авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«о. Анри Мартен «ТАК ПОСТУПАЙ, И БУДЕШЬ ЖИТЬ» Беседы и статьи Пересмотренная версия SALVEMUS! 2009 Эта книга находится в ...»

-- [ Страница 3 ] --

Но кроткий потому и кроток, что даже благодать он принимает c кротостью. И потому, как самому смиренному, что значит — самому праведному, ему в награду вместе с благодатью достается и земля, которую он наследует.

Беседа ПОГОВОРИМ О СПРАВЕДЛИВОСТИ «Блаженны алучщие и жаждущие правды;

ибо они насытятся» (Мф 5,6) Следует уточнить, что слово «правда» в ту пору, когда Евангелие переводилось на наш язык, означало прежде всего «справедливость1»;

именно справедливость подразумевается в этом Блаженстве.

И тогда может показаться, что это блажен ство относится ко всем на свете: ну кто это, действительно, равнодушен к правде, иначе го воря, к справедливости? И если даже не всегда легко нам разобраться, в чем заключается справедливость, то зато к несправедливости мы очень даже все чувствительны, она немед ленно нас ранит, как ожог!

Кто видел очереди, помнит, сколько возму щения вызывали попытки кого-нибудь «про 1А еще прежде также «правосудие»: «Русская Правда»

Ярослава Мудрого означала не центральную вели кокняжескую газету, а сборник судебных уложений, по-современному «кодекс».

лезть вперед», или вот еще пример, из Льюиса:

допустим, вы входите в купе, а место у окна уже занято. Досадно, конечно, да что ж поде лаешь, — и вы спокойно усаживаетесь рядом.

Совсем другое дело, если вы входите в купе, но прежде, чем успеваете занять свободное место у окна, кто-то другой, ловко проскользнув у вас за спиной, садится прежде вас! Тут уж вы буде те возмущены до предела, совсем не сораз мерно понесенному ущербу: дело ведь не в том, что вас чего-то лишили — в первом случае вам тоже места у окна не досталось, — но в том, что лишили несправедливо!

Итак, чувство справедливости (или хотя бы несправедливости) это, можно сказать, первич ное чувство, наделены которым все. С какой только горячностью мы не алчем и не жаждем правды, посмей только это чувство в нас затро нуть! Что ж, это прекрасная черта, одно из са мых явных проявлений нашей с вами духовно сти: мы реагируем на нечто, чему в материаль ном и животном мире вообще нет места: живот ным справедливость-несправедливость, правда -неправда неведомы. Там, у них, прав бывает тот, кто сильнее;

и только люди признают прав ду, право не просто как продолжение силы.

Только задуматься над прекрасным русским выражением: «Не в силе Бог, а в правде».

Так в чем же дело, почему при столь ярко выраженной жажде правды-справедливости мы все еще не купаемся в волнах неизъяснимо го блаженства? — Ответ найти легко: все дело в том, что эта наша жажда очень и очень одно сторонняя. Что значит, направлена в одну сто рону — в нашу собственную. Все мы от всей души алчем и жаждем правды для себя. А этого явно недостаточно. Явно хотя бы потому, что никто не может сказать, будто эта его жажда утолена и алчба насыщена.

Выходит, что насытятся только те, кто алчет и жаждет правды не только для себя, но и для других. Здесь-то и начинаются сложности для большинства из нас. Не то, чтобы мы были со всем уж равнодушны к горестям и несправед ливостям, которые приходится терпеть окру жающим нас. Но то преходящее сочувствие, то полуравнодушное участие, — не говоря уж о не таком и редком среди нас злорадстве! — с каким мы принимаем бедствия и неприятности других, — как далеки они от алчбы и жажды! И потому так далеки мы от блаженства.

Господь нам предлагает доступный каждому эксперимент. Чего не сделаешь для собственно го счастья! А ты попробуй, положи свое счастье в счастьи другого: то самое «возлюби ближнего, как самого себя»: может, получится?

Итак, алкать и жаждать правды всегда, а не только тогда, когда задеты мы сами. Можно ли такому научиться? — Можно, и пожалуй, лучше всего учебу начинать именно с этого.

Скажем, чувствительность или кротость больше зависят от врожденного склада харак тера: кому не дано, тому, вполне возможно, и не дастся. Но не зря же блаженств целых во семь, и для блаженства достаточно любого из них, выбирай себе по склонностям! И поскольку ценить справедливость по природе мы склонны практически все, дело за малым: выйти, вы глянуть за пределы замкнутого на самого себя круга нашей души. И там нам откроется много интересного.

Здесь пора вспомнить, что слово «правда»

означает по-русски не только «справедливость», но и «достоверность», «истинность».

Если не забывать о справедливости, как об основном значении, то можно «пристегнуть» к нашему блаженству и любопытство, точнее, лю бознательность: блаженны алчущие и жажду щие знаний… Такое толкование оправдано не столько бо гословски, сколько практически: ведь алчущие знаний поистине насыщаются и представляют собой едва ли не самых счастливых людей на свете, сиречь блаженных… Но здесь стоит внести богословскую коррек тиву: не все знания равноценны, и ни одно из них не сравнится в ценности со знанием о ближнем, как о самом себе… Не знать другого, как самого себя, — это и себя-то самого поди сперва узнай! — но знать, что он и я одно. Вот знание, которого алкать и жаждать следует в первую очередь.

Такое знание дается нелегко, но это не тако го рода трудность, как при изучении математи ки или иностранных языков. Не требуется ни усидчивости и ни одаренности, а только капелька воображения. Представь себе, что ведь ему бывает так же больно, как и мне, и так же весело, и так же вкусно… Как же мы с ним похожи!

Да, я конечно же, привык всегда на первом месте видеть собственную боль, и собственное веселье, и собственный вкус, но разве это так уж обязательно? Нельзя ли попытаться хоть иногда, хоть ненадолго действовать так, как если бы это были не его вкусы, радости и горе сти, а мои? — Конечно, можно.

Попробуй для начала хотя бы как в игре, как бы «понарошку», и очень скоро убедишься, что любить умеешь гораздо лучше, чем тебе до сих пор казалось.

Но тут-то и начинаются трудности.

Во-первых, трудности такта. Не всякий че ловек вот так вот, с бухты-барахты обрадуется, что кто-то взялся вживаться в его вкусы и переживания.

Начинать лучше с самых близких тебе лю дей: с брата, сестры, мамы, да и то очень осто рожно, исподволь, без деклараций и демонст раций. Твоя цель ведь не в том, чтобы заме тили, какой ты стал хороший, а в том, чтобы хорошо было твоим ближним!

Но трудности на этом не заканчиваются.

«Сроднившись» со своими ближними — будь то родными или друзьями, ты делаешься более за висимым, ранимым. Их равнодушие, прене брежение — часто кажущееся — причиняет тебе боль.

Еще больнее бывает при мысли об угрозах и опасностях, каким они подвергаются. Все это трудно, но это естественные трудности духов ного роста. Сердце твое стало больше, ты стал полнее ощущать жизненный крест, а «кто не берет креста своего и не идет за Мною»… Тому, кто испытал любовь, не нужно объяс нять, что даже горести любви дороже самых за лихватских, но равнодушных радостей. А крест — чего ж его бояться? Ведь за ним следует Воскресение!

Наконец, главная трудность. Слишком час то, обнаружив, что мы с кем-то составляем одно, мы решаем, что одно это то же самое, что и одно и то же.

Но это вовсе не так, и отсюда получаются многие недоразумения и даже несчастья. Нуж но учиться любить ближнего, как себя, а не себя в ближнем. Мы очень похожи, и спра ведливость требует, чтобы я не отдавал автома тически предпочтения своим индивидуальным свойствам в ущерб твоим.

Если мы оба голодны, твой голод ничуть не хуже и не ниже моего, и потому хлеб мы долж ны с тобою поделить. Вот что значит, что мы одно. Но мы нередко норовим вести себя так, как будто те, кого мы любим, одно и то же с нами, а значит, обязаны себя вести, все пони мать и чувствовать точно так же, как мы.

Посмотрим, так ли поступает с нами Бог?

«Господь Бог образовал из земли всех живот ных полевых и всех птиц небесных, и привел их к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей» (Быт 2,19).

Неужто Бог, создавший всех животных, не мог назвать их лучше человека? — Но в том-то и дело, что Бог стремится быть едино с нами вместе, а не вместо нас.

Для этого Он наделяет нас, признает и ува жает нашу с вами свободу.

Правда, от первозданной чистоты Адама мы удалились уже настолько далеко, что Провиде нию нередко приходится грозно вмешиваться и ограничивать нашу разнузданность, которую нам хочется считать свободой.

И если ты девушка-подросток, которой мама не позволяет задерживаться на улице допоздна, не ссылайся на богоданную свободу: ты не в райском саду, и вокруг не послушные жи вотные, покорно ждущие, как ты их назовешь — хотелось бы так думать, правда? — но очень много плотоядных хищников и коварных га дин. Так что мама права.

Как и всегда в духовном росте, речь не о том, чтобы уважали и признавали твои свой ства и преимущества, но о том, чтобы научить ся уважать и признавать чужие. Не о твоей свободе сейчас речь, но о том, умеешь ли ты признавать и уважать чужую?

Впрочем, если ты считаешь, что с твоей сво бодой недостаточно считаются, то знаешь, кто первым подает этому пример? — Ты сам!

Ведь обычно вместо того, чтобы задуматься над тем, кто я, чем дорожу на самом деле, на что гожусь, а на что нипочем не соглашусь, — мы применяем к себе представления, оценки, мнения, которых нахватались, где попало, и потом упорно делаем вид, что мы и вправду та ковы, как мы себе навоображали, навязывая произвольный образ существу, о котором тол ком ничего не разузнали, а не выходит «имидж поддержать» — и мы досадуем и злимся.

Так что «алкать и жаждать правды» о самих себе — нет насыщения необходимее.

