авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 |

«Борис Зайцев ТИШИНА РОМАН книгоиздательство ВОЗРОЖДЕНIE — LA ...»

-- [ Страница 2 ] --

— То наша музыка, и в оперу ходить не нужно. Когда нам с Наполеоном скучно, мы играем… Калачев с Глбом недолго еще пробыли у Финка: пора было собираться на тягу.

— Так вы, значит, Болеслав Фердинандович, нам не попутчик? — Калачев стоял перед ним не без развязности, засунув руки в карманы, животом сильно вперед.

— А то лошадь заказана, мсто есть, пожалуйста… — Дзенкую бардзо.

Финк проводил их и прощаясь сказал:

— А гусаріи польской лучше не бывало и не будет.

Калачев напялил свою инженерскую фуражку и на коротких ножках весело от Финка выкатился.

— Серьезный старик и поляк заядлый, — говорил Глбу, когда подходили к большому дому, — попробуй польских гусар при нем тронуть… Но посмотрли–бы, что с ним за картами длается! Не тут, разумется, не у Аркадія Иваныча… винт это пустяки. Он в стуколку и желзную дорогу здит играть по сосдству, в Кильдево. Там игра азартная. А–а, яростный поляк!

** * Через полчаса Глб с Калачевым хали на тягу, по плотин.

Справа и пониже пыхтл, дымил завод. Солнце опускалось за ним, нжно золотило все убожество строеній, мастерских и в сквозных лучах // сама пыль над заводом принимала оттнок волшебный. Слва–же озеро, зеркально–покойное, лежало в полной вечерней слав. Лса по берегам, отраженія их, молчаніе… Столбики комаров, тоже позлащенных, выплясывали рядом с лошадью.

— Жаль, вашего отца нт, — сказал Калачев, — тяга нынче отличная. С плотины съдем и налво — видите огромный сухой дуб, половину ствола молнія сожгла? Мы у него лошадь оставим, сами подадимся вправо. Там дороги расходятся: одна на Кильдево, другая в Саров.

И пока кучер, свернув с плотины, рысцой вез их вдоль озера к дубу, Калачев разглагольствовал.

— Балыковскій завод в двадцати пяти верстах и вот сюда, лве, а Саров чуть подальше и праве. Большой монастырь, извстный, на рк Сатис, там этот старец жил… ну, очень прославленный теперь — Серафим. И его избушка сохранилась, разные лапотки в ней хранятся, блая рубашка. Поклоненіе ему большое, врод святого почитается. Говорят, в свое время тысячу дней на камн в лсу простоял, все молился. С медвдями дружил. А теперь больные здят и разныя дамы. Там и источник, вода холоднющая, но в ней купают именно больных… Да вот, если погода будет хорошая, надо подбить Аркадія Ивановича — създить туда пикником… Пролетка покачивалась иногда на корнях сосен. Порядочно встряхивала. Глб слушал, молчал. Он был в грустном, задумчивом настроеніи. Не совсм и здоровилось, одиноко как–то. Отца цлыми днями нт… // Почему–же он стоял так на камн — вдруг спросил он.

— Ах, Серафим–то? Что–же, он этим занимался, пустынник был, и выстаивался, набирался мудрости… а потом жил при монастыр старцем, этаким мудрецом народным, что–ли, к нему за совтами ходили, за исцленьем.

— Он исцлял?

— Говорят, говорят… Да это давно было, при Никола первом, в тридцатых годах. Может быть, и пріукрашено… Дуб, правда, оказался гигантскій. Вороновым крылом блестли опаленныя его втви, в гладких шрамах. На верхушк сиделъ ястребок, тотчас снявшійся.

Лошадь оставили, сами пошли не по Саровской дорог, а тропкой — Калачев впереди, Глб сзади.

— Тут торфяники справа, да мы мимо них, опушечкой. На опушк и станем, вальдшнеп вдоль болота любит тянуть… Так и стали, друг от друга шагах в пятидесяти. В руках у Глба уже не тульское ружьецо, а центральнаго боя двустволка из Бельгіи. И сам он не совсм прежній: не то разсян, не то как–то и грустен. За спиной смшанный крупный лс, там с каждой минутой сгущается мгла, но дышит глубина, благовоніе горько–сырое. Желтый лютик над кочкой, рано зацвтшій блыми цвточками куст. И небо все выше, нжне раздвигается — там, гд солнце уйдет, на гаснущем пламени выступит слеза серебряная — Венера.

Все–же ухо глбово тонко. Издали, в глуби лсов звук родившійся: х–р, х–р, хрипловато, но и поюще, // заставляет сердце забиться. Звук приближается, сердце сильнй стучит. Вот и он, таинственный обитатель мст сих, аристократ и барин острокрылый, длинноносый, худенько–изящный вальдшнеп.

Бах–бах… Со стороны Калачева дуплет, легким огнем и дымом мечет сквозь осинки, вальдшнеп длает дугу, вбок над мелколсьем уносится к торфяникам, прочь от стрлка.

«Смазал, конечно» — Глб был и уврен, что Калачев смажет. Он погладил стволы своего ружья с видом маэстро безупречнаго. Но и равнодушіе овладло им: не хотлось ни стрлять, ни не стрлять, вообще ничего не хотлось.

Через нсколько минут на него самого налетл вальдшнеп. Со всетаки замирающим сердцем приложился он и выстрлил — совершенно так–же как и Калачев смазал, горячась выстрлил и из лваго ствола, и с таким–же успхом.

Охотнику промах никогда не радостен. Глб взволнованно вынимал из дымившагося ружья гильзы и вставляя новыя, про себя как–то оправдывался: «лс огромный, высоко тянут».

Прлью, горькой свжестью все сильнй пахло. Закат стал темнокраснть. Кром Венеры и мелкія звздочки появились. Сквозь разсянность свою и тоскливость Глб стал прямо хотть уж теперь удачи, ждал, волновался. Но несмотря на погожій вечер тяга оказалась плохая. Раза два Калачев еще выстрлил — безуспшно. И, наконец, в низко летвшаго вальдшнепа промазал Глб вовсе позорно.

— Здорово пуделяете! — крикнул Калачев.

Наступала темнота, плохо видна была уже муш // ка ствола. У калачевской рыжеватой бородки засвтился огонек — он закурил и двинулся к Глбу.

— Я тут одного уложил, — сказал Калачев, — досадно, что собаку не взяли. Ясно видл, как он в мелоча упал, да гд–же в темнот найти.

Высоко тянут, анаемы, стрлять трудно.

А я видл, что ваш так–же улетл, как и мой, — сказал Глб мрачно.

— Ну, что вы… Я ему полкрыла отстрлил. Жаль, жаль собаки нт. Домой вернемся ни с чм.

— И собака была–бы, тоже ни с чм бы вернулись.

— Ого–го! Вас не переспоришь… А я собственными глазами видл, что он упал.

— Никуда он не падал.

Они шли теперь к лошади, оба в довольно нервном настроеніи. С торфяного болота подымался туман.

Молча сли, молча тронулись. Калачев закурил уже третью папиросу.

Плотина, языки пламени над домнами, огоньки в сел, все это показалось Глбу непріятным и ненужным. Зачм он здил с этим Калачевым… Да и вообще вся эта жизнь… Разумется, надо сколько– то побыть, в Калуг длать сейчас нечего, товарищи вот вот начнут держать экзамены, а он… раз он как выздоравливающій, так значит надо.

Домой вернулись пасмурные. Из Балыкова пріхал отец, встртил их чуть не у самой двери.

— Ну, хно–хнотнички, много дичи набили?

И когда узнал, что ничего, длинно свистнул.

Глб хотл было оправдываться и объяснять, что тяга в этом мст высока, но внезапно отворилась // из гостиной дверь — лицо Людмилы было полно раздраженія, вся худенькая фигурка полна нервности и чего–то болзненнаго. За ней выскочил и Ганешин. Людмила обернулась к нему, вдруг схватила с подставки вазу, хлопнула ее об пол, под ноги Ганешину, как бомбу.

Ваза вдребезги разлетлась.

— Людмилочка, — забормотал Калачев, — что с тобой?

Людмила зарыдала, кинулась в кресло.

— Ах, меня никто здсь не понимает!

** * Глб мало еще интересовался непонятными натурами, Людмила–же и не совсм ему нравилась. Он был удивлен этой сценой, но особеннаго вниманія не обратил: ясно, что тут вообще все особенное.

Людмила отплакалась сколько надо, потом ушла к себ и к ужину вышла уже пріодтая, подпудренная, хотя и с загадочной мрачностью. Но посл шампанскаго развеселилась. Все пошло гладко.

На другой день она скакала уже с Ганешиным в черной своей амазонк по дорогам Илёва.

Наступил май, очень теплый, ранне–погожій. Березки давно зазеленли. Появились майскіе жуки. Калачев с Глбом выходили по вечерам в сад с крокетными молотками в руках. Жуки пролетали тихо гудя, а они старались сбивать их в лет. Когда жук падал, Калачев произносил от Финка идущую фразу:

— Бжми хщонщ в тщстин!

Так продолжал Глб свою безцльную, лниво // бездятельную жизнь: читал случайные романы, старые журналы, слушал валяясь на диван разсказы Калачева.

Из за теплыни тяга скоро кончилась. Да не особенно и влекло к охот. Глб бродил по парку, иногда узжал один в лодк на озеро.

Калачев–же каждое утро отправлялся теперь к Финку. Входил очень серьезно, здоровался, брался за ручку оркестріона. Музыка начиналась. Калачев подпвал, голосом козлообразным, Наполеон выл и лаял. Финку все это нравилось. Полуодтый, сдой, с опухолью в вид бутыли, он сидл в кресл, слегка дирижируя рукой. Когда раз Калачев не пришел, Финк остался им недоволен. На другое утро и упрекнул.

— Чи пан инженер зварьевал? Встал и не–гра!

Утреннія симфоніи слышал и Глб, из своей верхней комнаты.

Он дйствовали ему на нервы, как финкову Наполеону. Так что он читал «Борьбу за Рим» затыкая уши. Однако, сам заходил иногда к Финку, теперь не боялся его. Скоре даже тот интересовал Глба.

Судьба Финка не совсм была ему понятна. Хотлось узнать и понять. Однажды, окончательно осмлв, он спросил об этом прямо.

Финк усмхнулся.

— То долгая исторія, пане Г–хлебе, то долгая… (Глбу нравилось что Финк называл его «пан»). Давно то было. И неинтересно.

— Разскажите, Болеслав Фердинандович.

— Что–же разсказывать, было время, у себя жил, своим домом, а теперь нт. Это неинтересно.

— А мн очень интересно.

// Глб говорил несмло, но с упорством. Ему правда хотлось послушать Финка.

— То происходило давно. Я не такой тогда был, как сейчас.

Он погладил рукою ус и слегка даже усмхнулся.

