. Во-вторых, 1936—1937 годы — время страшных репрессий. Они не обошли и наш город. В нелепых заговорах против советской власти были обвинены, а затем арестованы директор школы Вардапетян, учитель армянского языка Сароян, учитель иностранных языков Бжекян. Их места, естественно, занимали русскоязычные учителя.

В школу не приходили дети, чьих родителей увозили ночью без суда и следствия.

С 1938 года перестал работать и армянский клуб.

Директору клуба и участникам художественной самодеятельности были предъявлены обвинения в организации несуществующего националистического заговора, после чего все они были репрессированы.

Школа просуществовала до 1941 года. В сентябре 1941 года, несмотря на начало войны, в школу пришли ученики, но из-за постоянных бомбежек города занятия прекратились. Так война поставила окончательную точку в истории существования польско-армянской школы в нашем городе.

Но и это еще не все. В период репрессий тридцатых годов в Харькове пять человек, организаторов и самых активных участников армянской общины, обвинили в создании антисоветской боевой террористической организации «Дашнакцутюн». В нее якобы вошли Карапет Михитарович Еганян, священник харьковской армянской церкви, и председатель Харьковской армянской общины Азат Григорьевич Чилутьян. Этот человек, возглавив общину, многое сделал для ее развития и становления. В заключительном постановлении по следственному делу № 68 читаем: «Харьковским Областным Управлением НКВД вскрыта и ликвидирована террористическая организация «Дашнакцутюн», ставившая своей задачей отторжение Армении от СССР и создание буржуазно-националистического государства под протекторатом Англии, готовившая боевые и террористические группы для переброски в Советскую Армению и участия их в готовившемся организацией вооруженном восстании, начало которого приурочивалось к моменту военного нападения на СССР».

В 1938 году ни в чем не повинные люди были приговорены к высшей мере наказания — расстрелу.

Приговор приведен в исполнение 28 мая 1938 года.

Азату Григорьевичу Чилутьяну тогда было 26 лет.

И только спустя двадцать один год, 29 мая 1959 года, Постановлением Президиума Харьковского областного суда дело в отношении Чилутьяна А. Г. и других прекращено за недоказанностью, а 24 февраля 1992 года Азат Григорьевич был полностью реабилитирован.

Вместе с представителями других национальностей, живущих в Харькове, армяне пережили репрессии и войну, голод и разруху, вместе возрождали город, их вклад в историю и культуру города трудно переоценить. Хорошо помнит войну, особенно Харьков в военные годы, мать видного харьковского юриста Сергея Павловича Хачатряна — Мария Никитична. В апреле 1941 года вся ее семья — отец, мать и пятеро сестер приехали в Харьков. Когда началась война, Нине Демурчан было всего 16 лет. Семья питалась тем, что удавалось обменивать на базаре. Спички, мыло, иголки меняли на хлеб, картошку. Так продолжалось до февраля 1943 года, первого освобождения Харькова от немцев. А уже в августе 1943-го восемнадцатилетняя Нина получает повестку из Ленинского РВК о призыве в армию. Райвоенком подполковник Кораблев направил девушку на службу в отдельную штабную роту, которая располагалась на ул. Дзержинского, 10. Роту держали в Харькове до особого распоряжения. Однако вскоре пришел приказ оставить подразделение в городе. Работала Нина телефонисткой. В подвале дома «Саламандры» был оборудован командный пункт, где круглосуточно телефонистки сообщали командному составу о воздушных тревогах, о готовящихся вражеских налетах, различных ЧП. В обязанности также входила охрана городских объектов. Часто приходилось вместе с другими охранять известный дом на ул. Иванова, где останавливался Никита Хрущев, приезжая в Харьков. Когда война закончилась, Нине было всего лишь 20 лет.

Для двоюродного брата Нины Никитичны, Антона Петровича Тертерьяна, война началась в 1943-м, а закончилась лишь в 1950 году. В семнадцать с половиной лет с группой молодых людей он ушел на фронт. Всю войну был снайпером, принимал участие в освобождении Харькова, Никополя, Днепропетровска, словом, освобождал Украину.

Затем были Румыния, Венгрия, Чехословакия.

В 1945-м в городе Тернава в Словакии ему вместе с другими солдатами казалось, что война уже закончилась. Засобирался рядовой Тертерьян домой.