Беседа «ВСЕВЫШНИЙ КОМИТЕТ ПО ПОМИЛОВАНИЮ»

«Блаженны милостивые;

ибо они помилованы будут» (Мф 5,7) Странным образом милость, милосердие, жалость попала в разряд таких же «некотируе мых» человеческих качеств, как и кротость, и духовная нищета. Странным, потому что если нищета представляется непонятной и неприят ной, а кротость попросту опасной в этом агрес сивном мире, то уж о милости-то что можно сказать плохого? — Каждый ребенок знает, как она необходима и благотворна, и как сладко бывает прижаться к милующей маме… Но, видимо, мы стали слишком взрослыми и в милости больше не нуждаемся? И даже вы ражение появилось: «жалость унижает» (!). И мы верим, и, стиснув зубы, готовы бываем скорее сдохнуть, нежели попросить о милости. И скорее украсть, чем попросить милостыни. И скорее казнить, чем помиловать.

Приходится признать, что в этом направле нии над нами потрудились основательно. До брых (недобрых!) семьдесят лет нам внушали, что человек — сам кузнец своего счастья, что человек это звучит гордо, потому и жалость для него оскорбительна, а жалеть при социализме особенно некого: обо всех позаботится партия и СОБЕС (Соц. ОБЕСпечение).

Для многих это звучало соблазнительно, а для кого нет — существовала законодательная «подпорка»: благотворительность при советской власти была запрещена законом.

Сейчас это даже представить себе трудно, а между тем, в законе о Церкви специально ого варивалось, что Церковь не имеет права оказы вать благотворительную поддержку даже своим членам. То есть, христианам прямо запре щалось исполнять одну из основных заповедей христианства.

Запрещена была и всякая другая благотво рительность, кроме таких ее видов, где под контролем власти и под видом благотворитель ности деньги собирались на «мировую револю цию» — пресловутый «фонд мира», например.

Полностью помешать людям помогать друг другу у власти, конечно, руки не доходили, но в принципе противозаконным считалось даже подаяние нищим: помню, меня как-то схватил за руку милиционер, когда я давал нищенке пятачок: «Ты что, воруешь, что так деньгами бросаешься? — заорал он. — А ну-ка, пойдем, разберемся!»

Чем заканчивались подобные «разборки», до гадаться нетрудно: ничем хорошим. Но, к счастью, со мною была спутница, которая ми лиции совсем не испугалась, и пока милицио нер тащил меня за одну руку, она вцепилась в другую и что-то так ему сказала, а главное, так на него посмотрела, что милиционер в «перетя гивание каната» играть не стал и счел за благо убраться восвояси, должно быть, успокаивая себя тем, что «не стоит с бабой связываться».

Надо сказать, что если речь идет о близких, женщины вообще гораздо более отважны, не жели мужчины;

достаточно вспомнить женщин у Креста, когда мужчины попрятались, испу гавшись «милиции».

Что ж, пугать своих подданных государство любило и умело всегда;

наше недавнее лишь чемпион, а не уникум. И никто никаких гаран тий на будущее нам не давал: недавний рос пуск Комитета по помилованиям при Прези денте — наглядное тому подтверждение.

Но, собственно, государство и не обязано быть «хорошим»: оно ведь и возникло, и укре пилось не как добро, а как способ избежать худшего зла!

Безгрешному человеку государство не нуж но;

лишь пока существуют зло и грех, оправда но и существование государства, чтобы это зло обуздывать.

Та же римская власть была весьма тяжела для подвластных, но безвластие было еще тяже лее, и с римской властью мирились.

Быть «хорошим» государство не обязано, за то хорошим вполне может быть государь. Ис кать таких в человеческой истории занятие не благодарное, но были, были и они. Вот напри мер, киевский князь Всеволод Большое Гнездо оставил сыновьям наказ, который и сегодня следовало бы писать большими буквами во всех судах: «Милость без правды малодушество есть, правда без милости — мучительство».

Но выбирать себе государя в государстве, в котором живешь, а также и само государство, в котором жить, — очень недавняя привилегия, по сей день доступная лишь небольшой части человечества. Почти всю человеческую исто рию, с конца родового строя и афинской демо кратии, почти все люди жили там и с тем, где и с кем придется. Пошлет Бог князя вроде Всеволода Большое Гнездо — вздохнем с облег чением. Попустит другого, вроде Иоанна Гроз ного, а то и бес Владимира Ильича подсунет, — тоже никуда не денемся.

Но мы, в конце концов, занимаемся здесь не социально-историческим анализом. Нам ин тересно другое: слова о Блаженствах произно сились в правление далеко не лучшего из чело веческих «князей» — кесаря Тиберия, первого кровожадного тирана на римском импера торском престоле. В дальнейшем таких тоже было не счесть.

Но Господь словно игнорирует «обществен но-политическую ситуацию». Милостивые — как и кроткие, и нищие, и все остальные, о ко торых в Нагорной проповеди речь — блажен ны, невзирая ни на какой общественный строй и ни на какого государя. Блаженны — ибо «по милованы будут». И помилованы, ясно, что не кесарем Тиберием и не кем-то из его преемни ков и подражателей, им же несть числа, но Тем, у Кого слава и держава во веки веков!

Слово «помилование», хотя бы потому, что само явление слишком далеко ушло от нашего обихода, вызывает, однако, по меньшей мере недоумение, а то и неприятие: радоваться по милованию, чего ради? Я что, преступник? — вот реакция как бы не большинства людей.

Да, пока не осознаешь себя осужденным преступником, помилованию не обрадуешься.

Но если все-таки помилование сулят в награду милостивым — бесспорно, не самым худшим людям на земле, — то не знак ли это, что все остальные нуждаются в помиловании и подав но?

Это же общее место христианской этики:

все согрешили и заслуживают кары. Но вот ми лостивые будут помилованы.

В другом месте Нагорной проповеди Господь говорит: «Во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними».

Хотите от людей добра — творите добро;

хотите милости — будьте милостивы. Отплатят ли вам люди добром за добро, это, конечно, бабушка надвое сказала;

но вот Бог — Он, безусловно, отплатит.

Считая всех нас Своими детьми, Он требует, и требует настойчиво, чтобы мы любили друг друга. Поэтому Он устанавливает для нас закон солидарности.

Помните притчу о царедворце, которому царь простил долг в десять тысяч талантов? — А тот потом не захотел простить своему товари щу долг в сто динариев, и царь, узнав об этом, страшно разгневался и наказал его: «Весь твой долг я простил тебе, потому что ты упросил меня;

не надлежало ли и тебе помиловать това рища твоего, как я помиловал тебя?» (Мф 18,32-33).

Такая вот логика. Напрасно искать ее следы в имущественных и прочих гражданских уло жениях. По человеческим законам, никто не обязан миловать, даже будучи сам помилован.

Но Божий закон записан не в правовых кодек сах, а в человеческом сердце. Мы просто чув ствуем, что это свинство — не простить сто динариев, когда тебе простили десять тысяч талантов. (Особенно если вспомнить, как это много — десять тысяч талантов. Господь не стесняется в масштабах: один талант был ра вен 36 кг золота;

10 000 талантов равны тоннам золота, ни много, ни мало! Только вооб разить такую кучу денег! А что такое сто дина риев? — динарий, или денарий, это была сере бряная монета, равная поденной плате наем ника. Стоимость дневного пропитания для бед няка. Сто динариев — сто дней кормиться бед няку. Все.).

Масштаб этот, однако, если задуматься, не фантастический, а скорее скромный: то, что прощает нам Бог, не сравнить и не измерить никакими земными сокровищами, настолько оно превосходит то, что нам приходится про щать нашим ближним, друзьям и даже недру гам.

Почему так? — А вот почему:

Тяжесть вины зависит, во-первых, от мате рии проступка. Украсть динарий не то же самое, что украсть талант. И даже советский уголовный кодекс признавал, что слишком мел кая кража — скажем, школьной тетрадки или ластика, оставаясь проступком, не является уголовно наказуемым преступлением в силу не значительности ущерба.

Но тяжесть вины зависит также и от лично сти потерпевшего (следующее рассуждение я позаимствовал в работе о. Виктора Данилова «В поисках истины»):

Если ты поссорился с товарищем и оскорбил его, назвав, к примеру, дураком, он, конечно, обидится, но уголовным преступлением это не будет.

Если ты оскорбишь милиционера, т. е. долж ностное лицо, это уже будет, как минимум, административным правонарушением, за ко торое может полагаться арест.

Если же кто оскорбит Главу государства, это будет уже уголовным преступлением, за кото рое может быть назначен тюремный срок, а в иных странах — и смертная казнь.

Таким образом, один и тот же поступок — оскорбление — квалифицируется совершенно по-разному в зависимости от того, против кого он был направлен, в зависимости от досто инства потерпевшего.

Ну, а как тогда квалифицируются поступки, направленные против Бога, то есть грехи?

Достоинство Бога бесконечно — и даже трудно себе представить адекватное наказание за Его оскорбление! Оно, собственно, уже наз начено, раз и навсегда: согрешишь — «смертью умрешь» (Быт 2,17). И не потому, чтобы смерть была адекватным, т. е. соответствующим вине наказанием, а только потому, что смертному существу большего наказания не назначишь. А как легко мы произносим на каждой исповеди:

«У исповеди был две недели назад. За это время оскорбил Бога следующими грехами…»

Сколько же раз я заслужил смерть только за последние две недели? Кто бы взялся сосчи тать?..

Только в такой — и вполне реальной! — пер спективе, начинаешь понимать, какое это бла женство — быть помилованным, и вздохнешь поневоле: да, блаженны милостивые!..

Впрочем, чего вздыхать? Нам-то кто меша ет?

Беседа САМОЕ РАДОСТНОЕ БЛАЖЕНСТВО «Блаженны чистые сердцем;

ибо они Бога узрят» (Мф 5,8) Прежде всего, что это значит: узреть, уви деть Бога? — И, собственно говоря, значит ли это: обрести блаженство?

В Ветхом Завете увидеть Бога представля лось, скорее, как грозная, смертельная опас ность. «Горе мне! Я, смертный человек, увидел Бога!» — не раз и не два в ужасе восклицали пророки, подразумевая, что нашей природе попросту не выдержать такой встречи! Уж они то знали, о чем речь, чувствовали всю свою че ловеческую эфемерность, невесомость перед лицом такой неодолимой, непреложной реаль ности.

