авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 ||

«о. Анри Мартен «ТАК ПОСТУПАЙ, И БУДЕШЬ ЖИТЬ» Беседы и статьи Пересмотренная версия SALVEMUS! 2009 Эта книга находится в ...»

-- [ Страница 5 ] --

Ну да! — Сил вы не тратите, бльшую часть поля зрения занимают неподвижные предметы устройства вагона, вот и естественно вам ощу щать, что мелькает по ту сторону окна, а не по эту. А хотите заставить все мироздание закру житься вокруг себя? — Нет ничего проще!

Встаньте посреди комнаты и крутанитесь во круг своей оси, сколько можете! Что, головка закружилась? — Еще бы! Каково это — весь мир вокруг себя крутить! Недаром теория Эйн штейна произвела в свое время такую голово кружительную сенсацию!

При чем парадоксально, что базу для этой теории заложил никто иной, как сам Галилей. В одном из своих сочинений он описывает сле дующий мысленный эксперимент. Представим себе, что мы находимся в просторном закры том помещении внутри корабля, который движется совершенно прямолинейно и равно мерно (т. е. ни порывов ветра, ни качки, ну, представим!).

Так вот, пока мы находимся внутри этого помещения, у нас нет ни малейшей возможно сти убедиться, движется корабль или же стоит на месте. Как ни прыгай, ни бегай, ни бросай всякие предметы, ничто нам не подскажет, что происходит с самим кораблем. Для этого необ ходимо выглянуть и посмотреть, что происхо дит вокруг. Что это значит? — Да то, что ника кого абсолютного движения и абсолютной не подвижности природа не знает. О всяком дви жении мы можем говорить лишь относительно какой-то точки, которую мы приняли за точку отсчета. Вот что ясно сформулировал сам Гали лей, но не сделал отсюда тех выводов, которы ми Эйнштейн так поразил затем наше вообра жение (включая парадокс о разнотекущем вре мени).

Понадобилось еще триста лет развития нау ки, понадобилось, в частности, чтобы так на зываемые «преобразования Галилея» (да, снова Галилея! Какая шутка Божия!), т. е. математи ческие формулы, относящиеся к равномерному прямолинейному движению, были развиты в «преобразования Лоренца», относящиеся уже ко движению ускоренному — ими воспользовался Эйнштейн, — и, разумеется, много чего еще;

но, я думаю, подробности здесь неуместны.

Конечно, Галилей не смог сделать всех так далеко идущих выводов из своих собственных исследований и экспериментов, чему свиде тельством сама его знаменитая фраза про «вер тится». Судя по ней, он полагал, что Солнце — абсолютный (или хотя бы более абсолютный, нежели Земля) центр движения. Мы же убеди лись (Эйнштейн убедил), что никаких абсолют ных центров в физическом мире искать не приходится. Не потому Бог воплотился на Зем ле, чтобы здесь находился центр мироздания.

Центр мироздания находится на Земле потому, что здесь воплотился Бог. Мы убедились, что точку отсчета выбирает наблюдатель. Наш На блюдатель избрал Своей точкой отсчета именно нас.

ДВА ПОЛЮСА На каждой литургии византийского обряда читается Молитва причащения: «Верую, Госпо ди, и исповедую, яко Ты еси воистину Христос, Сын Бога Живаго, пришедый в мир грешныя спасти, от них же первый есмь аз»… Подобных утверждений, о том, что нету гре шника хуже меня, множество у всех святых, от древних Отцов до св. Франциска и далее.

Долгое время это вызывало у меня недоуме ние: как это человек, изумлявший святостью (а нередко даже чудесами) современников и по томков, ухитрялся не замечать, сколько народу вокруг него заведомо хуже? Что это, кокетство?

— Но власяницы и стигматы из кокетства не носят… Или, как в советские времена, необходимая фигура речи, вроде ссылки на Основоположни ков либо решения очередного партсъезда? — Последнее объяснение казалось мне, человеку, выросшему при советской власти, самым нату ральным. Дескать, какой ты ни святой, а про тив «генеральной линии» ни-ни, иначе не свя тым окажешься, а самым что ни на есть ерети ком, и не помогут ни посты, ни власяницы, ни даже чудеса (среди еретиков ведь тоже немало было постников и схимников)… Причем святой, конечно, не кривил душой — на то он и святой, — а просто впитывал эту «генеральную линию» всеми фибрами, так ска зать, и принципы, как и подобает всякому за служенному идеологу, ставил неизмеримо выше какой-то там реальности. Экое диво — «двое мыслие», для нас, впитавших его, что называ ется, с младых ногтей, прямо с детского сади ка… Но, слава Богу, советской власти больше нет, уходит понемногу и двоемыслие, и вот од нажды поразила меня мысль: а что, если святой и в этом, как и в стольком другом, был прав?

Что, если, воспитанная преизобильной благодатью, проницательность святых Отцов, св. Франциска и стольких других святых дей ствительно подсказывала им ПРАВДУ? — Но как это себе вообразить? Что, не нашлось в Ас сизи и в окрестностях никого хуже, чем Фран ческо Бернардоне?..

Допустить, что святые говорили правду, это одно. Представить себе, что бы эта правда мог ла значить на деле, совсем другое. Поломать го лову мне пришлось немало. В конце концов, я пришел к объяснению, которым собираюсь здесь поделиться. Может быть, оно поможет кому-нибудь правильно взглянуть и на святых, и, что самое главное, на самого себя.

Для начала напомним один из основопола гающих принципов любой научной методоло гии (людям, далеким от науки, не следует пу гаться — ничего сугубо научного в моих даль нейших рассуждениях не будет). Принцип этот таков: что бы ты ни утверждал, ты непременно должен указать, для какой системы отсчета справедливо твое утверждение.

Несмотря на всю свою научность, этот принцип постоянно действует и в нашей по вседневной жизни, в науке его только четко сформулировали и стараются по мере сил от него не отступать. А в повседневной жизни он действует следующим образом: о чем бы мы ни говорили, предполагается, что мы согласны от носительно каких-то общих рамок нашей бесе ды. Возьмем, например, какое-нибудь простое утверждение, скажем: «Обычно люди обедают, сидя за столом на стульях». Исключения, конеч но же, бывают, но именно как исключения, и все вокруг нас с этим утверждением согласны.

Вот это самое «все вокруг нас» и задает молча ливо предполагаемую систему отсчета.

Эта система — все люди нашей культуры, культуры, уже несколько веков назад освоив шей тот вид столовой мебели, к которой мы привыкли. Но было так далеко не всегда, и до сих пор бывает далеко не везде. В Азии, напри мер, многие миллионы людей обедают, сидя на циновках, скрестив ноги, за Полярным кругом — сидя на звериных шкурах, и так далее. Быв шие у истоков нашей с вами культуры греки и римляне за столом не обязательно сидели, а не редко возлежали;

так это было и на Тайной ве чере. Эти примеры можно множить и множить:

даже такими обычными, казалось бы, вещами, как вилкой и ложкой, пользуется сегодня на земле едва ли большинство человечества (вспомним китайские палочки).

Помнить о системах отсчета необходимо да леко не только при защите диссертаций. Ска жем, повторив вышеуказанное высказывание в разговоре с кочевником, вы рискуете привести его в недоумение, а то и попросту обидеть: «Он что же, за человека меня не считает?» Во избежание такого результата следовало бы в начале фразы поставить: «Люди нашей культу ры…»

Мы редко проявляем подобную дотошность, поскольку, как правило, считаем, что это «само собой понятно»… Однако в том-то и беда, что «само собой» это бывает понятно вовсе не все гда, и сколько недоразумений, ссор, даже кон фликтов, даже кровавых, возникло только из-за того, что люди считали «само собой» понятными совершенно разные вещи?

Неудивительно, что именно ученые первыми догадались строго оговаривать системы отсче та: львиная доля научной деятельности состоит как раз из споров, из дискуссий, и было бы весьма нерационально изводить прорву време ни на разрешение таких недоразумений, каких легко возможно избежать.

Спроси обычного человека, какова скорость света, и он, не задумываясь, ответит: «Пример но 300 000 км в секунду». Ученый же или про сто привыкший к ведению дискуссий человек непременно переспросит: «А в какой среде?», что, собственно, и значит: в какой системе от счета? Потому что 300 000 км в секунду это примерная скорость света в вакууме;

в воздухе или в воде она иная.

Так вот. Если бы мы спросили св. Францис ка, в какой системе отсчета он считает себя окаяннейшим из грешников, он бы, разумеет ся, ответил: «В своей собственной, конечно, в какой же еще?».

Вот оно в чем дело. И жители Ассизи, и сов ременники других святых, и мы с вами, их по томки, точно так же рассуждаем каждый в сво ей собственной системе отсчета. Мы срав ниваем святого с самим собой или, еще чаще, с соседом, и приходим к справедливому заключе нию, что святой гораздо лучше — даже меня, не говоря уж о соседе.

Мы рассуждаем при этом примерно так:

«Какой он добрый, мужественный, терпеливый, самоотверженный!.. Я на такое не способен, по крайней мере, в такой же степени;

тем более на это не способны такая посредственность, как этот А., или такой подонок, как этот Б.

Значит, святой гораздо лучше нас всех».

Все вроде правильно, а вот святой почему то не согласен и продолжает настойчиво, чтобы не сказать: упрямо, твердить, что хуже него нет никого на свете!

Иногда думают, что у святого и подход не такой, как у всех, и критерии не такие, а ка кие-то святые. Что для святого зло настолько нестерпимо (как для хорошего музыканта фаль шивая нота, которую другие просто не за метят), что даже то, что мы сочли бы если не достоинством, то хотя бы просто проститель ной (и даже милой) слабостью, для него — омер зительный порок. Вот он и кается и сокру шается о таком, о чем другой на его месте, по жалуй, похвалился бы! Словом, причина в особо обостренной (многие скажут: болезненной) чувствительности святого.

