авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 ||

«Борис Зайцев ТИШИНА РОМАН книгоиздательство ВОЗРОЖДЕНIE — LA ...»

-- [ Страница 3 ] --

** * Калужскому архіерею, благодушному старику с рыхлыми руками и сладковато–ладанным запахом, продолжавшему заниматься сочиненіем стихов, не особенно улыбался прізд Iоанна Кронштадскаго. Iерархически он ничто пред епископом. Но о. Iоанн не просто протоіерей. Слава его прошла уже по всей Россіи, а главное, его высоко чтут в Петербург — в Синод и при Двор. По слухам, весьма расположен к нему молодой Государь. Мало–ли что… шепнут здсь что нибудь, недовольство выскажут — поди потом отчитывайся… Но с этой стороны Владыка мог быть покоен: ни Консисторія, ни приходы, ни епархіальныя дла нисколько о. Iоанна не занимали. Он пріхал к больной, по вызову знакомых, сейчас–же начал разъ // зжать по городу — да и на Подворь у Владыки, гд остановился, сразу появилось то возбужденіе, оживленіе, тот народ, жаждущій его видть, что сопровождало о. Iоанна всюду. «Великой духовности іерей», говорил о нем Владыка. «Молитвенник, крашеніе Церкви. Но воодушевленіе иногда и чрезмрное. Этакая нервность…» Владыка покачивал головой, находил, что напримр «іоаннитки» доходят до болзненности — и этим всегда утшал то ревнивое чувство, которое у него появилось: о. Iоанн держался с ним почтительно, но сразу заслонил собою все. В эти дни не было в город архіерея, а был пріхавшій из Петербурга о. Iоанн Кронштадскій — и на служеніи в Собор, переполненном как под Свтлое Воскресеніе, вс взоры, волненіе, обожаніе были сосредоточены на о. Iоанні. В город говорили уже об исцленіях по его молитвам, об облегченіи страданій, удивительны исповдях и обращеніях.

Красавец наморщив губы с видом глубокомысленым.

— Без религіи, разумется, невозможно. На ней держится общество, государство… Но увлеченія, экстаз… Вс разговоры об исцленіях, чуть–ли не воскрешеніях я нахожу лишними. В этом безспорно много женской истеричности.

Олимпіада додала борщ, улыбнулась.

— Вот он и выходит теб конкурент, тоже цлитель… Смотри, практику отобьет.

Красавец слегка вспыхнул.

— Душечка, совершенно не к мсту. Я вовсе не о том говорю.

// Олимпіада протянула ему через стол блую руку — в перстнях, надушенную, заткнула ею рот и пощекотала пальцем усы.

— Шучу, шучу. Тебя весь город знает. Столько больных как у тебя ни у кого нт.

Красавец отлобызал ручку и успокоился, как ребенок, которому дали соску.

Посл слов о. Парфенія об Iоанн Кронштадском Глб ждал его прізда с интересом. Он немного даже готовился. Взял в училищной библіотек книгу Фаррара, с увлеченіем читал об Аанасіи Великом, его борьб с аріанами, приключеніях, скитаніях, п Вселенском Собор.

Когда о. Iоанн постит их класс, о. Парфеній, разумется, вызовет Глба. Вот тогда и покажет, что в Калуг тоже кое–что знают и умют разсказывать. Глб мысленно уже видл, как о. Iоанн, восхищенный его познаніями, обнимает его, цлует и благословляет.

День посщенія не был извстен. Глбу очень, конечно, хотлось, чтобы он совпал с уроком Закона Божія — нсколько вооружился и в Евангеліи, Ветхом Завт, даже и Катехизис, который нелюбил.

Подзубрил покрпче, что «вра есть уповаемых извщеніе, вещей обличеніе невидимых».

В среду (Закона Божія у Глба как раз и не было) на втором урок вдруг по классам забгали надзиратели. Учителя, забрав журналы свои, полусмущенно и полу–испуганно уходили, точно в чем–то были виноваты. Ученики строились парами. «Iоанн Кронштадскій! Iоанн Кронштадскій!» Толком никто ничего не знал.

Знаменитый священник из Петербурга, а чм прославился, что именно длает — неизвстно, никто не потрудился разсказать. Ясно // было одно: начальство встревожено, суматоха такая–же как при появленіи Окружного Инспектора.

Училище вытянули в два ряда во–всю длину верхняго корридора.

Глб был доволен, что попал в первый ряд — т он лучше увидит, и его увидят. Ждали нсколько минут. Внизу сдержанный глухой гул.

Надзиратель, вытянувшись на площадк парадной лстницы, вторым маршем выходившей в коридор, сдлал вдруг страшные глаза:

надзиратели при учениках тоже встрепенулись, грозно замерли — в корридор стало совсм тихо. На площадку, к бюсту Александра III–го поднялось снизу нсколько человк, пред ними низко склонился надзиратель. Впереди всх худенькій священник в лиловой шелковой ряс с большим наперстным крестом, который он придерживал рукою. Лицо очень русское, почти простонародное, с рдко.

Бородкой, полусдой, все испещрено морщинками, сложно и путано переплетавшимися — он могли, при нервной выразительности облика, слагаться в т, иные узоры, накидывать свою сть, снимать ее, освщать, омрачнять. Но над всм господствовали глаза, как–бы хозяева мстности. Блдно–голубые, даже слегка выцвтшіе, несли они легкую, поражающую живость, невсомо–духовную, как легок и суховат тлом и властными руками был этот о. Iоанн, нкоторыми считавшійся почти святым.

За ним шел директор, учителя, слегка поблдневшій о. Парфеній.

Взор о. Iоанна был разсян. Он сказал, что–то директору — полному, средних лт математику с бачками — тот отвтил почтительно. И о. Iоанн оказался прямо уже перед шеренгою.

// — Ну вот, дти, ну вот… с вами Божіе благословеніе! Благослови вас Господь!

Глба удивил его высокій, рзкій и довольно пріятный голос.

Будто даже он выкрикнул это.

О. Iоанн перекрестил их широким, летящим крестным знаеніем, пошел вдоль рядов. Лицо его как–бы отсутствовало. Вполголоса он иногда произносил отдльныя слова, долетало: «Господи, сохрани… Благослови, Господи…»

Глб ждал не без волненія. Старичек поравнялся с ним, шелковая лиловая ряса чуть чуть не задла. Но о. Iоанн не взглянул на Глба. Блдно–голубые его глаза, мелкія морщинки на лиц мгновенным видніем проплыли — и вот уже далеко. Продолжалось обычное: директор, Александр Григорьич, учителя… И лишь в самом конц, у окна, гд стоял первый класс, о. Iоанн вдруг остановился.

— Поди сюда, поди рыженькій… ну, ты, вихрастенькій, выходи… Сосди подтолкнули. Мальчик лт десяти, в веснушках, с милым перепуганным лицом, выступил из шеренги. Это был сын купца Ирошникова. Фаррара он не читал, учился средне, мечтал лишь о том, чтобы не провалиться на экзамен — тятенька может выдрать. Теперь, когда его выпихнули вперед, сразу ршил, что дло плохо: как нибудь не так одт, шептался с сосдями, шевелился… Но старичек, от бороды и рясы котораго пахло ладаном, ласково к нему наклонился.

— Во святом крещеніи имя?

— Федот, — прошептал молодой хлботорговец.

— Федотушка, маленькій… вихрастенькій. Учись, учись, пруспвай. Как в молитв–то сказано: роди // телям на утшеніе, церкви и отечеству на пользу.

Сть морщинок разъхалась, улыбка освтила все лицо. Он поцловал Федота в самый вихор, поднял руку, широким, сяющим крестом благословил.

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

— Руку цлуй, руку… — шептал надзиратель. — Руку–то батюшк… Федот потянулся, едва успл коснуться губами сухенькой руки.

Директор, Александр Григорьевич, о. Парфеній ласково смотрли на него — раньше он этой ласковости не замчал.

— Один из примрнйших наших учеников, — сказал директор о. Iоанну, уже повернувшемуся назад, быстро направлявшемуся к лстниц.

