авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

Борис Зайцев

ТИШИНА

РОМАН

книгоиздательство

ВОЗРОЖДЕНIE — LA

RENAISSANCE

73, Avenue des Champs Elyses

Париж

// обложка

Tous droits de traduction et de reproduction rservs

pour tous pays.

Copyright 1948 by the autor.

// авантитул I Отец трудно переносил чужую власть. Позволял себ иногда насмшливый, даже высокомрный тон с начальством, подсмивался и над сослуживцами. Это создавало ему недоброжелателей.

Особенно нелюбил иностранцев и столичных жителей. Когда пріхал из Петербурга директор Правленія с помощниками для осмотра завода, которым он управлял, отец охотно угощал всх обдами и играл в винт, но в длах не уступал ничего.

Однажды, поспорив с прізжим инженером, полушутя– полусерьезно закончил изреченіем: «кто хочет со мной разговаривать, тот должен молчать». Инженер промолчал. Но отца нашли слишком самостоятельным — замнили другимъ.

В Калугу это дошло глухо, подробностей Глб не знал. Все–таки понял, что нехорошо. Пріхала мать, тоже обезпокоенная.

— Откуда–же мы будем теперь доставать деньги? спросил Глб.

Мать объяснила, что отец ищет другое мсто, а пока занят подрядом — поставляет кирпич для построек в Брянск, на желзную дорогу.

Это Глбу не так–то понравилось. Поставлять кирпич… Он знал подрядчиков, они ходят в чуйках, смаз // ных сапогах. Совершенно неподходяще для отца. Глб был нсколько за него и обижен.

Радостно, разумется, что теперь мать будет жить с ними в Калуг. Но вообще жизнь сжалась. Мать явно тревожилась, была сумрачна, часто вздыхала. Отец не то в Брянск, не то в Орл. Мать со вниманіемъ читала его письма–донесенія. Глб тоже читал. Отец жаловался, что дла неважны: недостаточно грузят, в пути задерживают начальники станцій, ожидая взяток. Все запаздывает… — может быть и прав был гимназист Глб, полагая, что не барское дло поставлять кирпич. Но так как это длал отец, а отцовское всегда интересно, то Глб стал даже записывать, сколько куда отправили кирпича, слдил за этим и к весн так увлекся, что иногда думал о груженных вагонах не меньше, чм об уроках. Но вагоны продолжали идти туго. Однажды мать сообщила, что придется продать Будаки. Глб и Лиза спросили в один голос:

— Гд–же мы будем лтом?

Они спрашивали с искренним изумленіем. Как так? Кто–же остается в город на лто?

— Может быть, лто и сможем еще прожить в Будаках… там посмотрим.

Это «там посмотрим» знал Глб с ранних лт. Хорошаго оно не предвщало.

Но на этот раз он ошибся. В начал іюня, посл благополучных экзаменов, в Будаки всетаки тронулись. И к великой Глба и Лизы радости мать ршила отправиться на пароход.

Солнечное утро, пухлыя облачка в неб, извозчик, мимо городского сада погромыхивающій к Ок, // чувство сданных экзаменов, вольнаго и заслуженнаго лта в Будаках… разв плохо?

У пристани тот самый «Владимір Святой», звук колес котораго так любил прежде узнавать Глб с будаковскаго балкона.

Он с восторгом всходил на него по мосткам с берега. Рка зыбко блистает. Пахнет водой, теплым и масляным из машины. Пароход, с будаковскаго берега казавшійся огромным и таинственным… — вот он, весь тут!

Любопытно было сидть в блой рубк с красными бархатными диванчиками, гд по потолку струились златистыя от воды зми, смотрть на капитана в блой фуражк, на матросов, хлопотавших около свернутых кругами канатов. В глбовом мозгу мелькнуло вдруг:

да иметъ–ли еще он право здить так, по своей вол, на пароход?

Но мгновенно память возстановила возможныя ученическія преступленія: нельзя без разршенія ходить «в театры, концерты, на публичныя зрлища» — про пароходы ни звука. Слава Богу. Значит, ничего дурного.

И когда «Владимір» посл медленных маневров у пристани, криков, гудков, наконец залопотал колесами, тронулся, Глб с чувством увреннаго в себ взрослаго путешественника смотрл, как уходила Калуга в садах, бля церквами, с домиками по взгорью, над которыми возносился Собор — он над всм господствовал.

Дв кружевныя, в блой пн струи вились за кормою от колес, а потом расходились стеклянным колебаніем, похлюпывая в берегах.

Плыть Глбу нравилось, Ока покойна, зеркальна впереди, кой гд с нжною рябью. Лса подходят с нагорнаго берега, // все мирно, свободно, пахуче. Но сам пароход — теперь просто лишь занимательное, а не прежнее поэтически–фантастическое. хало нсколько пассажиров, в третьем класс мужики, бабы. Все это было естественно, но буднично, как милым, но и незамтным показался снизу от рки будаковскій сад с частоколом, с огромным дубом — Глб лишь по дубу этому и узнал усадьбу.

На перевоз, ниже Будаков, «Владимір» остановился. Мать, Лиза, Глб спустились в танцующую лодочку, которую гребец оттолкнул веслом от парохода: покачиваясь на окских волнах побрела она к берегу, а «Владимір» вновь забурлил колесами и мимо Авчурина покатил вниз к Алексину.

На пристани телжка и отдльная подвода для вещей — приказчик Арефій сіял потным гоголевским носом, засл на козлы, подхихикивал и трусцой вез господ берегом Оки в имніе, им уже и не принадлежавшее: купец Ирошников наднях подписал купчую и задаток перевел отцу. Но до октября домом и усадьбой еще можно было пользоваться.

Будаки и теперь, на Глба гимназиста–третьеклассника, знавшаго уже, что такое perfectum, подйствовали особенно: та–же блоствольная роща березовая, низенькій дом, весь благоухавшій жасмином сосдних кустов и старинною, трогательной затхлостью, тот–же балкон с колоннами, сад, частокол за ним, откуда шел к Ок крутой спуск, дуб огромнйшій, великан–охранитель усадьбы — на нем нкогда он застрлил блочку… — Глб помнил каждую вковую липу налво в их темной толп, гд мать прорубила в втвях «окно» с видом на Оку — // все это видлось, чувствовалось сквозь ушедшее, хотя сам он был уже не совсм прежним.

Глб теперь меньше охотился, больше читал. Как и прежде, подолгу любил сидть у калитки частокола, на скамеечк под кленами, откуда видна излучина Оки, зарчье, романтическая усадьба Авчурино. Пароходы попрежнему шли — утром из Калуги, вечером в Калугу, но теперь в прохожденіи их не было прежней таинственности и ни Глб, ни Лиза уже не волновались на балкон и не спорили из за того, «Дмитрій Донской» идет или «Екатерина». Не здил Глб боле и в ночное. Зато Тургеневскій «Фауст» получил для него пейзаж будаковскій, тут в саду и бесдка, гд происходило знаменитое чтеніе.

А «Обрыв» явно за частоколом. Вниз к Ок и сбгала Вра к лохматому Волохову.

И еще вошло нчто в его жизнь: чувство разставанія. Будаки проданы! Это послднее здсь лто. Будаки уже не Эдем дтства, а что–то дйствительное и уходящее. Что–бы Глб ни устраивал, чм– бы ни занимался, ощущеніе, что отсюда скоро придется ухать и навсегда, не покидало. Это послдній островок прошлаго, впереди Калуга, ученье, сурово–безпросвтный склад жизни гимназической.

Такія и подобныя им чувства наплывали особенно, когда он уходил в сад, отворял калитку в частокол и садился на скамеечку под кленами.

Тут сидл подолгу. Обольщал его свт, простор дальних за Окою полей, блющій в липах дом Авчурина, серебряная излучина рки.

Как покойна в вчности своей Ока! Страшно становилось, когда представлял он себ — ни его, ни отца, ни матери, ни даже бабушки Франи не было еще, а Ока уже была. Другіе лса, другіе поля, ника // ких Будаков и Авчуриных, а она та–же. Если–бы тысячи лт назад бросили в нее втку, она так–же плыла–бы через всю страну, оказалась–бы в том–же мор, хотя никто страну эту не называл еще Россіей, как и море — Каспійским. Но и так–же все будет, когда ни Будаков не останется, ни отца и ни матери, ни его, Глба.

Иногда прізжал Ирошников. Он сам правил бурою, толстой кобылкой в телжк, носил длинный засаленный сюртук при цвтной рубашк без галстука, картуз и высокіе сапоги. На том самом балкон, откуда Ока виднлась в «окно», мать поила его чаем. Глб с ненавистью смотрл на волосатые пальцы, которыми Ирошников поддерживал блюдечко, дуя на горячій чай. Ирошников был обыкновенный русскій купец с нечесанною бородой, худоватым лицом нсколько стариннаго типа — купец с самоварами, блинами на масляницу, пуховиками и «сырой женщиною» — женой. Арефій, потя и блестя маленькими глазками, подхихикивая, с восторгом глядлъ на него. Мать держалась вжливо–холодновато. Для Глба–же он был обликом пошлости, врагом–разрушителем Будаков. Он потрагивал в усадьб каждый угол, прохаживался по дому, длал свои замчанія. Неодобрил, что в комнат с венеціанским окном, выходившим на лужайку к березовой рощ, сушили зерно. Особенно любил ходить среди берез — не так, как Глб, с ружьецом или просто мечтательно — Ирошников с Арефіем пересчитывали березы, ставили на них кресты и отмтки: осенью будут сводить, как и старыя липы с окном на Оку.

Ирошников был человк жизни и своего ремесла. Смшно было–бы ему разыгрывать поэта — напрасно // презирал его калужскій гимназист. И лишь юностію его можно объяснить то, что его раздражало равнодушіе Ирошникова к красот и природ.

А красота иногда и являлась в Будаках в ослпительном своем величіи.

Сумрачный августовскій вечер. Глб долго читал, потом вдруг замтил, что яблони сада посвтлли и в комнат появился тихій, пріятный отблеск. От дневного дождя все было в саду мокро, блестло.

Глб встал, отложил Гончарова, прошел снцами в корридор. Дверь в пустую комнату полуотворена. Он заглянул. На полу тускло поблескивает неровным слоем зерно, тяжкое, слегка глянцевитое.

Только что отворили венеціанское окно. Еще не разошелся густой, запахом зерна, затхлостью напоенный воздух. А снаружи втекало вечернее благоуханіе. На фон берез над лужайкою летли мелкія воздушныя капельки — уже не дождь, а сребристый св, прохваченный нжностью вечерняго солнца. Вся комната с венеціанским окном, сушившейся рожью, налилась золотом успокоившейся природы и для послдняго ея торжества в невдомых небесных измненьях вдруг возстала ярчайшая радуга. Но как близко!

Конец ея — Глбу показалось — уперся в лужайку пред домом, у флигелька Арефія, дальше невсомая павлинохвостая арка возносилась высоко над березами в срозеленое небо.