Взвод грузился в машины, мечтая о встрече с родными. Но все произошло иначе. Впереди была еще война с Японией, затем — четыре года службы на Сахалине. В общей сложности армейская служба затянулась у него на семь с половиной лет. Сегодня Антон Петрович Тертерьян — заместитель председателя Харьковского областного комитета Международного украинского совета ветеранов войны, полон сил, оптимизма и вместе с другими ветеранами активно занимается общественной деятельностью.

В послевоенные годы армянская община продолжала жить своей жизнью. Может быть, не так активно и сплоченно, ведь люди еще хорошо помнили времена сталинских репрессий и были напуганы. Для того чтобы армяне сохранили свои традиции, язык, обучали детей истории своей родины, имели возможность общаться и встречаться на различных праздниках и мероприятиях, много сделали Анатолий Азатович Чилутьян, Сергей Павлович Хачатрян, Сероп Князевич Саакян и многие другие. Так была организована Харьковская городская община.

Членом городской общины сегодня может стать любой армянин, проживающий на территории Украины и признающий ее устав. В нее также входят люди, которые ранее много лет проживали в Армении, хорошо знают язык, традиции и культуру этой страны.

Сегодня совет правления общины составляют 23 человека — лучшие представители харьковских армян. Возглавляет общину Сероп Князевич Саакян, заместитель председателя — известный в городе предприниматель Александр Давтян.

Еще раньше, в1999 году была образована Харьковская областная общественная организация «Армянская национальная община» во главе с председателем — Самвелом Грантовичем Хандамиряном. В том, что в Харькове был построен Храм Армянской апостольской церкви Сурб-Арутюн, во многом его заслуга. Он активно курировал все этапы строительства церкви. У общины есть и воскресная школа, и своя газета «Канч» («Зов»).

А еще существует молодежная организация, танцевальный коллектив и собственный сайт.

О каждом представителе армянской элиты можно долго и много рассказывать. Но всех их объединяет одно: все, чего они достигли в жизни, — результат, прежде всего, огромного труда, стремления стать достойным человеком, лучшим представителем своего народа. Эти люди заслужили право влиять на жизнь города и общества.

В начале XX века гордостью армянской общины были выдающиеся медики: Степан Сурукчи, который во время визитов Шаляпина в Харьков наблюдал и лечил выдающегося певца, врач-рентгенолог Хармардарьян, акушер-гинеколог Вартастьянс и другие. Несколько лет оркестром оперного театра руководил Арнольд Маргулян. Ну и как не вспомнить великого художника-мариниста Ованеса Гайвазяна, вошедшего в историю как Иван Айвазовский, который оставил ряд своих работ в частных коллекциях харьковчан и неоднократно приезжал в Харьков.

В память о пребывании Айвазовского в Харькове в нашем городе его имя носит улица и два переулка.

Сегодня в Харькове живут и работают такие известные представители науки, искусства, бизнеса, как художественный руководитель театра им. Пушкина Александр Барсегян, доктор народной медицины Гаги Кавакян, профессор, академик, многолетний директор «Харьковкоммунпромвод»

Валерий Петросов, академик Моргулян, директор ЗЭМИ Юрий Константинович Карапетян. Кто из музыкантов, выпускников харьковской консерватории, не знает Сурена Гарниковича Кочеряна, профессора, замечательного педагога, музыканта, ученики которого работают по всему миру, или директора харьковской Муниципальной галереи Татьяну Тумасьян.

Знаменитый художник Вагрич Бахчанян, мастера живописи Вачачан Норазян, Евгения Моргулян являются лауреатами республиканских и международных выставок, с их творчеством знакомы во многих странах мира. Харьковчане, конечно же, с добрым сердцем и большим уважением вспоминают ныне покойного известного политического и об щественного деятеля, правозащитника Генриха Алтуняна, в прошлом диссидента, который для многих стал примером человеческой порядочности и настоящего мужества.


Многие армянские семьи живут в нашем городе уже более века. В Харькове они построили свои дома, воспитали детей, внуков, реализовали себя и дали образование своим детям. Армяне продолжают прибывать в Харьков и в последние десятилетия.

И на то есть самые разные причины. Например, после землетрясения в Армении сюда приезжали целые семьи, оставшиеся без крова. Им оказывали под держку люди разных национальностей, в том числе и армянская община. Постепенно, благодаря своему трудолюбию, силе духа и целеустремленности, они добивались поставленных целей, создавали, строили, часто проходя через испытания и преодолевая преграды.