— Примрнйших, лучших… — разсянно бормотал о. Iоанн и вдруг опять улыбнулся. — Вс примрнйшіе. Дтки вс лучшіе.

Потом собрал свои морщинки, поправил наперсный1 крест и непріятным, рзким и высоким голосом сказал:

— Душевно благодарю, что показали ваших милых воспитанников. А в данное время тороплюсь, меня ожидают в убжищ для престарелых… ** * Глб слишком много думал, даже мечтал об оанн Кронштадском, многое со встрчей этой связывал. Если в о. Парфеніи нчто нравилось, укрпляло, что–же — прославленный о. Iоанн, сердцевдец, почти прозорливец… А вот он прошел мимо, торопливо, ничего не сказав. Благословил как обычно священники, вниманіе обратил лишь на Федота. Почему именно на него?

// Глб был разочарован. Посщеніе это не только ничего ему не дало. Но будто укрпило смутную, непріятную в нем самом область, от которой он рад был–бы отдлаться.

Через нсколько дней, когда о. Iоанн был уже далеко, Глбу случилось выйти из Училища вмст с о. Парфеніем. Уроки кончились, ученики разошлись — Глб задержался в библіотек:

возвращал Фаррара.

Всю ночь шел снгъ и продолжал еще идти. Его навалило довольно много, весь сад хорошо укрыт, беззвучно, безжизненно, но и свтло. Лишь к директорскому розовому дому тропка, да к воротам ученики успли протоптать цлую дорогу.

О. Парфеній был в мховой шапк, шуб, огромных калошах, как всегда худой, шел запахивая одежду на впалой груди, слегка горбясь. Глб стснялся его, хотл обогнать незамтно. О. Парфеній сам его остановил.

Какое–же впечатлніе произвел на вас и ваших товарищей о. Iоанн Кронштадскій?

Они шли очень медленно, вдоль деревяннаго забора. Клены училищнаго сада, гд гулял осенью Глб с Сережей Костомаровым, В тексте ошибочно: наперстный склонялись в снговой тяжести над переулком. Глб чувствовал себя несвободно.

— Он вдь так мало у нас побыл… — К сожаленію. Но здсь вс хотли его видть. Он не мог долго оставаться в Училищ.

Глб чувствовал, что в нем что–то подбирается, стягивается.

— Интересно было–бы поговорить с ним… А так что–же… он прошел мимо. Вы спрашиваете, о. Пар // феній, про товарищей… Им это совсм неинтересно.

О. Парфеній шагал медленно, но большими шагами. Сильно горбился.

— А вам?

— Он со мной и слова не сказал! — В голос Глба что–то дрогнуло.

— А почему–же бы ему именно с вами говорить?

— Нипочему… с км хочет, с тм и разговаривает.

О. Парфеній поднял на него глаза, слегка улыбнулся — улыбка эта не была его удачей.

— Но я должен сказать, — продолжал Глб, — если вы меня спрашиваете… Он мн вообще представлялся другим.

О. Парфеній шел молча. Усмшка, которую нелюбил у него Глб, не сходила с лица.

— Другим! — произнес тихо.

Глба точно что подмывало. О. Парфеній шагал беззвучно, пухлый снг под ним не скрипл. Рукой придерживал ворот шубы на впалой груди. Вид у него был такой: «я иду и молчу, но отлично все знаю» — Глб это чувствовал и начинал волноваться.

— Получилось врод парада, он как будто начальство… мы ему совершено не нужны… И голос у него странный… скоре даже непріятный… Мн не понравилось.

— Да, уж с этим ничего не подлаешь. Каким Бог наградил.

Прошли еще нсколько шагов.

— Не думаете–ли вы, — сказал вдруг о. Парфеній, уже без усмшки, серьезно, но отдаленно, — что в одних почувствовал о. Iоанн равнодушіе, в // других, неравнодушных… — противленіе. И вот благословил Федотика Ирошникова — который, говоря по правд, очень сланный мальчик, хотя и мало замтный.

Глб перебросил ранец из одной руки в другую (в старших классах за спиной носить его считалось уже не нарядным).

— Возможно.

— А в общем жаль, что пребываніе его было столь кратко… Я думал, что он произведет на учеников больше дйствія.

— Я тоже от него многаго ждал.

О. Парфеній опять загадочно усмхнулся.

— Вам, разумется, хотлось, чтобы он на вас обратил вниманіе, с вами говорил… — Мн ничего этого не хотлось, — сказал Глб: точно дверцей отгородился.

Переулок, по которому они шли, упирался в Воскресенскую, против церкви Iоанна Богослова. Глбу было налво, о. Парфенію направо. Глб снял фуражку и поклонился.

— Какую книгу вы мняли сегодня в библіотек? — спросил о. Парфеній.

— Отдал Фаррара… Там… об Афанасіи Великом, Отца Церкви… — Хорошая книга. А что взяли?

— Ничего.

— Почему–же так?

— Спрашивал Золя, но его в нашей библіотек не оказалось.

— Золя!

Глб продолжал тихо, почти с вызовом:

— Придется взять в городской библіотек.

// О. Парфеній поклонился и медленно зашагал по Воскресенской вверх. Глб — вниз.

** * Глб мог быть доволен: насчет Золя вышло отлично, с о. Парфеніем держался независимо, в конц концов тот ничего ему не возразил.

Об о. Iоанн Кронштадском Глб сказал то, что думал.

Но хорошаго настроенія не получалось. Он довольно мрачно шагал по Воскресенской, весь поблв от снга, тихо и беззвучно заметавшаго эту Калугу.

Когда вошел в переднюю красавцевой квартиры, из залы донеслось пніе. Дверь полуоткрыта, за роялем Олимпіада.

Глб сумрачно пошел по корридору к себ в комнату. Не хотлось ни слушать пнія этого, ни видть никого. Вот его стол, книги, сплошной снг за окном, прохожіе в переулк и медленно наползающая муть ранняго вечера. Уроки, учителя!

Положив ранец, он вдруг почувствовал, что никаких уроков к завтрашнему длать не станет, в Училище не пойдет. А что, собственно, длать? Да ничего. Вот взять, одться, выйти в эту начинающуюся метель, да и зайти Бог всть куда… Пніе прекратилось. В корридор шаги, тяжеловатые, знакомые.

Олимпіада отворила дверь.

— Ты что-то нынче позже… — В библіотек был.

Олимпіада сла на край постели, заложила могучую ногу за ногу.

// — Хмурый сегодня, господин профессор… как тебя еще в дтств звали?

— Никак.

— я понимаю. Теб скучно. Уроки да уроки, учителя эти разные… — Нт, мн не скучно.

Глб медленно переходил в то состояніе упорнаго противодйствія, в котором сладить с ним было нелегко. Олимпіада курила невозмутимо. Ея синіе глаза были покойны.

— Вот какое дло: нынче в Дворянском Собраніи концерт.

Замчательный піанист этот, прізжій… Забыла фамилію, но молодой такой. Анна Сергевна говорит — прямо удивительный. Вот и идем, я тебя беру. Муж Анны Сергевны сегодня занят, ему нельзя.

Она прислала два билета.

— Какая Анна Сергевна?

Глб знал какая, но спросил нарочно. Олимпіада объяснила.

Глб сказал: она вице-губернаторша, билет наврно дорогой.

— Это тебя не касается. У нас с ней особенный счет.

Глб сперва заявил, что наврно ей непріятно будет сидть с гимназистом. Потом, что у него много уроков.

— Ну, и садись сейчас–же. Для того и пришла, чтобы тебя предупредить.

Глб возразил, что не успет, а если успет, то может быть подет.

— Экій Байронович упрямый, — равнодушно сказала Олимпіада. — Не может быть, а просто к восьми надвай мундир. И все тут. Вдь мундир // есть? — И никаких гвоздей, — прибавила она вдруг довольно круто. — Не разводи нюни.

Глб пытался–было еще так защищаться: он должен получить разршеніе от начальства, а теперь уже поздно… Но Олимпіада встала, расправила великолпное свое тло, потянулась и не слушая его, сказала, что в половин восьмого у подъзда будет извозчик и одной ей хать нельзя.