Глб сл на подоконник. Какая тишина! И какой мир. Какой отблеск неземной.

«Господи, хорошо нам здсь быть… Сдлаем здсь три кущи…»

Глб не подумал, да и не посмл–бы подумать так. Но откровенія Природы не мог не ощутить.

// В зал Лиза играла. Глб сидл, пока радуга не померкла, потом встал и направился к сестр. И она, и ея звуки — это было свое, союзное. Так и надо, хорошо, пусть играет. Он вошел к ней не без робости. Она доигрывала, взяла нсколько мягких заключительных аккордов, подняла на него глаза. В них и трепетало, и сіяло нчто — всегда являлось оно в ней посл музыки. Глб скромно сл.

— Ты… что?

— Ничего. Я на радугу смотрл из той комнаты.

— Да, радуга. И прояснило. То–то на нотах у меня отсвт.

Хорошій вечер?

— Замчательный.

Лиза сидла худенькая, с острым лицом и большими глазами, с чолкой на лбу, гребенкою сзади, силуэт ея выдлялся на фон яблонь в саду. Легкій туман там курился.

— Жаль Будаков! — сказала она. — я очень их любила. Подумай, послдніе наши дни здсь, а потом Ирошников все испортит и раззорит.

Глб вздохнул. Он совсмъ так–же чувствовал. Ему нечего было прибавить к словам сестры.

** * За нсколько дней до отъзда пришло от отца извстіе — он получает, наконец, мсто в Нижегородской губерніи, гд–то за Муромом управлять заводами, и на лучших даже условіях, чм прежде. Одним словом, все как слдует. Глб был рад за отца.

Кирпичи и вагоны — все по боку, отец возвращается ко всегдашнему своему длу.

Мнялись теперь и калужскіе планы. Мать ухала // вперед в город, искать квартиру. Глб и Лиза остались одни в Будаках, опаздывая в гимназiю, но чтобы попасть уже на новое устроенiе.

Будаки–же явно кончались. Ирошников хозяйничал без всякаго стсненiя — рубилъ березовую рощу, сносил людскую, вывозил в Калугу обстановку. Домъ голл, пустл. Лиза с Глбом со дня на день ждали письма, чтобы хать. Здсь перечитали уже вс книжки.

Длинные вечера осеннiе коротали во флигельк Арефiя. Он подхихикивал, масляно улыбался, к каждому слову прибавлял: «когда я служил у князя Курцевича…» Загадочный этот князь надол Глбу и Лиз безмрно. Они отводили душу сражаясь в свои козыри.

Письмо, наконец, пришло. Мать сняла квартиру на Спасо– Жировской — Глб не знал даже, гд в Калуг такая улица — и звала их немедленно вызжать.

Частью и грустно было, частью и радостно. Будаков жаль. Но Будаков райских дней дтства все равно уже нт, Будаки–же раззоряемые, с Ирошниковым и Арефiем, в слякоти осенней… — лучше уж совсм новое!

К этому новому вез их в пасмурный день высланный матерью из Калуги извозчик. У пролетки верх поднят. Под его темным укрытіем Глб с Лизой. У них сухо. По кожаному фартуку постукивают капли, собираясь в лужицы. Перебгают на толчках справа налво, иной раз выплескиваются. По спин кучера, в глянцевитом кожан, бгут струйки. Твердая шляпа его, с расширеніем кверху, вся черна, мокра.

Спускаясь в глубокій овраг «Степанов камень», подымаясь из него шагом по осклизлой дорог, в си // зой стк дождя, завшивающей лса, ложочки и бугры, хлюпая мимо купоросной зелени озимых или у размокшей пахоты с черно– поблескивающими грачами, приближались они к городу. Если–бы Глбъ был старше, то под сумрачным своим шатром мог–бы пофилософствовать и так, что не есть ли жизнь ряд путешествій, укладываній и раскладываній, отъздовъ, пріздовъ, меж которыми и стелется ткань ея.

Но он вовсе об этом не думал. Посл краткой маланхоліи отъзда, за послдними березками Будаков воображеніе стремилось уж вперед... Хоть еще юн был, но как и взрослому хотлось заглянуть впередъ, по крайности, представить себ зиму в город, квартиру на улиц со странным наименованіем Спасо–Жировка… Часа через полтора дождь перестал. Лиза просила опустить верх.

И когда извозчик, неохотно слзшій с козел, сдвинул сбоков этого верха шарниры, он беззвучно упал — и открылся свтъ Божій. Облака еще хмуро ползли. Но уже разорванныя и повыше. Меж ними проталины курились. Вот–вот и полоснет свтомъ.

Вокруг все мокро, черно. И как пахнет! Широко выступила за ркою Калуга, по нагорному берегу разстилаясь садами, домами, куполами тридцати шести своих церквей — над ними ярко блет сейчас Собор, на фон тучи полуушедшей. Все посл дождя остро, четко, влажно. Рядом городской сад с пестреньким рестораном «Кукушкой», огромный губернаторскій дом, гд нкогда Смирнова принимала Гоголя. Еще дальше, за Одигитріевской и древним жилищем Марины Мнишек, обрывается город к речк Яченк, притоку Оки. Там в парк тоже гурнатор // ская дача, и тоже там жил Гоголь. Гоголь видлъ за лугами этой Яченки темносинющій знаменитый бор, что идет к Полотняному заводу Гончаровых.

Выхали на перемышльское шоссе. Мимо берез столтних медленно спускались к Ок, когда солнце предвечернее прорвалось прохладным лучем — Калуга заблистала зеленью, близной колоколен, вся залилась свтом плавным.

В Собор наверху звонили — всенощная. Шагом перезжали Глб с Лизой понтонный мост. Стекла сіяли на гор. Заливающій, пышно–плавный лился колокол, ему начали вторить и меньшіе, в других церквах.

Глб взглянул на «Владиміра Святого», мирно у пристани стоявшаго. Чувство, что вот опять он възжает в эту Калугу, гд гимназія и директор и вся срость жизни, непріятно стснило сердце.

Он обернулся к сестр.

— А нам не попадет, что опаздываем в гимназію?

Лиза скорчила обезьянью мордочку, стала похожа на смшную старушку.

— О, Господи Батюшка… всегда чего нибудь выдумает.

— Ничего не выдумываю.

— Всегда выдумывает и всего боится.

Лиза стрльнула ловко. Глб дйствительно склонен был видть все гимназическое безнадежно, воображать разные страхи.

Он надулся. И с преувеличенным равнодушіем отнесся к вопросу Лизы: гд собственно эта Спасо–Жировка?

Извозчик показал рукой направо — в горку, мимо Архіерейскаго подворья: «Там и будет самая Жировка».

// Глбу не особенно нравилось это названіе — он предпочел–бы боле поэтическое. Но что подлать. Вскарабкавшись шажком на подъем, захватив угол базарной площади, извозчик дйствительно повез их направо, миновал сонное, в садах, Архіерейское подворье, переск Никольскую. Обернулся опять к Лиз.

— Вот она эта самая и есть Жировка.

Улица довольно просторная и чистая. В начал ея церковь.

Спокойные купеческіе дома. Через нсколько минут, уже начав спускаться под гору, они остановились у особняка с воротами, калиткою во двор. Второй этаж его деревянный, над нижним каменным. Нчто солидно–мщанское. Ворота отворены. Извозчик въхал во двор, слегка заросшій сквозь мелкій булыжник травкою.

Сараи, амбары, службы. Из конюшни Петька выводил Скромную.

Мать улыбалась с крыльца.

— Ну вот, сыночка, и новое наше жилье.

Жилье предназначалось и для Лизы, обращалась–же мать лишь к Глбу. Так принято было.

По деревянной лстниц, свже–выкрашенной, пахнувшей краской, с сро–красным половичком поднялись наверх — хотя улица и неблагозвучна, но квартира понравилась и Глбу, и Лиз. Пять больших комнат, простор, свт, все отдлано заново, свженькіе обои, пахнущіе еще краскою полы с половичками — если ступить прямо на половицу, останется туманно–потный слд. Длинный фасадъ во двор — вдали, за крышами под горой блестит дуга Оки. Это Глба тоже порадовало. Он высунулся даже в окно — оттуда пріхали, там Будаки.

Короткій–же фасад дома — на улицу: она спуска // ется здсь вниз, направо, к зданію тюрьмы и все той–же Ок.

— Мн очень тутъ нравится, — говорила Лиза.

— Это твоя комната, а это сыночкина.

Глб не удивился, что его комната лучше Лизиной и той, гд будет жить мать: он просто этого и не замтил, а замтил–бы, тоже не поинтересовался–бы.

Так и должно быть. Это естественно.

Глб сразу довольно пріятно почувствовал себя здсь. Свт часто поставленных окон, дальній и просторный вид, запах краски, ощущеніе чистоты, новизны… — все хорошо.

Ужинали под большой висячей лампой. Посл Будаков казалась она ослпительной. Мать разсказывала, что отец уже в Илев, далеко, на границ Тамбовской и Нижегородской губерній. Там большіе заводы. Все запущено, в безпорядк, ему много работы. На другом завод, Балыковском, он должен перестроить домну и передлать дом. Они туда и передут. Но это еще не скоро. Зиму мать проведет в Калуг.

Глбу это понравилось. Нравилось и то, что теперь поселится с ними кузина «Соня–Собачка».

** * Церковь в начал улицы была во имя Спаса, мстность–же, видимо, издавна называлась Жировкой, и хоть названіе это скоре веселое — как будто–бы тут «жируют» — ничего особенно веселаго в Спасо–Жировк не было. Обыкновенная улица русскаго города, вниз спускающаяся к тюрьм, Ок.

Гд–то внизу и кожевенные заводы — иногда в // щегольской пролетк, парою на пристяжку, спускался туда их владлец, розовый молодой купчик Каштанов, сроглазый, нарядный.

Мщанскія двушки заглядывались на него, а то и Лиза с Собачкой хихикали из окна. Вот и все развлеченіе!

На той сторон улицы, окна в окна с глбовой комнатой совсмъ мрачный дом, двухэтажный, тяжелый, вечерами темный — разв в кухн огонек. Ворота на замк. Во двор склады, амбары. Подводы подъзжали к воротам, т отворялись, опять захлопывались, а потом т–же подводы с грузом пеньки, жмыхов, выбирались обратно. И опять тишина! Или выдут в телжк, на дородной кобыл и обитатели: два брата, безусые и безбородые, с желтовато– одутловатыми лицами.

Но это все было лишь окруженіе. И Глб, и мать, и Лиза, Соня, жили своею жизнью, в свтлой квартир, как на остров, со Спасо– Жировкой не сливались (мать называла ее, даже, слегка с усмшкой, на французскій манер: Спасс на Жироннь).