— Шляхтиц, по вашему говоря помщик. Свой фольварк, гончія, пара борзых. Конь ладный. На том кон сколько кругом рыскал… Выпить мог бардзо дуже, из себя довольно–таки видный: вонс завсистый, мина як у дьябла. Вот, так и жил, что называется, в свое удовольствіе. Только тут и случилась исторія.

Финк пріостановился, посмотрл на Глба.

— Вы слыхали про польское возстаніе 1863 года?

— Слышал… Глб немного смутился. Правда, он что то от отца слыхал, но как именно это происходило, не знал.

— Возстаніе было настоящее. Со сраженіями, партизанскими стычками. Казаки усмиряли. А кто тогда был русским Императором, то вы по гимназіи должны знать.

— Александр Второй, — отвтил Глб довольно живо:

Освободитель крестьян.

Финк засмялся. Глбу не весьма понравился смх этот.

— Он самый… Освободитель. Но для Польши он в то время не был никаким освободителем. Наоборот — поработитель. Его казаки вшали, разстрливали наших. Освободитель… Должен сказать, что я в возстаніи как раз и не участвовал — были причины. Но, разумется, сочувствовал своим.

Кругом фольварка моего форменная шла война. И вот, доложу вам, в один осенній вечер… — не за // быть мн того вечера… — забредают ко мн два повстанца, с карабинами своими. Один ранен, другой крпче, но измучены оба, говорят: «Пане господажу, ратуйте, выбились из сил, а за нами казаки гонятся.» Что тут подлать — свои. Ладно, накормил их, руку раненому промыл, перевязал, спать уложил на сновал, говорю: если что, в сно поглубже зарывайтесь, а уж коли попадетесь, меня не выдавайте. Сами ночью, мол, на сновал забрались — благо он и не запирался.

Оставил их, домой ушел, спать лег, а на сердц непокойно.

…Заря еще не занялась, вот они, казаки. Фольварк оцпили — кто хозяин? Я. «У вас тут повстанцы скрываются.» «Не вм.»

«Говорите, гд, а то хуже будет.» «Не вм.» «Тогда искать будем.» С самаго того сновала и начали, пся кревь. Пиками сно стали щупать — нашли. Ах, Матка Боска Ченстохосска!

Финк встал, волненіе мшало уже ему сидть.

— Ну?

Финк довольно быстро обернулся к Глбу.

— Освободитель крестьян, шестидесятые годы… А чрез полчаса оба, в конфедератках своих, под моим окном на сучьях висли.

Глб поблднл.

— Как… висли?

— Повшены были на мст, доложу вам, как взятые с оружіем в руках… А меня арестовали. Чуть было тоже не повсили, но передумали, отдали под суд. Суд приговорил: имущество отобрать, самого выслать, как подозрительнаго, в восточную Россию… Сперва за Урал, в Тобольскую губернію, а там и сюда передвинули, в Нижегородскую, гд ваш Саров // — и вот я на этом завод, Илевском, двадцать лт по лсной части.

Наполеон поднял голову с пролежаннаго своего мста на диван, насторожился, вскочил и залаял.

Финк подошел к нему, взял за длинныя уши, стал ласкать.

— Знатный пес, то пес добрый… Финк явно был взволнован. Глб тоже. Глуховатым голосом он сказал:

— Какая жестокость… И через минуту:

— А когда поляки русских захватывали, они что с ними длали?

— Тэго не вм.

— Все это ужасно… Глб слегка запинался, но говорил с упорством: а всетаки, Александр Второй был замчательный… Император… и сдлал очень много для Россіи… — Может быть.

Финк стал покойне, как–бы и печальнй. Он продолжал ласкать Наполеона.

— Может быть, что и много. Но не для нас, поляков.

Наполеон улыбался, важно подал ему лапу.

— Ладный пес, знатный… А моя жизнь, сказать правду, погибла в эти шестидесятые годы ни за понюшку табака, как по русски говорится. Лсничим вот в этом Илев, прошу пана, около монастыря вашего знаменитаго, Сарова. С медвдями да мужиками.

Финк замолчал. На стн, над оркестріоном, польская гусарія преслдовала казаков. С завода, издали доносился гул вагонеток, острый звук меха // нической пилы, какіе–то лязги, свистки. Глб чувствовал себя непріятно: точно и он был виноват, отвтствен, что–ли, за судьбу Болеслава Финка. Он слишком мало знал, чтобы спорить, но чувствовал, что Финк ненавидит Россію и все русское, Александра Второго, котораго Глб с ранняго дтства привык почитать.

Финку тоже было невесело. Он пофукивал, сопл, наконец, улыбнувшись, подошел к оркестріону, принялся вертть ручку.

Глб недолго у него посидл. Вышел в настроеніи смутном, нервном. Домой тоже идти не хотлось, день свтил ровно и солнечно, было тихо, такая чудесная благодать… Он пошел к озеру. Там у купальни привязана была лодка. Отвязал ее, вскочил, взял лежавшія на дн весла, вставил в уключины, стал грести. Лодка легко двинулась.

Глб греб на ту сторону, отдаляясь от завода, к лсистому и пустынному берегу. Уключины постукивали, концы весел плескали — нжно–сребристыя капли с них падали. Оборачиваясь к носу лодки видл он вдали тот обгорлый дуб, у котораго они были с Калачевым в день тяги. Удивительным свтом, сіяніем майскаго дня все наполнялось. Как тихо! Там вдали завод и отец, и Ганешин, и Финк — здсь иной мiр, дико–прелестный.

Глб подплыл к песчаному берегу и явленіем своим спугнул ястреба с верхушки засохшаго дуба — лниво–царственно полетл ястреб дальше, вглубь, к Сарову.

Глб–же вытащил лодку сколь мог на сушу. Сам лег под дубом, невдалек от слдов костра — сизо–выжженнаго мста с кучкою пепла. Сквозь голыя // втви дуба, вздымавшіяся как сухія кости — низ–же дерева был опален черным атласом — в майской голубизн неба проходили облачка.

Глб смотрл на них, ни о чем не думал. Польское возстаніе, казаки, судьба Финка, грохот, суровое движеніе Имперіи… Из лса тянуло теплыми мхами, болотцами, иногда протекала струйка сухо– пригртой хвои и сосонника — это сразу, блаженно–сладостно переносило в раннее дтство, на деревенскій погост под соснами, напоенный этим запахом. Он закрыл глаза. Слезы выступали у него под ресницами. Хорошо–бы лежать так всегда, без времени, дл и забот, в сіяющем полубытіи райском. Глб не думал сейчас уже ни об Александр II, ни о Родин, за которую только что и обидлся, ни о Болеслав Фердинандович. Все это отходило, замирало в глубин, точно тонуло.

Он лежал так тихо, что стал частью пейзажа: два куличка, легким, низким полетом проврявшіе побережье, опустились у самой лодки и безбоязненно пробжали в нскольких шагах от него.

Кулички были срые, подрагивали хвостиками, отпечатывали вточки по влажному песку. Слды эти нкоторое время держались, а потом стали растекаться.

** * К Калачеву Глб вполн привык. Перестал даже ощущать разницу возрастов, точно это был его пріятель–отрок. С Финком–же получилось сложне. За обдами у Ганешина Финк сидл молча на дальнем конц стола, сопл и неопрятно л. В шутках отца и хозяина никогда не участвовал — несмотря на // свой вид был очень самостоятелен, почти–что высокомрен.

Когда Глб заходил к нему, он держался вжливо и как будто покровительственно. Кром Польши ничего для него не существовало.

С Глбом он охотно разговаривал наедин и Глб всегда ощущал себя нсколько стсненным, хотя что–то и возбуждало его в словах Финка.

— Пан инженер (так называл он Калачева) музыкант знатный, и когда по утрам у меня на оркестріон играе, то прелесть. Но на завод не ходит. И за женою не смотрит. А надо бы. Пани хоть и шкапа, а с Аркадіем Иванычем слишком разъзжает.

Глб не особенно обратил на это вниманіе. Другое в разсказах Финка заинтересовало его больше.

— Комнаты у нея и Аркадія Иваныча рядом, но двери нт. Это только кажется, что нт. Ловко устроено, мн камердинер разсказывал: когда никого еще вас тут не было, прізжали из Нижняго мастера и такую дверку устроили потайную, что она и в ея комнату как бы шкафом выходит и у пана презуса тоже в этом мст шкаф, а он весь отворяется, толкнуть рукой шкафчик пани шкапы — и он тоже на шалнерах, зараз в ея спальн. Хоть и шкапа, а нашего презуса объхала.

На Глба этот разговор прозвел смутное впечатлніе. Но исторія с дверью занимала.

На другой день, когда Ганешин ухал, он сдлал даже не совсм джентльменскій шаг, тайком заглянул в его кабинет. Дйствительно, небольшой шкаф был вдлан в стну… но открывается–ли он насквозь? Этого Глб так и не узнал.

// Другое в финковых разсказах задло его гораздо больше.

— Пан инженер лайдак, говорил Болеслав Фердинандович, и пан презус тоже лайдак: и то–бы ничего, а знают–ли они, что на завод о них говорят? Х–ха! Они простых людей и не видят вовсе. Только с инжинерами ликеры пьют, да в карты играют. Я сам карты люблю, а зачм–же рабочим заработки задерживать? На Вознесенском завод в прошлом мсяц и вовсе ничего не выдали — берите, мол, из заводскаго магазина мукой, крупой, салом. А денег из Петербурга не прислали. Так и у нас в Илев поговаривают: что–же, сами пьянствуют, туды–сюды катают, а наши–же трудовыя денежки задерживают? То, может, все это заводское управленіе деньжонки себ забирает?

У Глба слегка перехватило горло.

— Директор Илевскаго завода мой отец. Он не может никому задерживать деньги. Это неправда.

У Финка мелькнуло в глазах не то смущеніе, не то скрываемое раздраженіе. Он поспшно отвтил:

— Я ничего и не говорю про пана директора. И никто о нем не говорит. А насчет Вознесенска то сущая правда.

Глб остался, всетаки, несовсм доволен. Ну еще–бы, посмл–бы этот старик с опухолью обвинять в чем нибудь его отца! Но Глб знал, что дйствительно отец здил недавно на Вознесенскій завод. Пробыл двое суток, вернулся не в дух.

На другой день, за обычным послобденным валяньем на диван он спросил об этом Калачева. Тот лежал на спин, в полуразстегнутой тужурк, с мундштуком в зубах, и высоко заложив ногу за ногу, // пускал изо рта кольца дыму. Вниманіе его было тм занято, чтоб одно текучее, сизо–завивающееся кольцо плыло за другим на равных разстояніях и как можно дальше уходило не развявшись.

— Финк? А–а, всегда что–то из под полы язвит. Раз… два… три… четыре… Глядя на круто завернутое кольцо, безшумно, безтлесно утекавшее, Калачев как дирижер отбивая в воздух концом сапога такт, медленно досчитал до десяти. Кольцо все плыло.

— Браво!

Он даже вскочил.

— Глб, обратите вниманіе, почти до самаго окна. Десять секунд!

Калачев бросил окурок в пепельницу, вставил новую папиросу.