Такое утверждение, в целом, конечно, спра ведливо. Святой действительно воспринимает все, в том числе и зло, гораздо глубже и живее, и зло нестерпимо смердит для него даже тогда, когда другим запах его представляется чуть ли не благоуханием. Но все же такое объяснение грешит неполнотой.

Действительно, за что же такое выборочное неприятие зла в себе самом в ущерб всем остальным? Что за такая вывернутая гордыня?

Почему это я не спускаю себе того, что в ближ нем переношу терпеливо и даже охотно?..

Но тогда, может быть, причина в том, что для святого особо нестерпимо собственное зло, поскольку он сознает, как много благодати по лучил, и в результате его грех приобретает со всем особое значение? — Но что-то я не припо минаю у святых такого увлечения, как состя заться с окружающими в том, кто сколько по лучил благодати.

Спроси святого, и он наверняка ответит, что благодати каждый из нас получил и про должает получать гораздо больше, чем доста точно (не говоря уже: чем заслужили). И, зна чит, зло в ближнем для него должно быть по меньшей мере таким же нестерпимым, как в себе самом. А иначе — что это за любовь? А без любви — какая же это святость?

Наше недоумение становится еще более по нятным, если провести сравнение с больницей, с палатой тяжелобольных. Что мы скажем о та ком больном, который только и знай, повторя ет: «Ах, я самый тяжелобольной во всей палате, даже во всей больнице нет никого, кто был бы больнее меня!».

«Да что ты, — говорят ему, — ты-то как раз вовсе даже ничего, вон, и с постели сам вста ешь, и воду соседу ко рту подносишь: у того самого руки стакана не удерживают… Какой же ты самый больной?» — «Ах, нет, — тот про должает, — я самый больной из всех в этой больнице!».

Да это не святой, мы скажем, а эгоист ка кой-то самозамкнутый, ипохондрик закомплек сованный (хотя, конечно, соседям по палате помогает знатно)! А чем же в этом отношении отличаются вопросы духовного здоровья от во просов «корпусной», так сказать (от латинского «корпус» — «тело»), сиречь «телесной» медици ны?..

Мы начинали с системы отсчета;

ну, так что же у него, у святого, за система отсчета такая, что заставляет его приходить к такому стран ному, с нашей точки зрения, выводу?

Система точно такая же, как и у каждого из нас, только смотрит он на нее не как мы, при свете обычного человеческого разума (которому наши рассуждения тоже вовсе не противо речат!), а святой потому и святой, что умеет (поскольку учится этому всю жизнь) смотреть на все не просто в свете человеческого разума, а видеть все во свете Божием.

А в этом свете и мы сами, и весь мир вокруг нас, люди и предметы, факты и события пред стают, условно говоря, в виде некоей сферы, шара, верхним полюсом которого является Бог, а нижним — именно самым нижним, ниже не куда! — я.

Почему вдруг я, и в самом низу?! — Поста раюсь сейчас объяснить.

Всякая драма, будь то в жизни, будь то на сцене, протекает всегда с участием какого-то числа активных действующих лиц. Активных, значит, обладающих собственной волей, способных самостоятельно определять линию своего поведения.

В той жизненной драме, что разворачивает ся перед глазами каждого из нас, в которой каждый зритель и участник, с личной точки зрения, в личной системе отсчета каждого та ких активных действующих лиц всего лишь двое: Бог и я.

Все остальные и всё остальное, кого и что я вижу вокруг себя, как бы себя ни вели, что бы ни делали, пугали меня или радовали, по сути выполняют только волю Божию и в этом смыс ле активными действующими лицами не яв ляются — как в американских фильмах киллер часто говорит, стреляя в жертву: «Ничего лич ного!». Дескать, это другой меня послал (и, ста ло быть, за это отвечает), а мне самому ты, мо жет, даже симпатичен!

И точно так же, целуешь ты меня или руга ешь, лечишь или убиваешь, ты это делаешь только потому, что такова воля Божия обо мне.

«Еще чего! — ты возразишь, — я тебя потому убиваю, что я тебя терпеть ненавижу!» Но откуда бы ты взял эту твою ненависть, если бы промысел Божий не свел нас однажды в про странстве-времени?

И дальше, ненавидеть-то ненавидишь, но ведь не каждый, кто ненавидит, убивает, и не каждый, кто любит, целует: уж это как у кого получится, что тоже, в конечном счете, опреде ляет Бог.

«Выходит, — чешешь ты в затылке, — Бог нас свел, чтобы я тебя убил?» — или, как в дет стве мы пели на мотив лезгинки: «Ах, зачем я создана? — Чтоб зарезал я тебя!»? — Однако шутки шутками, а выходит именно так.

С этой мыслью примириться нелегко. Мы, конечно, знаем, что Бог прописал нам земную смерть как лекарство от худшей болезни — смерти вечной, но знать и соглашаться не одно и то же. Ребенок тоже знает, что мама вызвала врача с уколами не для того, чтобы его пому чить, но чтобы вылечить, однако не дается, кричит, вырывается — видели? Себя вспомни ли?

Но память, собственно, особенно и напря гать не нужно: мы точно так же ребячливо ве дем себя до сих пор. Все наши горести, несча стья, беды, затруднения и неурядицы мы гото вы приписать чему угодно: стечению обстоя тельств, злой воле окружающих, плохой погоде, только не Богу, всемогущему и милосердному.

Потому что приписать их Богу значит приз нать, что я их заслужил. И, значит, не отпихи вать их от себя изо всех сил, но принимать их с охотой и благодарностью, вопреки боли, вопре ки страданиям. Но этого-то нам и не хватает.

Редкий ребенок не сознает, что мама ставит ему уколы не со зла;

но куда более редкий при мет их поэтому безропотно, глотая слёзки и ры дания. (Святые, наверное, как раз из этих, са мых редких…) И все же трудно отделаться от ощущения кощунства — приписывать Богу, воле Божьей все беды и несчастья, все огорчения и неудачи?

Все цунами, землетрясения, чуму, проказу, нацистов, террористов и того, который догни вает в мавзолее?

Чтобы слегка поправить дело, богословы на стойчиво различают волю Божию и Божье по пущение. Показать, в чем тут разница, очень легко на примере той же мамы с уколами.

Мама не хочет, чтобы ее ребенку было больно, она хочет, чтобы он поправился. Но если вы здороветь без уколов не получится, она согла шается на уколы. Здоровье ребенка — ее цель, ее воля. Уколы с болью — средство, попущение.

И точно так же Бог. Его цель, Его воля — наше спасение и счастье. А все цунами с тер рористами — попущение, поскольку служат на шему спасению.

Действительно ли служат, и нельзя ли было как-нибудь обойтись хотя бы без… — у каждого найдется, без чего он пожелал бы обойтись в первую очередь, — вопрос, конечно, сложный.

Настолько сложный, что обсуждать его сейчас нас увело бы слишком далеко от нашей темы.

Когда-нибудь мы непременно к нему вернемся, а пока достаточно признать, что святые — это те люди, которые, задавая Богу вопросы, согла шаются на Его ответы даже тогда, когда не в силах их понять.

Для них все то, что происходит с человеком, это ответы Божии на человеческие мысли и по ступки. Ответы адекватные, справедливые, наилучшие из всех возможных. «Не Моя воля, но Твоя да будет…».

И если что-то нехорошее случается со мной, то это значит, что ничего другого для меня Бог предложить в создавшейся ситуации не может.

Все остальные предложения были бы менее по лезны для меня. И если то, что происходит, мне не нравится, я знаю, кого за это обвинять.

Себя.

Больше того. Мы говорили, что в жизненной драме каждого человека только два активных действующих лица — Бог и я. Поскольку каж дый человек и каждое явление способны совер шить со мною только то, чего желает или что попускает Бог, то собственной их волей в рам ках моей личной системы отсчета можно пре небречь. По крайней мере — психологически это гораздо легче и наверняка полезней — от носительно злых проявлений.

Не потому убийца убивает, что зол, и оскорбитель оскорбляет, что хам, а потому, что Бог им это позволил, попустил. Пистолет килле ра мог дать осечку — и давал;

хам мог бы по перхнуться собственным оскорблением — и это тоже наверняка не раз случалось. А если не слу чилось, если пуля либо злое слово все-таки меня достигли, значит, по или не без воли Божией.

Только одно существо во всей вселенной мо жет сделать мне и со мною то, чего не хочет и не попускает Бог, и это существо — я сам. Вот что значат слова «свободная воля». Вот в каком смысле можно говорить о ней: только относи тельно себя, только в собственной системе от счета.

Боже меня упаси навести вас на мысль, буд то я признаю свободу воли только за собой, а остальных считаю какими-то роботами, авто матами по исполнению Божией воли. Вовсе нет.

Я утверждаю следующее: у каждого из нас свой собственный мир, составленный из вос приятий, ощущений, переживаний, отноше ний, воспоминаний, и так далее, словом, всего того, что составляет жизнь нашей души и что я для простоты назвал личной системой отсчета.

И в этом мире свободна только воля Божия и моя собственная воля.

Причем свободна моя воля только по отно шению ко мне. Вернее, волить я могу и о тебе все, что захочу, но выполнить сумею только то, что мне позволит Бог. А вот с собою сотворить я могу гораздо больше: не только то, чего жела ет Бог, но и то, чего Он заведомо не хочет и даже прямо и неоднократно мне запрещает.

И точно так же каждый человек внутри своего собственного мира. Каждый свободен лишь относительно себя, а относительно других — постольку, поскольку позволяет Бог.

Вот и выходит, что между мной и Богом — целый мир, в котором каждая песчинка, каж дая травинка, каждый человек и каждая ба цилла только и делают, что исполняют волю Бо жию. Лишь одно существо во всей вселенной нарушает ее, и существо это — я сам. Кто же я после этого, если не самый окаянный грешник?

И найдется ли хоть что-нибудь, хоть кто-нибудь на целом свете, кого я мог бы справедливо по ставить ниже себя? — Конечно, нет. Вот что, по-моему, имели в виду святые.

НЕПОГРЕШИМ ИЛИ БЕЗГРЕШЕН?