Каждое утро Петька подавал к подъзду Скромную, в пролетк на резиновых шинах. Глб, полный уроками, Лиза и Соня кое как размстившись, катили в гимназію. Глба Петька ссаживал на углу Никитской, а двиц вез в их учрежденіе. Иногда, отстегивая фартук пролетки, слегка им подмигивал — Петька и раньше был развязен, а попав в Калугу вполн стал считать себя львом столичным.

Гимназическія дла Глба оказались неплохи: за опозданіе не корили (мать заране все уладила), пропущенное он нагнал быстро. А вообще в этом году, плавно изо дня в день катившемся, чувствовал он себя нсколько по иному. Гимназія, как и рань // ше, нерадостна. Та–же тяжелая скука, недруг–директор, унылые учителя и надзиратели. Но все это не совсм так принималось, как раньше. Глб точно–бы крпче стоял на ногах. То, что у них в Калуг хорошая квартира и почти бговая лошадь, на которой он здит в гимназію, что он хорошо одт, знаком с губернатором, что его дядя всему городу извстный врач «Красавец», что он учится отлично, подымало его в собственных глазах. Не такой уж он затерянный, безправный… Разумется, всегда может случиться непріятность в гимназіи, всетаки, когда выходил он посл уроков на подъзд и там ждала своя лошадь, свой кучер, то не только швейцар, но и выходившій учитель смотрл на него благосклонне. Пріятно было и вызывать зависть товарищей — иногда он подвозил их: рыженькаго Докина, хромого Каверина. Раз даже предложил вышедшему с ним математику завезти его — математик поблагодарил и согласился.

Так шли обыденные дни юнаго гимназиста Глба, а дла страны, его вскормившей, шли своим, им назначенным ходом.

Раз, в октябр утром, Глб, как всегда слз у гимназіи с пролетки, думая, вызовет–ли его нмец. Петька с Лизой и Соней Собачкой покатили дальше. Медленно раздвшись внизу, подымался он к себ в класс. Было прохладно, сро, окна открыты. По корридору дуло.

Его догнал Докин. Они поздоровались.

— А ты знаешь новость? Государь скончался!

— Ну–у… — Ей Богу правда.

Глб не знал, что сказать и вообще, как себя дер // жать. Государь скончался… это, конечно, очень плохо… — Наврно, уроков не будет.

Красныя руки Горденки как всегда вылзали из рукавов мундирчика. Он имл вид самоувренный.

— На панихиду погонят вниз.

Рыженькій Докин не согласился.

— Не может быть, чтобы на весь день отпустили. Алгебра пропадет, конечно, и то слава Богу. А нмецкій я всетаки буду готовить.

Глб был нсколько смущен, но взволнован–ли? Конечно, нчто случилось… но — он совсм не знал этого Императора. Видл лишь на портретах, отношенія к нему не имл. А нмецкіе глаголы… Да, отмнят нынче нмецкій, или нт?

Так–же смотрли и товарищи. Перед первым уроком в класс стоял шум, как обычно. Дежурный не успвал стирать появлявшіяся на аспидной доск надписи, Иванов второй гонялся за Павловым Петром, а хромой Каверин, заткнув уши руками, вслух зубрил над своей партой латинскую грамматику. Концерт развивался нормально — чтобы с приходом учителя вдруг превратиться в читаемую дежурным молитву, до которой тоже никому дла не было — в особенности учителю.

Сегодня все вышло иначе. По коридору проходил полный, слегка обрюзгшій, со спутанной бородой и карими пріятными глазами учитель русскаго языка Петр Кузьмич.

Этот Петр Кузьмич, сын сельскаго священника, учился нкогда в Московском университет, был обитателем Козих и Бронных, слушал Стороженок и Ключевских, ходил в театр на галерку. С друзьями не // раз пл «Гаудеамус». На Татьяну плакал пьяными слезами, когда лохматый литератор, вскочив на стол в ресторан «Петергоф», звал желающих «вперед на бой, в борьбу со тьмой». Кончив университет засл в Калуг. На бой уже не звал, но разсказывал о былинах, Слов о Полку Игорев, задавал сочиненія «О значеніи поэзіи Пушкина в русской литератур», ставил отмтки. В город играл в винт и выпивал. Обычно был тих, невесел. Но иногда вдруг приходил в ярость.

Сейчас Петр Кузьмич пріостановился, а потом отворил стеклянную дверь и грузным туловищем на коротких ногах с высоко подтянутыми штанами ввалился в класс.

— Что это за шум?

Он спросил громко, с недовольным оттнком, но ничего особеннаго в вопрос не было. Именно потому, и еще потому, что его не боялись (скоре даже любили), шум нисколько не смолк: просто не обратили вниманія.

Но сегодня Петр Кузьмич был особенный. Уже красный, уже взлохмаченный, вдруг он побагровл, налился кровью.

— Тише! Слышите вы, тишина! Молчать!

Он орал уже как изступленный.

— Государь скончался, а они… они… молчать! У Россіи горе, а они… взрослые, должны уже понимать! Император умер… Императора нт!

Он подскочил к первой парт, хлопнул пухлой ладонью:

— Траур! Поняли, траур, а они… Петр Кузьмич задохнулся. Дрожащей коротковатой рукой вытащил из задняго кармана вицмундира // платок, отер им лицо, глаза, бросился вон из класса. С порога успл снова крикнуть:

— Молчать!

Глб ясно видл на глазах его слезы. Он был с ним в добрых отношеніях, Петр Кузьмич ему даже нравился. Нкоторое смущеніе он чувствовал и сейчас, нкую за класс неловкость. Но всетаки… — Петр Кузьмич их изругал, в том числ и его, Глба. Это слишком.

Шум был обычный, к смерти Императора это отношенія не имло.

Конечно, печально, что он умер. Но плакать, убиваться из за этого Глб не мог. Таких чувств просто в нем не было. Он не врил, что они есть у других.

Явился Криворотый, все потекло как должно. Криворотый уныло побалтывал рукою за спиной под фалдой вицмундира — сейчас в актовом зал будет панихида. Построиться попарно, «не производя ненужнаго шума» спуститься вниз.

И надзиратель поплелся в слдующій класс, отдавать то–же приказанье. А на доск тотчас появился млом изображенный леонардовскій урод с поясненіем внизу: «Криворотый».

Стирать некогда уже было дежурному — спшно строились и сталкиваясь на лстницах и поворотах с другими классами, шли к актовому залу. Гимназія тронулась — двигалась и маршировала по коридорам, подымая пыль. Актовый зал наполнялся. Первыя линіи — малыши, потом все выше и старше, кончая восьмиклассниками в юношеских угрях. Ряды обращены к портрету в золотой рам, задернутому крепом — в глубин залы. Появился директор, инспектор, учителя. О. Остроумов в золотых // очках своих, траурной риз, діакон с кадилом. Синеватый дымок вьется в зал.

Начальство толпится у портрета. Вс нсколько взволнованы:

дло серьезное. Петр Кузьмич красный, опухшій, с заплаканными глазами, едва сводит на живот короткія руки.

Директор должен говорить.

— Всемилостивйшій Государь, царь–миротворец, благоврный император Александр III скончался… Директор все такой–же высокій, худой, с костлявым кадыком.

Безводный голос, сдая шерсть из под щек, безцвтные глаза… А вдь усопшій был не только император (нкто сошедшій с портретов всх присутственных мст), но и живой человк, Александр Александрович Романов. При жизни кого–то любил, а быть может и сейчас его любят, кто–то оплакивает живым сердцем.

И наврно оплакивали — только не эти нсколько сот дтей, отроков, юношей, взрослых и стариков, слушавших унылаго старика.

За его рчью шла паннихида. Но и паннихида нмла у о. Остроумова. Рядом с Глбом возникал и все не мог по настоящему возникнуть мір иной. Батюшка Остроумов произносил вс слова как надо, голосом круглым, стараясь быть «благолпным». Глб смотрл равнодушно на его золотые очки, неравнодушно на сро–сдую шерсть директорскую, полную руку Пятеркина, оправлявшаго фалду вицмундира. Пахло ладаном. Діакон возглашал. Гимназисты стояли сумрачными, безразличными рядами.

В этот день приблизительно то–же происходило и по всей Россіи. Среди министров в лентах архіереев // с вялыми руками, чиновников, купцов и чуек, мужиков страны гигантской кое–гд плакал Петр Кузьмич. Министры–же и архіереи не плакали, они знали отлично, как и директор гимназіи, как инспектор и законоучитель о. Остроумов, что умер один Император, на его мсто вступит другой, столь–же благоврный, все будет катиться, идти тм–же ходом: повышенія и отставки, ордена, пенсіи и парады, молебны.

И как будто они были правы. В эти самые дни на тот–же, уже трехсотлтній, престолъ Романовых вступал Император новый, но такой, как и надлежало быть — притом и моложе, и гораздо изящне прежняго, почти обаятельный с русой своей бородкою, мягким сбоку пробором, глазами прекрасными — государь тихій, благочестивый, богомольный… чего–же еще ждать Россіи?

К удовольствію гимназистов, уроков в этот день вовсе не было:

гимназію распустили. Так как все кончилось раньше, чм полагалось, Петька не выхал за Глбом и тот пшком шел к себ на Жировку.

День был срый — милый безотвтный день осенній города Калуги. С кленов за забором (там жил учитель–француз Бедо), падали желто– красные листья, послдніе. Глб представил себ, как лежит в гробу Император… и уже никогда не встанет. Никогда! Страшное слово.

Глб шел и пришел, и на своей Спасо–Жировк первый сообщил о событіи. Жизнь от этого не поколебалась. Мать была так– же покойна, хозяйничала, владла своим мірком. Глб так–же должен был готовить уроки. Лиза и Соня Собачка так–же перемигивались с гимназистами. Если этот день и внес // какую–то ноту в сердце гимназиста города Калуги, то послдующіе уже все замели.

Глб, как и директор, учителя, гимназисты, надл траур: на рукав срой курточки черная повязка. На рукав свтло–срой шинели повязка такая–же. Их водили еще и в Собор. Они слушали и у себя вновь панихиды о почившем и молебны о благоденствіи новаго, юнаго Государя, о котором знали только то, что у него чудесные глаза и вид задумчивый: о том, что он родился в день Св. Iова Многострадальнаго, никто не вспомнил.

Художники, фотографы приготовляли новые портреты. Сам учитель рисованія (и чистописанія) Петров взялся за кисти: надо было украсить актовый зал молодым Императором.

Тло–же Императора прежняго, со всм пышным церемоніалом Имперіи, в траурном позд, с литіями, караулами на вокзалах, губернаторами, генералами, солдатами, вдоль линіи встрч пронеслось через всю Россію, с юга на свер, чтобы упокоиться в Петербург меж своими.

** * Когда выпал снг, Петька стал запрягать Скромную в нарядные санки, а Глб надл зимнее пальто с отличным воротником. На мороз подымал его, катил в санках своих совсм важно.