Находясь за пределами своей исторической родины, разбросанные по вcему миру армяне объединяются, чтобы сохранить свою самобытную культуру, язык, традиции. Этот стойкий, мужественный и трудолюбивый народ, пережив множество войн и землетрясений, продолжает печь хлеб, растить детей, создавать на земле красоту.

Армяне благодарят судьбу за то, что на Слобожанской земле они нашли и себя, и свою душу, а значит, Бога и храм.

Татьяна Оноприенко ХРАМ АРМЯНСКОЙ АПОСТОЛЬСКОЙ ЦЕРКВИ СУРБ-АРУТЮН История храма Армянской апостольской церкви Сурб-Арутюн на самом деле давняя. Она начинается еще в 1870 году. «Как? — можете удивиться вы. — Ведь храм был открыт в 2004!» Это верно, но только отчасти. Просто храм никогда не возводится на пустом месте. Его появлению всегда предшествует своя история. Пусть и самая обычная, такая же, как и у многих других церквей, но без нее никогда не родится то, что с любовью вынашивали и с нетерпением ждали: родное, близкое, спасающее. А мы попробуем проследить, как же писалась эта история.

Армяне — люди религиозные. По сути, это православные христиане. Первый армянский священник в Харькове появился в 1870 году. По некоторым сведениям, в начале ХХ века в районе Холодной Горы располагались две армянские церкви, в которых регулярно велась служба. Но подтверждения тому, что это были именно церкви, мы не нашли. А вот архивные документы свидетельствуют о том, что действительно, по Дмитриевской улице, 24 находился молельный дом, где «для отправления богомолений с разрешения городских властей собирались лица армяно григорианского вероисповедания». Эта информация датируется ноябрем 1901 года. А в июне 1902 года харьковский армяно-григорианский молельный дом был перемещен в Инструментальный переулок, дом № 3, принадлежащий приват-доценту, лектору Харьковского Императорского университета господину Рихтеру. Во флигеле этого дома, по свидетельству все тех же архивных документов, квартировал священник армяно-григорианской колонии Срапион Самуэлян. И в том же 1902 году армянская община активно ходатайствовала перед городской управой о предоставлении ей участка для постройки храма на Ветеринарной улице.

Ходатайство было отклонено.

Проходили десятилетия, а храм в городе так и не появился. Но он строился в сердцах тысяч армян, у многих из них еще сильнее крепла вера в то, что храму — быть. И только в 1990 году армянская община, посетив святой Эчмиадзин, наконец-то получила долгожданное благословение католикоса всех армян на возведение храма.

Вслед за этим открылась новая страница, название которой «Как найти место для строительства храма и согласовать его с властями?» На это ушло ровно 10 лет, потому что писалась она трудно и совсем не просто. В конце концов и с местом определились: был найден участок земли на улице Шевченко, недалеко от метро «Киевская». И здесь самое время перевернуть страницу и начать новую словами «Каждому — по вере его». Для всех армян наступил долгожданный и торжественный момент. Закладка и освящение первых 16 камней церкви произошли в знаменательном для всех христиан 2000 году, накануне 1700-летия принятия Арменией христианства. Строили храм четыре года. Для каждого армянина делом чести было внести свой вклад в его возведение. Освящение храма Армянской апостольской церкви Сурб-Арутюн состоялось 24 августа 2004 года, в день празднования 13-летия обретения Украиной государственной независимости и на следующий день после 350 летнего юбилея Харькова. Литургию правил католикос всех армян Гарегин II, церемонию открытия церкви вел Глава Украинской епархии Армянской апостольской церкви — архиепископ Григорис Буниатян. Так впервые на Восточной Украине появилась армянская церковь.

По своей уникальной архитектуре храм Сурб Арутюн — гордость харьковских армян, достойное украшение города. Его не перепутаешь ни с каким другим храмом. Он построен в классическом армянском стиле. Его двери всегда открыты. Сюда приходят люди разных национальностей и возрастов.

Где, как не здесь, можно ощутить, почувствовать равенство всех перед Богом и единство наших душ.