(филологический практикум) Немного найдется вопросов, вызывающих столько споров, недоумений и недоразумений, как вопрос о папской непогрешимости.

Подробно и по существу об этом стоит пого ворить особо, а пока остановимся на, казалось бы, формальном, но тоже весьма немаловаж ном аспекте, поскольку он-то как раз и подли вает немало масла в огонь.

Дело тут в том, что слова «непогрешимость»

и «грешить» одного корня и сходного звучания, отчего многим кажется, что «непогрешимость»

означает то же, что и «безгрешность». Это, ра зумеется, не так, но путаница возникает.

Во избежание такой путаницы в последние годы в русской католической литературе тер мин «непогрешимость» (лат. infallibilitas) все ча ще стали заменять менее точным для данного контекста словом «безошибочность».

Однако, на мой взгляд, такая замена не только не вполне корректна филологически, но даже затемняет суть дела, и мы постараемся сейчас это разъяснить.

Рассмотрим три понятия, четко различаю щиеся в русском языке:

«грех» — «ошибка» — «погрешность».

«Грех» — намеренное, как правило, в полном сознании, нарушение Божьих заповедей, про ступок, связанный с моральной, а нередко и с уголовной ответственностью.

«Ошибка» — вызванное недостатком инфор мации, внимания или квалификации ложное суждение либо невольное, ненамеренное дей ствие, имеющее негативные последствия, или даже действие намеренное, но когда наступив ших негативных последствий не предвиделось.

Наконец, «погрешность» это ошибка настоль ко незначительная, что ее вполне можно не заметить даже при соответствующей инфор мированности, внимании и квалификации:

«погрешность в вычислениях», например. По нятно, что даже самая малая погрешность спо собна очень радикально исказить результат на ших действий, если ее вовремя не исправить.

Поэтому все мало-мальски важные вычисления проверяются по многу раз.

Понятно и то, что между этими понятиями нет глухой стены: значительная погрешность превращается в ошибку, а ошибка, повлекшая за собой тяжелые последствия, факт чего мож но было бы предвидеть, квалифицируется уже как преступление, тем самым и как грех. В уго ловном праве это называется «преступная ха латность».

Основная разница между ошибкой и по грешностью заключается, тем не менее, в том, что квалифицированный специалист, вообще говоря, может и обязан не допускать ошибок:

мы это ясно сознаем, когда говорим об «ошибке хирурга», например, или об «ошибке водителя», — а вот от погрешностей не застрахован никто.

Никто, кроме Папы. Мы, католики, верим, что Папа, исполняя свою вселенскую учитель скую миссию и при четко оговоренных услови ях (ex cathedra) пользуется особой благодатью и предохранен Богом не то, что от ошибок, но даже и от малейших погрешностей.

Собственно, только для этого — для непогре шимости — и необходима сверхъестественная помощь: безошибочные суждения, опираясь на свою информированность и квалификацию, способен высказывать каждый разумный чело век, лишь бы только он не выходил за сферу своей компетенции.

В том-то и состоит особая благодать, что папские вероучительные утверждения предох ранены не от ошибок (для этого, как мы сказа ли, нет нужды в особой благодати, достаточно одной лишь добросовестности и благоразумия), но именно от погрешностей, и потому не только неоправдано, но даже прямо запрещено под вергать их после оглашения проверке и перепроверке (вера в это, собственно говоря, и «делает католика»).

Мы видим, таким образом, что позиционно, хоть и не по звучанию, как раз «непогреши мость» располагается дальше от «безгрешности», чем «безошибочность», для которой необходимы определенные моральные качества: бла горазумие, добросовестность, — тогда как для «непогрешимости» необходимо и достаточно только лишь занимать соответствующую дол жность (а можно ли занять такую должность без подобающих моральных качеств, это уже вопрос не филологии).

Именно так: благодать непогрешимости свя зана с должностью, а не с личностью, и потому представляет собой, если угодно, «техническое преимущество», а не моральное достоинство.

Для примера: тот, кому доступна «правитель ственная связь», приобретает дополнительные возможности, но только в силу этого морально лучше не становится.

Вот почему ни один, даже самый «властолю бивый» Папа, и ни один, даже самый фанатич ный католик, никогда не связывали папской должностной непогрешимости с личной без грешностью.

Об этом говорилось так ясно, определенно и неоднократно, начиная от самого догматиче ского определения I Ватиканского собора и до наших дней, что, казалось бы, давно уже во прос исчерпан, ан нет! — То и дело нам заяв ляют: «Вы, католики, утверждаете, что у вас Папа безгрешный!», — и сколько ни тверди в ответ: «Да грешный он, грешный! У него и лич ный исповедник имеется!», — все равно не слы шат.

ЗЛАЯ ВАРВАРА Помните сказку: «Добрый доктор Айболит, он под деревом сидит»?

А есть у Корнея Ивановича Чуковского и бо лее подробный вариант, в прозе. Там описано, как чудесно жилось доброму доктору в компа нии его друзей-животных: собаки Авы, попугая Карудо, обезьяны Чи-чи, и прочая, и прочая...

Все было хорошо, одно мешало: злая сестра доктора по имени Варвара. Она животных не любила, все время всех бранила, всем грозила и, как могла, отравляла всем существование. В конце концов от нее каким-то образом отдела лись, и животные радостно запели:

«Шивандаза-шивандаза, Фундуклей и дундуклей, Хорошо, что нет Варвары, Без Варвары веселей!».

На этой веселой ноте сказка заканчивается, но мне хочется сказать несколько слов в защи ту бедной Варвары.

На самом деле, вряд ли Варвара была такая уж злая, по крайней мере, поначалу. Нет, ско рее всего, она была самой обыкновенной жен щиной. Это доктор был человеком необыкно венным, чрезвычайно добрым, а его сестра была самая обыкновенная.

И вот, чем же занимаются обыкновенные женщины в обыкновенных домах? — Правиль но, ведут хозяйство. А если дом необыкновен ный, если он полон собак, попугаев, обезьян, тянитолкаев и всего такого? — И все они едят, рычат, свистят, линяют и гадят!

Кто готовит на них на всех еду и убирает за ними клочья шерсти, перья и все другое?

Доктор? — Как бы не так! Ему некогда, он «ста вит и ставит им градусники».

И правильно — доктор должен лечить. А за всем хозяйством приглядывать его сестре. И вот из года в год — собаки, попугаи, обезьяны, тянитолкаи, и снова, и снова, и нет им конца и края... — от такой жизни не то, что взвоешь, зверем зарычишь! В ветлечебнице или на фер ме тоже приходится ходить за зверьми, но в ле чебнице хозяева зверей платят за лечение, а на ферме от овец да коров самый наглядный и весомый прок, а здесь? Какой прок от тяни толкая или паршивой обезьяны Чи-чи? — И, кстати, на что вообще доктор живет и содер жит всю эту ораву?

В сказках редко обращают внимание на та кого рода вопросы, но раз уж он возник, осме лимся предположить, что доктор жил, имея, очевидно, некоторый капиталец, небольшую ренту, полученную, надо думать, по наследству.

Судя по той легкости, с какой он отправился в Африку, жил доктор не в советской стране, а в такой, где рента, наследство и поездка загра ницу — вещи вполне обычные (видимо, это до брая старая Англия, тем более, как помнится, «Доктор Айболит» — авторизированный пере вод с английского).

Ну, и как же добрая старая англичанка должна была воспринимать такую ситуацию?

— Полон дом всяких рычащих, мычащих, виз жащих, а главное, жующих и пачкающих тва рей, а братец, получивший наследство от кого то, кто и ей ведь не чужой, вместо того, чтобы нанять прислугу и хоть как-то облегчить ей жизнь, все семейные денежки изводит на вот эту катавасию!

Добро бы практиковал, как все нормальные ветеринары, так нет же: «Приходи к нему ле читься и корова, и волчица, и жучок, и червя чок, и медведица!». И мало того, что от жучка и червячка какой прибыток? — А еще ведь смот ри, не наступи на кого из пациентов ненаро ком, а иной и сам, того гляди, наступит на тебя и не заметит!

Так что нетрудно себе представить, как с го дами обыкновенная женщина Варвара превра тилась в образцовую ведьму, с исчезновением которой все вздохнули с облегчением.

Обезьяна Чи-чи научилась, наверное, под метать и стряпать, а собака Ава — линять где нибудь на стороне (а еще до блеска вылизывать за всеми посуду языком). Попугай Карудо — докладывать о посетителях, а тянитолкай — но сить воду и возить тележку с провизией...

Словом, все устроилось чудесным образом, и только Варвару постиг очевидный жизненный крах, вплоть до полного исчезновения.

Как можно было бы ей помочь? Может быть, доктору стоило бы оказаться чуть меньше доб рым к несчастным жучкам и червячкам и чуть больше средств и заботы уделять своей нес частной сестре?.. Но нет! Доброта доктора пог лощала его целиком, он просто не мог отказать в заботе ни одному больному существу (а Вар вара ведь была здорова!), — и будь он не таким, то и сказки никакой бы не было, и, стало быть, никакой Варвары не было бы тоже!

Самим своим существованием Варвара обя зана его неимоверной доброте — об обозленных раздражительных домохозяйках сказок никто не пишет!

...А что Варвара могла сделать, чтобы не быть такой злой и, в конечном счете, несчаст ной? — Да очень просто: взять да и полюбить всех этих жучков и червячков, собак и тяни толкаев!

Это вовсе не так трудно: у жучков бывает такой великолепный хитиновый панцирь с ме таллическим отливом, а их лапки так приятно щекочут, у червячков — такая трогательно нежная кожица, и такая прохладная!

О собаках я и не говорю — очень многие прекрасно умеют любить собак, а вот тянитол кая — вы только представьте себе это изуми тельное существо с двумя головами, что смот рит на вас двумя парами огромных ласковых послушных любящих глаз! Как же можно его не любить? Как можно не любить их всех?..

Так что Варвара вполне могла бы, если бы захотела, их полюбить, и ее жизнь из трудной и мучительной превратилась бы в трудную, но осмысленную и счастливую, как у ее брата.