— Болеслав П… Фердинандович… нас осуждает, я знаю. А сам, а сам! А–ха–ха… Каждую недлю в Кильдево здит, там с подрядчиками и прасолами в стуколку ржется. Да чего в стуколку, дло не в этом.

И Калачев разсказал Глбу, как нсколко лт назад Финк проиграл три тысячи заводских денег и чуть было не повсился — вынули из петли, Наполеон лаем спас.

— У него сбереженія были, все ухнуло, да еще вот и чужія… Вы понимаете! Но отдышался, а теперь опять копит и опять играет.

— Значит, про Вознесенск неправда?

Калачев попыхивал уже новой папиросой.

— Разумется. Всегда преувеличивает, что нас касается. Вышла маленькая задержка, больше ничего. Все отлично уладилось.

// В подтвержденіе–же того, что уладилось, и что вообще все благополучно, Калачев пустил огромное кольцо дыма. Оно плыло с удивительною гармоніей, почти что с музыкальной безплотностью и развявшись, наконец, могло–бы служить для боле философических зрителей нкіим обликом бренности.

** * В конц мая выдался удивительный день, теплый, почти даже душный. Глб отправился на озеро, в купальню. Вода, воздух показались ему обольстительными, тло блестло в брызгах, под золотом солнца. Он и плавал, и лежал на досках в адамовом вид, и опять прыгал в воду. Все это было отлично. В конц–же концов озяб, вернулся домой посинлый. А ночью боль в горл, жар, все, как полагается.

Утром он встать уж не мог. Лежал наверху, в своей комнат на хорах — отец в Балыков, Ганешину и Людмил не до него. Друг Калачев навстил в то–же утро, поохал, сказал, что позвонит отцу в Балыково по телефону и ушел. Кому с больным весело! Глб впал в печальное настроеніе. Вот, хал к отцу за тридевять земель поправляться посл зимней болзни — а теперь заполучил лтнюю!

Но вдь там, в Калуг, на Спасо–Жировк хворал у себя дома, при матери, Лиз, Сон–Собачк. А тут, в чужом мст… Отец пріхал на другой день к вечеру — Глб с радостью услыхал колокольчик тройки. Отец вошел бодрый и мужественный, хотя и обезпокоенный. Глб, на своем диванчик, откуда видны были в ок // но лишь верхушки лип и берез в парк, сразу почувствовал, что теперь заним сила, свое, родное.

— Что–же это ты, братец ты мой, раскис? — говорил отец, ласково его гладил по волосам, трогал лоб. — Перекупался, говорят?

Глб смотрл на него почти виноватыми глазами.

— Да я, знаешь… я, конечно, купался. День был уж очень хорошій… Он взял горячей, отроческой рукой знакомую, в мелких веснушках, в лабораторіи Горнаго Института нкогда обожженную руку отца — хотлось прижаться к ней, поцловать… — он нчто в этом род и сдлал, робко и неловко, и вдруг испытал новое, остро– пронзающее чувство — слез… Он закрыл глаза, постарался отвернуться. Отец еще ласкове обнял, тоже смущенно забормотал:

«Ну вот, ну вот, что–же это ты расхворался у меня, гимназиаст… Поправляться надо, сил набирать, а он хворает».

Глб сдлал огромное усиліе, чтобы не заплакать (это был бы уже позор!), крпко сжал отцу руку.

— Знаешь, когда я выздоровю… надо уж домой… в Калугу.

Отец сл рядом в креслецо, задумался.

— Теб здсь надоло?

Глб чувствовал себя очень слабым и несчастным.

— Я… хочу… домой.

Отец поднялся. Подошел к двери, закурил, выпускал дым на хоры. Так он стоял, как–то странно курил.

— Да, видимо, братец ты мой, пора нам отсюда… Пора.

Глб не совсм понял, что хотл этим сказать // отец, но осталось ощущеніе, что они с ним свои, неудивительно, что одинаково чувствуют.

Эти дни отец пробыл в Илев. Заводскiй доктор мазал Глбу горло как в Калуг Красавец, давал полосканья, держал въ компресс — жар стал спадать. Наступила та ровно–унылая полоса болзни, которой Глб и боялся: немножко кашель, немножко жар, слабость… — бронхит, с одной кушетки перезжает он на другую, но сил для настоящей жизни нт.

Отец не совсм был покоенъ, Глб это замчал. Зашел, наконец, навстить его и Ганешин. Сидл разставив ноги, курил сигару, от которой Глб закашлялся, разсказал неподходящій анекдот. Отец посл его ухода сказал: «Какое брехло.».

В другой раз, в полуоткрытую на хоры дверь Глб слышал громкіе голоса снизу — Ганешина и отца. Что говорилось, разобрать было нельзя, о видимо что спорят, сердятся. Потом все сразу смолкло, по лстниц шаги отца. Глб, слабый и подавленный, лежал на диванчик, читал «Борьбу за Рим».

Отец вошел слегка насвистывая, но лицо его было разстроенное — Глб это сразу почувствовал.

— Ну вот, все читаешь, читаешь… Он подсл, взял толстую книгу.

— Роман… фантазіи разныя.

— Это вдь историческій, сказал Глб робко. — Очень интересно.

Тут про Италію, Рим. Знаешь, завоеваніе Италіи готами, а потом византійцами.

Глб произнес это таким тоном, будто в Илев отцу эти событія так–же близки, как ему самому.

Отец фукнул.

— Вот именно. Готами! Это для меня необходимо // знать. Историческій… Свою бы нам исторію знать, русскую. Да, ну читай, коли интересно, но это все далеко от жизни, теб вдь не в Рим жить, а на каком нибудь таком завод… Отец вынул папиросу, не без нервности ее закурил.

— Имть дло с такими болтунами петербургскими… это никакой не Рим. И хуже всего — ферты, хлыщи… А ничего не подлаешь, в Вознесенск надо хать, ты уж, братец ты мой, не взыщи, продолжал вдруг отец мягче: опять теб придется одному побыть.

Глб вздохнул.

— Ты надолго?

— Нт… ну, всетаки, денька на два… Там дло есть.

К концу недли он дйствительно ухал. Глб остался один со своей болзнью. Болзнь, правда, оказалась не так упорна, как зимой в Калуг: он встал уже через два дня и бродил, и спускался вниз. Но все казалось чужим, даже Калачев раздражал — Глб лучше чувствовал себя наверху на диванчик с «Борьбою за Рим».

Скромному писателю германскому Феликсу Дану да будет легка земля за питаніе отрока русскаго в глуши, в печали! Немудрящ роман, но впервые открылись из него Глбу Рим и Равенна, Неаполь, романтическіе короли готов, демоническій защитник Рима Цетегус.

Осаждают замок св. Ангела и уже готы карабкаются на послднюю баллюстраду защиты, но «по мраморным плитам загремли желзные шаги.» Рим еще не сдается. «То подоспл, вскачь с Эсквилин // скаго холма со своими всадниками Корнелій Цетегус» — и на варваров летят античныя статуи, украшавшія замок, а Глб в полу–азіатском Илев блаженно холодет от волненія, встает, прохаживается, вновь берет книгу.

Или вот — близок конец. Византійцы хитраго Нарзеса одолли и тх, и других. Готы заперты в ущель у Везувія, римлян почти не осталось. Цетегус, в полном вооруженіи, шествует берегом моря.

Мечта спасти Рим погибла. Впереди лишь смерть. И «у ног его, ласковыя и нжныя, ложились лазурныя волны Тирренскаго моря, осень дышала неизъяснимою прелестью залива Баий» — Глб в сладостной меланхоліи шел за ним — в первый раз по священной земл Италіи. А дале — видл послднюю, безнадежную битву с византійцами, гд готы погибали не сдаваясь и «запахнувшись в свой римскій плащ», бросался в кратер Везувія Корнелій Цетегус.

Так кончал Глб милую для него «Борьбу за Рим», а отец все не возвращался. Вечером зашел к нему Калачев.

— Завтра утром наврно вернется. Ах, как мн надоло тут… Фу!

Если–бы знали! Одн непріятности.

Калачев, правда, имл вид нсколько растерянный. Он посидл, повертлся, взял «Борьбу за Рим».

— На ночь, что–ли, почитать… На другой день Глб был удивлен посщеніем Финка. Болеслав Фердинандович не так легко и поднялся наверх — крупная фигура с сдой головой, опухолью на ше, в поношенном сюртук за // полнила всю дверь. Он довольно тяжело дышал, опирался рукой на палку.

— Нту еще пана директора. — Ничего, все обойдется, зараз сюда прідет.

У Глба забилось сердце.

— Почему папы так долго нт?

— Спокойне, пане Глебе, зачм–же вам волноваться? Пана директора никто тронуть не может, он тут непричем… Глб поблднл, поднялся с диванчика.

— Почему–же папу может кто нибудь трогать?

Финк сидл теперь в кресл, опираясь обими руками на палку, поставленную между ног. Наполеон вертлся около него.

Никто и не тронет, говорю вам за врное, как за то, что я Болеслав Финк. Из конторы с Вознесенском по телефону говорили, там все успокаивается.

— А… что–же было?

И только сечас, впервые от Финка узнал Глб, что именно в Вознесенск–то и было «неблагополучно» — опять задержали выдачу, рабочіе бросили мастерскія — затм и послал туда Ганешин отца, выворачиваться… Финк слегка нагнулся к Глбу, негромко сказал:

— Побоялся сам похать, со своею шкапой все здсь возится, а пан директор отдувается… Глб совсм разволновался. От него скрывают, отца послали Бог знает куда, с опасным порученіем… А вдруг там с ним что нибудь рабочіе сдлают?

— Болеслав Фердинандович… вам кто сказал… как сказал про папу… Что он там сейчас длает?

Финк старался его уврить, что все налаживается, опасности нт, но руки Глба были ледяныя, // ему мерещился уже отец, один среди бунта, в страшной толп… Финк посидл недолго, его позвали снизу. Если он полагал, что успокоит Глба, то вышло как раз наоборот. Пометавшись по своей комнатк, Глб основательнй застегнул курточку, поправил пояс, волосы, и несмотря на нкоторую слабость довольно живо сбжал вниз. Друга Калачева нигд не было. Глб замтил у подъзда подводу. На ней лежали два огромных чемодана свиной кожи. Через залу здоровенные носильщики тащили сундук с пестрыми наклейками: Monte Carlo, Cannes, Wiesbaden.

Под окнами пробжала Людмила в свжей кофточк. Вид у нея был озабоченный. «У кого–же спросить?..» Никого нт, Глба это разстраивало. Хотлось куда–то идти, узнать об отц, успокоиться. В этом томленіи он забрел, через полуоткрытую дверь, в кабинет Ганешина. Тут тоже стоял доверху уложенный сундук, еще не запертый, валялись вещи, на стол куча книг. Глб бездумно подошел, стал их перебирать. Тотчас попалась «Борьба за Рим», видимо затащил Калачев. Вдруг звонок телефона на стол — тоненькій звоночек девяностых годов. Глб не знал как поступить, позвать–ли кого, снять–ли трубку и отвтить. Телефон смолк, а потом вновь пустил свою трель — тут произошло нчто странное: дверь шкафа в стн отворилась, оттуда, как нкій Щелкунчик выпрыгнул головастый на тонких ножках Ганешин. Он бросился к телефону.