Петька дожидался Глба в холодные дни у подъзда гимназіи и порядочно мерз (о чем Глб, садясь в санки, совершенно не думал).

Как и другіе кучера и извозчики, Петька хлопал руками в рукавицах, соскакивал с козел и по скрипучему снгу притан // цовывал, а когда барчук садился, то Петькино главное развлеченіе было катить по Никольской во всю. Глбу тоже это нравилось.

Скромная была караковая полукровка с отличным ходом, вызжал ее сам отец и поручая в Калугу Петьк, сказал: «Если ты, анаема, пріучишь ее сбиваться, я теб ноги повыдергаю». Петька с дтских лт знал отца, почитал его и боялся, да и сам любил зду, так что завт хранил: Скромная, по своему благородному ходу, без срывов и скандальнаго скока, рзко выдлялась среди лошадей калужских лихачей — запаленных, задерганных, часто с больными ногами.

Петька трогал ее осторожно, не волнуя возжами. Скромная брала легко, что–то от балерины было в ея пружинистых, сухих ногах.

Но скоро начинала разгораться, наддавать: частію игра молодых ея сил, в особенности–же возбуждало, если впереди она видла лошадь.

Тут у ней и у Петьки совпадали желанія, ни он, ни она не выносили, чтобы кто нибудь шел быстре. И когда остро–морозный воздух жарче начинал жечь щеки Глба, а в передок саней как картечью садило из под копыт Скромной, значит появился противник — с ним надо сразиться. Иногда это была раскормленная пара в дышло купца Терехина с такою–же раскормленною купчихой в санях. Тут побда давалась легко. Оголтлый лихач на кровной, но испорченной лошади пытался сопротивляться — напрасно (один лишь Карга, старый владлец цлаго заведенія извозчицкаго, здившій еще и сам, обгонял иногда Петьку и невозмутимостью своею приводил его в ярость).

Глб любил эти бга. Дух захватывало. Перед глазами, из за Петькиной спины мелькал широкій и // блестящій зад Скромной. Непрерывный пулемет бил в передок.

Петька то подбирал Скромную на возжах, «посылая» ее, то на ухабах, как наздник пред препятствіем совсм выпускал вольно и санки легко бухали, вздымая снжно–серебряную пыль — дальше неслись обдавая Петьку и Глба снжно–льдисто–игольчатой вьюгой. Как это Петьк глаза не залпит? Но он с козел весь устремляется вперед, особенно когда голова Скромной поровняется с вражескими санями. Дома вокруг летят, но сосднія сани недвижны, одновременно т и другія ухают по ухабам и продолжают стоять… — а потом медленно проплывают мимо, назад, тоже в облак пыли серебряной, вот и лошадиное бульканье брюхом совсм рядом, тяжелый храп, но и это отходит, обогнали.

Так обычно удалялась назад мимо Глба енотовая шуба, мховая шапка, очки залпленные, или дамскіе мха.

Но особенным триумфом Петьки оказался случай перед Рождеством, когда сразу–же за гимназіей погнался он по Никольской за парными санями с синею сткой. Рысаки шли рзво, хотя и солидно. Толстый кучер мало был расположен к состязанію. Все–же Скромной пришлось поработать прежде чм перед Глбом, как в замедленном синема, поползли слва сани и в них человкъ в форменной фуражк, с бакенбардами над бобрами шинели. Бог ты мой, губернатор! Глб вытянулся и поклонился. Губернатор не проявил признаков жизни. Вороные рысаки замедлили ход и совсм отстали.

Когда Скромная, перейдя на шаг, сворачивала на Спасо– Жировку, Петька обернул к Глбу обледенлое, весело–возбужденное лицо.

// — Важно наша кобыла ходит!

Глб с притворным равнодушіем спросил:

— Знаешь, кто это такой был?

— А откуда мн знать? Лошади богатыя, только и всего.

— Он к нам на завод прізжал, когда я был еще маленькій. Я с ним знаком. Это губернатор.

Петька ахнул. Губернатор! А можно его обгонять? — Он спросил, уже боле серьезно:

— Нам за это ничего не будет?

Глб пожал «почти офицерскими» плечами гимназического своего пальто с таким видом, что на дурацкій вопрос и отвчать нечего.

Лиза и Соня Собачка были уже дома — их уроки кончились нынче раньше. Обдали вмст, под предсдательством матери, в свтлой столовой с видом на Оку. Глб разсказал, как они с Петькой обогнали губернатора.

Соня–Собачка подмигнула Лиз и спросила, не без лукавства в веселом глаз:

— Глб, Глб, этот губернатор, кажется, твой пріятель?

Сон шел уже семнадцатый год, она становилась плотной и милой двушкой с наливными щеками, такая–же пышка, как была в дтств. И так–же, как и в дтств (да и Лиза тоже), любила Глба дразнить.

— Конечно, я его знаю, он у нас цлый день провел.

— Ты–то его знаешь, сказала Лиза, а он тебя наврно принял за полицмейстера. Когда Глб садится в санки, подымает воротник, на шинели пуговицы блестят, плечи кверху… // Она подняла плечи, изобразила надутое лицо.

— Глб, Глб, серьезно сказала Собачка: ты знаешь, когда полицмейстер встрчает губернатора, он должен встать в санях — Собачка поднялась из за стола, приложила ребром к виску — и вот так, знаешь, скакать, скакать впереди, спиной к кучеру, лицом к губернатору… Вот, как я тет… она губернатор, а ты кучер.

Глб обозлился.

— Да какой я полицмейстер! Что вы там болтаете!

Лиза и Соня захохотали хором, повалились на стол.

— Полицмейстер! Полицмейстер!

Мать вмшалась.

— Ну какія вы глупости говорите, просто стыдно слушать. А уже взрослыя двушки.

И чтобы вызволить сыночку, стала разспрашивать его о гимназіи, уроках.

Глб отвчал хмуро. Был и вообще обидчив, а тут еще Лиза коснулась непріятнаго: губернатор–то всетаки не отвтил на его привтствіе.

Посл обда двицы отправились в свою комнату, все что–то хохотали. Уроков у них было меньше, чм у Глба. Сегодня он собирались на каток.

Глб тоже направился к себ, в нкотором раздраженіи.

Мысленно обозвал их дурами. «Полицмейстер! Что тут остроумнаго?

Из за всякой чепухи хохочут!..»

Но по настоящему сердиться не мог. Слишком все было для него и в Лиз и в Собачк свое, привычное и родное.

На стол лежали тетрадки, книги, учебники.

// Стояла чернильница. Но не было ни рисунков, ни акварельных красок.

Глб довольно равнодушно занялся своими гимназическими длами, позабыл о «двчонках» за алгеброй и греческим. Он работал спокойно, без увлеченія. Должен учиться, и учится. Это не так легко, трудне, чм в прошлом году, но идет ровно, налаженно. Ни на какого полицмейстера, даже в нарядной своей шинели, он непохож. Но и на художника, мечтателя уединеннаго тоже. Ему здсь неплохо, но как–то сро, безцвтно. Идут дни за днями, ничего не дают.

Стало смеркаться. Не хотлось зажигать лампу, Глб бросил занятія, придвинул к окну стул, облокотившись о подоконник стал разсматривать улицу. Двухэтажный дом на той сторон всегда тянул его к себ, чувством нсколько странным. Тишина, сумрачность его, безбородые обитатели… Глб слышал от Петьки, что живут там скопцы. Как деревенскій житель он многое знал о животных, но людей таких видл впервые. Они вызывали в нем таинственное ощущеніе. И жуткость.

В сосдней комнат затопили печь. Потянуло дымком растопок.

Огонь пріятно загудл. Над Спасо–Жировкой обозначилась зимняя луна — свт ея смшивался еще с уходившим закатом и давал слабо– золотистыя, слегка зеленющія тни по улиц. Ворота на той сторон растворились безшумно, тяжеловсная лошадь вывезла санки, гд сидли два странных существа. Ворота закрылись, безбородый кучер взял направо в гору, медленно повез своих желтых, безбородых господ.

Призрачно, как и всегда, было для Глба их появленіе, что–то сосало сердце, но продолжалось это // недолго — не мгновеніе–ли? И опять тишина, начинающій млть в свт лунном дом скопцов, маленькія вдавленныя окна, амбары в глубин, а там пенька, жмыхи.

Вышла Соня–Собачка — в шапочк, мховой кофточк, с коньками подмышкой.

— Глб, Глб, ты тут в одиночеств меринков наших разсматриваешь? Плюнь на них, фу, дрянь… Соня подошла к нему сзади, обняла, поцловала в затылок.

— Мы с Лизой идем на каток, а ты на меня не сердись, это вдь мы с Лизой так зря болтаем… ты не подумай.

Глб повернул к ней лицо, в нем не было ничего сердитаго, скорй задумчивое.

— Важный мой, такой важный… всегда один, со своими книжками… — Ну, не сердись, говорила Собачка и теплыми своими губами поцловала его в лоб, и в щеки, в губы.

Глб засмялся.

— Я ничего и не сержусь.

Да, Собачка мало была похожа на сосдей. Теплотой, силой, женской пріязнью и самой жизнію от нея пахнуло. И шапочка, полныя наливныя щеки, коньки подмышкой, муфта, все было одно.

— То–то вот и не сержусь… Приходи лучше к нам на каток, чм тут одному сидть.

— Да у меня уроки… — Ну, как знаешь.

И опять поцловав его, шепнув, смясь: «не удостоишь!»

выбжала.

А Глб встал, потянулся. Не то, чтобы «не удостоивал», на каток, правда, сейчас не хотлось. Но // не хотлось и зажигать лампу, готовить уроки. Он прошел в гостиную, оттуда в столовую. Никого. Мать, очевидно, тоже ушла. Он совсм один. Глбу это понравилось. Он нсколько раз молча прошелся по комнатам, взад–вперед. Вдалек снжной лентой виднлась Ока, в зеленоватом сіяніи луны. Над Окой щеткою лса по взгорью, над лсами крупная звзда. Там, в той–же сторон — но как далеко! — и отец, тоже в лсах, на заводах, в Илев, тоже что–то устраивает.

Глб лег в гостинной на диван пестраго турецкаго узора. Справа вяло теплым золотом печки — она разгоралась, дверца ея открыта. А перед глазами, сквозь оконное стекло, видл он кусок неба, звзду, медленно протекавшую к переплету рамы.

Глб нсколько был взволнован, возбужден. И уже этот лунный вечер не походил на обычныя его будни. Лежа он думал, все думал, воображеніе играло. Что–же с ним будет дальше? Что за жизнь предстоит?