В том-то и дело, что она не захотела (вы представляете себе эти поджатые губы, вздер нутые плечи: «Фу! Вот еще!»), и в результате превратилась из обыкновенной женщины по имени Варвара в «злую Варвару».

Так бывает с каждым, кто из-за своей ма ленькой, «личной» правоты не умеет и не хочет увидеть большую правду, и так бывает, разуме ется, не только в сказках, но и в жизни.

Впрочем, вся наша жизнь — одна большая сказка. Ее Автор, Создатель — неимоверно до брый Бог, Которому действительно дороги и жучок, и червячок, и медведица, и, главное, все мы, каждый из нас.

Мы призваны и мы обязаны быть на Него похожими: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф 5,48). И если быть та кими добрыми, как Айболит, у нас выходит не у всех и не всегда, то, по крайней мере, мы должны не быть такими злыми, как Варвара.

Каждый из нас видит вокруг себя людей, которые ему напоминают то жучков и червяч ков, то псов, а то и тянитолкаев. Терпеть их, общаться с ними порой такая мука! А лекар ство от этой муки только одно: полюбить.

Если мы захотим, у нас непременно полу чится. Это совсем не так сложно, как кажется, когда мы раздражены, обижены, надуты. Надо только захотеть, и очень скоро мы просто уди вимся, сколько любви, оказывается, таилось внутри нас!

Если же нет, если не захотим, то очень скоро из обыкновенной Варвары, Марьи, Ивана, Пет ра мы превратимся в злую Варвару, злую Ма рью, злого Ивана, злого Петра, и тогда нам по сле долгих лет трудов, мучений, ненависти, стрессов и болезней останется только исчезнуть со страниц волшебной сказки жизни, а все остальные, избавившись от нас, облегченно вздохнут, и даже если, ради приличий, про вожать нас будут торжественными маршами с оркестром, все равно в душе у всех неотступно будет звучать:

«Шивандаза-шивандаза, Фундуклей и дундуклей!..»

ILLUSTRISSIMI УДИВИТЕЛЬНЫЕ ПИСЬМА АЛЬБИНО ЛЮЧАНИ С мая 1971 г. в «Вестнике св. Антония», журнале, который издают братья-францис канцы в Падуе, стали появляться удивитель ные письма, адресованные различным знамени тостям — по-итальянски Illustrissimi, — автор которых в письме к Чарльзу Диккенсу харак теризует себя так:

«Дорогой Диккенс, к Вам обращается епи скоп, взявший на себя странную обязанность каждый месяц писать письмо какому-либо зна менитому персонажу».

Этим епископом был кардинал Альбино Лю чани, Патриарх Венеции, в дальнейшем — Па па Иоанн-Павел I.

Письма, обращенные к самым различным персонажам, как историческим, так и литера турным — Маркони, св. Бернардину Сиенско му, Пенелопе, Пиноккио и другим, — составили в дальнейшем целый том, переведенный на многие языки.

Этот забавный список персонажей, однако, не должен вводить нас в заблуждение: Патри арх Венеции не просто забавлялся. В его пись мах, и вправду обильно сдобренных юмором, речь идет о вещах, тем не менее, самых важ ных и серьезных, хотя в основном и простых, как хлеб и дыхание: о жестокости и милосер дии, об истине и заблуждении, о доверии и ли цемерии...

Ниже мы приводим с небольшими сокраще ниями свой перевод письма кардинала Альбино Лючани нашему старому знакомому — Павлу Ивановичу Чичикову.

Письмо озаглавлено так:

ВРЕМЯ ЛИЦЕМЕРОВ «Павлу Ивановичу Чичикову Господин Чичиков!

Визитная карточка, оставленная Вами в го стинице, где Вы остановились, представляет Вас в качестве «коллежского советника», т. е.

обладателем чина, равного званию полковника царской армии.

Гоголь описывает Вас, как ни красавца, ни урода, ни слишком полного, ни слишком худо го, не старого, но и не слишком молодого. Но тот проект, который Вы носили в голове, был поистине шедевром своего рода.

(Описание проекта, слишком хорошо из вестного русскому читателю, как и первых шагов Чичикова в губернском городе, мы опус каем. — А.М.)...Вы удачно начали, Чичиков;

Ваша безмер ная ложь обещает Вам тысячные барыши, разумеется, за счет других.

В том-то и загвоздка. Вы, безусловно, ми лейший человек, Ваша выдумка оригинальна, но... Вы передергиваете! А хуже всего то, что общество аплодирует Вам, мошеннику в кремо вых перчатках, и превозносит Вашу утончен ную ложь. И если бы Вы были одиноки! Но вас легион.

Талейран заявляет, что слово дано Богом, чтобы «скрывать свои мысли»;

Байрон называ ет ложь «ничем иным, как замаскированной правдой»;

Ибсен в «Дикой утке» защищает «жиз ненную ложь», утверждая, что большинство смертных нуждается во лжи, чтобы жить;

Андреев скорбно утверждает во «Лжи», что правды больше не существует;

не говоря уже о практическом поведении стольких людей, счи тающих способность к подлогам и обману сви детельством ума и ловкости в делах.

Увы! Благодаря новейшим средствам ком муникации мы пришли сегодня к еще более во пиющим фактам, таким, каких Вы, Чичиков, даже не смогли бы вообразить, и которые слу жат на пользу малому числу людей в ущерб очень многим.

Жильбер Сисброн как раз недавно выпустил из своей кузницы новый психологический ро ман. Вам, великому лицемеру, может показать ся интересным то, что озаглавил он его: «Наста ло время лицемеров!».

Лицемеры, которых описывает Сисброн, это деятели большой прессы, которые, распро страняя скандальные подробности и оскорби тельные инсинуации, возбуждают в публике худшие инстинкты и понемногу искореняют всякую мораль.

Сисброн мог бы прибавить к большой прессе также кино, радио, телевидение. Если этими новыми средствами, которые сами по себе очень полезны, манипулируют ловкачи, они способны своим зрительным и звуковым воз действием и силой убеждения, тем более эф фективной, что она скрытая, постепенно при вести детей к ненависти по отношению к наи лучшему из отцов, и к тому, чтобы видеть чер ное белым.

Ваш обман, Чичиков, вместе с сопровождав шими его улыбками и льстивыми компли ментами, сегодня может быть умножен в тыся чу раз и сделаться обманом коллективным, на циональным, интернациональным и планетар ным, и сделать из нашей эпохи прежде всего время лицемеров, как это и говорит Сисброн.

И более того. Посредством прессы, радио, телевидения мы не сообщаемся напрямую с го лыми фактами, но с их весьма изменчивой ин терпретацией.

Это наводит многих на губительную мысль, что мы никогда не можем добраться до исти ны, но всего лишь до тех или иных мнений.

«Прежде существовала уверенность, — гово рят они, — но теперь эпоха предположений, а не верований».

Философы подливают масла в огонь: «Язык, — говорят они, — не в состоянии выражать мысль. Истина относительна, она меняется в зависимости от эпохи и людей».

Отсюда следует недостаток у многих дове рия к истине, к человеческому разуму, к силе логических аргументов;

и люди довольствуются тем, что отдаются на волю впечатлений, без критики и рассуждений. Что ложно для одного, истинно для другого;

и таким образом за ложью признаются те же права гражданства, что и за истиной. Какое оскорбление достоинству человека и благости Бога, создавшего человека способным к достоверному знанию!

Ладно бы еще, если бы дело ограничивалось природной сферой, но ведь говорят и такое:

«Все мы неспособны познавать истину. Не когда Церковь обладала учительным авторите том — магистерием, но теперь мы все находим ся в состоянии поиска;

мы живем в эру плюра лизма в области веры».

Вот только вера никак не плюралистична:

можно допустить здоровый плюрализм в теоло гии, в литургии, еще в других вещах, но ни когда не в самой вере. Стоит только узнать, что Бог открыл истину, и ответом на это может быть только «да» — для всех людей и всех вре мен: «да» с убежденностью и отвагой, без коле баний и проволочек.

И нужно энергично отвергнуть идею, что ис тины веры всего лишь выражение определен ного состояния сознания и определенной ста дии в жизни Церкви. Эти истины всегда досто верны, даже если поддаются все лучшему ура зумению и выражению посредством новых формулировок, более точных и лучше приспо собленных к новым временам.

Что до магистерия — учительного авторите та, — он существовал и, в собственных своих пределах, существует до сих пор. А иначе Церковь перестала бы быть апостольской, и не было бы истиной то, что «Иисус Христос вчера, ныне и во веки Тот же».

В отличие от этих сомневающихся и скепти ков, Вы, Чичиков, сохраняете бесстрашное по стоянство в своем деле. Вы с апломбом сыплете цифрами, даете заверения, преодолеваете пре пятствия.

Есть люди, подобные Вам в своей непоколе бимой уверенности: это те, которые, вообра жая, что движимы пророческим духом, непре станно обличают людей и учреждения. Проро ческие обличения это модный литературный жанр в католической Церкви. Я не отрицаю за теми, кто к нему прибегает, намерений в целом справедливых, а также любви к Церкви;

но при этом скандал, вызванный их обличениями, нередко даже напрямую ставится целью: «Что бы пробудить иных людей, необходимы гром и пушечная канонада!».

Св. Апостол Павел предпочитал говорить по другому: «Если пища может послужить паде нию брата моего, я лучше во веки не стану есть мяса, нежели допущу, чтобы брат мой пал». И по-другому поступали прочие святые, особенно те, которых любят у вас в России, например, святой Николай: постоянно заботясь о том, что бы не погрешить против милосердия, они го раздо больше упрекали самих себя, нежели других.

В семнадцатом веке Мадлен де Ламуаньон, дама из высшей знати и вместе с тем монахиня конгрегации Милосердия, прочитав «Сатиры»

Буало, нашла их слишком злыми и открыто выразила это поэту.

— Я приму во внимание ваше замечание, — отвечал Буало, — но позвольте мне, по крайней мере, писать против турецкого султана, ярост ного врага Церкви!