Храм всегда объединяет и очищает. Да и название его символично — ведь понятие Святого Воскресения, а именно так переводится «Сурб-Арутюн» — одно из центральных в христианской вере. В храме учатся прощать себе и другим, общаться с Богом и слышать свое сердце. А душевные беседы с настоятелем храма Тер-Мкртычем о доброте, о вере и чувствах, о высшем и вечном воодушевляют и помогают пробудить радость в сердце. Тер-Мкртыч всегда радушен, гостеприимен и внимателен к каждому приходящему в храм. Его миссия — заронить в сердце человека зерна доброты, искренности, научить познавать истину и, самое важное, жить в единстве с собой и миром.

В церковь верующие приходят каждый день. По воскресеньям и праздничным дням здесь проходит служба. Тер-Мкртыч читает молитвы, проповеди, служит литургии, проводит обряды венчания, крещения и отпевания. Церковь служит благу людей, сея доброе, разумное и вечное.

У армянского народа, который первым в мире принял христианство в качестве государственной религии, есть свой храм, общий духовный дом, где его дети, внуки, правнуки будут молиться о том, чтобы звон колоколов армянских церквей был услышан каждым.

Татьяна Оноприенко ХАРЬКОВСКИЙ ГОД ИВАНА АЙВАЗОВСКОГО Наверное, именно благодаря своей многоликости Харьков имеет одно удивительное свойство: у каждого человека, приехавшего в наш город, он вызывает свои, подчас неожиданные ассоциации с другими городами. Знаменитому русскому художнику Ивану Айвазовскому, фамилия которого изначально писалась как Гайвазян, наш город напомнил Венецию.

Айвазовский приехал в Харьков осенью 1854 года, будучи уже известным мастером. Оставаться дома, в любимой Феодосии, в условиях начавшейся Крымской войны и высадки вражеского десанта было опасно.

Боялся он не за себя, а за детей, жену и старушку мать, поэтому, взяв свою семью, он перебирается в Харьков.

Почему именно сюда? Сам Айвазовский, неисправимый провинциал, пишет: «Мы и остановились в Харькове как ближайшем городе к югу и недорогом для скромной жизни. Нас все ласкают, как в своем городе».

Харьковчане, зная Айвазовского не только как известного художника, но и как доброго и душевного человека, действительно приняли его очень тепло.

Когда встал вопрос — где поселить Айвазовского с семьей — харьковский художник Рымаренко находит для него комнаты на улице Екатеринославской (ныне Полтавский Шлях), в доме статского советника Кали ниченко. Там же разместилась и мастерская Айвазовского. Приглашение туда среди горожан считалось большой честью. В этой мастерской художника посетили великие князья Николай и Михаил, которые были проездом в Харькове. Но вне зависимости от ранга посетителя разговоры, коснувшись искусства, переходили на другую тему.

Крымская война — вот что волновало всех в ту зиму.

Здесь, в Харькове, художник пишет картины, воспевающие подвиги героев-черноморцев, среди ко торых были его хорошие знакомые. Нахимов, Корнилов, Лазарев — для Айвазовского это не просто имена героев, а люди, с которыми он не раз ходил в плавание.

В январе 1855 года в здании Харьковского университета открылась выставка работ Айвазовского.

Художник объявил ее благотворительной — все средства должны были пойти на лечение раненых в Крыму. Вслед за этим событием в Доме Дворянского собрания проводилась лотерея в пользу Харьковского благотворительного общества, и художник в благодарность городу, так тепло его принявшему, предложил три своих рисунка. Так, в трудах и заботах, прошла зима. А первая харьковская весна пробудила в нем совершенно неожиданные и, казалось бы, давно забытые воспоминания...

Весна 1840 года. Он — молодой выпускник Академии художеств — впервые за границей, в волшебной Венеции, городе ста островов. Старинные роскошные мраморные дворцы, ступени подъездов, спускающиеся к самой воде, гондола, летящая по волнам, и женщина, оставшаяся на всю жизнь несбыточной мечтой — Мария Тальони. Та самая Тальони, которую современники считали идеалом грации и танца;


та самая Тальони, которая совершила революцию в балете, первой поднявшись на пуанты.

Они были знакомы и раньше, но здесь, в Венеции, мимолетное петербургское знакомство переросло в глубокое чувство. Ей — 38 и у нее взрослая дочь;

ему — 25, он свободен и отчаянно влюблен — первый раз в жизни. Айвазовский делает ей предложение, но Мария отказывается стать его женой, говоря, что она принадлежит сцене...