Увидв Глба, вспыхнул.

— Вы зачм здсь? Что вы тут роетесь в моих книгах? Нт, нт, покорнйше прошу… // В отверстіе шкафа видна была другая комната. Там укладывалась Людмила.

— Я… тут моя книга… — Глб с ужасом чувствовал, что не так что–то говорит, но ничего больше не смог из себя выдавить.

Трехугольная голова Ганешина припала к телефонной трубк, лысина свтила на Глба, он с ненавистью смотрл на эту лысину, на узкіе сренькіе брючки, элегантный пиджачек.

— Я хочу знать, наконец твердо, но с мученіем произнес Глб:

гд мой папа?

Ганешин сердито замахал на него рукой.

— Не мшайте! Успете со своим папой… Это как раз Вознесенск. Ну вот, ну вот, можете успокоиться. Это он и есть. А? Да?

Вызжаете? Отлично. А то ваш наслдник тревожится, залз даже ко мн в кабинет. А? Плохо слышно. Нт, ничего. В порядк. Вы нас с Людмилой еще застанете. Да? С ним поговорить? Извольте. Передаю трубку отпрыску, который нынче не в дух… В шкафу–двери показалась Людмила.

— Аркадій Иваныч, эти дв блузки я вам в сундук подбрасываю, в моем не умщается… Щелкунчик замахал на нее руками. Увидв Глба, она смутилась, бросила на диван блузки, скрылась. А Глб прильнул к трубк и в неясном бормотаніи ея все–же узнал голос отца. Да, все уладилось. В Вознесенск спокойно, у подъзда тройка, через два–три часа он в Илев.

Ганешин нервно ходил по кабинету. Когда Глб положил трубку, он вновь обратился к нему — теперь нсколько мягче.

— Мн о вашем отц вс уши прожужжали — // что с ним, да как он… будто я виноват! Он инженер, у нас служит, его обязанность — улаживать всякія там… недоразумнія. У вас–же такой надутый вид, вы сердитесь, молодой человк… ах, ну я так сказал, это пустяки, разумется, но не люблю, чтобы у меня в комнат рылись в книгах.

— Я не… рылся. Я просто беру назад мою–же собственную книгу.

— Вашу книгу! Как она сюда попала? Ну ладно, ладно, мир!

Подойдя к Глбу, он полу–развязно, полу–благодушно обнял его.

** * Три часа до прізда отца Глб провел в одиночеств, у себя наверху. «Борьба за Рим» лежала на стол. Снизу слышны были голоса, опять тащили через залу что–то тяжелое, потом заскрипла подвода. Глб вставал, прислушивался, выглядывал в окно.

Как хотлось бы, чтоб отец поскорй пріхал! Он полон был безпокойства, смущенія, тягостно–неясный оттнок господствовал над его душой. Правильно–ли он держал себя с Ганешиным? Может быть, надо было покрпче? Вдь тот крикнул так грубо… правда, потом почти извинялся. Ах, все это неестественно, фальшь… В томленіи своем Глб не выдержал и пред вечерней зарей сошел вниз в парк. Его радостно поразил свжій, такой нжно– благоуханный лтній воздух. Пахло и лсом, и влагой, и немножко тянуло // скошенным на лужайк сном. Необыкновенным, недосягаемо– прекрасным показалось розоввшее к закату небо. Глб пошел в сторону домика Финка, в смутном, но волнующем утшеніи. Вечерній дрозд утшал его, вечернее благоуханіе, эта неизреченная прелесть неба.

Встртился Финк. Он был в пальто и шляп. Шел торопливо.

Наполеон как бшеный вокруг носился.

— А я в Кильдево… — Играть будете?

Финк взглянул на него не совсм дружелюбно — откуда, мол, извстно?

— А не вчно в этой дыр киснуть, доложу я вам.

Если–бы Глб знал, что в Кильдев остановился на нсколько дней богатый подрядчик, что к ярмарк съхались купцы, прасолы и игра будет крупная, он бы понял, почему Финк так оживлен.

Солнце садилось, когда издали он услыхал колокольчики — это отец, о чем говорить. Тройка в мыл остановилась у подъзда (Глб едва успл добжать), отец, похудвшій и усталый вылзал из тарантаса в дорожном пыльник — это был он, живой, настоящій отец.

— Ну вот, ну вот… Он прямо поднялся к себ наверх, там переодвался, мылся, фыркал отдуваясь, плюясь — и разсказывал.

— Паршивое, братец ты мой, было положеніе… Я уж тебя не хотл тревожить. В контор сидл, как в осад. Толпа кругом… Эти то, которые около меня // были, выбранные от рабочих, ничего… А там издали все напирали.

Глб с волненіем, ужасом слушал разсказ отца, как ждали отвта на телеграмму в Петербург, как бросали снаружи иногда камнями в окна, в одном мст высадили раму… — Папа, удем отсюда… Глб говорил почти умоляюще.

— Тут нехорошо.

— Провожу нынче хозяина, а там и мы с тобой тронемся. Мн надо в Нижній по длам, а теб пора на твою Спасо–Жировку.

Глб разсказал отцу про Ганешина, про «Борьбу за Рим» и непріятный случай — тот только рукой махнул:

— Обращать на него вниманіе!

Это Глба сильно укрпило. Значит, он не сдлал ничего предосудительнаго — достоинства своего не уронил.

На другой день Ганешин с Людмилою укатили. Ганешин помахивал на прощаніе ручкой — отцу, Глбу, Калачеву. Калачев нсколько вспотл. Он безпрерывно курил и вся полуразстегнутая его тужурка была засыпана пеплом от мундштучной папиросы.

— Людмилочка отправилась в Петербург, говорил он Глбу, полуобняв его и разгуливая по зал: Аркадій Иваныч устраивает ее на сцену… любительскую, а там видно будет. Я–же пока здсь… — он прижал к себ Глба и блыми, умоляющими глазами посмотрл на него. — Я временно остаюсь здсь, Глб, главным представителем Правленія… но и меня Аркадій Иваныч устраивает в Петербург, при Совт Създов Горнопромышленников… Люд // милочка должна присмотрть нам квартиру, гд нибудь на Сергіевской или Фурштадтской. Это аристократическія улицы. А–а, Петербург… Неизмнно поколыхивая широким задом, стал он разсказывать, как по улицам этим проносятся придворныя кареты. На спектакли Михайловскаго театра собирается знать, а в ресторан «Медвдь»

кутят гвардейскіе офицеры.

** * Та самая сила, что чрез одни лса и рки влекла Глба сюда, теперь иным путем и удаляла.

Тройка, на которой он с отцом вызжал в ганешинской коляск из Илева, шагом шла по плотин. А там свернула в лс, мимо того обгорвшага дуба, который хорошо знал уже Глб — по дорог к Сарову. Кучер пустил лошадей рысцой. Илев быстро канул в былое.

Глб не очень о нем и думал, мелколсье, мхи да пески окружили, завели медленное свое круговращеніе вокруг коляски.

— Жаль, сказал Глб, что мы на Балыково не подем.

Отец мирно курил, мирно смотрл ровно–ли идут лошади, хорошо–ли берут пристяжныя, не заскаются–ли. По его отдохнувшему, спокойному лицу было видно, что он наконец в своем мір — лсов, природы, лошадей.

— Балыковскій завод в сторон, верст пять лишних пришлось– бы сдлать.

Глб знал, что это новое мсто, там строят домну и туда, тоже в ново–строящійся дом передет отец // к осени. Там будет жить мать и туда придется прізжать на каникулы.

— А через Саров подем?

— В самый монастырь не попадем. Но лса ихніе увидим.

Путь лежал на уздный городок Темников, а там по Ок на Нижній. Пароход проходил около двух ночи, так что поторапливались — одна тройка ждала подставой близ Сарова, другая в Темников.

Саровскіе лса велики, знамениты. Сорок тысяч десятин мачтовой сосны и ели, прорзает их рка Сатис, темноводная, глубокодонная. Сколько рыбы, зврья! Но охотиться в лсу нельзя, он под охраною покойнаго старца Серафима. Медвдь россійскій пред ним склоняется. Таинственный старичек, сутулый, маленькій, несущій на спин вязанку дров братски дает ему хлбушка: по всей Руси прошелся позже Преподобный Серафим с медвдем в тысячах лубочных воспроизведеній.

Уже смеркалось, когда Глб с отцом вступили в область Серафима со стороны Ардатовской дороги. Дйствительно, все сразу измнилось. Бор, сумрак, смоляной дух, тишина. Лошади пошли шагом — корни сосен столтних протягивали кое гд под дорогою свои узлы: коляску слегка покачивало.

— У них тут, правда, и медвди есть, — сказал отец. — Барсуки, лисы. Охота богатйшая. Глухарей одних сколько. Но это, братец ты мой, нам с тобою заказано. В пяти верстах жить будем да облизываться. Охотиться никому не позволяют. Хоть бы великій князь пріхал — не положено.

Кое гд кучер трогал рысцой.

Становилось темне. Тянуло в верхушках гулом // почти музыкальным. Сосны медленно проходили, как на тихом парад великаны. Гигантскій муравейник, пень. Ель, лежащая с вывернутым корнем, выгребла из глубин рваные клочья земли, мелкую стку корешков. А если полоса сплошных елей, то сразу темно, и так мертвенно–сухо засыпано по земл иглами — ни травинки, ни цвтка.

Глбу было довольно жутко. Правда, рядом отец, теперь лицо его видно лишь в краснющем отсвт папироски. Глб как охотник знал жизнь медвдей, не очень–то разгуливающих по большим дорогам — всетаки… вдруг да выглянет из за сосны. Может быть, и разбойники гд нибудь прячутся. И во всяком случа, смутно– таинственное и почти грозное было в темнющем бору.

— Вот от этого поворота до монастыря версты полторы, — сказал отец. — А нам на Темников направо.

Весьма вроятно, что именно в этих мстах и встртили–бы они шестьдесят лт назад сгорбленнаго старичка с вязанкой дров, с милым медвдем спутником… — и не узнали бы его. Как и тепрь, хоть и молчали вс, в задумчивости, все–же не понимали, по каким мстам Родины дут.

хали долго. Лс, тьма, скоро ставшая почти непроглядной, утомили Глба, он пристраивался то к углу коляски, то к плечу отца. В голов путаница, слипалось, на толчках вспыхивала мгновенная искра из батарейки, что–то связывала, а там снова хаос. В нем тонул и Саров, и отец, и лс, лошади.

Глб очнулся, когда тройка шла ровно, спокойною рысью, в пустынном пол. Над головой увидал он звзды, впереди огоньки.

// — Темников, — сказал кучер.