При этом видели они, собственно говоря, не Самого Бога, а только Его посланцев, ангелов.

«Бога не видел никто никогда» (Ин 1,18). Ни Авраам, ни Моисей Бога не видели. Слышали — да, беседовали;

но когда речь шла о Явлении, Бог являлся не Сам, но либо через ангела (или даже ангелов, как Аврааму у дубравы Мамре), либо в виде стихийного явления — огня, как Моисею на горе Хорив, или прохладного ветра, как Илии-пророку.

Когда Моисей попросил однажды Бога, что бы Тот показался ему, Всевышний отвечал:

«Лица моего не можно тебе увидеть;

потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых» (Исх 33,20). Собственно, потому они и остались в живых, Авраам, Моисей и пророки.

Со времен Адама из живущих на земле лица Божия не видел больше никто.

Вот Тот, Кто есть, Сущий, «Ягве», и в нестер пимом свете Его присутствия ты не можешь не ощутить, что все то, что доселе считал самым несомненным, незыблимым, все, что считал своим и самим собой, да и самое твое сущест вование, на деле всего только дым и легче дыма: по сравнению с Богом этого всего попро сту нет.

Укрывшись с головой под одеялом, можно навоображать о себе все, что угодно. Но насту пает день, и ты встаешь таким же обыкновен ным Сашей и такой же обыкновенной Настей, каким ложился. Все фантазии и воздушные замки рассеялись без следа, и нужно умывать ся, чистить зубы, завтракать и отправляться на учебу или на работу… И это когда восходит обыкновенное солнце.

Что же произойдет, если мы увидим восход подлинного Солнца — Отца всего сущего? Не окажутся ли все те жалкие реалии, которыми мы так старательно или же так небрежно за полняем свою жизнь, такими же фальшивыми и иллюзорными, как наши воздушные замки?

— Поверим на слово тем, кто пережил подоб ный опыт: окажутся. И это не только ветхоза ветные пророки, но и христианские мистики, а также мистики и пророки других религий.

Увидеть Бога и не умереть — невозможно для человека.

«В день, в который вкусишь от него, смер тью умрешь» (Быт 2,17). Так прозвучала первая заповедь, полученная от Бога человеком: запо ведь о древе познания добра и зла. Не место сейчас вдаваться во все многообразие смысла, сокрытого за этим символом. Достаточно того, что эту, одну-единственную поначалу заповедь, человек нарушил, как мы знаем. И знаем это мы не только из Библии, но гораздо лучше из того, что сами ежедневно продолжаем нару шать ее, стремясь, касаясь и вкушая прежде всего того, что запретно.

«В день, в который вкусишь»… — Как же так? Ведь дальше в книге Бытия мы читаем, что Адам прожил с того дня еще добрых де вятьсот лет! Да, не в раю, условия жизни изме нились, но жил же!

Мы можем так думать только потому, что совершенно не в состоянии представить себе жизнь в раю. Так, что-то сказочное, детское… Сад на востоке, тенистые деревья, вкусные плоды, приятно, конечно, да только мало ли че го на свете есть поинтереснее? Писали-то все это люди, не знавшие ни самолетов, ни ком пьютеров!.. — вот так мы думаем, и понять, что же на самом деле утратил Адам, а вместе с ним и все мы, нам не дано. Именно потому, что утрачено.

Вот аналогия, очень слабая, но лучшей поч ти никто из нас не знает, а кое-кто не знает и такой. Ты был в саду — совсем не райском, а просто в чахлом городском скверике, но ты был с любимым человеком. И это был рай. Эта была жизнь. Но вот с любимым человеком вы расста лись. И теперь пусти тебя хоть в этот скверик, хоть на Багамы, жизнь для тебя не в жизнь. И ты с полным основанием можешь сказать: «Я больше не живу». Хотя живешь, конечно, и пищу ешь, и на работу-на учебу ходишь… Вот так и Адам. Утратив рай, он понял, что потерял не сад и фрукты, но любовь… И ни когда в своей земной дальнейшей жизни он не согласился бы назвать вот это свое существова ние — жизнью. Он знал, что на самом деле умер, хотя и двигался, и говорил, и землю мотыжил «в поте лица своего»… Наверное, воспоминания о райской жизни со временем — за девятьсот-то лет! — у него притупились. Но полностью не стерлись. И у него, и у его ближайших потомков отблески райской жизни еще играли значительную роль — одно их долгожительство чего стоит!

Другое дело мы, мертворожденные. Не зная, с чем сравнивать, мы за милую душу принима ем ту вереницу повседневных впечатлений, усилий и эмоций, в которую погружены не зна мо кем и для чего, за подлинную жизнь.

Может быть, стоит зайти с другой стороны, чтобы стало понятнее: не с жизнью сравнивать, — она нам неведома, — а со смертью.

Случалось ли тебе болеть? Помнишь, каково это по сравнению с обычным, здоровым состо янием? Причем не просто легкий грипп, прос туда, когда даже приятно поваляться в пос тельке, почитать, если голова не слишком бо лит, телевизор посмотреть, а главное, ничего не нужно делать… Нет, вспомни, если случалось, каково тебе было после серьезной операции, наркоза, или в течении долгого, нескончаемого недуга, когда ни сил, ни желаний, ничего, одна тоска… Вот это — слабая картинка беспросветного загроб ного существования неспасенной души, уныло го, тягостного — и нескончаемого… То, что за гробная жизнь есть, и притом она именно та кова: тягостна, беспросветна, — люди знали всегда. Одиссею являлся дух Ахилла и говорил, что лучше бы он был последним поденщиком и козопасом на земле, нежели в Аиде над мерт выми царствовать, мертвым. Таким же унылым и бесцветным представлялся евреям Шеол — место обитания усопших душ.

Обратим перспективу. Как наша земная жизнь полна света и ярких впечатлений, соч ных переживаний по сравнению с бесплотны ми Аидом и Шеолом, так — и даже бесконечно больше! — райская жизнь «живее», насыщен нее, радостнее нашего сегодняшнего существо вания.

Рая мы не помним, не знаем, и обычно ни о чем таком не думаем. Но если бы человеку до велось увидеть Бога лицом к Лицу, при свете этого сияния он бы не просто умер, нет: он бы попросту понял, увидел, что давно, всегда и безнадежно был мертвецом. Вот что значит, что «человек не может увидеть Меня и остаться в живых». «Увидев Меня, человек не сможет больше воображать, что он жив», — вот что означают эти Божии слова.

Но Христос пришел именно для того, чтобы мы жили. Жили по-настоящему, по-райски. Для этого нам нужно сделать то, что человеку, как мы видим, сделать невозможно: увидеть Бога.

Апостолы жили почти в таком же отдалении от времён Авраама и Моисея, как мы от апостоль ских времен. Их отношение уже больше похоже на наше, чем на отношение пророков: насмот ревшись чудес Иисуса, как мы насмотрелись чудес нашей цивилизации, они расхрабрились и просят: «Покажи нам Отца!» (Ин 14,8). И слы шат в ответ удивительное: «Видевший Меня ви дел Отца» (14,9).

Вот, оказывается, как можно видеть Бога:

не в виде славы, сияние которой было так ве лико, что Моисею, видевшему его как бы «со спины», пришлось потом носить покрывало на лице, иначе людям невозможно было смотреть на него, так оно сияло (Исх 33);

не в виде гроз ной стихии или не менее грозного Ангела, кото рому первым делом приходилось говорить: «Не бойся!», прежде, чем вступать в разговор с тем, к кому был послан;

нет, кроткий, привычный Человек с мягким выражением лица, Тот, к об лику Которого мы так привыкли на иконах и картинах, Кого мы знаем и Младенцем, и Рас пятым, вот Кто, оказывается, являет Собою лик Божий!

Но как же так? Ведь мы верим в Иисуса, знаем, что Он Бог, почитаем и даже любим Его, почему же, взирая на Его лик, мы, как правило, ни трепета, ни особого блаженства не испытываем? Где она, та райская жизнь, кото рая дается одним только созерцанием лика Бо жия?

Может быть, воплотившись, приняв наш об лик, Он так глубоко запрятал Свое Божество, что мы его никак не видим? Ведь на горе Пре ображения апостол Петр говорил: «Господи!

хорошо нам здесь быть», когда увидел Господа преображенным (Мф 17,4). «Хорошо нам здесь быть», значит, донеслось до нас дуновение рая.

Но, выходит, чтобы доносилось до нас это райское дуновение, Господу нужно преобра зиться?.. — Нет, не нужно. Преобразиться сле дует нам. И образ такого преображения нам указан: «Блаженны чистые сердцем;

ибо они Бога узрят».

Оказывается, не многолетняя мистическая практика, регулировка дыхания, изощренная диета, но вещь простая, понятная, всем по же ланию, хоть и не без усилий, доступная: чисто та сердца открывает доступ к созерцанию Бога.

Нечистый Бога не видит, а когда все-таки увидит, погибнет.

Чистые сердцем, увидев Бога, не гибнут, но воспламеняются Его светом и любовью и начи нают жить божественною жизнью. Вот вам и вся дорога в рай. Так просто. Не бойтесь вне запно вознестись в один прекрасный день, пробив макушкой потолок: очищаться мы бу дем медленно, и медленно проникаться Боже ственным светом. Но начинать нужно уже сей час. Ибо пренебрегающим чистотой нет оправ дания.

Про что угодно другое можно сказать: мне это не дано. Но про чистоту сердца каждый со гласится, что зависит она прежде всего от соб ственного желания. Трудность не в том, чтобы добиться чистоты, когда ее желаешь;

трудность в том, чтобы ее пожелать.

Весь современный мир словно сговорился, чтобы прямо или косвенно, денно и нощно, на вязчивой рекламой или ученым рассуждением бороться с сердечной чистотой. Здесь, в крат кой беседе, и думать нечего подробно разо браться, что с этим делать.