От той весны в Венеции до харьковской — расстояние длиной в 14 лет. Он женат и, кажется, счастлив. И харьковские речки вроде бы ничем не напоминают венецианские каналы, а харьковские домишки — знаменитые палаццо, но почему-то память поневоле возвращается к тем далеким дням.

И Айвазовский пишет картину — «Венеция со стороны Лидо», изображая на ней себя и Марию Тальони.

Харьковская весна незаметно для художника перешла в лето. Айвазовский с семьей переезжает на Основу, в дом Валериана Квитки, племянника известного писателя. Здесь он много и плодотворно работает;

здесь в его творчество неожиданно входит Украина с ее бескрайними степями, так похожими на море;

здесь же, на Основе, задумывает он картины на библейскую тематику: «Всемирный потоп» и «Сотворение мира». Увлеченный этой идеей Айвазовский советуется со своим харьковским другом Рымаренко и даже дарит ему эскиз одной из будущих картин. Свой замысел он воплотит только через 10 лет, уже в Феодосии, а покупателем одной из этих картин станет Его Императорское Величество Александр II.

Судьбы харьковских работ проследить сложнее.

До сих пор точно неизвестно даже число картин, созданных Айвазовским за харьковский период.

Газеты упоминают 25 названий, а всего за 1854— 1855 гг. им написано около 40 произведений.

Айвазовский щедро раздаривал их знакомым или жертвовал на благотворительные нужды, и большая часть картин, написанных в Харькове, исчезла бесследно. Но в творчество великого мариниста навсегда вошел харьковский период — период встреч с добрыми и заботливыми людьми, период новых художественных открытий и светлых воспоминаний об ушедшей навсегда любви.

Инна Можейко БАХ ИЗ ХАРЬКОВА Теплым осенним вечером сентября 1960 года вверх по Сумской, лавируя среди снующих людей, не спеша шли двое. Один — худой, гибкий, узкоплечий — начинающий поэт с полубосяцким прошлым, которого друзья называли Эдом, а собственная теща — молодым негодяем, — приглядывался к проходящим мимо девушкам. Второй — настоящий восточный человек с труднопроизносимым именем Вагрич и очень харьковской фамилией Бахчанян — художник оформитель завода «Поршень» — заинтересованно разглядывал витрины. Добравшись наконец до сада Шевченко, друзья уселись на скамейку. Бах — так называли друзья Бахчаняна, — вспомнив поэтов символистов начала XX века, предложил Эду сменить прозаическую украинскую фамилию Савенко на более изысканную — Лимонов. Кличка впоследствии стала псевдонимом одного из самых скандальных писателей конца XX века. А Бах остался Бахом, где бы он ни находился — в Харькове, Москве или Нью-Йорке.

«Он всегда был прибацанным, мой братик», — говорит Флора Бахчанян. Эта прибацанность или, выражаясь литературно, нестандартность в мышлении, поведении, живописи — составляет суть Бахчаняна. Армянин харьковского разлива, Вагрич, или, по-домашнему, Вова, вырос в семье, где все имели косвенное отношение к искусству: мать прекрасно пела, а отец, до войны бывший персидским подданным, изучал фарси, писал стихи и рисовал. Как следствие, ребенок тоже проявлял тягу к рисованию.

В шесть лет, например, воспользовавшись отсутствием родителей, собственноручно расписал свежепобеленные стены. Это произведение искусства до нас не дошло, как и первые пробы кисти, сделанные в кружке рисования под руководством художника кукольного театра Щеглова. Больше Бах нигде не учился. Тем не менее, с начала 1960-го на последней странице «Красного Знамени» харьковчане с удовольствием разглядывают его карикатуры — они были, пожалуй, острее и злее, чем мог позволить себе художник даже во времена хрущевской оттепели.

А на горизонте искусства уже сгущались грозовые тучи политики, и в воздухе висело удушливое марево застоя. Начались гонения на абстракционистов, и в местной прессе появилась статья «Таланты без поклонников», в которой ругали абстракционизм вообще и Бахчаняна в частности. А он о себе говорил: «Я не политик, я художник, прислуживаться не буду», — и боготворил Пикассо. Попав в опалу у местных изданий и не имея возможности печатать свои карикатуры, Бах решил уехать из Харькова в Москву — в столице дышалось пока еще посвободнее. Там он умудрился сняться вместе с женой в художественном фильме «Кража», а с по 1974 год работал в ленинградском журнале «Слон» и в «Литературной газете», став первым иллюстратором любимой многими «16-й полосы».