Отец наклонился к Глбу, усы его пощекотали ему щеку.

— Ну что, проснулся, гимназіаст?

Глб несовсм довольным тоном отвтил:

— Может быть, я немножко задремал сейчас… но все слышал.

— То–то вот и может быть. Два часа уж из саровскаго лса выхали.

Так задернула ночь от Глба Саров и Илёв — точно Илёва и вовсе не было. Глб о нем и не думал. Калачев–же в Илёв всетаки существовал, и как раз находился теперь один в большом дом, выпивал, а поболтать не с км: даже Финк ухал опять пытать счастье в Кильдево.

В Темников перепрягали лошадей, отец с Глбом выпили по стакану чаю и опять началась ночь, коляска, темнота, опять Глб заснул мертво–отроческим сном, с болтающейся на толчках головой и в предутренній час докатились они из тамбовских степей к той–же Ок, что сопровождала глбов путь с дтства.

Трудно было Глбу понять, что это Ока. Умирая от желанія сна, он сидл с отцом на захолустной пристани, под несчастным фонариком. Впереди что то темное и безконечное. Пахнет ркой, вода поплескивает. Но главное мрак, мрак… Сон, сон.

Появились огни на вод. Весь свтящійся, Глбу показавшійся огромным, подошел пароход, «полу–волжскій», это уж не «Дмитрій Донской» Будаков. Блаженно перебрались в мір новый — изящества, тепла, свта, элегантной рубки, отдльных кают перваго класса.

// Пароход в мягком подрагиваніи понес по Ок вытянувшіяся на диванах подобія отца и Глба — утром им предстояло ожить и вернуться в мір. И как раз в часы их отсутствія шла в Кильдев карточная игра. Финк на этот раз взял с собой вс свои сбереженія.

Когда отец с Глбом проснулись, был уж дождливый, сумрачный день. Подходили к Нижнему Новгороду. Ока кончалась и была сколь многоводне, шире чм под Калугою у Будаков. Чуть что не Волга.

В срости мелкой мокрети особенно зеленли дубравные холмы с красными срзами–обрывами, гд проступали слои сланцев, глинистые размывы. Все текло, мокло. Кое гд посвы на полях — посвтлвшія уже ржи, яркозеленый овес.

Показался и Нижній — Заволжье и Волга, лс и степь, Россія и Азія. Глб в волненіи видл какія то башни по гор, зубчатую древнюю стну, вниз сбгавшую, церкви, Кремль — над сліяніем Волги и Оки знаменитый город. Финку, может быть, не так был он пріятен — в свое время выручил Россію… Но Финк не мог уж сейчас ничего ни сказать, ни сдлать. Проигравшись до послдней трехрублевки, он вернулся на зар в Илёв, лег у себя на диван и боле не встал. У его смертнаго ложа выл Наполеон.

// ІІІ.

Красавец достаточно наздился по маскарадам, достаточно и намокал. Попрілись интрижки. И перевалив за пятьдесят, неожиданно женился он на молодой Олимпіад Фирсовой.

Это произошло весной, через год посл Илёва. Глб здил уже не в гимназію, а в реальное училище — послдніе мсяцы Спасо– Жировки. Соня–Собачка кончала ученіе, узжала в Москву на фельдшерскіе, сестра Лиза в Консерваторію, мать к отцу на Балыковскій завод. С осени Глб должен был остаться в Калуг совсм один — поселялся у Красавца.

Он провел вдвоем с Лизой довольно грустное лто. Лиза готовилась к консерваторскому экзамену, брала уроки у сухенькой, черной, прихрамывающей музыкантши — ходила к ней на Никольскую. Иногда музыкантша сама приходила — издали было видно, как она ковыляет по Спасо–Жировк. Начинались этюды, экзерсисы, Бетховены. Глбу даже и нравилось, когда он играли в четыре руки «Коріолана» — он высовывался из окна гостиной и глядл вниз, по сбгавшей к тюрьм улиц, вдаль за Оку, гд нкогда были Будаки. Но все это конец, конец. Вот пройдет август — и «Коріолана»

не услышишь, не // не увидишь сестры. К октябрю новые жильцы въдут в эту квартиру.

…Проводы Лизы — долгій путь чрез Московскія ворота за город, к вокзалу. Буфет, звонки, позд, послдніе поцлуи. Хроменькая музыкантша все твердила Лиз: «Скажите в Консерваторіи, что вы моя ученица. Меня там все знают, даже сам Сафонов».

Глб шел за поздом — из окна кивало худенькое, милое личико, слегка в веснушках, с карими как у матери глазами. Сквозь слезы Лиза повторяла: «Глб, ты пожалуйста пиши» — а там и платформа окончилась, позд прибавил ходу. Все сплылось, потонуло в хаос, некрасот разных товарных вагонов, семафоров, желзнодорожных строеній. Лиза одна катила теперь в темнот ночи.

Тот–же извозчик вез Глба обратно. Убоги огоньки предмстья.

Длинен жезл шоссе до Московских ворот, с канавками по бокам, одноэтажными домиками, гд живут рабочіе мастерских желзнодорожных.

На Спасо–Жировк тоже пусто. Старая кухарка отворила Глбу.

Он прошел по знакомым комнатам — все уже иное. Упаковщики купца Ирошникова, которому поручено было отправить мебель в Балыково, почти кончили работу. Диваны, стулья зашиты в рогожу, сундуки увязаны… — только в глбовой комнат сохранилась еще кровать. Кухарка покормила его и ушла. Глб остался один.

В окн дома скопцов, через улицу, тусклый огонек. Глб, за эти два года, насмотрлся как живут они там — възжают в ворота возы с пенькой, разными тюками, встрчают их безусыя существа. По // том безмолвно все затворяется. Назавтра вывезут опять — для продажи? И так изо дня в день. Считают, дят, спят, копят… Глб рано лег, но не мог заснуть. Казалось, совершенно он один в непроглядной ночи. Разбирал страх. Сердце ныло. Он ворочался, подушка нагрвалась.

Вдруг в дом вспыхнет пожар — загорится нижній этаж, запылает и не замтишь как, и не совсм простым пламенем, а тоже особенным, невсомым, геенским… — переполыхнет оттуда, через улицу — и конец.

Глб приподнялся на локт, стал присматриваться. Виски влажны. Сердце бьется. «Ну да, тогда надо связять простыни, прикрпить здсь за что нибудь… и вниз. Соскользну». Он поднялся, босиком прошел в тьм комнаты, присмотрл всетаки, за какую рукоятку увязать конец простыни. Опять лег. Опять началось прежнее — почему этот страх таинственнаго пожара? Почему именно казалось, что скопцы, загадочная для него нечисть, наведут злую силу?

Но вот казалось.

Он заснул поздно. Утром все представилось другим, ясным и обычным. Лиза уже в Москв, или к ней подъзжает. А он однется, напьется чаю и набив учебниками ранец свой, выйдет из дому, чтобы в него уже не возвращаться — посл уроков прямо к Красавцу.

Глб попрощался с кухаркой, за воротами медленно стал подыматься по улиц вверхъ. Сентябрьскій солнечный день, нсколько блый — такой острый в запахах из за Оки, даже в стук колес извозчика.

Идти теперь ближе, чм раньше в гимназію — с // половины Никольской свернул он в переулок, весь в садах и заборах.

Чувствовал себя странно: в самой горечи — бодрость, вчерашнее отжито, Лиза ухала, с ней послдній отклик домашняго: он теперь полу–взрослый, доврен собственным силам… Что–же, посмотрим!

В розовом зданіи, довольно привтливом, Глб учился уже второй год. Всх теперь знал и ко всм привык. Всетаки каждый раз, подходя, среди десятков дтей и полу–юношей в темных шинелях с желтыми пуговицами и желтыми листиками на фуражках, ощущал напряженіе, нервный подъем. Нынче не меньше чмъ в другой день.

Но сегодня был он и остре, легче, сильнй чм обычно.

В гимнастическом зал все Училище на молитв — с этого начинается день. «Царю Небесный, Утшителю, Душе Истины, Иже везд сый и вся исполняяй…»

Отпли, разошлись по классам и спустились вниз в рисовальный. Два часа рисованія! Пріятно, да и нетрудно. Михаил Михайлыч — маленькій, с огромною полусдою головой, пыхтящій лсовик с волосами из ноздрей, ушей, на щеках, на руках. Пальцы от табаку желтобурые. Нкогда он учился в Академіи — его кисти в учительской портрет Александра III, его геніем нагнана новая скука на невеселаго Императора. Михаил Михайлыч ходит на маленьких ножках, заложив руки в карманы вицмундирных брюк — точно на нехитрых подставках шествует Голова из «Руслана».

В класс густым лсом орнаменты, бюсты, гипсовыя фигуры.

Парты подобіем амфитеатра, окна со ставнями изнутри, чтобы управлять свтом. Разм // стившись, разложив папки, рисуют акантовый лист или спираль, кто поспособне — руку, полумаску.

Михаил Михайлыч по очереди подсаживается к художникам, сопит, распространяет запах табаку, подрисовывает, снимает снимкой, мажет растушевкою, временами бурчит. Брови над глазками раз навсегда насуплены. «Мы не довольствуемся… приблизительным изображеніем… мы требуем… тщательной разработки… всх планчиков».

Таинственные планчики эти — основа его художества. Свт на выпуклом мст — один планчик. Падающая от листа тнь другой. И еще кит — «заборка»: умніе тщательно тушевать, снимая липко– смоляной снимкою темныя точки, подтушевывая свтлыя.

Глб с пріятелем своим Флягиным сидл довольно высоко, сзади.

Флягин, второгодник, крупный блондин с голубыми глазами, распухшим от насморка носом, сын купца из Мещовска, рисовал лучше Глба. Сейчас, посапывая, тушевал голову Артемиды. Впереди и пониже Михаил Михайлыч пыхтл над рисунком Сережи Костомарова, сына портного с Никитской, худенькаго мальчика с оттопыренными ушами. Сережа рисовал добросовстно, как добросовстно и вообще учился. На носу его, близ переносицы, выступила капля пота, не унаслдованная–ли от всего его трудолюбиваго портновскаго рода? Сквозныя уши розовли, он казался тоненьким и милым рядом с патлатою головой Михаила Михайлыча. Глб чувствовал себя остро, нервно. Ему все было смшно. Нервная смшливость нападала на него теперь нердко.

Ученик Толивров нежданно ухватил сзади Фля // гина подмышки. Тот глупо рявкнул. Глб захохотал, повалился на рисунок головою.

Михаил Михайлыч, с растушевкою в рук, обрнулся.

— Послушайте… м–м–м.., перестаньте тотчас–же смяться… Глб еще сильне1 фыркнул ему прямо в нос.

Михаил Михайлыч засопл угрожающе.

— Если вы… немедленно не прекратите… безсмысленнаго смха… мшающаго моим занятіям… я вам поставлю неполный балл за тушеваніе. Флягин… а вас, при продолженіи непонятных мн… рыканій.., я немедленно удалю из класса.