Достаточно понять одно: чистота сердца это не благое пожелание, но то необходимое усло вие, без которого человеку просто не выжить.

Беседа САМОЕ «СОВРЕМЕННОЕ» БЛАЖЕНСТВО «Блаженны миротворцы;

ибо они сынами Божиими нарекутся» (Мф 5,9) Похоже на то, что если смысл остальных бла женств нами в большей или меньшей степени утрачен, то смысл этого мы понимаем, как ни когда хорошо.

Никогда и никому еще война не грозила столькими бедствиями, как нашей исключи тельно «продвинутой» цивилизации. Вот уже больше полувека, с изобретением ядерной бом бы, к чему приложили руку лучшие умы челове чества во главе с Эйнштейном (подписал письмо Президенту Рузвельту с требованием поддержать ее разработку), мы все живем под постоянной угрозой полного уничтожения. И день ото дня она возрастает: недалеко то вре мя, когда сооружение средней мощности ядер ной бомбы станет вполне по карману средней руки «нефтяному» террористу. Как говаривал один незабвенный политик, «процесс пошел»...

Боже меня упаси нагнетать страхи, так наз.

«апокалиптические настроения».

Если задуматься, жизнь всего человечества, как и отдельного человека, всегда висела на во лоске. Чувство безопасности, которое давали толстые стены крепостей или амбаров, как и наших современных учреждений, всегда было иллюзорным и прямо и неоднократно осужда лось на страницах Священного Писания. По мните богача, который думал, что застраховал ся от голода и бед, когда наполнил все свои ам бары? — «Безумный! — говорит ему Господь, — в эту же ночь душу твою возьмут у тебя…»

(Лк 12,20).

А крепостные стены? — Стены Иерихона рухнули от звуков трубы: вот уж поистине на глядный пример.

Но никакие примеры и опыт нас не учат.

Снова и снова человек полагает свою безопас ность в обеспеченности материальными средст вами, здоровьем, силой… Нам кажется, что зе мля тверда у нас под ногами, — но вот земле трясение… Нам кажется, что небо слишком вы соко и не таит угрозы, — но вот летит комета, одна, другая… Какая-нибудь, глядишь, и долетит?..

Нет-нет, я вовсе не пытаюсь напугать коме той, землетрясением или же террористом, на против. Я хочу сказать, что и кометы, и тер рористы были на свете всегда, однако жизнь не прекратилась. Не прекратится и сегодня, но не потому, что мы будем как-то по-особому благоразумны и предусмотрительны. Мир до сих пор стоит по той простой причине, что это го хочет Бог, и Бог его оберегает.

Давайте поверим тому, о чем так настойчи во говорит Священное Писание: все зло прони кло в мир из-за греха. ВСЁ зло.

В том числе не только террористы, но и ко меты — если признать их злом, — и землетрясе ния, и эпидемии… Как же мы отвыкли от этой мысли! Нам кажется, что мир, в котором мы живем, это громадная самодостаточная систе ма, которой нет до нас никакого дела, а если прилетит комета или случится землетрясение, то это произойдет в силу незыблимых законов мироздания, в соответствии с формулами Нью тона или Кеплера.

Библия смотрит на дело иначе. Вся тысяче летняя история избранного народа разворачи вается перед нами под одним-единственным углом зрения: соблюдение либо несоблюдение закона, иначе говоря, воли Божией. Соблюда ется воля Божия — и волны морские расступа ются, и скалы в пустыне извергают воду. Нару шается воля Божия — и неотвратимо наступа ют бедствия.

Не потому погибло Израильское царство, пала Самария, что неподалеку, согласно «зако нам исторического развития», возникло агрес сивное Ассирийское государство, но потому, что своими беззакониями избранный народ на рушил равновесие в мироздании, нарушил МИР… Агрессоры были и будут всегда. Но сво боду действовать они получают только тогда, когда те, ради кого создан мир — избранные Божии — нарушают волю своего Творца и по вреждают МИР… В конце концов, не пора ли нам, христиа нам, и в самом деле, в самой глубине души от казаться от «свинского», как выразился Солже ницын, принципа: «Бытие определяет созна ние», и признать, что на деле все наоборот:

именно сознание определяет бытие, дух порож дает материю, а не материя — дух. И если порождать, творить материю может один толь ко Дух Божий, то влиять на уже сотворенное может и человеческий дух, и еще как может!

Как раз об этом и ведется рассказ на много численных страницах Священного Писания.

Такую мысль — что от меня, от состояния моего духа зависит мироздание в целом, впус кать в себя не хочется. Не только потому, что непривычно, но главным образом потому, что уж очень велика ответственность. И мы прячем ся за ложной скромностью, называя ее «смире нием»: да кто я такой, чтобы от одного какого то моего греха, вот этой ненужной сигареты или лишней рюмки, от одного необдуманного слова потрясались основы мироздания?

В чем-то мы, конечно, правы: потрясать ос новы мироздания нам действительно слаб;

вот подмывать их и подтачивать — наше повсе дневное занятие.

Я не устоял вот в этом, ты — в другом, тре тий-пятый — в пятом-десятом, и вот тонкие поначалу струйки зла сливаются в потоки, ре ки, водопады, а там уже и до потрясания основ недалеко… Да, именно мы, каждый своим ма леньким злом, вносим свою лепту в разрушение всеобщего МИРА.

Здесь следует подробнее разобраться, о ка ком мире речь. Русское слово «мир» означает прежде всего отсутствие конфликта, ссоры.

«Жить тихо-мирно» значит для нас жить без особых потрясений, спокойно, в целом, снос но… Это не положительный идеал, а то, на что мы соглашаемся, лишь бы хуже не было.

Совсем не таково значение библейского сло ва «шалом», которое на русский переводится как «мир» за неимением более точных аналогов.

«Шалом» означает не простое отсутствие кон фликта, компромисс, перемирие, но мир радос тный, насыщенный, можно сказать, осязае мый.

Помните, как Господь, посылая учеников на проповедь, говорил им: «В какой дом войдете, сперва говорите: “мир дому сему!” И если будет там сын мира, то почиет на нем мир ваш;

а если нет, то к вам возвратится» (Лк 10,6)?

Видите, какой это мир? Словно благодатное облако, ложится он на плечи того, кто его до стоин, на плечи «сына мира»;

если же нет тако го, отлетает обратно к давшему его.

Это совсем не тот мир, о котором так много говорят и кричат современные «миротворцы»: в основе они правы, любой компромисс, любое перемирие, любые переговоры лучше, чем кро вопролитие, но лучше только и именно тогда, когда его предотвращают, а не продлевают. Не правы они, когда называют простое отсутствие военных действий миром. Это не мир, потому что подлинного мира не бывает без победы.

Победа христиан это, безусловно, не победа с оружием в руках;

наша Церковь победила са мые чудовищные за всю человеческую историю гонения тем, что проливала свою кровь, а не кровь врагов. Так нас учил наш Господь, такой пример Он нам оставил.

Но это и не равнодушное согласие с любыми заблуждениями и готовность закрывать глаза на любые беспутства под предлогом сохране ния мира. Подлинный миротворец не тот, кто молчит, когда возвещается ложь, подлинный миротворец не тот, что безучастно наблюдает, как мир с каждым днем все глубже разла гается, но тот, кто противостоит этому там и тогда, где и когда с этим сталкивается, и одерживает победу хотя бы на пороге своей собственной души, не впуская в свою жизнь ни лишнюю рюмку, ни скверную мысль.

Вы думаете, мирозданию это «до лампочки»?

— Как бы не так! Враг нашего спасения не прилагал бы столько сил для нашего соблазна, если бы не сознавал, какой огромный, может быть, даже непоправимый вред наносим мы всей вселенной, целому миру Божию, нашими, казалось бы, малюсенькими прегрешениями.

Стоит ему поверить в этом вопросе: опыт у не го обширный.

А то, что мир безобразно разлагается, и мо жет быть, уже непоправимо, можно убедиться, хотя бы сравнивая фильмы тридцати-сорока, а то и десяти-двадцатилетней давности с тем, что показывают нам теперь.

На той самой студии Уолта Диснея, где сни мали «Бэмби» и «Белоснежку», теперь такое ри суют, что сатане можно отдыхать… А наши де ти смотрят на это по многу часов… А мы мол чим… Какие же мы после этого миротворцы? — Мы самые настоящие разрушители мира.

Итак, мир должен сперва воцариться в ду шах, чтобы потом, изнутри, он мог распростра ниться по всей вселенной. Тот, кто воспитыва ет себя, кто сдерживает злые или просто беспо рядочные порывы, кто овладевает собствен ным существом и подчиняет его воле Божией, — тот не оторванный от мира эгоист, но самый подлинный миротворец.

Бывает нелегко? — Еще бы! А вы думаете, «сынами Божиими» нас назовут за какие-ни будь пустяки?

Беседа БЛАЖЕННЫ БЕЖЕНЦЫ?

«Блаженны изгнанные за правду;

ибо их есть Царство Небесное» (Мф 5,10) «Изгнанный», «изгнанник» по-современному будет «беженец». Разница, конечно, есть. Беже нец бежит от опасности, от угрозы, которая на правлена не против него лично, а против всех таких, как он. Идет война или, как теперь вы ражаются, «межнациональный конфликт». Про тивники стараются истребить друг у друга по больше людей, не разбирая, кого как зовут и кто чем отличается... Злые и добрые, умные и не очень — все одинаково подвергаются угрозе и все одинаково бегут, сливаясь в безликую массу и даже отчасти радуясь этому, в безлико сти надеясь обрести определенную безопас ность.

Изгнанник — дело другое. Изгнание так или иначе надо заслужить, и изгоняют не кого-либо вообще, а данное конкретное лицо или катего рию лиц (как Ленин изгнал весь цвет русской гуманитарной интеллигенции — ну, не весь, ко нечно, а тех, кто уцелел к 1921-му году от голо да и ВЧК).