Когда она вышла, Глб почувствовал облегченіе. Он почти рад был хать, не надо лишь этого показывать… Анна Сергевна очень изящная дама, он это знал, Олимпіада ей помогает на базарах благотворительных, в человколюбивых начинаніях. Красавец у нея завсегдатай, играет в винт, лчит. Жутко немножко, что такая сосдка, но и занятно, конечно.

Уроки он сдлал быстро, все теперь шло по иному. В седьмом часу занялся собою — с видом жертвы, потив воли ведомой на закланіе. Однако, агнец вымылся, причесался, надл крахмальный стоячій воротничек, вычистил однобортный свой мундир. Надв, все вертлся перед зеркалом: крахмальный воротничек должен ровно– узкой полоской выдаваться над мундирным воротником, — а на горл маленькій черный галстучек. Несмотря на «мрачное» настроеніе Глбу нравилось, что он наряден, блдноват, что когда садится, надо расправлять фалды мундира: точно он молодой офицер.

Если–бы Соня–Собачка видла его сейчас, могла–похохотать с Лизой и подразнить. Но ни Сони, ни Лизы не было, Олимпіада хоть и запросто держится, все–же совсм другая, никак и никогда не своя.

Впрочем, для сегодняшняго вечера это и лучше. Глбу нравилось, что он вызжает с молодой и // нарядной дамой, старше его однако, и не такой пріятельницей как Соня, Лиза. С ней выходит парадне.

В начал восьмого он подошел к комнат Олимпіады. Не спша, не раздумывая, отворил дверь. У большого трюмо горли свчи, Олимпіада, спиной к Глбу, пред зеркалом, как раз в эту минуту подняла вверх руки с легким в них платьем — блеснули блыя ея плечи, голая спина, кружевное блье — но мгновенно платье сверху закрыло все.

Увидв Глба, она усмхнулась, отошла за ширму. Глб смутился.

— Виноват, извини… — Ничего. Опоздал, профессор. Если бы минуты на дв раньше… а то опоздал.

Олимпіада пошуршала за ширмой, вышла розовая, вся свжая и благоухающая, легкая даже в крупности своей. Улыбнулась весело, оживленно.

— Чего там. Все в порядк.

Взяв с туалета флакон, опрокинула на руку, подушила Глбу лоб, мундир на груди.

— Вот и отлично. Мундирчик хоть куда. Значит, дем.

Подошла к окну, отдернула портьеру.

— Кузьма подал. Смотри пожалуйста, стихло, и даже луна.

Синяя тнь лежала на Никитской от их дома — очерчивалась рзко и ломанно, дальше снг блестл искрами в лун, сіяли накатанныя полоски. По ним ряло отраженье дыма из трубы— таяло, уносилось. Церковь на той сторон была зеленая. Лихач стоял у подъзда.

// ** * Он мчал их рзво — оцпенвшею в лун площадью, мимо Собора, сахарнаою громадой воздымавшагося, мимо городского сада к губернаторскому дому и Дворянскому Собранію.

Глб высаживая Олимпіаду, был не совсм уже тот, что сидл нынче в гимназіи, мрачно домой возвращался, и дома упорствовал. Но и все было другое — из луннаго вечера естественно понеслись они с Олимпіадою в блеск зала с люстрами, в свт на блых колоннах, рядами вытянутых к эстрад. Там отблескивает он в темном лакі рояля, а в глубин Императрица на стн, Екатерина с розовыми щеками, пудреная, во весь рост у стола, со скипетром в рук — наискосок Александр в блых лосинах, со взбитым на голов коком, на фон дымных сраженій… Олимпіада вела Глба средним проходом между стульями, все вперед. В третьем ряду остановилась, взглянула ни билеты и взяла налво. Темноглазая, худощавая дама улыбалась ей в нскольких шагах. Олимпіада подошла. Он дружески поздоровались.

— А это племянник мой, разршите представить.

Анна Сергевна привтливо на племянника взглянула.

— Знаю немножко… заочно.

И протянула руку.

— Любите музыку?

Глб пробормотал нчто будто и утврдительное. Как, по совсти, мог сказать, что музыку очень любит, когда почти и не знал ея? Если–же отвчать вполн правильно, слдовало–бы опредлить так: знаній не имл, но дйствію был подвержен.

// Анна Сергевна сидла меж Глбом и Олимпіадою. Глб смотрл на программу, видл имена: Бетховен, Шопен, Лист, слышал разговор Олиипіады с сосдкою, чувствовал себя отдленным. Все на своих мстах, все свтло и понятно. Прекрасно, что эта изящная дама с нжным профилем, чахоточной тонкостью лица, брилліантовою брошкой, слабо благоухающая духами, с ним рядом. И он, ученик пятаго класса Глб, случайно на мст вице–губернатора. Но он в то– же время (душою своей) и слегка плывет в этом зал, чуть выше, так– же легко, как хрустальный и невсомый свт, наполняющій все вокруг.

— А вот и он, видите, какой юный.

В зал раздался мягкій, но полный плеск. К роялю, поднявшись из артистической, подошел молодой человк во фрак и блом галстук, довольно стройный, с кругло–пріятным, полудтским лицом. Анна Сергевна зааплодировала. Глб тоже. Молодой человк сдержанно, привычно раскланивался направо, налво. Потом сл за рояль.

По мр того как он играл, Глб все прочне отходил в тот особенный мір, угоок котораго показался ему нынче в соединеніи луннаго свта со свтом сіяющей этой залы, блеском женскихъ глаз рядом, во всем том остро–радостном очарованіи, что было вокруг.

Нельзя было понять, как именно юноша Гофман вызывал к бытію міры новые — но вызывал: со сверхъестественной легкостью, хрустальною, нечеловческой, к свту и очертанію присоединялся звук — вс эти сложныя, тонкія, воздвигающіяся, низвергаемыя воздушныя и невидимыя по // строенія, гд–то км–то созданныя, теперь колдовски воспроизведенныя.

Они мняли окружающее. Заступали мсто Калуги и губернаторов, учеников, уроков, чередованія дней. Глб впервые испытал тогда то ощущеніе от музыки, которое потом приходило и сильне: казалось, что тяжести и преграды и невозможности вообще нт — в этом полуфантастическом бытіи можно напримр, двинуться наискосок через всю залу, снизу вверх на хоры или наоборот… — все объято одним потоком, неуловимым и невсомым, в нем все по–иному: взять, напримр, Анну Сергіевну под руку и беззвучно — не то проплыть, не то вынестись в лунно–зеленоватые міровые просторы.

Гофман играл с антрактом. Глб вставал, ходил с Олимпіадою и Анно. Сергевной в толп, в сіяніи люстр. Губернская эта толпа не была–ли для него отголоском пережитого? Другая толпа, не такая, как всегда. Все другое. Излученіе и сыяніе — в брилліантах Анны Сергевны, в звуках Гофмана, в сверканіи блыхъ колонн Собранія.

Разговаривая с Олимпіадою, Анна Сергевна иногда тихо на него улыбалась. Вроятно, вид Глба и сам говорил за себя.

Когда кончилось и второе отдленіе, Гофман раскланивался с той–же пріятностью и легкостью. Слегка прижимая руки к сердцу, склоняя полу–мальчишескую, с боковым пробором, круглую голову.

Он стоял на эсрад в своем фрак и блом галстук, уходил, выходил, улыбался — а наконец и совсм ушел, чтобы запахнувшись в шубу, на лихач укатилъ к «Кулону», поужинать, лечь спать и утром с ранним // поздом летть по сонной Россіи в другой город, обольщать других дам, других гимназистов.

Глб, Анна Сергевна, Олимпіада выходили из Собранія.

Екатерина, Александр в лосинах, люстры и колонны, Имперія, вносившая в каждый город Россіи Европу и анти–скиское, все это отошло, как и Гофман со своими каскадами. Они вошли в ночь.

Анна Сергевна спросила Глба, доволен–ли он. Глбу хотлось отвтить что–нибудь замчательное, особенное… — Но ничего замчательнаго не получилось, кром того, что он был сейчас счастлив и этого скрыть нельзя.

Олимпіада обернулась к Анн Сергевн.