— Да я ничего, право ничего, Михаил Михайлыч… Флягин стоял, хлопал блесыми глазами, обдергивал из под пояса свою куртку.

Михаил Михайлыч оборачивается вновь к рисунку, планчикам, заборк. Как удаляющійся гром бурчаніе:

— Безсмысленный шум… препятствует.., моим классным занятіям.

И опять все в порядк. Карандаши рисуют, снимки щелкают, растушевки тушуют. Михаил Михайлыч, несомннно, безобидный человк.

А в назначенный час бьет звонок. Подымаются, стуча пюпитрами, собирают пожитки и наверх, в класс обычный. Десять минут перемны — урок исторіи.

Василій Иваныч невысокій блондин с козлино–курчавою бородкой. Когда входит, в глубин легкое блеяніе: давно, прочно, для младших как и для старших, Василій Иваныч вовсе не Каплин, а Козел.


// Никто против него ничего не имет, но право блеять при его появленіи — право давнее, укоренившееся. Странно представить себ, чтобы Козел запротестовал.

Он и не протестует. Как всегда он покорен, уныл, равнодушен.

Поправит фалду, протрет золотые очки, сядет у своего столика, разложит журнал… Куда пойдешь, кому скажешь? Что может быть интереснаго среди этих двадцати полу–юношей, которых надо вызывать, спрашивать у сына лавочника о Католической реакціи, у сыновей портных о Карл Пятом?

В тексте ошибочно: сильные Во второй половин урока Козел сам разсказыает. Он ходит медленно от окна к двери, медленно разговаривает как–бы с собою самим — знает, что никто не слушает. Знает, что вс знают о недостатках его рчи, путанности ея и несвязности.

— Тогда Император… вот это как… утомившись от дл управленія… ну, от дл… он и ршил поселиться в монастыр… как его… ну, там в монастыр святого Юста. Флягин, о каком это я Император… как там… вот это как… разсказываю?

Флягин писал письмо гимназистк. Вскочил, как спросонья, толкнул Глба вбок. И к удивленію своему Козел слышит, что дло идет о Карл Пятом. Мало того — не очень складно, сморкаясь и слегка гундося, громкоговорителем сообщает Флягин нчто о могуществ Карла, его арміях, флот.

— Да, ну… флот. Хорошо… а кто до него по Ан–тлатическому океану плавал для открытія… там.., ну?.. неизвстных… чего неизвстных? Земель. Неизвстных земель.

// Флягин докладывает, что Колумб — с таким видом, будто лично был с ним знаком.

— Ну, Колумб плавал, врно. Это вам подсказывают. Я слышу… вот это как. Колумб плавал.

— Бэ–э–э, — раздается из глубин. — Ан–тлатическій! Козел!

Козел знает, что никогда правильно не произнести ему «Атлантическій», знает, что над ним смются, но привык. Он себ тянет–тянет. Идет лошадь в обоз, нечего по сторонам глазть, тащи да тащи, а стеганут кнутом — махнешь хвостом да и дальше.

На большой перемн из за хорошаго дня выпускают на полчаса в сад. Тут дят реалисты свои завтраки — первая половина уроков кончилась.

Глб гулял в саду по аллейк с Сережей, под мягким солнцем, в бгущих, играющих, текучих тнях кленов пордвших. Церковь Iоанна Предтечи за деревянным забором, на той сторон переулка.

Розовое под зеленою крышей Училище, розовый дом директора, молодость, блеск сухих паутинок по трав — слюдяной и сребристой — горькій воздух, шуршащіе под ногой листья… Глб в нкоторой задумчивости входил в класс посл звонка.

Солнце золотой полосою легло на рукав его куртки, когда он сл на свое мсто, в этом тепл была ласка, нжащій и волнующій привт. В окн верхушки кленов. Над ними лазурь, там вспыхивали порывы втра, листья клонились, нкоторые косым дождем летли вниз. Там вообще все было странное и чудесное, начиналось оно тотчас за окном.

Тот–же мір, в котором находился Глб, вдруг стал кошмаром. В дверях показался с журналом ста // ричек, в вицмундир, со свтлыми, нервными глазками. В них безпокойство. Еще бы не безпокоиться… Глб знал уже все это. Мсье Бодри полубольной француз, полу– нормальный, доживающій послдніе дни до пенсіи. Картина всегда одна.

— Que j'eusse, que tu eusses, qu'il et, пл класс хором. С задней парты вылетла бумажная стрла и описала дугу над головою Бодри.

— Que nous eussions, que vous eussiez… Француз медленно поворачивал голову к непріятелю, окидывая его взором артиллериста, опредляющаго дистанцію. Изогнувшись, вдруг тигром кинулся к столику, хлопнул по нем журналом.

— Замолшать!

Из дальних окопов открыли огонь бумажными фунтиками с чернилами — одни летли в потолок, другіе шлепались в доску.

Собственно, это уже не урок, а сраженіе. Француз бросался от одной парты к другой, стучал кулаком, хлопал книгой… — сзади тотчас хохот, свист, вой.

— Замолши, негодяйчик!

Бодри размахивает линейкой.

— Стань в угол, мерзавец! Выйди тотчас вон из класса.

— Гы-ы-ы… Бодри, весь в поту, кидается на правый фланг.

— Я тебя знаю, негодяй! Твой отец в тюрьм сгнил!

— Сгнил, сгнил… Сам, француз, сгнил… Глб сначала смялся, но быстро надоло. Ни он, ни Сережа, в бою не участвовали. Флягин тоже — доканчивал письмо гимназистк.

А солнце передвинулось. Его благодать теплила и // золотила теперь глбова сосда. Лазурь разгулявшагося дня была все такою–же за окном. Хотлось окно отворить и уйти. Куда? Не все–ли равно!

Урок до звонка не дожил. Бодри выскочил со своим журналом в корридор — не прямо–ли в сумасшедшій дом?

Сережа обтер с носа капельку пота.

— Чорт знает что!

Александр Григорьич вошел в класс тотчас посл звонка. Вс встали. Высокій, худоватый. Вицмундир застегнут на вс пуговицы. К столу приблизился с видом таинственным, сл, заложил руку назад, стал ею слегка подбрасывать фалду — точно махал хвостом. Умные каріе глаза переходят с лица на лицо. Временами слегка расширяет он их, яснй видн радужно–выцвтшій зрачек, и все молчит.

Приглаживает рукою на боковой пробор раздленные волосы и все смотрит.

— Очень хорошо! И… (расширив опять глаза) — и очень хорошо! Великолпно.

Стало совсм тихо.

— Юноши пятнадцати лт, ученики реальнаго училища, будущіе инженеры, техники, агрономы… Вмсто того, чтобы выслушивать преподавателя, ведут себя как уличные мальчишки (совсм грозно расширил глаза), издваясь над старым преподавателем, устраивая безобразную оргію — и это мой класс! Я классный наставник. Благодарю! Да. Признателен. Превосходно! Но предупреждаю: кто хочет заниматься скандалами, для того есть еще время подать прошеніе об увольненіи… Педагогическій совт не станет возражать. Не станет–с. Гарантирую. На лист почтовой бумаги написать: По состоянію здоровья // прошу уволить меня из Калужскаго реальнаго училища. И конец. И все–с. Гербовых марок не надо!

Он встал, проврил рукой, хорошо–ли застегнуты на груди пуговицы вицмундира — и подойдя к первой парт взором заклинателя змй обвел класс. Зми молчали. Так длилось с минуту.

Он на каждаго направлял взор.

— И отлично–с. Уволим. Умолять остаться не будем–с.

Он сдлал рукой жест в направленіи дверей — приглашал, врно, в канцелярію.

Потом перевел дух, в том–же застегнутом виц–мундир сл за свой стол.

— Весь класс без обда. На час задержан. При малйшем шум — на два. При новом шум — на четыре, и так дале, в гео–мет– рической прогрессіи. В геометрической! И никаких1 оправданій.

Никаких оправданій.

Лицо его приняло выраженіе спокойной отдаленности. Будто по нкіим параболам улетал он в ледяныя пространства. И голосом безличным произнес:

— Филипченко. Объем усченной пирамиды.

Коротконогій, угреватый Филипченко вышел к доск, стал рисовать млом усченную пирамиду. Александр Григорьич сл в профиль к классу, подпер рукою голову и закрыл глаза. Лицо его было блдно и утомленно.

Время–же текло. Солнце совсм отошло от Глба, ушло и из класса, в упор освщало дом директора. Глб мало занят был усченной пирамидой. Прохладно, почти равнодушно отнесся и к тому, что придется сидть лишній час. Он смотрл в окно. Лазурь… Хорошо–бы достать холст, краски и попробовать написать всю эту прелесть.

// ** * ПОИСККрасавец привык дйствовать самостоятельно. Но прежде чм окончательно ршить вопрос о Глб, его перезд к ним, спросил жену. Олимпіада мало знала Глба, встрчала всего раза два — отнеслась вполн равнодушно.

— Пускай живет. Только чтобы мн не мшал.

В тексте ошибочно: никаках Красавец объяснил, что племянник у него нешумный и «серьезный»: его еще в дтств звали Herr Professor.

— Это мн все равно. Какой там профессор, мальчишка, конечно. Только чтобы нос очень не задирал, не важничал: терпть этого не могу.

Красавец поцловал ее в шейку.

— Душечка, об этом говорить не приходится. Глб — мой племянник, нашей породы. Слдовательно, воспитанный молодой человк.

— Вот и пусть у себя в комнат сидит, уроки учит. Воспитанный, так и слава Богу.

В первый–же день воспитанный молодой человк явился из Училища опоздав на час.

Глб считал уже себя довольно взрослым, той затурканности, как в гимназіи, у него не было, все–же показалось непріятным, что на новом мст появляется он отсидв лишній урок.

Красавца дома не было. Его встртила Олимпіада, по домашнему в капот — свжая, здоровая, жевала тянучку — совершенно покойная.

— Твои вещи привезли нынче со Спасо–Жировки. Все там у тебя в комнат.

И как хозяйка — не враждебная, но и довольно безразличная, провела Глба на новое его жилье. Об опозданіи даже не спросила.

// Глб увидл кожаный чемодан свой. Да, значит уж поселился.

Он всетаки был нсколько смущен.

— Вы знаете, у нас в Училищ вышла сегодня такая глупость, такое безобразіе… И разсказал о Бодри.

Олимпіада дола тянучку, повела на него великолпным своим синим глазом.

— Это все чепуха. На то и мальчишки, чтобы учителей дразнить.

Меня самое сколько раз в гимназіи без обда оставляли. А ты… вон скоро будешь взрослый, за гимназистками начнешь бгать, по углам цловаться… Только уж пожалуйста, никакой не Herr Professor, первый ученик. Не люблю тихонь.

Она улыбнулась, довольно даже одобрительно.

— Комната, кажется, ничего себ? Умойся, приходи в столовую.

Дуня накрывает.