В отличие от беженца, изгнаннику известно не только то, от кого или от чего он бежит, но и то, почему, за что? — Для беженца нередко именно эти два вопроса представляют самую мучительную проблему: жили же, как люди, ни с кем не ссорились, со многими даже дружили, и вдруг... Почему? За что?!

К тому же, беженец, в отличие от изгнанни ка, в известной мере определяет свою участь сам. Можно ведь убежать, а можно рискнуть и остаться — и выжить либо погибнуть.

Изгнаннику, как правило, не оставляют та кого выбора. Как там в древности происходило, не знаю: пинками ли выталкивали за ворота или тащили на веревке, — а в наши дни все происходит вполне цивилизованно: руки в на ручники, как Солженицину, в самолет и в За падную Германию...

Наконец, беженцы встречаются сегодня так часто, а изгнанники так редко, что показалось уместным заговорить о беженцах для того, что бы дать представление о прелестях изгнания, хотя и с вышеперечисленными оговорками.

Беженцы живут, понятно, как: плохо.

Изгнанникам во времена Христа жилось не лучше. Тем более, что никакого Красного кре ста и прочих гуманитарных организаций с бес платными лекарствами, одеялами и супом то гда не было. Все это появилось в мире только вместе с христианством.

Изгнание тогда было обычной нормой уголо вного права и полагалось за самые разные пре ступления: непочитание местночтимых богов, например, или развращение нравов. Именно в этом обвинили великого афинского мудреца Со крата и вполне могли назначить ему в наказа ние изгнание, если бы он сам своим иронично вызывающим поведением не спровоцировал более суровой кары: смертной казни.

Итак, изгнание почиталось наказанием, хуже которого была только смертная казнь, и вполне справедливо: сохранить свою жизнь у изгнанника было не так-то много шансов.

Вот посмотрите: в древности люди жили го раздо более замкнутыми и сплоченными общи нами, нежели теперь. Все знали друг друга в лицо и по родословной, чужестранцев встреча ли настороженно, с опаской, тщательно рас спрашивали, кто ты, какого роду-племени, куда и зачем направляешься... Даром, что не было виз и паспортов: дотошностью расспросов очень быстро выяснялось, кто есть кто, с кем состоит в родстве, с кем в свойстве, а с кем и во вражде... Безродному изгнаннику, тому, от кого даже его собственный род отрекся, нечего было рассчитывать на сколько-нибудь сносный прием. Нищий бродяга, попрошайка, а то и разбойник — вот его обычная участь.

И вот такую-то жизнь, полную унижений и опасностей, лишений и угроз, Господь называ ет блаженной? — Но мы с вами уже на восьмом блаженстве, мы уже привыкли, что блаженства Господни, как правило, ничего общего с мирс кими наслаждениями и радостями не имеют.

Господь продолжает: «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески непра ведно злословить за Меня. Радуйтесь и весели тесь;

ибо велика ваша награда на небесах» (Мф 5,11).

Новозаветный канон начинает рассказ о проповеди Христа с пересказа Нагорной про поведи. В этой самой первой проповеди, кото рую мы слышим со страниц Евангелия, уже расставлены все точки, определены все прио ритеты.

Господь не заигрывает с нами, не подготав ливает Своих слушателей, осторожно, испод воль подводя их к трудным, необычным, пара доксальным для восприятия темам. Нет, едва присев на горе, Он сразу начинает с самой су ти: блаженны нищие духом… блаженны плачу щие… блаженны изгнанные за правду.

Нам, людям, очень хочется представлять се бе пришествие Господне, т. е., по сути, вмеша тельство Самого Бога в нашу жизнь, на манер приезда «американского дядюшки»: что, у вас тут проблемы? — С-счас... где моя кредитная карточка... — И в одночасье все утраивается ко всеобщему (или хотя бы только нашему) полно му счастью: болезни вылечены чудодействен ными препаратами, жилье неимоверно разрос лось и посветлело, транспорт сделался бесшум ным и крылатым, и так далее, и так далее...

Мы, конечно, знаем, что вообще-то «американ ских дядюшек» не бывает, но Бог-то, Бог-то мог бы хоть раз Себе (и мне!) позволить...

Так или примерно так думали наверняка и те, кто окружал Христа, присевшего на горе в тот ясный весенний день (ведь невозможно себе представить, что это было слякотной зи мой или же знойным летом).

Вот они толпятся вокруг Него, стараются протиснуться поближе, ведь у каждого свои бо лячки, свои беды, свои проблемы: вот посмот ри, Господи, какие мы нищие, как мы плачем, как мы алчем и жаждем, как нас изгнали...

И в ответ — что же Он скажет? — А, ни щие... вот вам денег! Плачущие? — Вот вам ве селья! Алчущие и жаждущие? — Так вот же вдоволь хлеба и вина! Изгнанные? — Вот вам грамота к вашему царю, пусть только посмеет ослушаться! — Ну, какова картинка? Правда, загляденье?

Но Господь ведет Себя совершенно иначе, с известной точки зрения — даже возмутительно!

А, нищие! Так вы же блаженны! Алчущие и жа ждущие? — Так и вы блаженны тоже! Изгнан ные? — А вы блаженны чуть ли не вдвойне!.. — Он что, издевается?!..

Ну, да, Он добавляет какие-то слова: не про сто «нищие», а «нищие духом», не просто «алчу щие и жаждущие», но «правды», и за ту же «правду» изгнанные, а не просто так, но разве дело в этом?! — Да, в этом. Дело именно в этом.

Мы ждем и просим и чуть не требуем от Бога, чтобы Он вмешался и исправил мир во круг нас. Но пришел Он не за этим. Он пришел, чтобы исправить НАС. А мир — что мир... Мир именно таков, каков и должен быть с такими насельниками, как мы. И даже наверняка еще гораздо лучше.

Исправить нужно нас, причем не снаружи, а изнутри, на уровне желаний, воли, разумения.

Ты нищий? — Стань нищим духом, и раз богатеешь! Алчешь и жаждешь? — Начни ал кать и жаждать правды, и насытишься! — и так далее.

Тебя изгнали? Негде тебе укрыться, неотку да ждать ни помощи, ни пропитания и ни при юта? — Но если изгнали тебя ЗА ПРАВДУ (мы помним, что это значит: «за справедливость», а не за любовь «резать в глаза правду-матку»), то твоя уже не просто вся земля, но Царствие Небесное.

Вот здесь порог. Здесь надо остановиться и подумать: принимаю ли? Ибо Царство Небесное мало, что есть. Каждый из нас еще должен его принять. И принять, прежде всего, как ре альность.

Не нужно ни особой мудрости, ни проница тельности, чтобы заметить, как много в мире зла и горя. Христу это известно не хуже, чем нам с вами, а гораздо лучше. Он претерпел та кие зло и горе, какие нам, читателям-писате лям нашего журнала, сносить не доводилось.

Но даже и с креста Он продолжал возвещать Царство Небесное, Царство Божие: «Ныне же будешь со Мною в раю» (Лк 23,43).

Рай вокруг тебя воцарится, однако, не рань ше, чем ты впустишь его внутрь себя. Примешь его, примешь Царство Небесное.

Что это значит? — Это значит всерьез при менить к себе Христовы слова, и вспоминать, когда ты плачешь, когда ты алчешь и жаж дешь, когда тебя гонят, что это ты — блажен ный, т. е. радостный и счастливый, потому что поверил Христу, без Которого ни радости, ни счастья надолго не найти.

Принять, впустить в себя Царство Небесное — как это? Что нужно делать для этого? Много — и ничего. Самое главное уже сделал Бог. Он тебя уже спас.

Он уже дал тебе таинства — крещения, по каяния, Евхаристии, через которые Царство Божие само проникает и пропитывает тебя, де лает тебя новым существом.

Ты ничего не замечаешь? — А что бы ты хо тел заметить? В чем, думаешь ты, должна про являться эта новизна? — Если мы с тобой не зря потратили наше время, ты уже должен до гадаться, что новизна эта прежде всего внут ренняя;

я должен хотеть и думать и стараться не так, как прежде...

Вот наступает Великий пост — время подго товки к Воскресению. Попробуй провести его не так, как прежде, но серьезнее, ответствен нее, попробуй отказать себе в таком, от чего, казалось, никогда не будешь в силах отказать ся;

попробуй, и увидишь, может быть, ты уже начал становиться новым человеком?

Радость обновления во Христе — нет бла женства блаженнее!

ПОГОВОРИМ ОБ ИНТЕРНЕТЕ Заметки о способах межчеловеческого общения Меня попросили написать об Интернете — самом молодом способе человеческого общения:

еще пятнадцать-двадцать лет назад (возраст читателя нашего журнала1!) его и в помине не было.

Я взялся за работу, но очень скоро убедился, что говорить об Интернете так, словно бы он возник на пустом месте, бессмысленно.

Понять, что это за штука такая свалилась нам на головы, вошла в квартиры, в банки, в кассы, не говоря уже об Интернет-кафе, невоз можно, если не попытаться определить, из чего, собственно, он вырос, как социальное явление (а не как техническое средство)?

Мы с вами будем обсуждать не компьютер ные технологии, сделавшие Интернет техниче ски возможным, и не разнообразные способы более-менее увлекательной навигации по сети:

во всем этом я не специалист.

Мы постараемся определить, какое место среди способов межчеловеческого общения он занимает? — Легко понять, что место это нема ловажно хотя бы только потому, что всего за всю человеческую историю, кроме самой речи, таких способов возникло только три:

1. Письменность и, более специально, книга;

1Т.е. журнала «Святая Радость», адресованного юно шеству.

2. Средства массовой информации (СМИ), в том числе кино и телевидение;

3. Интернет.

Рассмотрим их все по очереди.

I. КНИГА Говоря о способах межчеловеческого обще ния, мы имеем в виду общение, выходящее за пределы круга родных и знакомых. Потреб ность сообщить что-либо не только тем, кто способен тебя непосредственно услышать, была свойственна людям всегда, откуда и возникла письменность. Но от простого умения переда вать знаками какие-то понятия, информацию, до КНИГИ было еще далеко. Да и сама возмож ность что-то записывать была воспринята людьми поначалу, похоже, с недоверием.