Туда Бах принес новую форму карикатуры — коллаж.

В 1970 году он дебютирует на Всемирной выставке карикатуристов и получает четвертую премию. Через четыре года у него за плечами 33 международные выставки с премиями, конфискованными властями, лишь одна выставка в собственной стране, в редакции журнала «Юность». В этот момент третья волна эмиграции была в разгаре, и Бахчанян решил yexать — насовсем...

В Америке, этом Вавилоне чужих культур, терялись мног ие, оп ус каясь постепенн о на сам ое д но заокеанской жизни.Но харьковский армянин Бахчанян нашел свое место под солнцем и там. Бах процветает — хотя бы внешне. Издает книги со своими стихами и каталог своих произведений, выставляет работы и преподает в американской академии изящных искусств. Однако Бах не был бы Бахом, если бы он не оставался в оппозиции и там.

Кличку «главный хулиган эмиграции» он оправдывает в полной мере. От ставшего уже фольклором афоризма «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью»

до книги с длинным и почти знакомым названием «Повесть о том, как поссорился Александр Исаевич с Иваном Денисовичем», от коллажа «Горькая правда Бахчаняна» до портрета к 20-летию падения Хрущева с подписью «Холст, кукурузное масло» — все выглядит тотальной парод ией на окружающее, кривым зеркалом, в котором мир отражается в искаженном, смешном виде, приобретая при этом бездну смысла.

Идея издания религиозной газеты «Прости, Господи»

или дезертирский «Драпо руж», или антисемитского журнала «Жидье — битье» — это Бахчанян. Радостно восклицающий — «Значит, ценят!» — при сообщении о том, что с выставки украдены две его картины — это тоже Бахчанян. Продающий работы и пересылающий деньги любимой «Литературке», находящейся в кризисе, — это еще один Бахчанян.

А вот еще один — и неожиданный Бахчанян. Из интервью 1990 года: «...эмиграция для меня — трагедия, тупик, дальше ехать некуда. Из моего родного Харькова маячила Москва, из Москвы — Париж, Нью-Йорк. То есть была перспектива.

В эмиграции нет правды — не все в России было плохо, не все и в Америке хорошо. Нет здесь и свободы».

На Родину, тем не менее, Бах возвращаться не собирается, утверждая, что любовь к матери родине — это эдипов комплекс. Святого у него действительно нет ничего, зато есть один непростительный недостаток: говорить то, что думает, где бы он ни жил. Людей с подобным недостатком любое общество обычно считает лишними. Впрочем, сам Бахчанян полагает, что лишний человек — это звучит гордо...

Инна Можейко РОДОМ ИЗ АХАЛКАЛАКА Принято считать, что историю пишут люди. Однако это не так — время пишет историю, и о каждом из живущих оставляет свою запись. История отдельной семьи, отдельной личности всегда неразрывно связана с историей целого народа, живущего в веках.

В роду Акопян Павел Ашотович — представитель шестого поколения. Его прапрапрадед Акоп Акопян в 1828 году вместе с семьей переехал из Турции в Грузию. Семья покидала поселок Дерджан, расположенный недалеко от города Эрзерум, не по собственному желанию, а по хорошо известным причинам. В этот период шла русско-турецкая война и боевые действия развернулись на армянских землях. В этой связи хочется вспомнить имя генерал-фельдмаршала Ивана Федоровича Паскевича, который немало сделал для армянского народа. Под его командованием была одержана победа в русско-турецкой войне 1828—1829 гг.

Именно он ходатайствовал перед русским царем о свободе для армянского народа и добился, чтобы часть восточной Армении присоединилась к Российской империи. Таким образом была сохранена жизнь армянам, живущим на этой территории. После подписания Туркманчайского мирного договора к России отошли Эриванское и Нахичеванское ханства. А Паскевичу был присвоен титул графа Эриванского.

Итак, война вынуждала людей покидать родные места. Акоп Акопян и семеро его сыновей — Мартирос, Осеп, Павлуш, Сехнос, Саркис, Галуст и Анушаван — переезжают в город Ахалкалак.