Вот отец инженер, Соня–Собачка скоро кончит гимназію и в Москву на фельдшерскіе, Лиза в Консерваторію. А он? Так вот все и читать Цезаря, зубрить неправильные глаголы? Он ничего не видл для себя впереди и это его страшило. Губернатор управляет, дядюшка Красавец лчит, отец возится со своими домнами… — единственное, что Глбу нравилось — рисовать, но разв это дло? А вдь и он станет взрослым, надо–же длать что нибудь? И вообще, какой он будет взрослый? Женится… — что такое жена? Это не так еще его занимало, но главное, что такое он сам, с бородой, усами, когда ему будет тридцать лт? Глбу именно // так представлялось, как совсм не бывает: в сорок лт он старик, счастья нт, он гд–то безвстно и одиноко служит… — Но все выходило слишком уж туманно.

Печь сильно прогорла. Дрова обратились в истлвшую златистую ткань, объятую легкой вязью пламени, голубоватых ядовитых вспышек — все это медленно, мелодически гудло.

Глб повернулся на бок, глядл на угасающій огонь, гд боле и больше появлялось краснаго рднія углей и синяго над ними, будто колдовского вянья.

Будущее не открывалось. Но оттнок печали лежал на нем.

** * В будущее не проникал не только взор гимназиста Глба, но ничего не знали о нем и люди старше его. Все казалось таким–же в новом царствованіи, как и в прежнем. Министры и чиновники вполн могли считать себя правыми — Государство Россійское медленно катилось все по тм–же рельсам, будто тяжело–груженый всяким добром позд. И не только государство, но и общество и вся жизнь. По заведенному жил и город Калуга. Правда, к новому году смнили губернатора. Прислали новаго. Новый был совершенно такой–же, как старый, только княжескаго рода, тлом худе, остре и суше профилем. Он так–же катал на рысаках, но имл боле военный вид.

На улиц гимназисты тоже должны были ему кланяться.

Так–же жил и архіерей на Подворь своем, не // далеко от Глба. здил в карет в Собор на службы, принимал сельских батюшек, подписывал консисторскія бумаги, посщал Семинарію, а иногда и глбову гимназію. В гимназіи опасался его лишь о. Остроумов. Архіерей был человк благодушный, еще нестарый, от него пахло сладковато–ладанным, голубые его глаза часто увлажнялись. Рука пухлая и мучнистая. Он писал и стихи, довольно таки назидательные. Книжечку его поизведеній раздавали гимназистам для «духовнаго окормленія». Брали, конечно, вс, но никто не читал.

А между тм, в одном из стихотвореній Владыка живописно изобразил прошлогоднюю засуху. На населеніе она подйствовала так:

«Грустно стало земледльцам, «И богатым всм владльцам «Общая печаль была.».

Губернатор и архіерей — это вершины. Ниже их холмы и холмики и равнина — дворяне, купцы, чиновники, мщане: тоже жили они обыденно. Служба, дла, сплетни, романы, картишки, водочка. Дйствовал и театр. Панормов–Сокольскій изображал Уріэля Акосту, играли «Грозу», ставили «Цну жизни». По воскресеньям «классическіе» утренники для гимназистов. Прізжал на гастроли полный, бритый Рейзенауэр. Колонный зал Дворянскаго Собранія оглашался бурным роялем. С восхищеніем, относясь почти как к волшебству, слушал Глб Бетховенов и Шопенов, излетавших из под его рук.

Красавец так–же все летал на лихачах в своих енотах, намокал посл винта у Терехиных или у // вице–губернатора, сидл в первом ряду театра с видом графа Потоцкаго или князя Радзивилла, бывал на маскарадах, заводя интрижку с недорогой маской.

Зазжал и на Спасо–Жировку. В свтлой столовой пил с матерью чай с блюдечка, дуя на него, сильно выпячивая губы — а лоб морщил многозначительно. Тоненькія его ножки были в тх–же лакированных ботинках.

— Дорогуша, обращался к матери: мн нравится здсь у вас, на этой, как ты называешь…? Спасс–на–Жироннь… Улица солидная, тут у меня есть хорошіе паціенты, поближе к Никольской, нкіе Кожемякины. У них мучной лабаз… Квартира у вас просторная. Как всегда у тебя, душечка, образцовый порядок… Что–же, барышни подростают, юноша учится, все отлично… — об одном жалю: дядя Коля далеко, мы бы с ним тут у Кулона нравственно встряхнулись.

И поцловав матери на прощанье руку, Красавец катил дале, по медицинским, выпивательным или любовным длам.

Красавец тоже вполн был прав: и тут, в глбовой семь, под началом матери, все шло естественно и обычно, устойчиво и благополучно.

Одно стала замчать за послднее время мать: Глб переутомляется. Слишком много работы, кром латыни и всего иного донимает еще греческій, над которым столько надо мучиться.

Соня Собачка тоже его жалла.

— Ну на что теб вс эти глаголы? Что ты там все зубришь? Вдь никто на этом язык теперь не говорит?

«Апетметесан тас кефалас», — отвчал Глб.

// — Винительный отношенія. «Апетметесан» — страдательный залог от «апотемно» — обрубаю. «Были обрублены по отношенію к своим головам».

— Как? Как? «Обрублены по отношенію…»

— У нас так требуют. Чтобы было точно.

— Глб, Глб, эти твои греки были ужасные дураки. Брось, подем лучше кататься. И–и–го–го!

Собачка изображала коня, ржала, рыла копытом в нетерпніи землю. Глб, хоть и порядочный уже гимназист, но по дтской привычк увренно вспрыгивал на могучую спину Сони, она галопом неслась вокруг всей квартиры, снова ржала, иногда брыкалась и пыталась сбросить сдока — чаще, впрочем, длала это вблизи дивана, куда, в конц концов, падала и сама. Глбу возня с Собачкой нравилась гораздо больше, чм греческіе уроки, но и вообще ему приходило иногда в голову — нужно–ли все это? Усилія, чтобы одолть неправильный глагол «хистэми», или еще что другое? А вдь так — до самаго конца гимназіи, и все трудне. Он хуже стал учиться.

Что длать дальше, как найти смысл в том, что казалось безсмысленным, не знал. Мать во многом ему сочувствовала. Для чего нужно «хистэми» так–же не могла бы объяснить, как и Глб. Она написала отцу.

Отец всегда считал, что ученіе дло пустяшное. А тм боле древніе языки… Глбу он посочувствовал и прибавил, что может быть и напрасно не отдали его в свое время в реальное — отец видл в Глб будущаго инженера, продолжателя своего дла. К высшим–же техническим заведеніям лучше готовит реальное, чм гимназія.

// Всетаки, вряд–ли что измнилось бы, если–б не случай.

Посл Рождества, собираясь раз утром в гимназію, Глб вдруг сл на пестрый турецкій диван, сказал полу–задумчиво, полу– смущенно:

— Кажется, я захворал.

И не ошибся. Скромная стояла уже у подъзда — морозным утром, при розоввшем солнц и намерзших узорах на окнах Петька помчал в гимназію Лизу и Соню–Собачку. Глб остался дома. Позвали Красавца.

Красавец явился во второй половин дня, в передней величественно заправил назад рдкіе волосы, сбившіеся под шапкой — и любовался собою в зеркал сколько хотл. Потом, морщась и загадочно выпячивая вперед губы, с видом полной торжественности прослдовал в комнату Глба.

Тщательно разсматривал ему горло. Прижимая язык ложечкой, с видом Захарьина. Кончилось–же ипекекуаном и смазываніем ляписом.

Мягкая кисточка на длинной проволок с двумя на конц кольцами, куда продты материнскіе пальцы, кисточка, напоенная страшной гадостью с металлически–кислым, острым вкусом, прекрасные, обезпокоенные глаза матери, устремленные в горло сыночки, приспущенная штора, похудвшій мальчик с большою головой, на стул у кровати недопитый стакан чаю с лимоном и красным вином, дв–три склянки — это и есть болзнь русскаго гимназиста девяностых годов.

Мать добросовстно поила Глба ипекекуаном, мазала ляписом, мрила температуру. Налеты все держались. Жар не падал. Красавец прізжал, смотрл, хмурился.

// — Душечка, — заявил, наконец, матери, — ничего опаснаго, степень умренная, но юноша явно дифтеритизирует.

Что этим хотл сказать Красавец — его дло. Вышло эффектно.

Это ему и нравилось. Просмотрл–ли он дифтерит вначал, или свалил на дифтерит другое — неизвстно. Может быть, никакого дифтерита у Глба и не было, но «что–то» крпко засло в нем, не бурлило, медленно ло.

То он лежал, то вставал, то опять ложился, и это тянулось, тянулось… К счастью, надоло даже и матери мазать ляписом ему горло, благодаря чему не было оно сожжено окончательно. Время, однако, шло, накоплялось, учиться–же он не мог. Вначал рыженькій Докин приносил ему на бумажк уроки, конфузливо покашливая в передней, когда Соня Собачка к нему выходила. Глб пытался не отставать, но сил не хватало. Да и сам Докин рже стал появляться.

Прошел мсяц. Глб с ужасом сообразил, что совсм отстал от класса. Кончилась четверть, на горизонт, уже недальнем, экзамены, а он вн игры и не видно еще, когда выздоровет. Глб пал духом.

Оставаться на второй год, ему, шедшему одним из первых… Он совсм стал хирть — слабый, печальный, вовсе уж не походил на друга губернатора.

Мать опять написала отцу. И вот этой весной, слдствіем глбовой болзни явилось ршеніе: предложить ему бросить зимою ученіе вовсе, весну провести у отца, оправиться, отдохнуть, а осенью перейти по экзамену в слдующій класс реальнаго училища.

Глбу это понравилось. Весна гд–то в дальних // краях, с отцом, в лсах! Вновь охота и одиночество. А там? Ну, по крайности не будет больше «хистэми» и «апетметесан» тас кефалас».

Перед Пасхою мать подала прошеніе об увольненіи его из гимназіи: «по болзни». А в реальном условилась насчет осенних экзаменов.

// II.

Глб с матерью выхали из Калуги на Страстной. Путь предстоял через Москву и Рязань в Тамбовскую, Нижегородскую губерніи. Глбу казалось, что дут на край свта. Он чувствовал себя врод Пржевальскаго пред Средней Азіей.

В Москв на извозчик с Курскаго вокзала Глб жался к матери, вся эта пестрота, шум, грязноватая толчея были ему чужды. Лишь в купэ позда Казанской дороги, расположившись удобно, среди знакомых вещей, почувствовал он себя покойно, крпко: дут так дут, за матерью не пропадешь.

И в милой, сренькой весн россійской, с голыми еще березками, запахами прли в лсочках, желтыми лютиками у осин, похудвшими за зиму коровами на первом пастбищ — медленно катили они в невдомые края Родины.

Глб не знал еще, что станція Фаустово знаменита пирожками, что Коломна город древній, примчательный, и как говорят, основана выходцем из Италіи, принадлежавшим к славному роду Колонна. О Рязани слышал. С ранних лт связывалось у него что–то здсь с татарами, страшными набгами и разореніями. Куликовская битва не так далеко отсюда и происходила — с картинки навсег // да остались в памяти русскіе витязи в шлемах, с мечами, стягом, стной бьющіеся с узкоглазою татарвой — Глб любил Куликовскую битву, побду Россіи.