Глб без затрудненія выполнил программу. Комната его, хоть и во двор, большая, свтлая. Да и вообще квартира славная — свжее все, заново отдланное, добротное. Просторно, паркеты сіяют, фасад на Никитскую, напротив церковь. Дом угловой — другія окна в переулок (глбово тоже). Ему понравилось в этом новом възд нчто взрослое, сам он себ показался крпче, самостоятельнй. Да, он почти «молодой человк». Близкой семьи нт, но живет у дяди, какой он ни на есть Красавец, всетаки доктор извстный, у него молодая жена… — Тетушки должны быть много старше, толстыя и добродушныя, и скучныя. Значит, не всегда вдь так… В столовой был накрыт для Глба прибор. Олимпіада сидла в качалк у окна, выходившаго на Ни // китскую — слегка покачивалась, читала газету. Часы тикали. Глб молча л суп. Подымая голову, разсматриваол Олимпіаду.


Она совсм была еще молода и недавно замужем, но вполн вошла в роль — так–бы и быть ей дамой калужской, наигрывать на роял «Молитву Двы», читать романы Мордовцева, философствовать с молодыми людьми о томъ, что лучше: имть и потерять, или ждать и не дождаться. Главное–же, сть, сть… — за кофе розанчики, за обдом индюшек и пироги, за дневным чаем торты, среди дня конфеты. Олимпіада была вся крпкая и сильная, здоровой купецкой закваски, обильно созданная — женскую стихію ея Красавец врно почувствовал, не разочаровался.

Олимпіада отложила газету, обернулась к Глбу.

— Теб плохо тут будет по Никитской шататься. Я люблю у окна сидть и все вижу. Кто кого ждет, кто за км ухаживает.

Глб усмнулся, но не смущенно.

— Да я по Никитской вовсе и не шатаюсь.

— Почему-же это?

Олимпіада спросила таким тоном, будто Глб длает странный промах.

— Неинтересно.

Олимпіада потянула к столу руку, взяла маленькій серебряный портсигар, вынула папиросу, неторопясь закурила. Не мняя позы пускала дым то из ноздрей, слегка вздрагивавших, вниз, то изо рта — под малым углом вверх. Все это имло такой вид, что вот прочно, у себя дома молодая, пріятная женщина курит и покачивается в качалк и никакой силой ея не сдвинешь, что–то она свое чувствует, о чем–то думает, очевидно нехитром, но неколебимом, // как неколебима сама Калуга, вс Терехины и Фирсовы, Коноплины, Ирошниковы — во всх лавках, магазинах и лабазах.

— Неинтересно! А что–же теб интересно? Учиться? Ты, говорят, хорошо учишься?

Тут Глб почувствовал нкоторое смущеніе. Даже чуть покраснл.

— Да, учусь хорошо. Но… — слегка запнулся, а потом всетаки досказал:

— Это мн тоже неинтересно.

Олимпіада пустила весь дым в его сторону.

— Понимаю. Сама терпть не могла учиться… Значит, ты вовсе не такой первый ученик, как о теб разсказывают. Тм лучше.

Глбово смущенье оттого еще происходило, что ему казалось — вот сейчас она начнет разспрашивать, допытываться, кто он, да что он… Глб меньше всего желал–бы отвчать на такіе вопросы. Он еще основательне уткнулся в ду, опустил занавс и теперь уж нельзя–бы дознаться, что за этим занавсом: молча сидл и л ученик пятаго класса Калужскаго реальнаго училища — худенькій, с довольно большою головой, нжным цвтом лица и прохладными глазами.

Олимпіада, впрочем, не приставала. Она покуривала, покачивалась в качалк, посматривая на Никитску. «С км это мадам Левандовская? Жена акцизнаго проходила по той сторон с молодым человком, котораго Олимпіада не знала. Завела себ кого нибудь? Ну, на здоровье. Запомним, но разстраиваться не будем. Впечатлній довольно много: прокатил на нарядной пар Каштанов, розовый сроглазый купчик (наврно к «своей» — всегда в эти // часы здил), прошел тоненькій поручик–артиллерист. Капитан Ингерманландскаго полка Длужневскій, красный, с рыжими усами, сильно выпивающій, прополз с худощавою женой — неинтересно.

Наконец, подкатил на резинках и Красавец — у него начинается пріем.

Красавец разъзжал по больным в палевых перчатках и довольно странном матовом полу–цилиндр — считал, что это придает ему солидность. Глб додал печеное яблоко, когда душистый, оживленный, слегка покачивая брюшком на тоненьких ножках в лакированных ботинках, вошел дядюшка.

Увидв Глба, распахнул объятія.

— Ну, вот! Вот и милый юноша под моим кровом. Рад видть!

И важно выпятив губы, наморщившись, как любила изображать Собачка, поцловал Глба в щеку.

— Надюсь, что Олимпіадочка хорошо тебя поселила? Сын дяди Коли у меня, как в своем дом. (Красавец всегда называл брата «дядя Коля»).

Глб поблагодарил: все отлично. Олимпіада чуть чуть улыбнулась.

— Оказывается, Глб вовсе не такой зубрила, как я думала.

Красавец был уже возл нея. Для такого русско–польскаго пана грх было–бы задержаться, опоздать к «мурмуровой» ручк пани.

Красавец получил и ручку и сахарную шейку, и с другой стороны шейку — посл скучных больных надо–же нравственно встряхнуться, тм боле, что через нсколько минут опять больные — теперь в его кабинет.

К нжностям Красавца отнеслась Олимпіада не // враждебно, но и без подъема: обычное и каждодневное. Она взяла со стула афишу, помахала ею пред лицом Красавца.

— Видишь? Открыается сезон. Чтобы ложа нам была, абонемент.

Красавец откинул назад остатки волос на голов, губы сложил трубочкой, величественно заявил:

— Душечка, не безпокойся.

Потом обернулся к Глбу.

— Олимпіадочка и сама поет. Какой голос! Вот ты услышишь… меццо–сопрано.

Олимпіада поднялась, расправила могучее свое тло — корсет слегка хрустнул. В передней раздался звонок.

— Иди, иди к своим больным.

Красавец еще раз поцловал ей ручку и тотчас — уже с другим, дловым видом, нахмурив лоб, в сознаніи докторской своей значительности, вышел: с паціентами будет он или покровительственно–важен (если бдные), или слегка развязен (с даами средняго возраста), или — если особа с всом — почтителен, даже заискивая. Мудрость жизни постиг Красавец давно. Но шляхетную спсь да и женолюбіе удалить из него могла–бы лишь могила.

Глб пошел к себ. Олимпіада в залу, за рояль. И довольно скоро стали доноситься оттуда переливы ея низкаго, не без пріятности, голоса:

«Ми–и–лая, ты услышь ме–ня, «Под окном стою–у–у, я–а с ги–та–ро–ю!

Глб раскладывал свои книжки, учебники, карандаши, краски.

Развшивал в шкафу скромное ученическое снаряженіе. Вынул фотографію матери: все // правильно, все в порядк. Взгляд матери не мог объяснить смысла, цли глбова существованья, но говорил безмолвно, на язык убдительнйшем, что хоть и нельзя понять, но длать надо слдующее: учиться, ибо так заведено — и отец учился, и она сама.

Жить — сохранять порядочность, благообразіе. Это благообразіе было главной чертой самой матери. Не стараясь навязывать, неизмнно отпечатывала она его во всх, кто с ней встрчался. И вот мать пришла уже в жизнь Глба, обликом для сравненія: что близко к ней или похоже, что одобрила–бы она, то хорошо. Что нт — плохо.

«Та–ак взгляни–и–жь на меня, «Хоть од–дин только раз «Яр–р–че майскаго дня «Чу–удный блеск твоих гла–аз!

«Ми–и–лая, ты услышь ме–н–я!

Глб был нсколько возбужден, взволнован. Странный, пестрый день! Уроки готовить не хотлось — ршил пройтись, пока пройтись, пока еще не стемнло.

На Никитской было прохладно, сентябрьски–прозрачно, верхи старинных, с каменными аркадами и зубцами торговых рядов, времен Екатерины, пламенли в закат — скоро угаснут. Глб спустился по улиц вниз, мимо гостиницы «Кулон», гд останавливались помщики, прізжіе артисты–гастролеры, инженеры. Переск большую площадь, в направленіи к Собору: с трех сторон очерчивали его, прямоугольником, присутственныя мста и Семинарія. С четвертой — городской сад. Глб именно туда и шел. Олимпіада сказала–бы: на свиданіе — и ошиблась бы. Просто прошагал главной аллеей лип к пло // щадк над Окой. Сад, с кіоском для музыки, довольно густой и теперь уже темнющій (гуляющих сейчас мало), остался позади. Глб на площадк над рчкой. Рядом пестренькій ресторан «Кукушка» — павильон, куда гимназистам и вовсе нельзя входить. А внизу Ока.

Течет справа налво, в верховьях ея Орел. По широким лугам, принимая в себя Угру, Яченку, подходит она к Калуг.

Когда Глб смотрл теперь вправо, гд за Окою и бором заходило солнце, ему казалось, что рка идет из удивительных просторов, сама–собою, без конца–начала. Так она шла в раннем его дтств, мимо частокола будаковскаго сада, так–же будет идти, когда самое имя его истлет и уйдут вс кого он любил. А сейчас проткает эта Ока мимо Калуги теперешней, и он жив, все чего–то ждет. Там, влво — пристань у понтоннаго моста, гд все еще стоят: «Князь Владимір Святой», Екатерина»… Ниже Спасо–Жировка, два года жизни его, нынче утром еще нчто дйствительное, а сейчас уж видніе, как и т Будаки и Авчурино, как Алексин, Рязань, Илев:

смутно мелькнуло все это в его мозгу.

Глб стоял и смотрл. Солнце садилось. Баржа медленно шла по Ок. Кое гд огоньки зажглись — в слобод за ркой, в Ромодановском, направо на взгорь. Родина разстилалась пред ним в спокойном приближеніи ночи.

** * Калуга город старинный, выросшій на берегу Оки с той–же естественностью, как таинственной силой дуб выгоняется из жолудя.

Медленно, столтіями заквашивалась и всходила жизнь — не особенно бурно:

// всегда, кажется, находилась Калуга в сторон от русл главных. Главное происходило неподалеку, всетаки и не здсь. В смутное время Россіи ршилась сверне — но здсь жила одно время Марина Мнишек, дом ея сохранился. Пытался двинуться сюда Наполеон, но не дошел — видно, судьба мста этого была скромне и незамтнй. И весь вк девятнадцатый полусонно прошел над Калугой. Наврно, не одна жизнь человческая протекла здсь с достоинством — а извстен и скромный герой Калуги, рядовой Архип Осипов. Всетаки общій дух города на Ок, с торговлею полотном, веревками, с баржами, плотами, ципулинскими пароходами к концу девятнадцатаго вка слишком уже отзывал безвтріем.