Сохранилось древнеегипетское предание, согласно которому бог Тот, изобретатель пись ма, предложил его древним фараонам, но вос торга не встретил:

— Если мы научимся записывать свои мыс ли знаками, — сказали древние мудрые фарао ны, — мы перестанем полагаться на свою па мять, и она ослабнет.

То есть, они отнеслись к письменности, как к протезу, и отвергли его в пользу своей есте ственной способности.

Следующие фараоны уже не отличались мудростью древних и соблазнились легкостью и удобством письма. А память у людей и вправду в результате ослабела.

Так написано в древнеегипетском преда нии, но то, что в древности люди умели пользо ваться своей памятью гораздо лучше нашего, известно не только из него.

Вот например, Упанишады, священные кни ги индийцев, заучивались учениками наизусть — на это уходили годы и десятилетия, но зато в конце концов ученик бывал готов повторить хоть среди ночи любую книгу с любого стиха — и что самое любопытное, объяснять значение того, что он запомнил, ему начинали только сейчас.


Эпосы всех народов — даже Илиада и Одис сея — веками передавались сказителями (греки их называли «аэдами») устно, и лишь гораздо позже национальная интеллигенция, умевшая ценить удобства, стала их записывать.

Наконец, и Книга книг — Библия — склады валась поначалу в виде устного предания;

ведь первым, кто стал записывать Священную Исто рию, был, как известно, Моисей;

а до тех пор из века в век, из поколения в поколение, на протяжении всего Египетского рабства и рань ше, пастухи передавали священные слова друг другу у костра, старейшины рода у шатра, и все новые и новые поколения народа Израиль ского усваивали в устной передаче основные истины нашего спасения, чтобы передавать их дальше.

Так может, зря все-таки люди поддались лу кавству бога Тота и усвоили привычку записы вать свои мысли знаками, вместо того, чтобы постоянно носить их в глубине сердца? — Да, разумеется, что-то, и очень важное, мы утрати ли, но это была вынужденная утрата, и на при мере Избранного народа это особенно хорошо видно.

Сколько душ переселилось в Египет во дни Иакова и Иосифа? — Несколько десятков.

А сколько одних мужчин вывел Моисей из земли Египетской? — Несколько сотен тысяч.

Сведения и предания, которыми обменива ются десятки, пусть сотни человек, все хорошо знающие друг друга, и воспринятые от весьма почитаемых старейшин рода, могут сохранять ся без существенных искажений даже на про тяжении веков. Но когда нас сотни тысяч… И когда мы странствуем по пустыне… И когда то, что мы хотим сохранить, это не преложный Закон, который необходимо скру пулезно соблюдать… нет, здесь уже не пристало полагаться на одну только память. Недаром Бог дал заповеди написанными на каменных скри жалях: уж казалось бы, что стоит их запо мнить? — Их же всего десять, это вам не Упа нишады!

Но Бог избрал для Своих заповедей такую зримую, основательную форму.

Времена памяти, видимо, прошли. От лич ного общения «из уст в уста» пришла пора, как видно, переходить к более социально устойчи вым формам.

Нужен был зримый символ, образ носителя информации, и таким образом сделались скри жали. Очевидно, вдохновленный этим образом, Моисей и приступил к записыванию Священ ной Истории, той основной ее части, которая называется Пятикнижие (по-еврейски «Тор»).

Таким образом, мы видим, что возникнове ние писаной литературы, книги, происходит в результате социализации, возникновения на месте общины общества, перерастания общины в общество, социум.

Нас стало слишком много, чтобы просто рас сказывать истории друг другу. То, что важно, следует записать.

Мы сказали, что в этом есть утрата, как во всяком переходе от естественных способностей к протезу, даже к такому блестящему и рос кошному, как велосипед или автомобиль.

Да, на машине можно умчаться за час на сто километров;

пешком на это ушло бы два три дня. Но пешеходу ведомы не только уста лость и боль в натруженных ногах. Все эти сто километров он увидит, услышит запахи, пощу пает траву и почву, полакомится ягодами с придорожного куста, почувствует, как дует ве тер, как мочит дождь и как греет солнце.

Мы все это ценим;

не зря же столько народу увлекается туризмом. Но туризм — не путеше ствие. Просто потому, что турист идет не вза правду, а понарошке. Правда, мы все меньше способны «почувствовать эту разницу».

Мы привыкли и музыку слушать в записях, т. е. все время одну и ту же, «неживую». Боль ше того, уже и артисты норовят в своих кон цертах все чаще выступать «под фанеру», и ни чего, публика сперва повозмущалась, а потом привыкла… То же и с письменностью — мы больше не ощущаем, не ценим разницу между живым, вот сейчас текущим повествованием, и записан ным раз и навсегда текстом. Ведь рассказчик всякий раз хоть что-то, да изменит, инто нацию, акцент, да и сам он здесь вот, перед нами, переживает и заражает своим пережи ванием… В записанном навеки тексте этого уже нет или почти что нет, а изменений так и быть не должно!

Слово «перемена», «изменение» прочно ассо циируется у нас с «искажением», а стоит ли о нем жалеть? — Но дело в том, что устный рассказ был живым творчеством, и мы при нем присутствовали: мысль рождалась вот здесь, сейчас, у нас перед глазами… Один мой друг, первоклассный музыкант, как-то при мне разразился органной импрови зацией — дело было в нашем храме в Тбилиси.

Я был поражен, что такая мощная, сложная музыка может литься, так сказать, прямо из души, а не с нот… Но еще больше я удивился, когда друг объ яснил мне, что прежде импровизация была ско рее правилом, чем исключением, Моцарт и Бетховен импровизировали много… Теперь вы поняли? — Можно было, оказыва ется, не просто слушать музыку Моцарта, но то, как эту музыку сочиняет сам Моцарт… Но Моцартов на всех не напасешься, а в записи музыка может звучать веками и для миллионов.

Вот потому-то переход к письменности оказался неизбежным.

Или, как сказал не помню кто по более «при земленному» поводу: «Один бутерброд может сделать и однорукий сумасшедший;

но чтобы сделать миллион бутербродов, надо пригласить инженеров и построить машины».

Вот почему мы радуемся прогрессу. Теряя в качестве, жизненные удобства и удовольствия делаются, тем не менее, все более доступными, а неимоверно возросшее население нынешних городов изысканными яствами попросту не прокормишь: нужны макдональдсы.

Однако радуясь макдональдсу, чистому, удобному, не следует забывать, что есть на све те и домашние обеды, «мамины» котлеты, и они лучше.

Вы ведь согласны, что Авраам и его бли жайшие потомки, рассказывая друг другу у ко стров или в тени шатра: «В начале сотворил Бог небо и землю», знали Бога лучше, чем совре менный читатель Пятикнижия, а небо и землю лучше того, кто мчится мимо них в автомобиле или «шаттле»?

Итак, свою утрату мы осознали. Посмотрим теперь, что же мы приобрели этой ценой?

Об этом будет наша следующая беседа.

II. КНИГА (продолжение) Первое преимущество, которое бросается в глаза, — это независимость.

Аэда-сказителя можно пригласить, патриар ха-старейшину рода — попросить, но все-таки послушать полюбившуюся историю удается да леко не всякий раз, когда захочется. Чего там, большинство древних греков слышали Илиаду с Одиссеей, надо думать, не чаще, чем два-три раза за всю жизнь.

Книга гораздо более доступна. Правда, мно гие века ее доступность была очень и очень от носительной.

В античном мире сочинения популярных ав торов переписывались в десятках и сотнях эк земпляров;

в раннем Средневековье и это скромное число читателей сократилось. Книги переписывались от руки на дорогом пергамен те, и стоимость их была так велика, что далеко не каждый храм мог позволить себе иметь пол ный текст Священного Писания, а только крат кие богослужебные фрагменты.

Чтобы уберечь от кражи свой сборник цер ковных песнопений — тот самый, что лег в основу «грегорианского» пения, Папа Григорий (по латыни Gregorius) Великий приказал цепя ми приковать эту книгу к алтарю церкви в Риме.

Предосторожность удалась: грегорианское пение сохранилось и восхищает нас до сих пор, хотя сам первый сборник до наших дней и не дошел.

Итак, худо-бедно, но с появлением книги у человека появилось больше инициативы: не ждать, пока местный князек закатит пир и пригласит аэда, но приобрести книгу самому либо воспользоваться библиотекой: в антично сти, как мы знаем, библиотеки уже были. Алек сандрийская — самая большая и знаменитая из них, но, наверное, не единственная.

Второе преимущество — персонализация, или появление автора. Под устным рассказом не поставишь свою подпись и прав своих не защитишь, имя Гомера редкостное исключение, авторство никакого другого эпоса не при писывается, как правило, никакому конкрет ному персонажу, разве что мифическому, и не случайно (хотя и неоправданно) некоторые уче ные склонны были считать и самого Гомера таким же мифом.

Преимущества персонализации восприни маются не сразу. Помните, в начальных клас сах мы с жаром спрашивали друг у друга: А ты читал «Золотую стрелу» (или «Серебряную саб лю»), — не утруждаясь запомнить имя автора?

Лишь со временем мы научаемся ценить и различать личный стиль, личное обаяние, лич ное содержание каждого автора и перестаем сортировать книги «по сюжету» (хотя последнее — кто как).

Мы начинаем понимать, что именно в этом — личном стиле, личном обаянии и заключает ся основная ценность повествования: то, как рассказывается, куда важнее того, что именно рассказывается. В конце концов, у Шекспира оригинальных сюжетов почти что нет: все его истории до него уже кем-то рассказывались. И что же, помним ли мы хоть кого-то из этих рассказчиков? — Ну, разве что Кита Марло, тоже известного драматурга, а дальше могут заглянуть разве что шекспироведы.

Наконец, книга сразу и резко увеличивает число людей, причастных и участвующих в сло весной культуре, культуре слова. Не следует преуменьшать ее значения. Сегодня слово мно гие недооценивают. При коммунистах пели:

«Больше дела, меньше слов», но ведь и в «Гамле те», помните? — «Слова, слова, слова…», стало быть, нечто пустое… Но это не потому, что сло ва сами по себе пусты, а потому, что мы сами их опустошили злоупотреблением.