— О нет! Ведь речь идет о государе, и следу ет оказывать почтение власти, какой он обле чен.

— Но вы дадите мне позволение хотя бы на писать сатиру на диавола? — воскликнул Буало с улыбкой. — Не станете же вы отрицать, что он того заслуживает!

— Диавол уже достаточно наказан. Мы дол жны стараться ни о ком не говорить никакого зла, иначе мы рискуем сами ему подвергнуться!

Не из желания ли избежать такого риска все оказывали Вам полное доверие, Чичиков? Дру гим повезло куда меньше, чем Вам, даже когда они говорили правду!

Так было с одним солдатом, раненным в но гу. Он попросил товарища отнести его в поле вой госпиталь, но пока товарищ его нес, ядром ему оторвало голову, да так, что сострадатель ный помощник заметил это уже только в госпи тале, когда хирург ему сказал:

— Зачем ты притащил сюда этого парня без головы?

— Вот обманщик! — возмутился солдат. — Ведь мне он сказал, что ранен в ногу!

Лучше всего предпочесть средний путь. Ни слепое и безмерное доверие ко всем людским словам и поступкам, и ни преувеличенное сом нение, весь мир подозревающее во лжи. Вот как избежал слепого доверия инспектор поли ции, задержав двоих мужчин, одетых в синие рабочие комбинезоны и грузивших свинцовые трубы на грузовик.

— Как вы поняли, что это были воры, а не рабочие? — спросили его.

— Для рабочих они работали слишком бы стро.

...Коллежский советник Чичиков! Гоголь пи шет, что пускаясь в свое грандиозное надува тельство, Вы не преминули перекреститься.

Тем самым, прежде, чем приступить к обману, Вы призвали Того, Кто «пришел, чтобы свиде тельствовать о истине», Того, Кто Сам есть ис тина и Кто сказал: «Да будет слово ваше: “Да?

— да”, “Нет” — нет”». Вы смешали истину и ложь с немыслимой непоследовательностью.

Вот самая прискорбная сторона Вашего лице мерия.

Чтобы жить, как подлинные христиане, мы стараемся делать противоположное тому, что делали Вы. Мы за жизнь без двойственности и фальши.

Не поминайте нас лихом!»

P.S. переводчика Лично для меня такое отношение к герою «Мертвых душ» явилось открытием. Помнит ся, когда мы проходили знаменитую гоголевс кую «поэму» в школе, отношение к Чичикову у нас было самое сочувственное, и воспринимал ся он скорее как «луч света в темном царстве»

на фоне всех этих Ноздревых и Собакевичей...

Да и как еще прикажете выжить неординар ному человеку в гнетущих условиях тираничес кого режима? — Но вот как видит вещи во всей их простоте христианин: ложь и обман омерзительны сами по себе, против кого бы они ни были направлены.

Неужели для того, чтобы действительно это почувствовать, непременно нужно быть Патриархом Венеции?!..

ИНКВИЗИТОР И АКУНИН Инквизитор это я. А замечательный писа тель Б. Акунин подпал под осуждение моего личного инквизиционного трибунала следую щим образом.

Когда впервые мне попалась восторженная рецензия на новомодного писателя Б. Акунина, она меня не столько воодушевила, сколько на сторожила.

Меня, как очень многих, реклама раздража ет, но это вовсе не является защитой от ее воз действия. Так и теперь: едва увидев у знако мых своеобразно оформленную книжку «Б.

Акунин. Турецкий гамбит», я тут же стал ее чи тать. Текст мне понравился, но не понравилась завязка. Героиня, если помните, столичная ба рышня, отправляется из романтических побу ждений на русско-турецкий фронт, и в ре зультате попадает в прескверную ситуацию в каком-то болгарском захолустье.

Не люблю, когда приключения начинаются потому, что человек сам себе их ищет. От капи тана Гаттераса и до Петьки из катаевского «Бе леет парус одинокий», герои, сами лезущие на рожон, не вызывают моего сочувствия. Едва на полюсе не замерз и тронулся умом? — Вольн же было тебе лезть на полюс, гулял бы себе по Пикадилли! Едва тебя жандармы с революцио нерами не подстрелили? — Так нечего было по помойкам шарить со всяким босячьём, ходил бы чинно в свою гимназию!.. Ну, и так далее.

Другое дело Джим из «Острова сокровищ»

или тот же Гарри Поттер. Ни один и ни другой совершенно не искали себе никаких приключе ний, больше всего они хотели жить спокойно, как все нормальные люди — того же самого хочу и я, — а приключения сами нежданно сваливались на них, затягивали, как смерч или водоворот.

Вот тут и выяснялось, кто чего стоит, и на поверку вышли они героями почище упрямца Гаттераса или мягкотелого Петьки, которым Гаврик, как хотел, так и вертел (и девушку в дальнейшем отобрал, см. «Хуторок в степи», а впрочем, чего туда см.!).

Словом, вы поняли: по-моему, герою подоба ет принимать вызовы судьбы, а не самому бро саться вызовами. Герой не хулиган и не забия ка. Он не ищет приключений, он их встречает.

Герои у Гомера вовсе приключений не искали, ни Гектор, ни Ахилл, ни Одиссей, напротив, старались, как могли, от них отделаться.

Или, как это великолепно выражено у Архи лоха:

Сердце, сердце, грозным строем Стали беды пред тобою.

Поднимись, и встреть их смело, И сраженье дай судьбе!

Вот именно: судьба напала — дай сраженье.

А не бегай по сомнительным болгарским хар чевням за женихом, который тебя не звал, не ждал и не обрадовался. Книжку я отложил.

Сколько-то времени спустя увидел я эту же книжку у своего друга, который обычно не чи тает детективов, и удивленно спросил:

— Что, это тебе нравится?

— Да так, интересно было посмотреть. Ты знаешь, «Акунин» это ведь псевдоним! На са мом деле он Чхартишвили.

— Вах! — подпрыгнул я на месте. — Чхарти швили! Грузин, слуши! — во мне взыграл па триотизм. В Грузии родился я и вырос, и мне она родная, невзирая на французскую фами лию и на то, что с детства числил себя русским.

Я стал читать.

И не пожалел! Рецензии ни капельки не пре увеличивали: действительно, захватывающе интересно. Что за коллизии, что за изобрета тельность, что за изысканная тонкость деталей!

Вот например, в «Левиафане», который, сколько помню, был под одной обложкой с «Гамбитом», в эпиграфе стоит якобы заметка из парижской криминальной хроники, и подпись под нею: «Жорж Дюруа». Но это же мопассанов «Милый друг»! Это он как раз в ту пору пробавлялся криминальной хроникой во «Фран цузской жизни»! Как хотите, а меня такие вот тонкости приводят в восторг.

Но не только. Они рассыпаны по тексту не сами по себе, для украшения, но помогают со здавать ту атмосферу достоверности, о которой мечтали романисты со времен Дюма: не просто вплавить вымышленные события в реальную канву, так, чтобы они выглядели органично, а не торчали диссонансом, но и представляли со бой якобы подлинное объяснение действитель ных событий.

«Железная маска»? — Пожалуйста, это был брат-близнец короля Луи XIV. А почему не ста ли англичане воевать с французами из-за Ля Рошели? — Да потому, что д’Артаньян доставил вовремя из Лондона подвески королевы. Ну, и так далее… Почему после Шипки русские войска не за няли Стамбула? — Потому что… Но об этом луч ше прочитать в «Турецком гамбите».

После «Турецкого гамбита» я стал читать из Акунина все, что мог найти — в интернете, ра зумеется. Покупать все книги, какие хочется, мне не по средствам, тем более, что Акунин стоил значительно дороже других интересных авторов: книжки Полины Дашковой, например, можно было купить тогда рублей за пят надцать-двадцать, а за Акунина просили целых сорок...

Интернет не подвел. Я «скачал» и прочитал все, что вышло к тому времени: блестящую се рию про Эраста Фандорина, головокружитель ные приключения его потомка, сэра Николаса Фэндорайна, и наконец, редкостно трогатель ные и, осмелюсь вымолвить, душеполезные по вести про сестрицу Пелагию: «Пелагия и белый бульдог», а также «Пелагия и черный монах».

Третья повесть, «Пелагия и красный петух», то гда еще не вышла, и речь о ней впереди.

Душеполезными назвал я эти повести не только ради изумительного образа доброго па стыря — владыки Митрофания, выдержки из речей и поучений которого можно смело пред лагать семинаристам в курсе пастырского бого словия, как образец и тонкого психологизма, и подлинной возвышенной духовности.

Полезны эти повести и выразительным опи санием того самого героизма, с которым Пела гия, может быть, слишком бойко, но все же именно откликается на вызовы судьбы, а не сама их ищет. Зато, столкнувшись, держится стойко, с мужеством, которому непременно хочется подражать, а глядя на ее пример, это не кажется вовсе невозможным.

А как вам та изобретательность, с которой автор «Черного монаха» прикончил изощренно го злодея при помощи вожделенных осколков от уранового метеорита, которые, как знаем теперь мы, читатели, но не мог знать злодей, конечно же, смертельно радиоактивны?..

Словом, я нетерпеливо ждал появления каж дого очередного тома Б. Акунина, чтобы поско рее его «скачать», ну и доскачивался. До Пела гии с красным петухом.

Литературными достоинствами эта повесть не уступает предыдущим, скорее, превосходит.

Проглядывает, правда, ставшая уже при вычной схема: наиболее привлекательный по началу персонаж оказывается в дальнейшем основным промотором злодейства. Но даже этот наработанный прием прощаешь ради вир туозных вариаций, с какими он обыгрывается от произведения к произведению, от видного полицейского чина в первых книгах и в том же «Красном петухе» до неимоверно обаятельной француженки-гувернантки («Коронация»).

Коробит и описание жестокостей, которые никак не вяжутся с нашими представлениями о «бархатном» позапрошлом веке. Но лично я все же не рискнул бы слишком настаивать на точности собственных представлений об этом «бархате»: я не историк.