Такая, другая–ль была Калуга, именно здсь надлежало проходить юным годам ученія Глба. Пока жил на Жировк, чувствовал он себя еще на родном островк — мать, Лиза, Соня– Собачка, это свои, дтски–семейный мір. Теперь, на Никитской, своего ничего не осталось, а Калуги появилось много — чуть не вся жизнь Красавца прошла тут, Олимпіада–же просто порожденіе города. С дтства возрастала в семь купеческой, не из богатых, но с достатком, среди ситчиков отцовской лавки в торговых рядах, училась в гимназіи калужской, гуляла по Ниитской с гимназистами, рано начала цловаться с офицерами, лакомилась калужским тстом — произведеніем медвяно–мучнистым, очень тогда прославленным (вряд–ли кому, кром калужанина записного, могло–бы оно понравиться).

Нельзя сказать, чтобы Глбу Олимпіада была непріятна, или стсняла его. молодая и синеокая, блорукая, держится просто, почти по товарищески, // разгуливает в халатах, ст тянучки, напвает в зал за роялем сантиментальные романсы… — взрослая тетушка, называющая его «ты», нчто в этом и нравилось. Все–же Глбово бытіе наглухо отдлялось и от Олимпіады, и от Красавца, и от Калуги.

Олимпіада мало чм кром себя занималась, но и она это замтила.

— Я тебя всетаки не пойму, сказала ему однажды: что ты за такой за малый? Что у тебя ни ум?

Глб усмхнулся.

— Ничего.

— Нт, это ты врешь. Ты очень приличный, вжливый… Нт, всетаки…: почему тебя в дтств звали Herr Professor?

— Это один нмец придумал… Олимпіада осталась при своем: приличный, вжливый… но со странностями. И гордый.

Глб, однако, ничего страннаго не длал. Он просто выходил из дтски–отроческаго, не достиг еще взрослости, был томим и возбужден — и переломным своим возрастом, и одиночеством, и нелюбовью к длу, которым занимался — лишь самолюбіе, желаніе первенства подталкивали. В одном Олимпіада была права: Глб, хоть и держался вжливо, но того чувства превосходства, которым был отравлен с дтства, скрыть не мог. Оно не давало ему радости. Скоре, даже, накладывало на одиночество его еще большую черту горечи — отдляло, уединяло.

К счастію, Олимпіада мало обращала на него вниманія и не была самолюбива — иначе могла бы и возненавидть.

О том, как ему жить самому, чм заниматься, ду // мал он и раньше. Теперь входил в возраст, когда начинает волновать и другое, обширнйшее: что такое человк, для чего живет, что за гробом, есть–ли безсмертіе. Рдко–ли, часто–ли возвращался он к этому, но вопрос в нем сидл — то заглушаясь, то обостряясь.

Отвтить на него он не мог, как и не мог представить себ своей смерти: врне, жизни всего вокруг без себя. Легко было вообразить его, Глба, в гробу, но какой–то другой, неумершій Глб смотрит на него со стороны — этого Глба невозможно было погасить. Мір не может существовать без диковатаго гимназиста их Калуги! Уходит–ли этот гимназист безслдно? Безслдно–ли гибнут т, кого любил?

Разсуждать обо всем этом было не с км. Сосд Флягин занят гимназистками и еще женщинами попроще, Сережа Костомаров погружен в уроки, его красныя симпатичныя уши, бобрик, капелька пота на веснушчатом носу — все это отдано наук, о безсмертіи–же он отвтит только если это задано о. Парфеніемъ «к слдующему разу».

Тогда слово в слово, по катехизису, отвт даст, равно и о том, что такое вра. Вообще если «задано», то на все отвтит. Оставался сам о. Парфеній, но он преподаватель.

О. Парфенія не так давно назначили в Училище. Было извстно, что он академик, хотя довольно молодой, но уже в город извстный.

Высокій, очень худой, с срыми огромными глазами, в коричневой ряс, сверх которой большой золотой крест… Мало похож на учителей врод Козла, Михаила Михайлыча, Бодри. В класс входил медленно, большими шагами, слегка запахивая рясу, худой рукой придерживая журнал. Класс вставал. Читали молитву. Мол // яча крестились, начинался его час. О. Парфеній откидывал рукою негустые волосы, садился боком, слегка горбясь, нердко разсказывал.

Спрашивал и уроки. Глба поражало его спокойствіе. Трудно представить себ о. Парфенія раздраженным — Глб его и не видл таким. Но в молчаніи его и во взгляд было тоже не совсм постое:

конечно, он знал нчто, чего не знали Глб, Флягин, Сережа Костомаров. Иногда лицо его было доброе и задумчивое, иногда влруг проступало и иное — слегка насмшливое, скромно–высокомрное… «Да, вы этого, разумется, не запомнили. Врне — и не прочли. Да, конечно, конечно…» Привык, и не удивляется человческой нерадивости, равнодушію. Естественно вдь, что пухлый блондин Флягин с полипом в носу, часто сморкающійся, мало занят загробной жизнью.

Глбу о. Парфеній нравился. Отношенія у них были хорошія, но напряженныя. Может быть, они друг другу были нужны, друг друга безпокоили. Глб находился в том настроеніи ранней юности, когда все хочется самолично пересмотрть, удостовриться, потрогать руками. Если–же не выходит, долой. Истина должна быть моей, или никакой. И так как представить себ до конца безконечность, смерть, «инобытіе» невозможно, Глб склонен был, вопреки о. Парфенію с его коричневою рясой, все это отрицать. Его и тянуло, и мучило, и отталкивало. Говорить открыто о. Парфеніем было нельзя, — о. Парфеній начальство, а религія обязательна, как математика, русскій язык. Явно несоглашаться с о. Парфеніем насчет безсмертія или ада так–же безсмысленно, как с Александром Григорьичем касательно площади круга.

// О. Парфеній занимал и тревожил Глба. В нем чувствовал он сильнаго защитника того, в чем сам сомнвался или склонен был отрицать. Тревожил и Глб о. Парфенія — тм, что именно в нем, лучшем ученик класса, ощущал он скрываемое противодйствіе. С другими было попроще, но и безнадежнй. Выучил урок и отвтил.

Велят пойти в церковь — сходит. Глб–же что–то переживал, а направлено у него это в сторону. Можно было считать, что у него есть свои собственные вкусы и взгляды, пусть и мальчишескіе, но упорные.

Однажды ученик Ватопедскій, при повторительном курс Ветхаго Завта, разсказывал о пророк Елисе. Когда дло дошло до исторіи с его лысиной, дтьми, посмявшимися над ней и медвдем, котораго Елисей на них выпустил, Глб довольно громко сказал:

— Какая жестокость!

Сережа с удивленіем поднял на него свтлые, покорные глаза.

О. Парфеній таинственно улыбнулся. Эту улыбку можно было перевести на русскій язык так: «Всегда найдутся, конечно, задорные мальчики, готовые исправлять Ветхій Завт, но от этого он не проиграет».

Ватопедскаго о. Парфеній прервал и со слегка играющей, даже как бы змящейся улыбкой, поглажиая натльный крест, стал говорить о том, как легкомысленно подходить к Ветхому Завту с сегодняшними мрками. Это другой мір, и до пришествія Спасителя душа человческая была иная. В том–то и величіе Новаго Завта, что отмнено ветхозавтное «око за око».

Глб опять вмшался.

// — А тут и не око за око. Они только посмялись, а он уж медвдя. Какое–же око?

Сережа взял под партой Глба за колнку. Милые глаза его выражали почти ужас. Глба–же точно подмывало — раздражала невозмутимость о. Парфенія. О. Парфеній посмотрл на него с тою– же снисходительной усмшкой, которая еще боле его возбуждала.

— Да и вообще, не нам обсуждать дйствія тх, кого избрал Господь.

— Я хочу только понять, тихо, но упрямо сказал Глб.

Ватопедскій продолжал свой отвт. О. Парфеній закрыл глаза, нсколько секунд просидл так. Потом открыл их, серьезно, внимательно посмотрл на Глба. Теперь во взор его не было снисходительной усмшки. Вновь прервав Ватопедскаго, он обратился к Глбу тоже негромко, так что даже не вс слышали.

— Быть может, со временем многое такое поймете, что сейчас вас волнует и кажется темным.

На это Глб уже ничего не отвтил, и ни он, ни о. Парфеній не мшали больше Ватопедскому. Тот благополучно кончил повствованіе свое. Получил четыре.

А посл урока Глб сам подошел в корридор к о. Парфенію, медленно и задумчиво бредшему наверх, во второй этаж. Глб прямо взглянул ему в глаза — в первый момент они расширились не без удивлености — но тотчас просвтлли.

Глб был смущен, почти робок.

— О. Парфеній, не подумайте, что я хотл осуждать, или вообще… мн только интересно выяснить… // О. Парфеній улыбнулся.

— Я и не сомнвался.

Полуобняв Глба, он взошел с ним на лстницу и направился не в учительскую, а в дальній конец корридора, насквозь прорзавшаго зданіе. Здсь у окна, откуда видны были заснженныя крыши, сады Калуги, они разговаривали. Глб был смягчен, перешел в то настроеніе, когда хочется со всм согласиться, и когда даже пріятно ощущеніе чужой власти и авторитета — силы, к теб благожелательной, с которой идти в ногу так радостно. О. Парфеній говорил уже не об Елисе, а о том настроеніи — он назвал его врой — при котором мучительные вопросы саи собою отходят, замняясь другим. Глбу в эту минуту казалось, что он уже чуть–ли не врит, и это зависит не от того, что какіе нибудь доводы его убдили, а от чувства: что–то спокойное, свтлое, с чм радостно жить, ощущал он сейчас. И понял–бы еще больше, если–б о. Парфеній сказал ему, что тогда в класс, сначала внутренно раздражившись на Глба, он сам во время отвта Ватопедскаго обратился к Богу с молитвою — о собственном своем умягченіи… но этого он Глбу не сообщил.

Раздался звонок — уже к слдующему уроку. Надо было спшить, предстояла математика — Александр Григорьич.

О. Парфеній успл лишь сообщить на прощанье, что скоро Калугу и Училище постит знаменитый протоіерей о. Iоанн Кронштадскій.

— Замчательная личность. Вот кто много может вам дать. Вы увидите!

В дверях класса своего Глб почти столкнулся с Александром Григорьичем. Высокій, худой, в застег // нутом виц–мундир, он имл вид загадочный. Не без легкой насмшливости, расширив каріе глаза с оранжевым ободком, поджав губы сказал Глбу:

— Пора, пора. В класс, в класс. Да, это я говорю! (И любезно усмхнулся: нельзя было понять, упрекает он или поощряет, но впечатлніе всегда — точно подстегивает).

— Перемна окончилась, мой урок! Мой. Класснаго наставника.

И богословіе окончено.

Он еще раз колко улыбнулся, сл за свой столик, развернул журнал.

Ватопедскій тоже видл Глба с о. Парфеніем.

Нагнувшись к нему, шепнул сочувственно:

— По поведенію балл сбавляет?

Александр Григорьич вызвал очередного подсудимаго.



Pages:     | 1 || 3 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.