А ведь «В начале было Слово» (Ин 1,1), и «Словом Господа сотворены небеса» (Пс 32,6).

Словом, а не мускульной силой. И человеку то же свойственно творить и созидать гораздо больше словом, нежели руками. Все, что ты ви дишь вокруг себя: дома, машины, телевизор, холодильник, вот эти страницы, — все это воз никло прежде всего благодаря не мускульной силе, но слову, мысли людей. А мускульной си лой нас многократно превосходят и лошадь, и осел… Тысячелетиями (если верить археологам) люди ковырялись каменной мотыгой в полука менной земле, но вот человек освоил слово, по явилась книга, и развитие понеслось невидан ными, семимильными шагами.


Появились книги по ведению хозяйства (Ге сиод, Катон Старший), научные трактаты — да и сама наука (вы представляете себе фольклор ные таблицы счисления лунных затмений?), но прежде всего и больше всего люди ценили, ко нечно, поэзию, стихи;

поэтому поэмы составля ли львиную долю всех сочинений. Дошло до то го, что один из первых натурфилософов — Тит Лукреций Кар — свой вполне научный трактат «О природе вещей» изложил в виде поэмы.

Впрочем, не он один, и не он первый. Тот же Гесиод свое вполне сельскохозяйственное произведение «Труды и дни» изложил в стихах.

Нам это нелегко себе представить, вкус ко стихам сегодня в значительной мере утрачен (как и ко многому другому прекрасному), а прежде все мироздание воспринималось чело веком как одна величественная поэма, и гово рить о нем стихами представлялось вполне естественным.

Правда, есть тут еще один, «докнижный»

фактор: стихи запоминаются гораздо легче.

Сколько первых строк вы можете вспомнить из «Евгения Онегина», уж не меньше десятка, правда? А из «Капитанской дочки»? — То-то же.

Понятно поэтому стремление автора из вре мени, когда стихи еще ценились гораздо боль ше, чем сейчас, а книги далеко не так плотно заполнили обиход, посильнее «втиснуться» в сознание читателя, посильней запомниться.

А теперь — самое главное. Для чего, соб ственно, человеку нужно, чтобы его слушали (читали) и запоминали, а остальным — слушать (читать) и запоминать? О чем рассказывали древние сказители и авторы поэм и книг? — О самом интересном: об истории.

Действительно, что может быть интереснее для человека, чем узнать, кто я, кто мы, откуда я и все мои взялись, что с нами происходило, кто были мои предки, как они боролись и побе ждали? — Не будем забывать, ведь каждый, кто задает такие вопросы, это потомок победи телей, потомки побежденных попросту не вы жили. Каждый из нас — потомок длинного ряда победителей, везунчиков, участников и чем пионов колоссальной лотереи. Сколько всего должно было случиться, сколько случайностей и препятствий пришлось преодолеть моим пред кам, предкам любого малыша, чтобы сегодня он мог спрашивать: «Мама, а откуда я взялся?».

Малышу отвечает мама: «В капусте нашли», а взрослому — история, миф.

Не место здесь подробно разбирать отличие истории научной и мифологической: как бы там ни было, в древности человек гораздо луч ше нашего ощущал, что любая история — свя щенна. И не случайно первая книга самой свя щенной из историй — Священного Писания, которую по-русски назвали достаточно удачно, хотя и не вполне точно: «Бытие», в оригинале называется «Берешит», что значит: «зарожде ние», «происхождение» (по-гречески «генезис»).

Больше всего человека интересует, что было в начале. И потому Книга книг начинается сло вами: «В начале сотворил Бог небо и землю»

(Быт 1,1).

По сравнению с этим величественным заяв лением все прочие рассказы всех на земле ис торий и мифов звучат не более достоверно и содержательно, чем пресловутое «в капусте на шли».

(К примеру, версия индийских Вед говорит о великом змее, который снес яйцо, из скорлу пы которого образовался весь наш мир: как минимум, не самое начало, змей-то сам откуда взялся?).

Но Книга книг была дана не всем, и не все гда нам интересно самое начало, поэтому и прочие истории всегда имели достаточно слу шателей.

Любое сочинение, любая хроника, рассказ, поэма, трактат это всегда повествование о том, что происходило: под стенами Трои, или в три десятом царстве, или «в доме восемь дробь один по проспекту Ильича», или в колбе, где смешали две части кислоты с тремя частями щелочи.

Даже когда рассказ ведется в настоящем времени, все равно это свидетельство о том, что для слушателя, читателя будет уже в про шлом, т. е. будет историей.

В этом отличие человека от животного: ему не просто вкусно, приятно, тепло, страшно или больно, ему еще и интересно. Любопытно быва ет и животным: кто не наблюдал щенков, охот но сующих свой нос куда попало: что там?

Вдруг что-нибудь вкусное?

Но человек суется носом и туда, где заведо мо ничего вкусного уже не обнаружить: в про шлое. Все, что там было съедобного, уже съели, что было полезного, уже использовали… И все же — нам интересно.

Так незаметно мы подобрались еще к одно му преимуществу книги. Интересно людям бы вает не только то, что было в самом начале, и не только то, что действительно важно или по учительно. Рассказчик сплетен находит слуша телей с не меньшей легкостью, чем рассказчик Илиады. Книг-сплетниц, надо думать, за чело веческую историю было написано немало. Но ни одна из них не только, что со времен Илиа ды, но и с позапрошлого века до наших дней не дожила. Книга сама собой отсеивает болтовню от важного. В то время, как устная сплетня бессмертна, книги-сплетни, книги-пустышки долго не живут.

Но затронув сплетню, мы прикоснулись к новой сфере, с книгами тесно связанной, но книгам не равнозначной — мы прикоснулись ко сфере средств массовой информации. Раз говор о них мы продолжим в следующей бесе де.

III. СРЕДСТВА МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ Мы заметили, что книга возникла из стрем ления передать историю — рода, народа, явле ния, события. Но событие не всегда «тянет» на историю, гораздо чаще о нем достаточно про сто сообщить. Так возникает стремление, по требность передать сообщение, информацию, весть.

Одно с другим тесно связано: марафонский гонец, который так спешил сообщить весть о победе согражданам, что пробежал без роздыха сорок километров, а воскликнув на площади родного города: «Радуйтесь, афиняне, мы побе дили!», упал и умер, — вошел в историю. Гре ко-персидские войны мало кого сегодня вол нуют, но марафонская дистанция входит в программу Олимпийских игр до сих пор, и зна ют о ней миллионы болельщиков.

В этом коренное отличие массовой инфор мации от книги: книгу пишут, чтобы запечат леть, сохранить какую-либо историю на как можно более долгий срок, если удастся, то на века и на тысячелетия. Весть передают своим современникам: только для них она имеет су щественное значение, потому так и спешат ее передать;

весть может опоздать, книга никуда не опоздает. Скорость передачи — важнейшая характеристика известий, и потому издревле люди заботились о том, чтобы содержать гон цов-скороходов, или зажигать сигнальные огни на вершинах и башнях, или перестукиваться с помощью там-тамов. Сигнал, известие должен поспеть: идут враги, или же свадьба у дочери вождя, и все, кого это касается, должны узнать об этом вовремя.

Еще одно отличие, что сообщают не всегда о том, что уже произошло либо происходит, но и том, что может или должно произойти — изве стие о свадьбе, например.

С развитием государственности важное зна чение приобрели указы и распоряжения вла стей. Для этого служил глашатай: «Слушайте, люди, и не говорите, что не слышали!».

И дальше — о новых налогах и повинностях, о новых законах или вольностях, словом, обо всех мало-мальски значительных событиях об щественной жизни люди узнавали на городских площадях из «официального источника», вещавшего живым и громким голосом.

Жители деревень узнавали новости от сосе дей, ходивших в город по делам, чаще всего на рынок или на ярмарку. Но немалое значение в качестве источников информации играли цер ковные амвоны (а в мусульманских странах — мечети).

Как и все на свете, процесс передачи вестей оставался идентичным почти повсюду на про тяжении веков, так, что многие поколения сме няли друг друга, практически не замечая раз ницы ни в орудиях труда, ни в условиях быта, ни в способах получать и передавать вести, ин формацию.

Но вот на исходе Средневековья в Западной Европе начался небывалый за всю человечес кую историю процесс ускорения, который мно гие на радостях стали называть и называют до сих пор прогрессом.

Слово «прогресс» буквально означает про движение вперед и тем самым содержит поло жительную оценку события: человеку свойст венно предпочитать идти вперед, а не возвра щаться вспять, не топтаться на месте или же бродить бесцельно по кругу. Развитию, ускоре нию обычно радуются, и радость эта вполне оправдана, но лет уже сто люди все чаще стали замечать, что цена, которую за это ускорение приходится платить, порой безмерно высока. У нас еще будет случай поговорить об этом под робнее, а пока отметим лишь один из самых важных результатов прогресса, который явился поворотным пунктом для всего процесса меж человеческого общения: изобретение книгопе чатания.

До этого, как мы знаем, все книги перепи сывались от руки. Были они, конечно, гораздо дороже, чем теперь, но и гораздо красивее.

Выражение «с красной строки» означало бук вально, что начальная строка абзаца писалась красными чернилами;

первая буква в абзаце представляла собой нередко изумительную по тонкости и изяществу миниатюру, и не только письмо, но также чтение почиталось не просто умением, навыком, но искусством. Разумеется, я не против всеобщей грамотности, но, вкушая плоды прогресса, стоит порой вспоминать, что он не только что-то дает, но всегда и чего-то взамен лишает.

Собственно, Гуттенберг изобрел не самое пе чать, а способ набора в матрицу заранее отли тых букв. Печать текстов, как таковая, была известна и до него, только тексты эти заранее вырезали на твердой деревянной доске и потом с нее печатали множество оттисков. Было это, конечно, очень долго и неудобно, и совершенно не годилось для сколько-нибудь объемных изданий. Тем более — для срочных. Куда быстрее переписать.