Как бы там ни было, достоинства повести явно перевешивают, и можно было бы перечис лять их долго: это и удивительно подробные детали ремесла пароходного вора, и мимоходом воссозданный забавный вятский диалект, и живописное воспроизведение того, «с чего начала быть земля государства Израильского», причем указаны не только корни нынешнего затянувшегося конфликта, но и способы, каки ми можно было бы его избежать.


Исключительно любопытны также сведения о том, как совершалось в те времена паломни чество из России во Святую Землю. Но хватит о достоинствах. Под инквизиционный трибунал попадают не за них.

Гром прогремел для меня на последних стра ницах. Наберу дыхание, прежде чем продол жать. Ведь воспроизводить кощунство негоже даже в целях обличения. Читавшие и так все знают, а не читавшим лучше и не знать. А за хотят узнать, так пусть не от меня. Все это — правильные чувства. И надобно собраться с ду хом, прежде чем пойти им наперекор.

Поверите ли, до последних страниц я не до гадывался, о чем, вернее, о Ком велась тут речь (и это для меня еще одна значительная авторс кая удача как литератора).

Выведенный Акуниным персонаж никак не совпадал с тем образом Христа, который у меня сложился. Но это не упрек. Любой имеет право на собственное восприятие Христа, да и любого другого существа.

Борис Акунин — Григорий Чхартишвили — не верит во Христа, как в Бога, не признает Его воскресения, и что же? — Многие не верят, даже среди тех, кто признает его, как факт, «от них же первый есмь аз».

Действительно, о воскресении мы говорим, мы признаем его как реальное событие, на Пасху радостно друг друга поздравляем: «Хри стос воскрес!», но признавать и верить вовсе не одно и то же.

Мы признаем, что есть на свете, скажем, го род Мельбурн. А верим в это или нет, узнется, когда придет момент купить туда билет. Или еще пример: я верю, что хлипкий, дрожащий под ногами пешеходный мостик над бушующей рекой («волосяной»;

такие мостики и ныне в Грузии не редкость) меня не сбросит в эту реку, если ступаю на него и двигаюсь, хотя бы даже и сомневался, и боялся.

А в воскресение? Не только в воскресение Христа, но и, как следствие, в мое собственное, личное? — Ну да, конечно… Но только так ли жду его я и к нему готовлюсь, как бы готовился к поездке в Мельбурн, ко свадьбе, к получению крупной суммы денег? — Да, воскресение, да да… Но это где-то впереди, так далеко… Ко нечно, надо бы им посерьезнее заняться, но вот как раз сейчас мне так некогда! Чуть погодя, потом — всенепременно! И так проходят годы и десятилетия, немеряно, бессмысленно… Недаром один популярный польский свя щенник, близкий друг Кароля Войтылы — Папы Иоанна-Павла II, произнес как-то самую ко роткую пасхальную проповедь.

Обращаясь к битком набитому — верующи ми! — храму, он сказал:

— Христос воскрес!

И, выдержав паузу, прибавил:

— Но вы в это не верите.

И все. Вот и вся проповедь.

Так что не дело упрекать неверующего писа теля за то, в чем и мы сами виноваты: в неве рии. Он только выразил в остроумных, фили гранных образах и фразах то, что и мы сами, более-менее сознательно и добровольно, в себе лелеем.

Воскресение для человека штука неудобная.

Мы не настолько ценим это наше существова ние, чтобы нас радовала перспектива его бес конечного продолжения.

Да, там, конечно, все по-другому, но по скольку мы, за исключением отдельных выдаю щихся мистиков, хоть что-то вкусивших, пере живших, и представить себе толком ничего не можем, то ткань нашей души, ее привычки, на выки, инстинкты склоняют нас к невольной, неизбежной перспективе продолжения… В наш век «окамененного нечувствия» не развлекает нас даже страх Страшного суда: «А что я сделал?! Не убил, не украл!!..» — кому из нас не свойственна такая вот реакция, даже самым отъявленным ворам и убийцам? Ну да, украл, но тысячу, а олигархи — миллиард! Или убил, но только дюжину, а Васька Косой, знае те, сколько? — То-то же!.. Или вообще, и не убил, и не украл, а только так — слегка ру гался… Словом, Страшный суд это не про нас.

Вот и живем, пока живется.

Писателю Чхартишвили живется, судя по всему, совсем неплохо. Он сам это сказал в од ном интервью: «Пишу я потому, что это позво ляет мне жить так, как я давно хотел!».

И слава Богу, и на здоровье! Радуюсь за него от всей души — тем более, земляк.

Но очень горько было вдруг понять, что пи шет он, скорее всего, действительно прежде всего поэтому. То есть ему, конечно, интересно, он с увлечением и блеском развлекается и раз влекает, но всерьез при этом не относится ни к самому себе — взял псевдоним, — ни к читате лю, ни к персонажам.

Псевдоним легче всего, наверное, было бы объяснить соображениями маркетинга, но это не так. Из «Алмазной колесницы» нам становит ся известным значение слова «акунин» (с ударе нием на «и»): по-японски это значит «безжа лостный злодей», да не простой, а с правилами.

Ну, не поверю я, что Григорий Чхартишвили не понарошку числит себя безжалостным злодеем, хоть и с правилами. Это, конечно, игра. Но игра жестокая.

Дело тут не в ребяческой обиде: «Ах, мне так понравились твои истории, я так тебя за это полюбил, а ты меня, оказывается, совсем не любишь, ты только развлекаешься и зарабаты ваешь!», — хотя, конечно, и от нее я не совсем свободен, и слава Богу!

Гораздо горше была обида за Христа. Поду мать только, у Распятого, униженного, оплеван ного, избитого, отобрали, играючи, даже распя тие!

Уж расскажу, как это выглядит в романе.

Оказывается, существуют какие-то особые пе щеры, что служат дырами во времени — прием в литературе вполне законный, пусть и не сов сем привычный в жанре детектива (хотя, ко нечно, если это не детектив, а триллер…). Но пользуется автор таким приемом для того, что бы провалить в эту дыру Христа.

Господь выныривает из дыры в России в де вятнадцатом веке, а потом, после ряда сног сшибательных опасных приключений, ныряет снова, уже из Иерусалима, назад в Свое время.

А там тем временем кого-то вместо Него уже распяли… Предполагается, что это был апостол Фома Близнец, известный больше как Фома Не верующий. Выходит, что и «Близнецом» его прозвали за поразительное сходство с Госпо дом.

Понятно, что вернувшись, Иисус восприни мается учениками, как воскресший. Непонят но, как у Него получилось инсценировать Воз несение — может, дымовую шашку из девятна дцатого столетия прихватил! Но автора такие детали уже не интересуют.

Что за неимоверное презрение! Иисус, сог ласно Евангелиям, не пожелавший спрятаться даже за разбойника Варавву, способен был, оказывается, пусть даже невольно, оставить на распятие вместо Себя Своего близкого друга, «близнеца»… Кто же Он после этого? — Никак не Всеве дущий Бог, во всяком случае!.. И кто после это го все мы, все люди, все человечество, если на подобных недоразумениях выстраиваем нашу самую прекрасную и даже все еще самую мощ ную, вопреки всяким исламистским экспанси ям, религию? — самую мощную, потому что и сегодня на земле одних католиков больше мил лиарда, полмиллиарда протестантов, сотни миллионов православных… Все вместе мы пока что посильней ислама.

Вот только основания у нашей веры, полу чается, того… нелепо фантастические. Тот же Магомет в пещере только спал, и свой Коран увидел там во сне, но ни в какие дыры не про валивался.

Выходит, все, чем так гордится человечест во: готический собор, музыка Баха, рублевская икона, творчество Достоевского, а также то, чем человечество так охотно пользуется, не ча сто вспоминая, откуда это все взялось: доступ ные больницы, общественное призрение, благо творительность поистине промышленных мас штабов — на нее в мире ежегодно расходуются многие сотни миллиардов, включая помощь слаборазвитым странам и жертвам стихийных бедствий, — ведь это все пришло в наш мир только вместе с христианством! Ни Цезарь и ни Август никаких гуманитарных караванов эфи опам не посылали!

А рабство! Когда бы не Христос над нами воцарился, а правила по-прежнему судьба, то так и жили бы, кому какая выпала: свободному свободным, рабу рабом. Только после Христа мы стали понимать, и то не сразу, и далеко не все (и не во всем), что нельзя, недопустимо пользоваться человеком-личностью, словно предметом.

И даже самого понятия такого: «личность», в античности не знали (язычники, что новые, что традиционные, не знают и теперь) 1. В антично сти была не личность, а «персона», т. е. «образ», «облик», то, что видно снаружи;

не личностью был человек, а лишь «субъектом» — от лат. sub jectum, «подлежащее», что значит: точка прило жения внешних сил, то, что подлежит воздей ствию. И прилагали, как умели, и продолжаем прилагать… Но все-таки про личность помним, особенно, конечно, про свою.

И вот выходит по Акунину, что это все у нас возникло просто потому, что кто-то когда-то где-то что-то перепутал… Но только путаницы, верно, для создания мировой религии было бы маловато. Злодеи тоже ручку приложили, себе на пользу, разумеется.

Вот возвышается в романе зловещая, прямо таки инфернальная фигура обер-прокурора Синода Константина Петровича Победоносце ва, и даже прямо воспроизводится коллизия с Великим Инквизитором у Достоевского.

Но боюсь, что Константина Петровича автор попросту оболгал. Был тот «министром религи озных дел», конечно же, суровым, жестким и даже, может быть, жестоким, но вот злодеем он определенно не был. Воля ваша, не могу пове рить, чтобы злодей потратил столько сил на 1Этой теме, личность и античность, был посвящен блестящий публичный доклад А. Ф. Лосева, который мне посчастливилось услышать в конце 80-х.

перевод великолепной книги «О подражании Христу», этого подлинного бестселлера духов ной литературы, который много веков уверен но превосходил суммарным тиражом все про чие издания на земле, за исключением одной лишь Библии (возможно, превосходит до сих пор, при наших-то ничтожных тиражах). Так вот, Победоносцев эту книгу со средневековой латыни перевел, и перевел для своего времени блестяще (а в наше время такие переводы и во все вряд ли кому по силам).