Но теперь, когда в тихом втерк увидал эту Рязань, на берегу широко разлившейся Оки — позд медленно шел по насыпи у воды — ничего ни грознаго, ни воинственнаго не ощутил: мирный русскій город, благовст над безкрайними лугами (на них–то и возстанет в іюн «величавое войско стогов»). Глбу пріятно было увидть Оку, с дтства свою — в полноводной весенней слав, сребристую и покойную, под блдно–перламутровым небом несущую влагу Россіи в Волгу и Каспій.

В Рязани долго на вокзал стояли — пили с матерью кофе. Глб знал уже теперь, что такое вокзалы. Они не пугали его, как раньше. Но всетаки возбуждали. (Мама, а позд без нас не уйдет?») Позд не обманул их и тронулся по всм правилам, со звонками и неторопливостью россійской желзной дороги. Глб стоял у окна.

Началось созерцаніе чистое. В погромыхиваніи вагона протекали поля, луга, дали рязанскія. Станціи были все новыя — как и сама дорога, за Рязанью не так давно открытая: дальнюю Казань, три столтія назад завоеванную, пристегивала теперь к себ Имперія связью прочною.

Чм дале шел позд, тм одиноче чувствовал себя Глб.

Пустынне и диче казалась ему страна, невеселы безконечные горизонты.

Так, к вечеру, добрались они до станціи. Оттуда хать уже на лошадях, боле ста верст.

Тяжеловсный тарантас, большія лошади, не // знакомый кучер. Завтра Пасха, надо спшить. Надли дорожныя свиты, услись и тронулись. Ровныя поля тамбовскія, чуть с прозеленью, в ложбинах сыро, а за тарантасом пыль. Безмолвная эта окрестность казалась сумрачной. Села рдки, огромны. Одно попалось мордовское. Странный край. Нт, под Калугою лучше.

Темно–красно–пепельный закат угасал. Издали потянуло влагой большой рки. Дорога еще срла среди полей.

Ночь спускалась. В скиском пол, близ разлившейся Мокши бродили фигуры. Тут и повозки, лошади. Кусты темнли. Кучер слз, долго разговаривал с мужиками, потом вернулся.

— Разлив нын, барыня. Луга на многія версты затоплены.

Парома подождать придется, на веслах пойдем. Народу уж подобралось порядочно, как еще умстимся.

Парома ждали долго. Глб безпокойно, с тяжким чувством всматривался в темноту ночи. Ну и захали!

Наконец, паром прибыл — это можно было опредлить по возн, гуторенію мужиков вправо в потемках, около кустиков.

Плескалась вода, гремли вынимаемыя весла.

Тройка давала право на уваженіе. И мать, и Глба уважали за лошадей, «директорских», с Илёвскаго завода. Тарантас пропустили на паром первым — лошади боязливо ступали по бревнышкам, танцовавшим под копытами. Тарантас прыгал, вода гд–то рядом похлюпывала… — и вдруг тройка увренно взмахнула на паром — лошадиныя морды остановились на дальнем конц его, у самых перил. А дальше // двинулись повозки мордвы, татар, да и наша тамбовская Русь — пшіе мужички и бабы, торопившіеся к заутрен.

Толкались и охали, руганулись, понятно, сколько хотли. Но вс устроились. И посл должнаго гвалта плаваніе началось. Именно плаваніе. Ибо этот паром — скоре Ноев ковчег чм паромы на канат, прославленные Толстыми и Чеховыми.

Вначал шли тихо на веслах. Цплялись кое гд за потопленные кусты, потом выбрались на простор, но попали в теченіе, на быстрину, паром понесло вправо.

Лошадей выпрягли, он стояли отдльно. Глб–же с матерью так и остались в тарантас, перед ними торчали задранныя кверху оглобли. Дальше перила, вода, над оглоблями небо, по которому чертят они свой путь, задвая за звзды. Звзд было много. Вся чернота воды вокруг дробилась золотыми блестками и змйками.

Вот сбоку куст, весла шуршат о лозняк, гребцы ругаются. И плывет над ними звздный атлас.

Глб не мог бы сказать, что бодро себя чувствует. Тьма, разлив, куда–то плывут… — он просто робл, сердце ныло. Слабый звздный свт давал видть вблизи материнскіе прекрасные глаза, тонкій профиль. Мать сидла в небольшой своей шляп со страусовым пером на подушках тарантаса точно в лож. Глб, хоть и считал себя мужчиной и охотником и не сознался–бы, что трусит, именно сейчас трусил. Рядом плечо матери. С нею не пропадешь, а всетаки… «страшновато».

— Скоро прідем?

// Мать могла–бы вполн улыбнуться. Но тоном всезнающим тотчас отвтила:

— Скоро, сыночка.

Мать с ранних дтских лт дйствовала на него неодолимо. И сейчас, если мать, пусть и безсмысленно, сказала «скоро», значит так и будет.

— На стремя вышли, — сказал кто–то в темнот.

— Дойдем–ли куды… — бормотал кто–то в темнот.

Ковчег быстро несло вбок. Гребцы вновь ругались, надо было налегать, а то теченіем снесет далеко.

Но стремя оказалось не таким широким. Паром ткнулся в глыбу, описал странный полукруг — оглобли прочертили по звздам удивительную кривую — и вошел вновь в спокойныя воды.

Лошади иногда потопатывали, иногда, скаля зубы, ржали — сердились друг на друга, хватали за гривы. Бабы вздыхали. Вода хлюпала. Ночь все чернй, чернй… Гд Арарат? Никто ничего не знал.

Разныя звзды, созвздія приходили в прямоугольник оглобель и уходили. Но вот в этом прямоугольник, ниже звзд, выше воды, появился свт. Огоньки зажигались, золотистые и далекіе — там, на берегу.

В темнот выступил нжно–златистый, в свтлом дыму силуэт церкви.

На ковчег задвигались. Весла перестали плескать.

— Преображенское!

— Ишь куды занесло!

— Куды, куды… в этакую темь не туды еще заплывешь. Вертать надо.

Пошумли, поспорили, кормчій что то доказывал // и паром, правда, измнил направленіе: взяли налво под углом, почти против теченія, чтобы наверстать унесенное стременем.

Шли совсм медленно, будто стояли на мст. Но над водой, на пригорк, все ясне виднлась церковь. Благовст доносился. Мать наклонилась над Глбом.

— Христос воскресе!

И поцловала.

— Воистину воскресе, — отвтил Глб.

Он не очень предан был всему этому, да и мать тоже. Но их несла в себ жизнь русская, сама тогдашняя Россія, как безкрайная вода паром. Глб отвтил «воистину» без мистическаго подъема, но всетаки знал, что отвтить так надо, вс отвчают, он с дтства слышал это — с ним связано нчто торжественное и радостное. А сейчас почувствовал, что все в порядк, берег со свтящейся церковью приближался.

Он ощутил усталость, положил голову на плечо матери.

— Подремли, сыночка. Утомился.

Он мог устать, она — нт. Он мог дремать, склоняя голову ей на плечо, ея–же плечо для того и создано, чтобы к нему склоняться.

Мать сидла ровная и покойная. Паром медленно плыл к берегу по совсм тихому мсту, раздвигая кусты. Звзды текли. И уж нельзя было сбиться — с суши сіяла церковь.

** * хали ночь, хали день. Гд то перепрягали — отец выслал подставы — гд–то наскоро подзакусы // вали. Из Тамбовской губерніи передвигались в Нижегородскую. В рано занявшемся блом дн, при порывах втра, в жестком тарантас катили по ранне–пустынным селам, потом села стали оживленне, попадались парни, двки расфранченныя. Качались на качелях, катали яйца, пли, христосовались. Пьяные мужики разгуливали по слободам. Для Глба–же весь этот день слился во что–то пестрое и смутное, толчки тарантаса, слипающіяся вки, острый свт, втер и рядом плечо матери, с котораго мало когда и съзжала его голова. В промежутки между дремотой он стеклянным взором глядл на ненравившіяся ему поля, без конца вдаль шедшія.

К вечеру началась сторона лсная: ельники, сосонники1, можжевельник, комары. Ни души!

Нжно–печальная заря млла за болотом и чуть распускавшимися березами, когда мелькнули впереди огоньки. Кучер подбодрился — и по гати, по тряским бревнышкам поднял тройку на рысь — мать с Глбом подпрыгивали на подушк: все равно, слава Богу — Илёв.

А через нсколько минут катили уже слободою. Слва парк, справа ненужно–сладостное, розовое зеркало озера. Тарантас подкатил к огромному дому, лакей выскочил из освщенных дверей.

За ним отец появился — все такой–же, в среньком пиджак, невысокій и плотный, с рыжеватою бородой, в высоких полу– охотничьих сапогах.

У Глба был нсколько окостенлый вид. Улыбаясь, поцловал он отца в знакомые табачные усы, будто и ласково, но отсутствовал.

— Сыночка устал, — сказала мать. — Тарантас тряскій, дороги у вас здсь нехорошія.

// Отец сдлал комически–извиняющуюся гримасу:

— Виноват, виноват!

Да и правда, по тону матери можно было подумать, что кого–то она укоряет за длинность разстояній, глушь, тряску тарантаса. Вдь сыночка устал, подумать только!

— А гимназиаст2 наш отоспится, отдохнет, — весело говорил отец. — Ну, идем, вам там наверху комнаты готовы.

И повел узенькой, темноватой лстницей. Внизу раздавались голоса, смх, стучали посудой.

— Здсь в восемь часов обдают, — сказал отец, когда поднялись на хоры: — Аркадій Иванович так привык.

Глб оглядывался с любопытством. Усталость его прошла. Они оказались на хорах огромной, как ему представилось, залы, обращенной в столовую. Внизу ярко она освщена. За столом с Так в тексте (См. также стр. 73) Так в тексте.

куличами и пасхами нсколько человк ли, разговаривали, хохотали.

Цвты, поблескиваніе хрусталя, бутылки… — Этот худой, лысый, в середин и есть Ганешин, Аркадій Иваныч, — вполголоса сказал Глбу отец. — Наш хозяин. Завтра я тебя с ним познакомлю. А теперь, — обратился он уже к матери, — велю сюда подать вам ужинать.

Мать тоже взглянула вниз, но без особаго удовольствія: ничего этого она не любила, ни коньяков, ни застольнаго шума, ни карт.

У отца оказалась наверху чуть–ли не цлая квартира — комнаты невысокія и не весьма просторныя, но заново и по столичному отдланныя. Окна выходили в парк, а двери в корридор, окружавшій хоры. Тут было тихо, снизу шума не доносилось.

// Так въхал Глб еще в одно временное свое пристанище, явно ему чм–то уже знакомое, но и всетаки новое, как в таинственном и непрерывном теченіи дней и сам он, теперешній, был уже не совсм прежній. Поужинав с матерью и отцом, оставшись один в своей комнат, он прежде чм лечь отворил окно — темный, горькім ароматом настоенный воздух поплыл к нему. Внизу играли на роял.