Заметим, что фамилия Акопян в Армении весьма распространенная, как, например, Иванов в России или Шевченко в Украине. И поэтому не удивительно, что в Ахалкалаке людей с подобной фамилией проживало достаточно много. А вот в селе Чандура, где Акопяны жили около двух лет, вместе с ними поселились предки известного французского шансонье, армянина по происхождению, Шарля Азнавура, также бежавшие от турецкого геноцида.

Село Дадеш стало окончательным местом поселения семьи. Оно находилось на высоте 2800 метров над уровнем моря. В то время там почти никто не жил.

Рядом с греческим храмом жители вскоре построили свою армянскую церковь. Ведь по традициям армянского народа строительство храма является делом первоочередным и святым.

Акопяны, как и многие тогда, жили бедно и трудно.

Своей земли и живности не имели, работали на богатых, обрабатывая землю. Сначала жили все вместе, а затем, когда в семье уже насчитывалось до 40 человек, пришло время разделяться.

Обустраивались в обычных землянках. Из семи братьев пятеро обзавелись своими семьями. Так получилось, что у каждого брата было по пять детей, и это стало устойчивой семейной традицией.

Многое пришлось пережить этому роду. Здесь помнят, как во времена коллективизации семью раскулачили, забрав заработанное мозолистыми руками, как работали с утра до позднего вечера в советских колхозах. А затем была Великая Отечественная, безжалостно уничтожившая много близких и родных. Да и в послевоенное время судьба не баловала семью. К счастью, все это уже в прошлом.

Сегодня представители рода Акопян живут не только в Армении. Они, их дети и внуки обитают в Ереване и Москве, Грузии и Баку, и, конечно же, в Украине. Наш Харьков стал родным для семьи Павла Ашотовича Акопяна, его родителей и многих близких людей.

Наверное, всем будет интересно узнать о том, что владелец кафе «Урарту» Павел Акопян в 8 классе мечтал стать музыкантом. И не просто мечтал, а ездил к учителю в город Ахалцихи брать уроки игры на кларнете. Тогда-то он впервые увидел и почувствовал, что такое город, его мощь и размах.

После окончания 10 классов в ноябре 1984 года его призвали на службу в армию. Акопян, как положено, два года служил — далеко от родины, в ветреном и холодном Мурманске. По возвращении домой стремление жить в городе усилилось. А почему бы и нет? Ведь город — это тысяча возможностей и огромные перспективы. Пришел момент найти себя в этой жизни. И Павел Ашотович переезжает жить к своему другу в Ахалцихи. Именно тогда между ним и его судьбой словно заключается пари: кто кого?

Каждый город, куда бы он ни приезжал, готовил для него свои уроки и задачи, испытывая на прочность, устойчивость и веру. В его судьбе было все:

маленькие успехи и большие разочарования, обман и предательство. Где и кем только он ни работал, набирая бесценный жизненный опыт: в Ахалцихи шил чехлы на машины, впервые здесь же приобретал опыт работы в кафе, затем был комиссионный магазин и снова возвращение в Дадеш. Но был он уже не один, а вместе со своей семьей: женой и двумя детьми — сыном Ашотом и дочерью Кариной.

А дальше следует очередной новый этап.

Благодаря Керопу (Карену) Павел Ашотович впервые приезжает в Харьков. Город сразу понравился молодому человеку, и он решает остаться здесь.

Своя сказка, свое кафе становятся его целью. И новая полоса испытаний. Акопяна преследуют взлеты и па дения, чередуются полоса черная и полоса белая.

И только целеустремленность, поддержка близких и огромное желание заниматься в жизни любимым делом не дают ему отказаться от цели. Не один раз его с семьей выставляли на улицу, лишая работы, а значит, и средств к существованию. Было даже такое, когда зимой приходилось много километров каждый день идти от работы домой и обратно. Опять все повторялось. Не зря говорят, чем выше и достойнее цель, тем сильнее она защищена. И только сильный человек, пройдя нелегкий путь обучения, становления, и, если хотите, взросления, получает желаемое.

11 февраля 1998 года наступил переломный момент. В нем свою во многом определяющую и позитивную роль сыграл знакомый Акопяна предприниматель Вадим Вишневский. Это он обращает внимание на кафе под названием «Аргентина». Акопян принимает решение взять его в аренду. В этот трудный и ответственный момент с ним рядом были его жена и брат Артур. Начиная с минимума средств, они постепенно набирают обороты, и судьба начинает им улыбаться. Кафе дают название «Кавказская кухня». А 13 ноября 1999 года Павел Ашотович становится обладателем пакета документов на право владения землей, где он построит кафе «Урарту».