— Авдь как хать не хотлъ! Вы бы посмотрли, как приходилось уламывать. Вот уж эти мужики!

Анна Сергевна засмялась. Они не могли сразу найти извозчика — шли втроем мимо губернаторскаго дома, рядом с городским садом. Мороз усилился. Луна зашла, небо темнозвздное — синева с золотом.

Глебъ вел под руку Анну Сергевну. Она ступала осторожно.

Рядом, как могучая крпость, Олимпіада в малиновой ротонд.

Анна Сергевна подняла руку, указала в неб златистое дубль– вэ.

— Это какое созвздіе?

Глб полон был сейчас дыаніем ночи, звзд, ледяной безконечности. Но рядом ощущал милую прелесть, земную. На мороз слабо пахло духами… Он тихо и без колебанія отвтил:

— Кассіопея.

Извозчик на углу всетаки оказался. Олимпіада хотла–было посадить Глба третьим, между ними.

// Он низачто не сл. Он и усадил, сам пошел пшком, ему нравилось так шагать по морозу, по закостенлому снгу улиц, со скрипом, визгом под ногой, нравилось видть над собой Кассіопею. В ней какая–то музыка, он не мог сказать точно какая, но был ею полон, все теперь другое, гд этот странный утекшій день, библіотека, о. Парфеній, мрак, печаль?

Его ход был легким, может быть даже он почти и бжал. Глаза Анны Сергевны, брилліанты, запах духов… Глб был рад, что он один, что восторг тснит его.

** * через нсколько дней, в Училищ, посл урока гимнастики, когда оставалось еще минут двадцать свободнаго времени, Глба вызвал к себ Александр Григорьевич. Он имл вид спокойный, задумчивый и довольно важный — стоял у окна большого коридора, заложив руку за спину и подбрасывая ею фалду вицмундира: это занятіе он любил. Увидв Глба слегка улыбнулся — улыбка скользнула по блдному лицу с карими, умными глазами — нельзя было понять, насмшливая или сочувственная.

— Вот, вот именно. С вами и хотл поговорить. С вами.

Глб относился к Александру Григорьичу с уваженіем, нкоторым смущеніем. Не совсм он простой. Говорили, что в молодости считался рдких дарованій математиком, должен был быть оставлен при Университет, но не вышло — попал в провинцію.

Теперь он инспектор реальнаго училища в Ка // луг и Глбов классный наставник. Три года назад женился на бывшей своей учениц Кат Крыловой. Живет уединенно близ Никольской, в одноэтажном кирпичном домик. Иногда, проходя по переулку, можно видть его за окном: укутавшись в плэд (из за склонности к простудам), подолгу, неподвижно читает. Глб иногда о нем думал.

Он представлялся ему врод астролога или чернокнижника, в жизни его будто нкая тайна. Бог знает, может быть, сидя в своих креслах, шарфах, плэдах, вдруг да и откроет новое дифференціальное исчисленіе.

Но сейчас он прежде всего начальство.

— С ваи, и вот о чем–с… Александр Григорьич таинственно поджал губы, расширил глаза: не то, чтобы они приняли угрожающее выраженіе, но всетаки на чем то настаивали.

— Я знаю, что вы хорошо учитесь. Да, да. И превосходно–с. Так и надо. Да, так и надо.

Он медленно повел Глба за собою по коридору, все побалтывая фалдой вицмундирной — рука его за спиной.

— Но не одно это. Жизнь юноши состоит не из одного ученія.

Человк живет–с, и юноша живет–с. в юнош слагается будущій гражданин.

Глб шагал рядом. Смутно он уже чувствовал, куда клонит Александр Григорьевич.

— Мн извстно, что вы посщаете театры. А наднях были даже и в концерт — не предупредив вашего класснаго наставника! — он расширил глаза, повернул голову и настолько приблизил блдное свое лицо к Глбу, что тот увидл вс жилки глаза и блдно– оранжевый ободок зрачка.

Глб признал свою вину. И нсколько вспыхнул, // сказав, что случайно и в послднюю минуту получил билет от анны Сергевны, вице–губернаторши. Ему пріятен был звук слов: «Анна Сергевна» — и то, что как будто она сама его позвала.

— Принимаю во вниманіе, что вас пригласили на нсколько часов до концерта. И, разумется, не возражал–бы ни против музыки, ни против общества, в котором находились. Не возражал–бы. Да, да, да! (Он подкидывал рукой сзади фалду). Не возражал–бы. И всетаки — я должен знать, гд находятся и что длают ученики ввреннаго мн класса… — он опять расширил глаза. — Но это еще не все. Не все–с! Я вообще замчаю в вас в послднее время нчто новое… Мало того, что вы начинаете вести разсянный образ жизни, да, разсянный… — в вас наблюдаются и нкоторыя черты, мало подходящія и к вашему возрасту, и к положенію воспитанника Училища.

Маленькія ноги Александра Григорьича, в сапожка на высоких каблука, негромко, но четко отстукивали. Паркет блестл. Глб старался идти с ним в ногу — это было не так легко: Александр Григорьич хотя выше средняго роста, но шагал мелко. Они проходили мимо стеклянных дверей, там классы. Привычным взором заглядывал туда Александр Григорьич. За стеклом ученики на партах, учитель за своим столиком. Что–то они говорили, но отсюда казались тнями, как в нмом синема.

Александр–же Григорьич припомнил Глбу и странность послдняго его русскаго сочиненія («Москва, как много в этом звук для сердца русскаго слилось» — Глб неожиданно осудил Москву), и его теологическія уклоненія и, наконец… — Вы, кажется, читаете Эмиля Золя?

// Глб на этот раз был в довольно мирном, быть может слегка и смущенном дух.

— Да, Александр Григорьич, читаю.

Александр Григорьич высоко подбросил за спиной фалду.

Проходя в эту минуту мимо четвертаго класса, сдлал ученику Евстигневу, занимавшемуся подсказом, страшные глаза, погрозил пальцем.

— А между тм, Золя пакостный писатель. Да, я вам говорю:

пакостный. Засоряет и отравляет душу юноши.

Дойдя до конца корридора, они повернули назад. Золя был вполн разгромлен. Глб, впрочем, не особенно его и защищал. И когда Александр Григорьич спросил его, чм он больше сейчас занимается, Глб отвтил для него неожиданно, отвт удивил:

— Астрономіей и рисованіем.

— Астрономіей!

Александр Григорьич опять расширил глаза, но теперь не угрожающе.

— И хорошо–с. Но что–же вы собственно длаете?

Глб нсколько преувеличил, но его ход оказался правильным, да это и не была вполн выдумка: не только потому, что показал Анн Сергевн Кассіопею, но он дйствительно этой зимой кое что читал о неб, достал звздный атлас и находил большую радость в том, чтобы отыскивать и наблюдать звзды. Нкоторые вечера, когда Красавец с Олимпіадою узжали, он дйствительно проводил над Фламмаріоном. Юпитеры и Венеры, Веги и Касс // сіопеи становились ему друзьями. Они пригодились ми сейчас.

Насчет рисованія Александр Григорьич Глба тоже одобрил.

Посовтовал обратиться к Михаилу Михайловичу. Глб промолчал.

Он отлично знал, что уж именно этого то никогда и не сдлает.

— А Золя бросьте читать. Пакостный писатель. Я вам говорю.

Пакостный.

Раздался звонок. За стеклянными дверьми скучающіе муравейники зашевелились. Одна за другой стали отворяться двери.

Тянуло спертым теплом. Держа журналы у лваго бока, выходили учителя, вяло и скучновато. Вываливали ученики — корридор сразу загудл.

// IV В то время, когда калужскій ученик Глб готовил свои уроки, читал книги по астрономіи и занимался рисованіем, т самыя звзды и планеты, о которых говорил Фламаріон, текли обычными путями по ночному небу над Европой и Россіей, Петербургом и Калугою. Глб знал теперь много созвздій и умл находить их в морозный вечер над Никитской. Мог слушать музыку и со сладким смущеніем вспоминать, как сидл с Анной Сергевной.