Ему пріятны были эти звуки. Тот–же Шопен, котораго он знает с ранних лт.

В втвях огромная звзда золотым орденом сіяла. Глб взглянул на нее, сладко звнул, затворил окно. «Гимназиаст…» Нт, он теперь именно ни то ни се, этой странной весной в странном Илёве просто вольный гражданин — отец опять сострил–бы: «недоросль из дворян».

Глб едва раздлся, завалился, заснул безпробудно–отрочески.

** * Утренній кофе пили с матерью наверху. Выспавшись, Глб был в бодром настроеніи. Все хотлось увидть, узнать здсь, но так, чтобы не подумали, что он очень этим поражен. Стараясь быть спокойным, имть вид независимый, расхаживал Глб по солнечным нижним комнатам. Зала огромная, и гостиная не мала. Из нея дверь была пріоткрыта в кабинет Ганешина — там виднлся удивительный кожаный диван, кожаныя кресла, несгораемый шкаф, тянуло духами и слегка сигарой. Глб не ршился туда войти, хотя никого в дом не было. От этой комнаты испытал он ощущеніе незнакомаго и новаго.

Отец // сказал вчера, что Ганешин живет в Петербург, здсь бывает наздами.

Очевидно, это и есть «петербургское».

В половин перваго зазвонил гонг. Глб знал, что тотчас надо являться. Он бродил в парк, недалеко от дома. Через три минуты был уже на террас. В дверях, щурясь от солнца, стоял с отцом невысокій человк в свтлом костюм, с голубым клтчатым галстучком. Голова с огромно–широким лбом и узким подбородком сразу выдлялась в худощавом его облик — лицо сходило вниз клином. Большія челюсти, как у щелкунчика. Лысина почти зеркальная, с внчиком мелко–вьющихся полусдых волос. Насмшливые, изящнаго разрза черные глаза.

— Это мой сын, — сказал отец, когда Глб подошел. — Видите, какой худющій. Хворал долго в Калуг. Вмсто экзаменов пришлось сюда поправляться хать.

Ганешин улыбнулся, протянул Глбу руку.

— Отлично. Отдыхайте на доброе здоровье. Мсто глухое, для вас это и хорошо. А? Развлеченій мало? Вам нравится? Что?

Глб вовсе не говорил, что «развлеченій мало», вообще ничего еще не успл сказать… — Мн очень нравится, — отвтил робко.

Ганешин вынул из наружнаго кармана легенькій платочек, обмахнул лоб. Нчто пренебрежительное мелькнуло в его лиц.

— Нравиться здсь нечему, дыра… — он засмялся. — Но — жить можно. А? Ну, идем.

И полуобняв Глба, со смсью развязности и ласковой снисходительности, повел его вперед.

Что–то смущало в нем Глба. Все–же Ганешин ока // зался нестрашен, даже довольно привтлив. Не называл его «юноша», это тоже было пріятно.

В столовой Глб познакомился еще с новыми людьми: один из них был Калачев, молодой, нсколько широкозадый русачек с путаной бороденкой, в высоких сапогах, небрежно разстегнутой кожаной тужурк. Худенькая темноглазая его жена разсянно подала руку. Особо обратил Глб вниманіе на старика с большой опухолью на ше, в грязноватом сюртук, с нечесаной сдою бородой, легкими волосами, сквозь которые свтила розовющая лысина. Забравшись в дальній конец стола взялся старик за ду основательно. лъ неопрятно.

Ганешин не обращал на Глба вниманія — болтал с сидвшею с ним Калачевой и с отцом. Отец был весел, пил водку, но не говорил как прежде «чи–ик», чокаясь рюмкой. Ганешину лакей наливал красное вино, Глб замтил на бутылк блый ярлык с надписью:

St. Estephe. Это произвело на него нкоторое впечатлніе.

Собственный–же глбов сосд, инженер Калачев, вовсе его не смущал. Калачев сидл небрежно, неловко тянулся короткой рукой к отцу за водкой, рзко опрокидывал рюмку в горло, показывая безпомощный кадык под довольно безсмысленной, рыжеватым вером разлетавшейся бородой. Когда Ганешин разсказал старый анекдот, весело захохотал.

— А? Здорово? — обратился он к Глбу. — Аркадій Иваныч у нас ко–омик.

Отец не мог, конечно, удержаться. Тоже разсказал — Глб давно знал эту исторію. Про какого то нмца, учителя гимназіи во времена отца. Нмец так объяснял залоги:

// — Волк л коза — дйствительный. Коза л волк — страдательный.

Тут Калачев загоготал столь визгливо, точно его щекотали подмышками. Что–то женское было в нем в эту минуту — Глб при всей своей серьезности тоже засмялся. Лишь мать и не улыбнулась.

Да старик с опухолью занимался потрохами так основательно, что ему было не до смха.

Калачев окончательно впал в доброе настроеніе.

— Вам необходимо отдохнуть, разумется, — говорил Глбу: — па–анима–ю… Чорт бы их побрал, вс эти гимназіи! Помню.

Ненавидл. Вы переходите в реальное? Отлично. Ближе к жизни.

Он вдруг нагнулся, зашептал.

— Аркадій Иваныч милйшій человк, вы увидите… и музыкант.

Сам даже сочиняет. С Людмилочкой — это моя жена — в четыре руки играет… А вечером карты… Ну, вы, разумется, молоды, вам не годится… Вон у нас главный картежник — Финк.

И мигнул в сторону старика с опухолью.

— Это, я вам скажу, ти–ип! Сейчас потроха ст и косточки собирает в бумажку, для своего пса. Пес называется Наполеон, под столом, у его ног — ни на шаг не отпускает. На охоту так на охоту, домой так домой. Пес за ним всюду.

Подали кофе, к нему ликеры. Калачев налил себ и Глбу по рюмк бенедиктину. Мать безпокойно оглянулась.

— Смотри, сыночка, крпкій… — Ничего, пустяки!

Калачев вкусно прихлебывал, становился все веселе. Глбу ликер тоже понравился — и душистый, и мягкій, на непривычную голову дйствовало пріят // но. Да будто–бы и подымало в собственном мнніи. Вот он взрослый, пьет бенедиктин как Ганешин, разговаривает с настоящим инженером… Инженер тоже был доволен, что нашел слушателя. И Глб узнал во время перваго этого завтрака многое: Финк ссыльный поляк, давно здсь живущій, врод лсничаго. Домик его уединенный, в парк — он да пёс. Когда прізжает сюда Аркадій Иваныч, все оживает, бывают гости, пикники, но вообще Илев скучища и он, Калачев, очень рад, что появились свжіе люди, как отец Глба — «с ним, по крайней мр, не соскучишься». Людмилочка чудная женщина… — и если–бы вс не поднялись из–за стола, Глб узнал–бы уже обстоятельно, насколько Людмилочка прелестна и как любит ее муж.

Но разговор прервался. Впрочем, и Калачев и Глб сразу правильно оцнили положеніе: они почти уже друзья, одному есть пред км разглагольствовать, другому льстит, что с ним разговаривают как со взрослым.

В гостиной поставлен был зеленый ломберный стол, лежали млки, дв нераспечатанных колоды карт. Свтлый весенній день.

Инженеры разсаживались для винта, Ганешин с Людмилой ушли в кабинет. Оттуда донеслись аккорды на роял — Ганешин импровизировал. Финк сдавал. Длинноухій лягаш у его ног слегка завыл при первых–же звуках музыки — Финк сердито подтолкнул его ногой.

В балконной двери отец подошел к Глбу, ласково его полуобнял.

— Ну, как? Не соскучился еще? Ты, кажется, с Калачевым подружился?

Глб был довольно оживлен — ликер подвин // чивал, сознаніе, что он среди «больших» и не боится, в изящном петербургском дом, гд и музыка, и вино, и карты… Но он отвтил, разумется, серьезно, как бы и слегка небрежно:

— Ну, подружился… Просто мы разговорились (ничего нт удивительнаго, что вот он, Глб, бесдовал со взрослым инженером как равный).

Отец отправился к карточному столу, Глб вышел в сад, а мать поднялась к себ наверх.

Мать не совсм так настроена была, как отец и сын. Завтрак не доставил ей никакого удовольствія. Не особенно понравилось, что сыночка пил ликер. И этот «распущенный», как она нашла, тон… Подходяще–ли это для сыночки? Вообще, что это за общество? Насчет Калачевой ей показалось, что с хозяином она держится слишком уж вольно, точно «авантюрьерка», а он врод «адоратора». Выпивающіе, разглагольствующіе инженеры… Странный старик с собакой.

Войдя к себ в комнату, разложив шитье — она починяла глбову курточку — мать ощутила, что здсь она одна, со своим скромным, но нужным длом, это ея мір, а там внизу другой.

Другой, между тм, тоже вел свою линію, не смшивался с верхним: Ганешин, поблескивая черными влажными глазами, наигрывал свои фантазіи. Взглядывал на Людмилу. Та куталась в шаль, нервно подбирала под себя на диван ноги, принимала вид загадочно– томный. В гостиной инженеры играли в винт. Финков Наполеон надол подвываніем — его выгнали. Калачев сорил пеплом папиросы в мундштук, назначал малые шлемы, пролетал. Когда // Финк вмст с ним ремизился, то бурчал и опухоль его сердито колыхалась.

Глб ушел бродить к озеру.

** * Мать всегда о ком нибудь безпокоилась — об отц, Глб, Лиз, о хозяйств, семь. Она много думала, часто вздыхала, лицо ея с годами получило яркую черту серьезности, почти–что важной горестности. Нерадостно принимала она жизнь.

Так было и в Илёв. День шел за днем в ея отъединенности от всх. Мать завтракала и обдала внизу, но не входила в нижній обиход — как инородное тло. Она могла быть лишь хозяйкою и главой своего, прочнаго и порядочнаго гнзда. Тут–же вообще гнзда никакого не было, все «авантюрьерское», скоре непорядочное. И мать лишь наблюдала, сверху с хор, за теченіем неодобряемаго бытія.

Она и вообще думала пробыть здсь недолго. Но скоро ршила еще сократить срок. Как только кончились разливы, пообсохли дороги, она в том–же тарантас, прямая, прохладная, неутомимая, с небольшим страусовым пером на шляп, струившимся в втрах нижегородских, укатила домой. Узжая, нжно и крпко поцловала «сыночку» и наказала отцу не забрасывать его. Как только вполн оправится — домой, в Калугу.

Отец вряд–ли мог выполнить завт наблюденія. Хотя и жил наверху рядом с Глбом, но постоянно узжал, проводил на сосдних заводах по нсколько дней, да и в Илёв очень бывал занят. Так что в огромном этом дом Глб оказался в одиночеств — мог только наблюдать обитателей его.