Но в сторону злодеев. Куда обиднее не за злодеев, а за святых. Франциск Ассизский, Се рафим Саровский, Кому они служили, Кому свои жизни посвящали, Кого любили, и ради Кого любили даже нас, убогих?.. («Радость моя», — говорил каждому из нас св. Серафим Са ровский, потому что действительно провидел за каждым нашим личным безобразием свя щенный образ и подобие в Духе Святом, Духе радости, и потому и вправду радовался). Так от Кого и ради Кого все это было, ради какого-то кудесника-экстрасенса, колдуна?.. И неземная, потому что подлинно духовная, мудрость и про никновенность владыки Митрофания из самого романа, тоже, выходит, из этого нечистого источника? — Нет, невозможно! Да не будет!

Мой личный инквизиционный трибунал вы нес обвинительный вердикт. Во исполнение его все книги Б. Акунина со своего компьютера я стер. Будь они не в электронном виде, а на бу маге, я бы их сжег. А живи я в пятнадцатом веке, сжег бы, несомненно, вместе с автором.

…К большому счастью, мы живем не в пят надцатом веке. К великому счастью, Всевыш ний отобрал у нас возможность совершения та ких необратимых действий.

Время прошло, и на хард-диске моего ком пьютера снова появились произведения Аку нина. Дело не в том, что со временем страсти улеглись, а любопытство возросло. Страсти страстями, а решение я принимал вполне со знательно, и, смею думать, держался бы его даже вопреки любопытству, что же там нового Акунин написал?

Решением своим я не пренебрегал, я его от менил. И побудили меня к этому две чудных женщины, реальная и вымышленная.

Реальная это святая Жанна д’Арк — она ка нонизирована Католической Церковью около ста лет назад, память 30 мая. А за пятьсот лет до этого ее сожгли.

…Люди людей жгли на земле задолго до Хри ста и еще долго после (жгут и сейчас). Жгли не христи и христиане, но, хоть это и не оправда ние, христиане все-таки первыми из всех на свете жечь перестали (остальные так или иначе продолжают). Думаю, во многом тут помог (мне лично безусловно) пример святой Жанны д’Арк.

Глядя на ее костер, не можешь не понять, что сколько ни оправдывай себя, сжигая колдунов и ведьм, кощунников и богохульцев, но это, тем не менее, чудовищно.

А оправданий море! Это Вольтеру хорошо было возмущаться «бессмысленными жестоко стями», потому что он не верил в колдовство;

а если веришь? Если убежден, что вот он перед тобой, враг рода человеческого, который насы лает порчу и саранчу, болезни и землетрясе ния? Что с ним прикажешь делать, да еще в пятнадцатом веке, когда жгли даже за поддел ку документов (представляете?), а фальшиво монетчиков варили в кипящем масле? — и ведь не жалко было масла… Но глядя на костер Жанны д’Арк, ради нее готов отпустить с миром и фальшивомонетчи ка. А осознав, что жечь нехорошо, рано или поздно приходишь к пониманию, что и стирать с компьютера — неправильно (если, конечно, в осуждение, а не просто потому, что текст неин тересный). Это одно.

А во-вторых, женщина вымышленная. Это, конечно же, сама сестрица Пелагия.

Сравнив свои переживания с тем, что она должна была почувствовать, обнаружив, кому на самом деле принесла свои обеты, всю свою жизнь и всю свою любовь, я устыдился и вос хитился (уже в который раз!) одновременно.

Ведь то, что ей открылось, не чета моим лите ратурным разочарованиям! С ней ведь произо шла полная, всецелая жизненная катастрофа — она любила не того! И что же? Сожгла его в костре своих проклятий, повесилась, утопла в Тивериадском озере, стерла Евангелие со свое го компьютера? — Как бы не так!

Отдав свою любовь, она назад ее не отбира ет, кем бы ни оказался ее избранник, пусть это не Бог-Иисус, а добрый чудак-чудотворец Ма нуйла!

Если другого Христа на свете нет, пойду за этим — вот ее единственный и великолепный в своей героической простоте ответ: «Я ведь Хри стова невеста, за кем же мне идти, если не за Ним?»

И Пелагия ныряет вслед за «Мануйлой» в та инственную пещеру с красным петухом под мышкой.

Как я теперь понимаю, книга, в общем-то, не о том, был ли Христос настоящим Богом, но о том, что Пелагия оказалась настоящим чело веком.

Собственно, так и должно быть. Человек пи шет книги о человеке. Книга о Боге давно уже написана. И у Акунина речь не о Боге, о чело веке, вернее даже, речь Бога к человеку — не Откровение, конечно, а просто если без воли Божией у человека и волос с головы не упадет (ср. Лк 21,18), то и Акунин, ясный корень, ро мана не напишет!

Через Акунина Бог словно задал нам вопрос, который так часто задают любящие в книгах и не в книгах: ты меня любишь, потому что я принц (чемпион, рок-стар, миллионер)… Но любишь ли ты меня самого, а не мое по ложение? Будешь ли ты меня любить, если я утрачу королевство, титул, чемпионство, день ги, популярность? Будешь ли ты Меня любить, если я окажусь не Богом, а человеком? И Пела гия этот экзамен выдержала. А я, выходит, нет.

Только и утешаться, что не я первый прова лился. Этот вопрос впервые прозвучал еще с Креста, и прозвучал куда более грозно: любишь ли ты Меня, если Я не Бог, а труп?

Из апостолов экзамена не сдал почти никто:

у Креста вместо них стояла Магдалина.

Кто это была на самом деле? — Что ж, Аку нин охотно нам дает подсказку, настойчиво напоминая, что Пелагия была рыжая… РАЗГОВОР С ДОЧЕРЬЮ ОБ ИСКУССТВЕ Моя дочь изучает историю искусства. Не давняя тема — «новый реализм», по-француз ски nouveau ralisme, а по-французски оттого, что моя дочь Ольга-Мария учится в Париже.

Мне послышалось — «неореализм», я сразу ожи вился: как же, Висконти, Антониони, тот же Феллини, наконец… «Ночи Кабирии» мне, прав да, не понравились — не люблю, когда давят на «Знайте, о жестокие сердцем!..» (а позднейшие опусы прославленного мэтра, на мой вкус, и во все омерзительны), зато не знамо чей (напо мните, кто знает) «Один гектар неба» с молодым Мастройяни я смотрел подростком раз десять, а музыку оттуда помню и напеваю до сих пор.

Но, оказалось, речь вовсе не об этом. Не «нео», а «новый» реализм — это группа молодых французских художников-шелапутов, которые в начале шестидесятых, вместо того, чтобы рисовать, стали бросать бутылки с красками на полотно, а то, что получалось, провозгласили «новым реализмом». Ну и, конечно, манифесты, скандалы, пресса… Одним словом, бредятина.

Или, по-современному, «пиар».

Причем вполне успешный: все они или хотя бы многие из них доселе на плаву;

одна дамоч ка, как раз та самая, что первая придумала за ливать краски в гипсовые сосуды и швыряться ими в полотно — нет, вру: стрелять по ним из ружья, куда как дальше брызжет! — не так давно украсила один прекрасный, живопис ный, тихий европейский город чудовищно-де бильными размалеванными статуями, и, надо думать, огребла на этом немало евро с Евро пейского сообщества.

— Ты их видел, помнишь? — сказала дочка.

Увы, я помнил. Они смотрелись просто превос ходно… в качестве мишени для базуки!

Легче всего пожать плечами и отвернуться от всего от этого, начиная с пресловутого «чер ного квадрата», повторив за кем-то из великих остроумцев, что, дескать, нам такого феномена не понять, поскольку пределы человеческого разума ограничены, глупости же — отнюдь нет.

В принципе, мы с дочерью были вполне со лидарны в готовности поставить жирную точку на данной теме, если бы не два смущающих меня соображения, которыми я не замедлил с нею поделиться.

Во-первых, многократно оправдавший себя принцип: «рынок не обманешь». Раз вот уже сотню лет все это пользуется неизменным (и не малым!) спросом, значит, рынок распознал за этим нечто стоющее, сколько бы ни возмуща лись люди с консервативным вкусом, «от них же первый есмь аз».

Велико искушение объяснить все дело тем, что стрелять по краскам из ружья куда как лег че и веселее, нежели водить кисточкой по хол сту, стараясь соблюсти пропорции, линии и ко лорит. Но следует заметить, что, по крайней мере, те, кто начинали: Кандинский, Бурлюк, тот же Малевич, рисовать умели. А я ни за что не поверю, что человек, действительно умею щий рисовать, предпочтет этому занятию стрельбу по бутылкам или же малевание чер ных квадратов, если нет на то какой-то настоя тельной причины. И не говорите мне, что при чина тому — деньги. Это сейчас за квадраты платят по двадцать миллионов долларов из скудного российского бюджета, а в свое время Малевич едва не угодил в дурдом (а то и вправ ду угодил, не помню точно), и ведь прекрасно знал, на что шел.

Добавлю, что для того, чтобы рисовать такие «абстракты», какие рисовал Кандинский, рисо вать действительно нужно уметь.

Я в этом убедился, когда в десятом классе мы с другом вдруг увлеклись абстракциониз мом (из эпатажа, главным образом), купили хо роших акварельных красок и стали малевать свои «абстракты» на чем попало, включая фор зацы крупноформатных книг и школьную стен газету — с нее-то, собственно, все и пошло: в качестве фона мы слепили такой кричащий аб стракт, что текста поверх него было не разо брать, но кому было дело до текста в школьной стенгазете?

Вот тут-то я и убедился, что просто ляпать, как попало, вовсе не достаточно. У друга еще что-то выходило, а у меня — только унылая без дарщина.

Но, во-вторых, и простого умения рисовать, сдается, тоже не достаточно. В чем тут дело, я начал понимать, читая Курта Воннегута.

— Как ты сказал? — переспросила дочь.