Мог любить или нелюбить Красавца и Олимпіаду, непонимать Iоанна Кронштадскаго, подкапываться под о. Парфенія — в круговорот Вселенной занимал он едва видимую точку и размышленія его, казавшіяся ему безспорными и первые высказанными, не мняли волоска в ход жизни. Но и он сам, его мысли, волненія, стремленія тоже были Вселенной, сколь–бы ни казались со стороны малы.

Время срисовыванья пейзажиков, зврей, гоголевских типов прошло. Глб теперь увлекался акварелью. В очаровательном разнообразіи растеній, зданій, неба, воздуха стремился уловить их формы, краски на сыром лист ватманской бумаги, натянутом на доску. Для других эти упражненія его цны не имли — он их никому и не показывал: трудился в свободные часы подпольно, точно длал нчто не // дозволенное. Мір никак не пропал бы без Глбовых акварелей, но для него он представляли цнность неизмримую. Не потому, чтобы он считал их совершенными или значительными — наоборот, всегда страдал от сознанія слабости, но все казалось: а вдруг сумет создать что нибудь и порядочное? Вдруг да изобразит, напримр, церковь на той сторон Никитской так, что и самому понравится? — Пока что, это не удавалось. Именно самому и не нравилось. Но он считал занятіе свое первостатейным. Лишь оно и оправдывало его жизнь. С упорством, страстно противополагал Вселенной ребяческія свои картинки — но противополагал… Мір–же большой и вншній продолжал назначенный ему путь.

Петербург, Двор, Правительство готовились к коронованію Государя.

Засдали комитеты и комиссіи, тайные совтники, дйствительные тайные, генералы и министры, архіереи, архіепископы — в Москв должно было состояться торжество, с пышностію необычайной.

Государь принимал корону Самодержца Всероссійскаго, Царя Польскаго, Великаго Князя Финляндскаго.

Коронація предполагалась весной. Дамы оби столиц мучились треволненіями нарядов. Портные, портнихи работали. Полицмейстер Власовскій, носившійся по Москв на пар в пролетк, уже извстный тм, что уничтожил зимой сугробы и ухабы на улица, молил Бога, чтобы все прошло благополучно.

Этой самой весной пріхал в Калугу из Балыкова отец — за послдним платежом Ирошникова по Будакам, за разсчетами по кирпичному подряду. Отец остановился у Красавца, был весьма мил и ве // сел. Ласков с Глбом — подарил ему велсипед. Боле чм ласков и с Олимпіадою — ей цловал ручку, как настоящій гоноровый пан, называл «мамой» и преподнес дорогіе духи. А с Красавцем здили они в кафешантан, гд пвички упражнялись, помавая задами.

Намокал отец с Красавцем и у Кулона: по обычаю, «нравственно встряхивались».

Глб в это время держал экзамены — ровно и удачно. Акварель, астрономію пока отложил. Но настроеніе было хорошее: предстояло лто на новом мст, в Балыков. Мать жила уже там, в только–что конченном новом дом. Из Консерваторіи должна была пріхать и Лиза. Глба вез отец.

У отца оказались дла и в Москв, он отправился туда раньше.

Глб должен был захватить его там, дальше путешествовать с ним вмст.

В положенныйсрок Глб и ухал.

Он встрчался теперь с Москвой как слдует в первый раз — один въхал в пыльно–златоглавый этот город ярким майским утром.

Глб, «ученик шестого класса Калужскаго реальнаго училища», считал себя уже взрослым, был хорошо одт, отлично выдержал экзамен и когда сл в извозчичью пролетку у Курскаго вокзала, вдруг ощутил всю свою значительность.

— На Неглинный, въ номера Ечкина.

Он сказал это не без важности, точно Ечкин — «Славянскій Базар» или «Дрезден». Дал четвертак носильщику в блом фартук, поставившему ему в ноги чемодан. Извозчик загромыхал. В пролетк что–то дребезжало — как втхій ковчег двинулось все сооруженіе. И Москва охватила Глба объятіем теплым, неотрывным, пестро– шумным.

// Москва была в крик воробьев, в красном кушак извозчика сверх синяго кафтана, в яркозеленой вывск трактира Бакастова, в индиговых вывсках лавок, веселой толп на узких тротуарах Садовой, в колокольном звон близкой церкви, в толче и азіатчин базара у Сухаревки, в галках, милой зеоени и сирени майской — Русь и Азія, истинно «сердце Россіи», та Москва, которую по–мальчишески задл он в недавнем своем сочиненіи — а теперь вот она, не выдуманная, настоящая.

Глбу очень Москва понравилась, но и смутила. Она показалась огромной, кипучей… — не без ужаса думал он, как–же здсь не заблудиться? Кто может запомнить вс эти закоулки, повороты, тупички? Но извозчик привез на Неглинный без затрудненій, Ечкина нашел без затрудненій.

Раз отец остановился здсь, Глб заране уважал Ечкина. В сущности–же, это было слишком. Ечкинская гостинница считалась из средних, солидная, но для провинціалов. Хозяин содержал еще и тройки. «Ечкинскія тройки» были по Москв извстны, сами–же «номера» степенны, с половыми в блых рубахах и штанах (отец называл их «упокойничками»), с кисловатым запахом непровтренных корридоров, с «парой чая», которую на лубочном поднос со скачущей тройкою подавал упокойничек в номер: чайник с кипятком (блый) и чайничек с чаем (тоже блый, в синих цвтах), филипповскій горячій калач, кусок ледяного бландовскаго масла… Или–же — угарный самовар с верообразным краном, в клубах пара, с искаженным твоим отраженіем на мдном боку.

Отец, в сром свжем костюм, хорошо вымы // тый, с аккуратно расчесанным боковым пробором, щеткой приглаженными волосами, сидл именно за таким самоваром.

Безсмысленно–растянутое его изображеніе глядло из самоварнаго пуза. В комнат душно, накурено, слегка и угарно.

— А–а, гимназіаст пріхал! Ну, благополучно?

Глб обнял сидвшаго отца, приложился щекой к его теплой, в бородк с дтства знакомой щек, от которой пахло табаком — отец ласково привлек его к себ, слегка потерся щекой… Все в порядк.

— В шестой класс перевалил? Первым? Молодчина.

Пока Глб умывался из умывальника с нижней педалью, отец покуривал, налил ему чаю со сливками и сказал, что хотя науки и ни к чему, однако учиться надо — так полагается.

— Да, и по Москв не заблудился? Видно, что охотник.

— Папа, мы долго тут останемся?

— Нынче–же трогаемся. И в Балыково мн пора, да и здсь завтра столпотвореніе начинается — коронація.

Глб остался доволен. Москва хороша, но сидть долго в этом номер… — нт, дома и в «деревн» лучше. Отец был прав — Глб все еще оставался «охотником» калужских лсов. В извстію о коронаціи отнесся вполн равнодушно. Коронація так коронація. Таков–же был и отец: другой на его мст, зная, что завтра начнутся такія зрлища, именно и остался–бы на денек: но отец терпть не мог торжеств, нелюбил генералов, нелюбил мундиры, треуголки, ордена, толпу, восторги и «народныя гулянія». Он ухал–бы из Москвы, если–бы Глб и просил остаться.

// Чтобы убить время, Глб ршил посмотрть город. Это отец одобрил.

— Ечкина–то найдешь? Помни, около Трубной площади.

Глб мог–бы и обидться — его все еще считают за ребенка, но сейчас не обидлся: полон был другим. Всетаки, перед ним Москва!

Выйдя на Неглинный, тотчас нанял извозчика и похал по знаменитым мстам — мимо Большого театра с летящими наверху конями, мимо Думы и Иверской, остроугольно–кирпичнаго Историческаго Музея, Красною Площадью, гд Василій Блаженный завивает свои луковицы, Минин с Пожарским смущены академической наготой. Глб нарочно велл хать чрез Кремль. Это было первое его посщеніе, взрослое и странническое, новаго города, начало тх радостей скитаній, которыми была благословлена жизнь его. он с изумленіем, почтеніем смотрл на кремлевскія стны, кремлевскія башни, сходившія меж зубцов стны вниз к Москва–рк.