// Ганешин просыпался поздно, пил кофе в постели. Долго, сложно мылся в ванной, потом подавали ему верховую лошадь под англійским седлом, он надвал краги, брал хлыстик и в жокейском картузик, куртк водружался верхом — с ним здила иногда и Людмила, худенькая и нервная, с безпокойным взглядом карих глаз, амазонкою на дамском сдл.

За столом он бывал неровен: то мил и любезен с Людмилою, острил, мог безсмысленно хохотать от анекдота, то вдруг раздражался — на кого попало: раз в бшенств накинулся на лакея, чуть не ударил его за то, что тот подал теплое блое вино. Глб с изумленіем на него смотрл: дома к такому не привык. Но Ганешин вино все–же выпил, и посл обда, ликеров, впал в совершенно благодушное настроеніе. Через полчаса, случайно столкнувшись с ним в корридор, Глб увидл, как он похлопывал этого–же лакея по плечу. «Ну, ну, я погорячился» — и вынув из жилетнаго кармана трехрублевку сунул ему в руку. «Покорнйше благодарим–с, Аркадій Иванович» — лакей ускользнул, а Ганешин встртился с недоумнным взором Глба. Мгновенное смущеніе в нем мелькнуло, быстро залитое нервною развязностью.

— Не удивляйтесь, молодой человк… Мы не крпостники, конечно, но и не святые. А народишко тоже хамоват. Хотите я завтра ему в морду дам? И ничего не произойдет. Десять цлковых выложу — он счастлив будет. А за пятнадцать руку поцлует. Да? А?

Понятно? За деньги все можно.

Глб сконфузился, ничего не отвтил.

А Ганешин через нсколько минут засдал за // роялем в кабинет и разыгрывал фантазіи собственнаго сочиненія.

Неизвстно, как отнеслись–бы к ним Чайковскій и Римскій– Корсаков, но Глбу казалось странным, что тот–же, все тот–же Ганешин извлекает эти звуки.

Во всяком случа этот сухощавый петербургскій человк с лысой головой, в внчик кудряво–сдоватых волос, с огромной челюстью Щелкунчика, здшній хозяин и владыка, не мог быть Глбу товарищ.

Людмила и того меньше. Она его совсм не замчала — у нея свои дла и заботы, для Глба еще вполн чуждыя. Одному только Калачеву он оказался почти что и нужен. Дружба их с перваго–же завтрака установилась. С теченіем времени возрасла. Сближало бездлье и нкая развинченная размягченность. В прежней жизни своей Глб что–то длал, чм–то жил — рисованіем–ли, охотой, ученіем. Здсь–же лишь «выздоравливал». Заране так был настроен, что ничего и не надо длать, да и нечего длать в этом чужом, странном дом. Приходилось убивать время — занятіе неободряющее, но вполн в дух Калачева.

Калачев вообще ничм не занимался. Считалось, что он служит.

Но именно только считалось. Иногда он заходил на завод, когда вздумается, как бы на прогулк. Раза два водил туда Глба. Показал разныя литейныя, ремонтныя мастерскія — все это Глб нелюбил — а дальше… чм наполнять дни? Пока Ганешин с Людмилой катались в шарабан, верхом или в коляск узжали к отцу на Балыковскій завод, Калачев без конца сосал мундштук, сорил пеплом, постукивал кіем на билліард по шарам — объяснял Глбу, как он «ржет желтаго в угол», как // длается карамболь. Но Глбу игра не нравилась. Дло кончалось тм, что оба залегали посл обда в гостиной на огромнйшем турецком диван. Калачев начинал разглагольствовать. Глб слушал. Калачев был очень мил, прост, держался с ним по товарищески. В разсказах его встрчалась и правда.

К Ганешину он относился восторженно. Глб узнал теперь, что Ганешин директор правленія, крупный акціонер этих заводов, играет на бирж, роскошно живет в Петербург. У него красавица дочь, огромное состояніе.

Капиталов ганешинских Калачев не считал, дочери никогда не видл, но искренно был уврен, что все именно так и есть. Лежа на диван закладывал ноги в высоких сапогах на спинку стула, и ероша рыжеватые волосы на голов, стряхивал пепел куда придется, ораторствовал.

— Аркадій Иваныч художественная натура. Он только по небрежности не издает своих музыкальных произведеній, их сам Чайковскій одобрял. Но при всем том и длец, вы понимаете… в Петербург вся биржа у него в руках и вообще в дловом мір он шишка. А на обды свои выписывает цвты прямо из Ниццы — и клубнику, ананасы… Глб относился к разсказам Калачева почтительно.

— Вы знаете, Людмилочка и Аркадій Иванович понимают вполн друг друга… Она совсм особенная женщина с тонкой нервной организаціей. Мечтает о сцен. Ну, конечно… Илёв… это мило, в прошлом году для рабочих спектакль устраивали, но пустяки, тут–же дыра, дыра… — живые люди как Аркадій Иванович или ваш отец рдкость. Что д // лать! Мы с Людмилочкой надемся, что нас переведут в Петербург.

Калачев вдруг яростно стал выбивать свой мундштук.

— Людмилу никакой Илёв не может удовлетворить. Представьте себ, через мсяц Аркадій Иваныч удет, ваш батюшка оснуется в Балыков… вдь мы со скуки подохнем. Кто–же тут? Бухгалтеры, десятники, Финк со своей собакой да опухолью… Этак и спиться можно.

Он вздыхал, пыхтл, пускал клубы дыма табачнаго. Явно был нервен. На Глба это дйствовало. Он сам начинал чувствовать тревогу, разслабленность. Никуда не уйдешь, ничего не сдлаешь… Ну вот эта удобная комната большого дома, праздная жизнь, лакеи, но к чему все это? Нт, нехорошо.

Калачев оживлялся, однако (да и то минутно), когда разсказывал о Петербург, Горном Институт, музи при нем, гд есть слиток золота с Урала, всом… — Калачев не стснялся тм, сколько он всит.

Разсказывал об удивительных науках: палеонтологія, геологія, кристаллографія… О чудаках профессорах, страшных экзаменах, невроятных чертежах проектов. Все это было и занимательно, только неясным оставалось, почему надо так много учиться, работать, преодолвать, чтобы в конц концов валяться задрав ноги на диван в Илёв, курить, болтать, вечером слушать ганешинскіе анекдоты и ремизиться, назначая дикія игры за зеленым столом с млками.

Хотя о Финк отзывался Калачев пренебрежительно, однако в домик к нему затащил Глба имен // но он. Глб немножко боялся туда идти. Калачев захохотал почти развязно.

— Финка стсняться? Этого только не доставало! Он так скучает, что не только нам с вами, а любому прохожему с большой дороги рад будет. Болеслав Фердинандович! А знаете, как мужики его опредлили? Хорошій, говорят, человк, а отчество у него нескладное… И с хохотом объяснил, что вмсто Ф. произносят они П.

— Русскій мужичек придумает, богоносец, как ему удобнй. Его теперь вс так называют. Только не дай Бог, чтобы узнал.

К Финку они пошли часов в пять, — очень теплый и нжный день конца апрля. Собственно, идти было недалеко, домик, передланный из бани, находился шагах в полутораста от дома главнаго. Пристроили кухонку, расширили крыльцо, получилось нчто уединенное под липами — не то хижина дяди Тома, не то Эрмитаж романтическаго философа.

Финк сидл на своем балкончик, в полуразстегнутом грязноватом халат. На стол чашка чаю. Перед ним Наполеон. На носу его кусочек сахару.

— Пиль!

Наполеон взмахнул головой, пойнтерскія его уши хлопнули концами по ошейнику, кусочек сахару взлетл — он поймал его пастью и блаженно–мгновенно схряпал. Финк порадовался.

— То знатный пес. То пес ладный.

Калачев с Глбом подошли.

— Пес ваш первостатейный, Болеслав П… — Фер– рдинандович… — Калачев скосил на Глба глаз многозначительно. — Имю честь привтствовать, привел вам гостя.

// Финк встал, запахнул халат, довольно любезно протянул Глбу руку.

— Пана директора сынок, знаю, Пшепрашем.

И широким жестом пригласил к столу — пригласить было легче, чм усадить: Финк предложил Калачеву свой стул, а сам присл на перила. «Пана Глба» попросил захватить табуретку из снец. Глб поблагодарил, но присл тоже на перила — не без робости.

— Не безпокойтесь, Болеслав Фердинандович, мы вдь так… ненадолго, на минутку… Лицо Финка сдлалось серьезнй.

— Разумм кто–же может надолго зайти к Болеславу Финку?

Кому он теперь нужен?

Глб смутился — почувствовал, что сказал неловко.

— Нт, я не в том смысл… совершенно не так.

— Ничего. Рад, что зашли. Был бы у себя на фольварк, то не так бы принял, но здсь хозяйство мое убогое, что можно ждать от одинокого старика — он пожал плечами, опухоль его на ше приподнялась и опустилась.

— Болеслав Фердинандович, не безпокойтесь, — прервал Калачев, — нам никаких угощеній не надобно. Мы запросто, по сосдски.

Калачев начал снова болтать — о заводских мелких длишках, о картах, о том, что весна чудная и тяга в самом развал. Глб понемногу успокоился, стал Финка разглядывать.

Финк не казался ему теперь сердитым стариком, как в столовой ганешинскаго дома. Правда, был он неопрятен и оброшен. Очень зарос блыми, легкими // волосами. Что–то горестное было во всем нем — и чуждое. Не то что отец, Калачев, инженеры.

О тяг Финк сказал, что раньше любил эту охоту, а теперь не здит больше — плохо видит в сумерках.

— А прежде без промаху бил… Да, я был в Польш охотник.

Он предложил посмотрть его «карабин», повел к себ в комнату. Комната была в запустніи. Подозрительная кровать, старый рваный диван, куда тотчас вскочил Наполеон как на свою территорію — улегся на им–же пролежанное мсто. Пофыркивая, пощелкивая зубами принялся за блох. Финк снял с рога ружье и стал показывать Калачеву лвый его ствол, замчательный чок–бор.

— Трафит на полторы сотни шагов. В главу вальдшнепа бил на выбор… На шатучем столик у стны стоял оркестріон. Над ним литографія, сильно от мух пострадавшая. По какому–то полю скакали всадники в ментиках, с саблями наголо — от них удирали бородатые казаки с пиками. Финк замтил, что Глб внимательно разсматривает их.

— То польская гусарія атакует.

Калачев повсил ружье и тоже подошел.

— А–а! В двенадцатом году… при Бонапарт… Только позвольте вам сказать, дорогой Болеслав Фердинандович, что в войн этой, особенно при отступленіи из Москвы, гусаріи вашей пришлось плоховато… А?

Финк ничего не отвтил. Взяв ручку оркестріона, начал ее вертть. Негромкіе звуки раздались оттуда // — вальс «Невозвратное время». Наполеон поднял на диван голову, завыл. Финк улыбнулся.



Pages:   || 2 | 3 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.