— Курт Воннегут, — повторил я. Она помор щилась: ее покоробило мое произношение. Оль га-Мария говорит по-английски, как англи чанка, по-французски, как парижанка (и по русски, кстати, тоже), и наши привычные огла совки зарубежных имен до нее не всегда дохо дят.

— Во-первых, наверняка не «Курт», а «Кёрт», — поправила она меня.

— Не знаю, — возразил я. — У нас всегда писали на обложках «Курт Воннегут», и под та ким именем его знают целые поколения, пото му что, как бы ни было, это очень интересный писатель.

Ольга-Мария снисходительно улыбнулась, и я продолжил:

— Так вот. Недавно я прочитал его роман о художнике, весьма поучительный («Синяя боро да»). Там один молодой парень, американский армянин Рабо Карабегян, очень любит рисо вать. В семье его не слишком поощряют: па рень простой, лучше бы думал о заработках, но все же мама (или же бабушка, не помню точно) советует ему обратиться к знаменитому в ту пору художнику (дело происходило между мировыми войнами), тоже армянину: дескать, свой своему, наверное, поможет и чему-нибудь научит.

А знаменит был тот художник благодаря тому, что рисовал изумительно точно, то есть именно так, как ценит неискушенный зритель, я в том числе: автор все время повторяет, что никто лучше него не мог бы нарисовать то или это;

ежели, скажем, он рисовал паровоз, то это был именно паровоз как паровоз, вплоть до по следнего винтика.

Парень написал ему, послал какие-то свои работы и, к собственному изумлению, получил весьма благожелательный ответ. Переписка продолжилась, художник давал профессиональ ные советы и даже присылал отличную бумагу для рисования, так что парень и вправду чему то научился и вскоре начал приобретать из вестность в своей провинции.

И тогда, гордый достигнутым, он решил от правиться к мэтру, чтобы представиться лично, поблагодарить и похвастать своими успехами.

Тут-то и выяснилось, что художник об этом парне и слыхом не слыхал, а переписку от его лица вела, видимо, со скуки, его молодая кра савица-жена. Тот был в ярости, особенно, когда узнал, что какому-то проходимцу посылали его лучшую бумагу для рисования. Жене, конечно, удалось как-то все это замять и даже закрутить с парнем роман: как видно, у нее была слабость к армянам или вообще к южанам — впоследствии она вышла замуж за итальянско го виконта, когда ее мужа-художника расстре ляли в Италии союзники за близость к Муссо лини. А в Италию он поехал и с Муссолини сблизился потому, что дуче как раз был це нителем «традиционного» искусства.

В этом он был не одинок: и Сталин, и Гит лер, и вся советская власть были с ним соли дарны в любви к «реализму» (с уклоном в мону ментальность: впервые увидев миланский вок зал, я сразу понял, что строил его дуче. «Как вы догадались?» — удивился мой спутник-миланец.

«У нас в Москве полно такого же», — объяснил я).

— Ну, и как тебе понравится хоть в чем-то оказаться в одной компании со Сталиным и Муссолини? — ответ был очевиден, и я вернул ся к своему пересказу:

— Прошло время, наш парень отвоевал вто рую мировую войну, вернулся и стал приобре тать уже серьезную известность, как художник.

И тогда он подружился с компанией молодых художников — зачинателей американского аб стракционизма. Автор называет ряд действи тельно известных имен, однако я запомнил только одного — Джексона Поллока, поскольку он и раньше для меня выделялся. — Дочь кив нула: кто же не знает Джексона Поллока!

— А зародился американский абстракцио низм, согласно Воннегуту, так: однажды на ферме Джексон Поллок почему-то зарядил по даренный ему нашим парнем-армянином пуль веризатор для ядохимикатов красной краской, а потом опрыскал этой краской листы прозрач ного плексигласа, которые стояли тут же, при слоненные к стене амбара. Получились, понят но, пятна, и эти пятна восхитили сперва самого Джексона Поллока, а следом — всю Америку. С этого и пошло… Конечно, так и хочется назвать все это мас совым психозом. Помнится, Никита Сергеевич Хрущев так и выражался, и даже гораздо кру че.

Собственно, и сам автор относится к этому не без иронии, вот посмотри: наш парень-ар мянин оказался не промах, удачно оседлал вол ну интереса, намалевал кучу шедевров, они шли нарасхват, особенно много закупил некий авторитетнейший музей, так что наш Рабо за шиб нехилые бабки, но вот беда: для своих опу сов он выбрал какие-то разрекламированные краски одной химической компании, особенно яркие и блестящие, да только… совершенно не стойкие! Прошло каких-то десять лет, и все его картины полностью осыпались! Представля ешь? — Добрые километры совершенно пустых полотен, за которые уплачена не одна сотня тысяч долларов! Разумеется, денег у художника никто не отберет, но все же, каково это — чув ствовать себя автором пустоты и чуть ли не об манщиком, мошенником? Выходит, что и писа тель согласен с нами, что все это в конечном счете пшик? — Как будто так, да не совсем.

Говоря о каких то других, «реалистических»

картинах, своих ли, чужих ли, уже не помню, наш герой — а именно от его лица и ведется повествование — очень убедительно утвержда ет, что при наличии в этих картинах всего на свете: перспективы, колорита, точности в дета лях, нет в них самого главного… Чего? — «Ду ши, дорогой читатель, души…» И, кажется, еще раз повторяет: «Души».

Не знаю, насколько убедительно это звучит в моем неполном пересказе, но в тексте романа эти слова: «Души, дорогой читатель, души…»

прозвучали, как звук колокола. И мне действи тельно стало ясно, что в паровозе, прорисован ном до последнего винтика, души может не быть, а в пятнах из пульверизатора, нанесен ных дрожащей рукой алкоголика Джексона Поллока (вдребезги пьяный, он вскоре на смерть разбился в автокатастрофе), душа есть.

Ярким тому подтверждением для меня яв ляется творчество двух известнейших на Руси художников — их имена у всех на слуху (доче ри я их назвал). Почитаешь их манифесты — а у них что ни интервью, то манифест, — и хо чется подписаться под каждым словом, нас только все выглядит здраво, оправданно, ло гично, настолько все соответствует нашему ин стинктивному, «хрущевскому», так сказать, вос приятию того, каким должно быть искусство… Но посмотришь на их картины — что за пошлятина! Что за дремучий китч!..

— Кстати, папа, — перебила меня дочь, — а как ты определяешь китч?

— Ну, это довольно просто, — ответил я. — Китч это нечто противоположное творчеству.

Творчество придает культурному процессу им пульс, энергию, китч сам черпает энергию из культурного процесса. Творчество это то, без чего бы не было культуры;

китч это то, чего бы не было без культуры, он как бы крутится за счет культуры. Творчество, или же, искусство, открывает человеку то, что есть. Китч расска зывает человеку то, что ему льстит. По карти нам вышеупомянутых художников это видно особенно наглядно.

— Но ведь паровоз — есть?

— Правильно! Скажу подробнее: дело не просто в том, что есть, чего нет. Художник го ворит о том, чего другие еще не знают, или не думали об этом, или не замечали, или замечали, да не умели сформулировать… Кичмен дает че ловеку то, что он и так уже освоил. Каждый знает, что у паровоза есть винтики, и каждый рад найти на картинке подтверждение своей осведомленности. Творцом, художником, грубо говоря, был бы тот, кто первым этот винтик на паровозе обнаружил.

Но дело, в общем-то, не в этом. Главное то, почему сегодня пятна краски на плексигласе или обтесанные бревна, которые я видел в пре красном Брюссельском художественном музее, том самом, где этажами выше представлен Ие роним Босх и все фламандцы, лучше выража ют душу, нежели подробные живописные кар тинки.

Вспоминается фильм про Пикассо, который нам показывали, когда я учился в Институте Иностранных языков. (Кстати, в скобках, тебе будет интересно: оказывается, с ним произо шла почти мистическая история. Однажды он нарисовал портрет воображаемой красавицы, а позже встретил женщину точь в точь как на портрете, и, разумеется, на ней женился).

Я не любитель Пикассо;

его творения меня скорее раздражают (хотя портрет красавицы был вправду замечательный), но в фильме по его лицу — его снимали за работой — очевидно было, что он — талантище.

И вот подробно показали статую Доброго Пастыря, которую он изваял и подарил какому то французскому городку. Статую поставили перед собором на площади, а там же установ лена была фигура ангела, традиционная, так, века девятнадцатого. И камера скользит с од ной статуи на другую, с Доброго Пастыря, из ваянного грубо, рельефно, черного цвета, ни черт лица и ничего за резкими буграми не раз личить, только экспрессия;

и даже не понять, овцу несет Он на плечах, или же крест;

и тут же ангел — спокойный, одухотворенный, поис тине прекрасный. При этом совершенно оче видно, что статуя работы Пикассо — шедевр, тогда как ангел — просто ремесленная поделка какого-то художника традиционной школы. Но до чего же радовался глаз на него смотреть, особенно на фоне черно-бугристого шедевра… Что же произошло? — Мне кажется, этот пример дает подсказку. Раньше искусство, вслед за человеком вообще, было устремлено к небу, в человеческой душе так или иначе отра жался небесный свет, и художник ловил имен но его. Теперь же, когда небо, по большому сче ту, для человека опустело, мы видим только собственную душу, а что в ней разглядишь, кроме нелепых пятен на мутном фоне?..

Тут подошел мой сын Денис, он тоже учится в Париже, а разговор мы с дочерью вели, сидя на террасе нашего излюбленного ресторанчика на рю Одесс, что на Монпарнасе: здесь гото вят замечательно вкусные блинчики по-бретон ски и подают отличный сидр. («Терраса» — это так французы говорят, а вообще-то это просто столики на тротуаре, но мне нравится).

Следом пришел Марсо, Ольгин жених, и мы, естественно, заговорили о другом.

«Как во дни перед потопом ели, пили, жени лись и выходили замуж, до того дня, как вошел Ной в ковчег;

и не думали, пока не пришел по топ и не истребил всех: так будет и в прише ствие Сына Человеческого» (Мф 24,38-39).

Помилуй нас, Господи!



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.