На Спасской башн били часы. Възжавшіе в темноватое ня устье, ведущее в Кремль, обнажали головы. Глб не без волненія выполнил старинный обряд московскій: снял фуражку, увидл перед собой непокрытую лысину старика–извозчика. А через минуту хал уже мимо бло–голубого Вознесенскаго монастыря, мимо Чудова, Успенскаго Собора, Царя–Пушки. Слва за ркой Замоскворчье.

Если обернуться немного назад, там блет Воспитательный дом.

Прямо — золотые кресты Кадашей.

Свой–же собственный Иван Великій, тонко возносящійся в Кремл, увнчанный золотым шлемом, над всм господствует.

// Рядом, в Архангельском Собор, спят в каменных могилах т Великіе Князья, Цари, что созидали эту Русь. Цпь длинна! Завтра послдній из них, совсм еще юный, родившійся в день Iова Многострадальнаго, должен был възжать в Москву для коронаціи.

Чм дале хали, тм больше испытывал Глб ощущеніе новое, радостно–тревожное… Это уж не Калуга с Александрами Григорьевичами и Красавцами. Это та самая Москва, которую зимой осудил он — а вот она разстилается теперь пред ним безгласная, не требующая восхищенія, но вызывающая его.

В Третьяковскую галлерею попали перехав Каменный мост, вертясь по переулкам, закоулкам. Тихій Лаврушкинскій переулок — конец пути. Не очень замтный вход, довольно скромное зданіе, но что–то прочное, хозяйственно, с любовью устроенное.

Глб долго ходил по безмолвным залам. Постителей было немного. Тишина, зелень сада из окон, уединеніе, особенный, милый запах — смсь лаков и масл от полотен — сознаніе, что вот он «в Третьяковской галлере» — как это возбуждало! Новым, прекрасным показались вс Рпины, Суриковы и Полновы, Крамскіе, Левитаны.

Глб с ужасом и восторгом глядл на Iоанна Грознаго над окровавленным сыном, хохотал с Запорожцами, волновался со стрльцами суриковскими — боярыня Морозова в санях с проклятіем своим и двуперстным сложеніем… Полновская Ока — родные Будаки, ушедшій рай. Был и художник особенно его пронзившій — Левитан. На мысу над сліяніем двух русских рк, под сумрачно–величественными облаками церковка в // деревьях и погост — «Над вчным покоем» в предвечернем скорбном свт из разрывов туч — так навсегда и легло в сердце. Еще: вечерній мсяц над лужком и стогом, лошади деревенскія, деревня, Русь, — написано так, как он не видал раньше. Он с грустью, завистью ощутил, что этого не умет — и сумет–ли когда? Новый мір! Если стоит жить, то вот именно для того, чтобы длать подобное… Третьяковская галлерея так его прельстила, что он в ней пробыл пока не стало пестрть в глазах, путаться в голов — сколько может вмстить человк, столько и вмщает.

Глб возвращался к своему Ечкину радостно–утомленный, переполненный, с тм чувством, которое дают иногда странствія: не напрасно прожитой день.

Посл художества и тишины Лаврушкинскаго, Неглинный показался боле обыкновенным, мене привлекательным. Времени еще было порядочно. Послонялся он по Трубной площади, посмотрл на продавцов птиц в клетках, на мелкій, пестрый базар этого пестраго и грубоватаго мста. По узеньким рельсам ходили конки, парою лошадей. Глб с любопытством разглядывал, как перед подъемом в горку, к Рождественскому монастырю, к основной пар припрягали впереди еще дв пары. На каждой верхом по мальчишк.

Они нахлестывали своих кляч, галопом разгоняли конку — с размаху удавалось ей взлетть до Рождественскаго монастыря и Сртенки. А там подмогу отпрягали. Мальчишки шагом, с важностью спускались вновь к «труб» — до слдующаго вагона.

Зрлище это Глба развлекло. Но еще боле // удивился он, когда сверху спустилась цлая группа всадников, впереди нкто в театральном, или–же маскарадном костюм — в шляп с перьями, плащ, шпорах и с трубой. Это были герольды. Москву оповщали о том, что завтра начнутся торжества коронаціи.

Потрубив, собрав вокруг себя кучу народа и прочитав что нужно, герольды похали шагом дальше — по Петровскому бульвару к Страстной площади.

Глбу все это не очень понравилось. Потому–ли, что отцу ненравилось? Трубы, наряды маскарадные, лошади в изукрашенных попонах — непонравилось.

Когда он возвратился к непровтренному Ечкину, упокойничек доложил, что «папаша тоже вернулись и дожидаются». Отец расплачивался по счету, давал на чай выползавшим изо всх щелей корридорным, номерным, горничным… Внизу ждал швейцар. Отец давал охотно. Он был весел, бодр, был русский барин, странно было– бы для него мало давать.


Через полчаса их с поклонами усадили на извозчика. хали они на Казанскій вокзал.

** * Празднества в Москв начались со възда Государя из Нескучнаго дворца, загороднаго, в Москву. Государь был молод, недавно повнчан, все для него и его молодой жены было впереди в этот майскій день, когда московскій народ восторженно его встрчал и, казалось, восторженно его любит — начиналось внчаніе на царство: вдаль, к Мономаху уходила вереница Императоров, Царей, Князей, предшественников.

// Отец и Глб мирно катили в глушь нижегородских лсов, когда в Собор на голову Государя, Государыни возлагал митрополит внцы.

Не так трудно и представить себ всю роскошь мантій горностаевых, блеск риз и митр в Собор, золотой шитье мундиров, пестроту лент и орденов, пестроту дамских парадных платьев, как и всю сложную, утомительно–грандиозную махину «слдованій», «прибытій», обдов, балов, иллюминацій, рчей, хоров, кантат, «нардных толп» и прочаго.

Все проходило, как и полагалось, по церемониалу коронацій Александра Третьяго, Александра Второго. Гудли колокола, палили пушки, вечером Москва сіяла иллюминаціей — все именно то, что нелюбил отец и от чего ухал.

Гораздо позже Глбу, уже взрослому, таинственно передавали, что коронація началась сразу несчастливо: когда в первый–же раз подвели коня Государю, то едва он вдл ногу в стремя, конь начал биться, встал на дыбы, Государь сл в сдло и, будто–бы, «смертельно поблднл» — правда–ли это? Или легенда? Глб навсегда принял за правду.

Мать уже расцловала его на порог новаго дома Балыковскаго и Глб вселился в отведенную ему мило–свтлу. Комнатку, гд пахло свже–крашеным полом, когда в оставленном им грод произошло нчто особенное и на этот раз вполн историческое.

Всякій, кто вызжал из Москвы по петербургскому шоссе помнит за Яром, налво, Ходынское поле, ограниченное с свера лсом. Сюда выходили в лагеря Московскіе гренадеры. Здесь, в назначенное утро коронаціонных дней, устраивался народный праздник: среди балаганов, буфетов, палаток дол // жны были проходить толпы, которым раздавались–бы подарки — эмалированныя кружки с царскими иниціалами, сайки, угощенья — все как будто очень и пріятное. Поле огромно, но и народу в Москв немало. И за подарками тронулась еще с вечера не только «вся Москва» — горничныя, кухарки, торговцы, дворники, рабочіе — но и крестьяне деревень сосдних. Уже к полуночи толпа считалась в сотни тысяч и росла. Глухо, темно — вроятно, вначал и весело было в тот вечер на Ходынском пол. Наряды полиціи да сотня казаков явившихся уже глубокой ночью, должны были сдерживать эту Русь, направлять куда слдует.

Но всм хотлось поскорй к буфетам и палаткам. Кто дал сигнал? — Его не было, сама утроба толп несла их в темнот вперед, сжимая, давя, расплющивая. Дти и женщины, кто послабе из мужчин поплатились первые. Кто посмле, посильнй, вскарабкивался на сосдей и по головам выбгал из давкию другіе, споткнувшись, падали. Стадо затаптывало их. Третьи провалились в полузасыпанные колодцы. Четвертые — в оставшіеся посл выставки ямы, лишь слегка досками накрытыя, пятыя в канавы… Утро поднялось над несмтною обезумвшею толпой, метавшейся из стороны в сторону. Молчаливо двигались в ней стоячіе трупы. Из ям стоны.