В 2000 году начинается строительство. Акопян воз водит первые стены своей мечты. Он воссоздает на украинской земле маленькое, но могучее царство Урарту, которое открыто для всех. Сегодня уже трудно вспомнить, что еще несколько лет тому назад здесь был обычный пустырь, на котором местные жители выгуливали собак, а чуть дальше «благоухала» свалка.

15 мая 2001 года на праздничном открытии «Урарту»

присутствовало множество гостей. Кафе открывали председатель Дзержинского РИКа Юрий Литвиненко и ныне покойный всеми уважаемый правозащитник, в прошлом диссидент, Генрих Алтунян. Акопян не только руководит процессом, но и выступает в нескольких ролях. Он архитектор, дизайнер, строитель и даже автор рецептов многих блюд. Он может ночами не спать, когда решается вопрос благоустройства его «Урарту». Он старается сохранить самобытную архитектуру, культуру и традиции армянского народа.

Кропотливо проектирует, рисует и реализует свою мечту.

Сегодня «Урарту» — маленький кусочек гостеприимной армянской земли, где все сделано изысканно и с армянской щедростью. Кафе включает в себя до 200 посадочных мест, детскую и летнюю площадки, автомобильную стоянку. А в перспективе еще очень много планов. Ну и кормят в «Урарту» по царски. Здесь вам предложат блюда европейской, армянской и грузинской кухни. А посетителями кафе могут стать жители города с любым уровнем достатка.

Но есть еще одна сфера деятельности Акопяна, о которой он мало говорит. Это — благотворительность. Своим долгом он считает помогать тем, кто в этом нуждается. Но благотворительность, утверждает Акопян, это тоже политика. Поэтому она должна быть конкретной, точной и своевременной. Список добрых дел у него достаточно велик. Например, когда строился храм Армянской апостольской церкви Сурб-Арутюн в Харькове, Павел Ашотович внес свой вклад в возведение храма, ставшего гордостью харьковских армян. Он выделял денежные средства на ремонт помещений для реставрации памятника архитектуры по Чернышевской улице, 26, оказывал помощь при строительстве Свято-Иоанновского монастыря и при создании театрального проекта «Посвящение мастеру». Ежемесячная благотворительная помощь в виде продуктов питания либо финансовая поддержка уже не один год оказывается благотворительному фонду «Центра реабилитации инвалидов детства “Проминь”, благотворительному фонду «Забота», направляется на лечение детей благотворительному фонду «Здоровье Украины», гимназии-интернату для слепых детей им. Короленко.

В кафе «Урарту» сложилась замечательная традиция: 9 мая, в День Победы, устраивать торжественные благотворительные обеды для ветеранов и инвалидов Великой Отечественной войны, бывших политузников, антифашистов и партизан, проживающих в Дзержинском районе. Одним из ярких проявлений щедрости души Акопяна стало увеко вечение памяти его односельчан, двух солдат, погибших во время конфликта в Нагорном Карабахе.

Его землякам Мхитару Тумасяну и Зартику Хачатряну установлен памятник на родине, в селе Дадеш.

Говорят, Бог воздает за добро тем, кто его творит.

Главное, чтобы не оскудела рука дающего.

Сегодня Павел Ашотович — депутат райсовета Дзержинского района Харькова. И хотя в этом статусе он находится всего лишь полгода, сделал уже много доброго и полезного. И еще. Огромное уважение вызывает открытость Акопяна, доброжелательность и заинтересованность в каждом, с кем он общается.

Круг его общения не сводится к «своим», хотя семья у него действительно большая, одних сестер три — Анна, Рузанна, Ламара, а еще есть брат Артур.

Среди друзей Павла Ашотовича очень много украинцев, русских, евреев. Потому что живет он с твердым убеждением в том, что нет плохих народов, а есть плохие люди. И его сердце открыто для всех хороших людей, независимо от их национальности.

Вот такие они, Акопяны. Сильные, мужественные, гордые. И наверное, не важно — украинец ты или армянин. Главное — что ты способен сделать для той земли, где живешь, для людей, которые тебя окружают. Ведь сады весной так красиво цветут и в Армении, и в Украине. И поэтому пусть хорошие люди прорастают корнями там, где им Богом уготовано место и время.

Татьяна Оноприенко

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.