Гуттенберг догадался отливать сначала от дельные буквы из свинца и потом составлять из них тексты. Это была поистине гениальная догадка, одна из тех, что коренным образом меняют жизнь человечества.

Не надо думать при этом, что Гуттенберг жил и работал в каких-то примитивных услови ях (мы часто представляем себе жизнь древних — а пятьсот лет это, наверное, древность! — как-то по-былинному).

В конце семидесятых годов двадцатого сто летия, как раз через пятьсот лет после Гуттен берга, мне пришлось всерьез заинтересоваться проблемами полиграфии: нам был срочно ну жен молитвенник, а на дворе стояла советская власть.

Просто заказать его в типографии, как это легко можно сделать сейчас и так же легко то гда в нормальных странах, было немыслимо.

«Ну, что ж, — сказал я себе легкомысленно, — то, что получилось у какого-то средневеково го немца, вполне может получиться у человека, оснащенного всеми знаниями и технологиями ХХ века!».

То есть, я всерьез был готов воссоздать Гут тенбергов печатный станок!

Не тут-то было: очень скоро в результате штудий в библиотеках выяснилось, что Гуттен берг в своем пятнадцатом веке располагал та кими материалами и технологиями, которые мне, рядовому советскому обывателю, и не снились! — Молитвенники пришлось печатать на машинке.

Но книгопечатание, это ведь, наверное, о книгах? — спросите вы.

Не торопитесь. К средствам массовой ин формации изобретение Гуттенберга имело та кое же прямое отношение. И дело не столько в том, что позднее его методом стали печатать не одни только книги, но и газеты, и афиши, а, главное, в том, что в результате распростра нилась грамотность.

Вот смотрите, и сорока лет не прошло после первого издания Гуттенбергом Библии, а Лютер уже может прибить к дверям церкви в Виттен берге свои тезисы, и при этом рассчитывает не только на то, что их прочитают, но и на то, что его призыв самостоятельно изучать Священное Писание найдет отклик по той простой причине, что теперь Священное Писание у лю дей есть.

Помните, как дорого стоили до этого книги?

— Полную Библию мог себе позволить даже не каждый храм, а не то, что частное лицо, обыч ный бюргер.

Через сорок лет после Гуттенберга Библия в бюргерском доме уже есть. И настало время ее читать.

Мы с вами сейчас не будем обсуждать, как далеко страстная натура Лютера увела его за пределы допустимой полемики, мы лишь отме тим появление нового способа массовой ин формации, неведомого доселе: писаный текст.

Лютер не печатал своих тезисов в типогра фии, он писал свой текст от руки, но не будь к тому времени типографий, некому было бы его на дверях церкви прочитать.

Отсюда недалеко и до газеты. Первую газету стали выпускать в Италии, в Венеции (там же, где впервые в Европе стали использовать сто ловую вилку и варить макароны). Слово «газет та» означало мелкую венецианскую монету:

столько стоил один номер этого информаци онного издания, и постепенно слово закрепи лось как название. На Руси до революции тоже выходила газета, которая называлась «Копей ка», потому что стоила одну копейку.

Дело пошло. Газеты стали выходить повсюду (у нас, как и многое другое, первую газету стал выпускать Петр Первый). Можно сказать, что начался век поистине массовой информации.

Дальше появятся радио, кинохроника, телеви дение… Но прежде, чем идти дальше, любопыт но заметить, что и древние способы оповеще ния не исчезли полностью.

В русской классике, особенно у Лескова, не редко можно встретить фигуру странника, а чаще странницы: профессионального паломни ка по Святой Руси.

От монастыря к монастырю, от праздника к празднику странствовали они с богомолья на богомолье, а по пути их принимали благочести вые люди, тоже чаще женщины, жены купцов (не хочется их обзывать грубым словом «купчи хи»).

Странников кормили, снабжали провизией и мелкими деньгами на дорогу, а в благодар ность те рассказывали разные благочестивые истории, где что произошло, какое чудо, какое исцеление… Много ли было в их побасенках достоверно го? — Трудно сказать.

Для скептических вольнодумцев девятнад цатого века все это было сплошное суеверие, но вспомним величественную фигуру странника из «Подростка» Достоевского: вот уж кто не стал бы размениваться на пустые байки! Как и во всем человеческом, настоящего в странни честве было, наверное, куда меньше, чем пу стой шелухи, но ведь было же, было… IV. СРЕДСТВА МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ (продолжение) В дружных семьях нередко в обычае писать друг другу записки;

порой для этого бывает предусмотрен целый стенд, как в учреждениях.

«Мама, приду к пяти», «Звонила тетя Зина», «Хлеб я куплю»… Люди живут вместе, одной се мьей, и вот им интересно и важно передавать и получать такого рода мелкую информацию.

Средства массовой информации играют ту же роль в общественном, а с недавних пор — и в общечеловеческом масштабе, и сам факт, что нас интересует наводнение в Индонезии или ураган во Флориде, не говоря уже о войне в Ираке, свидетельствует о том, что выражение:

«человечество — одна большая семья» не просто метафора. Именно потому, что мы действи тельно одна семья, нас интересует, звонила ли тетя Зина и какой ураган случился во Флориде.

Средства массовой информации, таким об разом, в своей основе призваны играть и во многом действительно играют очень важную и благодетельную роль — способствуют осозна нию человеческого единства. Такую роль труд но переоценить. Слово «немец» по-русски изна чально значило «немой», «не умеющий говорить»

— еще бы, лопочет не по-нашему. Слово «чукча»

на чукотском означает просто «человек».

Остальные, получается, это что-то другое… Так было у всех народов в древности, а у некоторых сохранилось до сих пор: человек это тот, кто свой, своего роду-племени, а остальные так, немцы, чудь, абстракция… То, что вопреки всякому атавизму сегодня мировое общественное сознание вдохновляют все-таки совершенно иные идеалы, это во мно гом результат развития именно информацион ных процессов. «Образ врага» это совсем не пу стая выдумка. Чтобы ненавидеть кого-то, мало его просто не знать, нужно иметь о нем иска женное представление.

В реальной жизни мы редко кого-то ненави дим. К великому счастью, не так уж и много на свете людей, действительно заслуживающих ненависти. А среди тех, на кого мы сердимся или таим обиду, так ли уж много, положа руку на сердце, подлинных негодяев? Ведь и мы сами, в лучшие свои минуты, признаем, что были к ним не слишком справедливы!

Но вот восстает народ на народ, и нена висть распространяется не на отдельных него дяев, которых, разумеется, в любом народе отыскать нетрудно, но на все население какой то страны (а то и часть населения своей собст венной, как это было у Гитлера с евреями или, боюсь, но и у многих наших соотечественников по отношению к «лицам кавказской националь ности»).

Что для этого нужно? — Воображать не то, что есть на самом деле, а для этого — толком ничего не знать.

Те же «лица кавказской национальности» — это ведь те самые люди, про которых был снят фильм «Кавказская пленница».

Помните, сколько там остроумных, добро душных, да и просто добрых персонажей? Надо ли говорить, что возненавидеть их можно, только лишь ничего толком про них не зная? — И вот средства массовой информации, пусть несовершенно, неполно, а нередко даже искаженно, но знакомят нас друг с другом. И чем больше и чем глубже будет развиваться этот процесс, тем легче будет нам бороться с ненавистью (ибо сама собой она, конечно, ни куда не денется).

Этот процесс, как бы то ни было, идет. При всех очевидных недостатках современного по литического сознания представления современ ного цивилизованного человека о должном и допустимом в отношениях между людьми и на родами ушли далеко вперед по сравнению с тем, что было еще двести, сто, а то и пятьдесят лет назад.

Пушкин одобрял расправу над поляками, которые добивались самого священного челове ческого права — свободы, которую ведь и сам Пушкин ценил превыше всего.

Что так? — Думаю, не слишком ошибусь, предположив, что дело было прежде всего в том, что Пушкин толком поляков не знал. Сре ди его близких знакомых было двое поляков, одного из которых он по праву высоко ценил и уважал, а другого, может, и обоснованно, пре зирал. Были, наверное, и другие встречи и зна комства, но все же — единичные. В Польше Пушкин не бывал, и поляки как целое остава лись для него абстракцией.

Если сегодня кому-то захочется поближе уз нать тех же поляков, хотя бы для того, чтобы решить, стоить ли их любить или ненавидеть, то и в Польшу теперь попасть стало сравни тельно легко, и ездить, собственно, не обяза тельно, сколько угодно информации имеется под рукой… Словом, как ни крути, но хотя бы людям ответственным бороться с ненавистью стало куда легче.

Это очень важно, потому что сами по себе средства массовой информации, как и любые другие средства, могут служить злу с таким же успехом, как и добру. Сколько ложной и вред ной пропаганды, ненужной и развращающей рекламы могут обрушивать эти самые средства на наши бедные головы!.. На палку можно опи раться при ходьбе, палкой можно бить ближне го по голове… И так во всем.

Циники любят утверждать, что всё вообще человек прежде всего стремится использовать во зло. Технический прогресс, мол, вообще су ществует прежде всего благодаря военным за казам, и в конце концов первым общемировым действием, охватившим сотни миллионов лю дей и десятки народов, была Мировая война… Циникам поверить нетрудно, ведь они при водят такие воистину убийственные аргумен ты. Но верить им бесполезно. Если бы они были правы, этот мир просто бы не состоялся, а до сих пор и подавно бы не достоял. Времени раз рушиться у него уже было предостаточно. В конце концов, третьей мировой войны так и не произошло. И это внушает мне надежду, что мы сумеем как-нибудь без нее обойтись.

Все-таки палкой люди гораздо чаще пользо вались как посохом, нежели как дубиной. Ина че и голов на свете уже бы не осталось. Это не оправдание палки, это оправдание человека.

Да, всякие средства мы способны употре бить во зло. Но все-таки гораздо чаще мы упо требляем их на добро. Иначе мир бы не стоял.

Так что человеческая натура, конечно, повре ждена, но не безнадежна.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.