…И все было необыкновенно в этот день, о котором Глб в мирном Балыков, близ Сарова, при шум сосен балыковско– саровских узнал много позже, и по молодости лт, по занятости собою, пробуждающейся своею жизнью, не обратил даже особеннаго вниманія: в далекой Москв, которой и вовсе // не знал, произошло несчастье с невдомыми ему людьми… Очень печально. Но что–же он может сдлать?

День–же Москвы продолжался. Поздним утром толпы уже не было, трупы убрали, министры съзжались в павильон на Ходынк слушать кантату в честь коронаціи. Панихиды не было. Днем, когда Государь хал по Петербургскому шоссе, ему встрчались мертвецы на подводах — погибло тысячи три.

Вечером французскій посол граф Монтебело давал коронаціонный бал. Государь постил его. был задумчив и блден, но танцоал.

** * Дв домны в Балыков видны были с балкона директорскаго.

Вокруг мелкія строенія, контора, склады, дальше луг и рчка, а за ней лсок по взгорью — в сторону Дивева — да деревня, гд жили рабочіе. Сзади дома парк: часть вковаго саровскаго бора, оторвавшагося от монастырских лсов. Балыково в четырех верстах от Сарова — больше похоже на огромное имніе с домнами, чм на завод. И все здсь оснялось лсом, широкошумностію его и дичью, свжестью.

Тут проходило шестнадцатое лто Глба. Из Московской Косерваторіи пріхала сестра Лиза. У ней гостила Зина, калужская ея подруга по гимназіи, блондинка с пышным ореолом волос над лбом — лоб большой и выпуклый, глаза простенькіе, свтло– зеленые — все давало оттнок овечій. Зина считала, что слово мышь — мужескаго рода и родительный падеж будет: «мыша» — отец очень этим забавлялся.

// Ее в дом и прозвали Мыша. Она вполн была барышня калужская, таинственно фыркала, вся заливаясь краской и смхом, без конца разсказывала Лиз разныя сердечныя исторіи. Глб отнесся к ней покровительственно–равнодушно, мать–же считала, что ее пора выдавать замуж. Скромный агроном Борис Иваныч, из сосдняго имнія, стал бывать у них чаще.

Глб мог–бы про себя сказать, посл одинокой, трудовой зимы в Калуг, что отдыхает. Кое–что он читал, купался в рчк близ Кастораса, за тетеревами.

Отец еще весной подарил ему велосипед. Глб каждый день вызжал теперь на нем в лс — осторожно и небыстро катил гладкою боковой тропкой пшеходов. Лс сопровождал его войсками сосен и торжественным напвом их.

Встрчныя бабы иногда крестились, с ужасом взирая на велосипед. Мужики тоже удивлялись — «сам себя на двух колесах оправдывает».

Глбу доставляло удовольствіе являться нкіим посланцем из иной, высшей жизни. Но увидв, что лошадь осаживает, начинает биться, вырываясь из шлеи и хомута, он слзал, пропуская подводу с пятившимся конем — иногда, всетаки, тот и подхватывал. Баба жалостно его отпрукивала, натянув возжи — молотила задом по мшку с сном. И уносилась в пыли.

Одиноко катил в лсу Глб. Разумется, не мог предполагать, что через семь лт, уже в новом столтіи, как раз здсь будут тянуться экипажи свиты и Императора — в Саров, на торжество причисленія к лику святых старца Серафима. Если–бы он остано // вился, слз с велосипеда, сл у канавки, под медленный гул сосен представил себ вс толпы, которым предстояло стекаться сюда — начиная с Государя и Царицы, духовенства и министров и кончая мужиками, бабами, калками, хромыми и слпыми — он, разумется, поразился–бы. Это была–бы Русь и Саров, возжженный для Россіи. Он увидл–бы торжественную всенощную в Собор — и у многих алтарей под открытым небом, среди лса, среди тысяч народа с зажженными свчами, как в великій четверг. Он услышал–бы на поліеле неожиданно грянувшее: «Ублажаем тя, Преподобне Отче Серафиме и чтим святую память Твою… — Серафим перестал в ту минуту быть просто старцем: в Русской Церкви появился новый святой. Он увидл– бы и Императора в блом кител вблизи амвона, и царицу в свтлом плать. Китель Императора, китель Россіи, которой предсказал Серафим Голгоу, мелькал потом средь всхлипываній баб, в толп мужиков — беззащитный, но еще без угроз. И в ту ночь многіе исцлялись, вставали калки, рыдали родные над выздоравливающими.

Глб–же, обыкновенный русскій юноша, способностью прорыва Времени не обладал, будущаго не знал. Пророчествами, как и судьбами Родины не интересовался. Выдет он из сосноваго лса, продет полями и назад, домой, в жизнь покойную: утром можно вставать когда хочешь, в училище не идти, пить чай в столовой, гд за самоваром сидит мать, всегда ровная и прохладная — он подойдет, поцлует ей ручку, она его в висок — и начинается день балыковскій:

можно почитать новаго писателя Чехова, поваляться в гостиной на диван, сходить выкупаться, // прохаться на велосипед… — лднообразно, может быть, и полусонно, но зато дома, дома… Как–то в середин іюля собрались они в монастырь — мать ршила: «надо–же дтям посмотрть Саров». Сама она туда не похала — развлеченій для себя не признавала, а молодежь пусть прокатится. И устроила даже так, что с Лизой, Мышой, Глбом отправился и Борис Иваныч: для Зиночки, полагала мать, невредно.


Даже к вечеру зной не свалил. Что–то душное, смутное… Парило, овода без устали облпляли лошадей, торжественно хали на их спинах, жаля, напиваясь кровью. Линейка ровно шла песчаною колеей. Но в Саровском бору пришлось рыси убавить потряхивало на крнях.

Борис Иваныч, в чечунчовом своем пиджачк, солидно разсказывал Глбу о тетеревах, уборк, монстырском хозяйств. На другой сторон линейки, за спиной их, Мыша держала Лизу за руку, что–то шептала — врне, это был ряд сдерживаемых фырканій, прерываемый отдльными словами: «Ватопедскій на меня посмотрл… он так посмотрл… а мы — ха–ха–ха…»

Глб находился в спокойном, туманно–отдохновительном настроеніи, слушая Бориса Иваныча без интереса, но и без раздраженія, как довольно равнодушно и вообще хал в Саров.

Деревья пордли, стало свтле. Тройка взяла рысью на мост через рку — темноводный, глубокій Сатис внизу — сверху глядит Собор, купола, корпуса монастырскіе. Монастырь над ркой на пригорк. Кучер вновь припустил — на огромный двор вкатили как полагается. Высокій послушник, огненно // рыжій, скуфейк, переходил двор тропинкою діагональной, мимо корпусов с палисадничками, с монашескими геранями, мальвами.

Мыша, взглянув на него, тотчас сжала руку Лизы.

Монах–гостинник считал, что они хотят взять номер, ласково поклонился, предлагая войти. Но Лиза объяснила, что они ненадолго.

Он не мене ласково поклонился вторично.

Лиза, уже худенкая консерваторка, взрослая, оказалась вожатым.

Она негромко, толково разспрашивала. Худощавое ея личико в веснушках, с карими, как у матери тонко очерченными глазами, вызывало расположеніе: именно ей и вести всю компанію, с ней и монахи привтливй. (Иногда, впрочем, она ловко их передразнивала, в сторону, длая старческую обезьянью рожицу).

Побывали в Собор, видли пещеры в обрывистом берегу.

Парило все сильне. Солнце поблекло, затянулось мглой. Вдалек погромыхивало.

Ршили идти в дальнюю пустыньку и к источнику. Мыша быстро порозовла от ходьбы, блокурый ея локончик развился. Лиза подстроила так, что Мыша шла с Борисом Ивановичем. Глб помалкивал. Лиза обертывалась иногда назад, ей подмигивала. А Борис Иваныч шагал скромно, лсною дорогой. Спина чечунчоваго его пиджачка отсырла, он занимал барышню разговорами: вот это Саровскій скотный двор, отличная каменная стройка. Молочное хозяйство на высот, есть сепаратор… На слов «сепаратор» Мыша фыркнула. Ей показалось это слово смшным. «Сепаратор… а он для чего?» «Сепаратор, Зинаида Михайловна, это такая машина, которая отдляет в молок сливки, благодаря дйствію центро // бжной силы. Вы получаете очищенный продукт двух категорій. А на дн машины то, что мы называем механически взвшенными частицами. В просторчіи — грязь». У нас в Калуг…» Мыша была подавлена краснорчіем Бориса Иваныча — слово «центробжный»

опять непонятно и можно–бы захохотать, но от смущенія она лишь прошептала, зардвшись: «У нас тоже есть монастырь… Тихонова Пустынь. А мы ходим…на Калужку (она произносила л мягко, по французски)... — там чудотворная икона».

Источник, куда привозили больных (и погружали в воду), особенно не поразил. В избушк–же старца, игрушечно–крохотной, вс попримолкли. Мыша попрежнему держалась за Лизу — так покойне… и вс внимательно, не без серьезности глядли на закопченныя бревнышки, убогій столик, сохранившіяся «лапотки», «порточки» Серафима. Какой свт мог к нему проникать сквозь оконце это?

— Ты–б могла так вот жить? Шепнула Лиза Мыш. Та к ней крпче прижалась.

— Нт. Я боюсь — Чего?

— Сама не знаю.

Борис Иваныч разсматривал все основательно. «Обратите вниманіе на бдность дерюжной ткани… А вот это — недогорвшая свча, при которой старец молился в послдній день. Смерть застала его на колнях, пред иконою «Умиленія». Свча упала, вещи вокруг начали уже тлть… Глб молчал. На вопрос сестры, обращенный к Мыш, он отвтил–бы, вроятно, в таком–же род. Но ни отвчать, ни говорить не хотлось. Вот так // одному, в этой сосновой избушк, зиму и лто, в лсах. С медвдями… Говорят, и медвди к нему являлись. Но мирные.

Когда вышли, небо совсм потемнло. Надо спшить!

Быстро, как только могли, шли назад. Сзади росла туча, тучная влагой, чернильная, с тугим срым валиком на переднем краю.

Молніи золотом ломали ее уже до–земли, уже стрляло вдалек, вспыхивало фосфорически–зеоеноватым. Тот безудержный шквал, что лтит перед тучей, с запахом дождя, жутью, тьмою за ним, вдруг взметнувшей все своим дыханіем — налетл на них в двухстах шагах от монастыря. Листья понеслись, пыль, смерч завился по дорог, нсколько капель дождя — крупнаго и еще рдкаго — потом так бабахнуло, что Мыша присла.

Бжать, бжать… Борис Иваныч подхватил ее под руку, вс четверо кинулись к той монастырской гостинниц, от которой час назад отказались: только чулки, да оборочки блыя барышен замелькали… — некогда уж стсняться. Только–бы добжать.

И пора! На каменное крыльцо влетли в момент, когда дождь грянул уже блой сплошной лавой. Он сразу заслонил все — не видать ни Собора, н корпусов, ни лса, только по двору, у самаго крыльца, кипят в изступленіи свтлые пузыри, да начинающіеся ручьи… Кучер едва успл ввести в сарай тройку с линейкою. Монах–гостинник опять ласково кланялся — теперь Лиза сказала: да, нужен номер! «И самоварчик прикажете?» и самоварчик.

В номер душно, еще до–грозовой духотой, тихо, слегка затихло.

Клеенчатый черный диван, портрет // архіерея на стн, Серафим с медвдем. На подоконник горшок с красными фуксіями. Лиза пріотворида форточку — запахом дождя слабо тянуло, и весь этот номер с половичком от двери к столу и дивану, иконами в углу, архіереями и святыми показался вовсе удаленным. Остальной мір — Балыково, мать, отец, все под потопом, а они четверо в этом ковчег с толстенными каменными стнами:

дождь, буря — ничто. Это край Серафима — вон он шагает по стн старческими ногами, с вязанкою дров на спин, согбенный Серафим избушки, нын заливаемой потопом.

Когда въхал с монахом самовар, в блом облак, пыхтя, кипя, потянуло слегка угарцем. И чашки с цвтами, и варенье вишневое в баночк, и поклон гостинника, все — привт, дружба здшних мст, малое, но доброе расположеніе ковчега.

Лиза и Мыша поправляли прически, обтирали платья, обчищали туфли. Мыша, вся розовая от бга, волненій, глаза блистают, еще больше похожа на овечку. «А мы как побжали, я думала, сейчас нас зальет… А Борис Иваныч меня под ручку… мы бжим… а мы ха–ха–ха… Лиза хохотала. «Эх ты, Мыша несчастная, тебя–бы под дождем оставить…»

Из фортки залетали капли. Втекавшій воздух чуть-ли не вкусне самого варенья. Чай пили неторопясь, с блюдечек, и опять барышни безсмыслено хохотали. Глб и Борис Иваныч были довольно благодушны — Глб боле задумчив.

Борис Иваныч объяснил, что дождь скоро пройдет. Он говорил негромко и небыстро, но основательно. Дождь не мог его не послушаться. И дйствительно послушался.

// Когда через час Глб вышел опять на крыльцо, летли уж отдльныя капли. Над соснами посвтлло, с каждой минутой свтлло больше. Сзади дымилась еще сизая туча. Но уже все кончилось. И мгновенно наступило странное состояніе: совсм стихли капли, пал втер, тишина, в ней нжно благоухало лсом, дальним лугом, неземной свжестью. И посл таинственных преливов, невидных перемщеній в небесах радуга, отливая нечеловческим семицвтіем, вознеслась через тучу, конец ея, прямо уперся в Саров, в этот двор огромный.

Глб стал еще задумчиве. Он безмолвно смотрл на Саровскій рай. Как там, на дорог близ Балыкова не мог предвидть ни торжеств Серафима, ни судеб Родины, так здсь — откуда мог–бы знать о грядущей участи самого Сарова?

Но эта радуга, благоуханіе, тишина… Глб был почти взволнован, смущен.

Из сарая шагом выхала тройка, направляясь к крыльцу.

Сиднье линейки еще перевернуто — от дождя. Хвосты лошадей подвязаны коротко, тугими узлами.

** * Ровная жизнь, «полная чаша». Матери нравился большой удобный дом, хозяйство, слуги, огороды, гд она распоряжалась, цвтники перед домом, молодой яблоневый сад, который он сажали вмст с отцом.

Цвтником много она занималась — цвты любила: сама поливала свои левкои, петуніи, маргаритки — ея фигура, искаженная, отражалась в розовом стеклянном шар на постамент пред балконом.

// (Когда протягивала руку с лейкой, из которой дождичком сверкала вода, лейка вырастала в шар чудищем, а сама мать казалась гд–то вдали, крохотной фигуркой. Но достаточно было нагнуться, чтобы поправить цвток — и голова матери принимала громадно– безобразные размры). Сама–же мать, похаживая во владеніях своих садовых, вела и политику, молчаливо обдумывала свои дла.

В жаркіе дни іюля муть стояла в воздух, опаловая мгла от далеких лсных пожаров. Лб валялся в угловой гостиной на диван.

Часто вспоминал Анну Сергевну — изящное и худощавое лицо, черные глаза, брилліантовая брошка. Все это так туманно, нжно… Ах, какой вечер в Калуг — концерт, собраніе, мороз… «Это что за созвздіе?» «Кассіопея…» Да, Кассіопею не забыть уже теперь.

«Олимпіада говорит, что она болзненна, склонна к чахотк. Неужели правда? Боже мой, как грустно!»

Но, конечно,эта грусть была минутной. Находила, все–же, себ отзвук в книгах новаго писателя — Антона Чехова. Глб с восторгом его читал, забывал Анну Сергевну довольно скоро, погружался в мечтательно–поэтическое бездйствіе и считал это хорошим тоном.

Но молодость, здоровье и мальчишество брали свое: иногда вскакивал, бжал весело купаться, бормотал и напвал, навистывал. Раз так увлекся, что на одной ножк выскочил в залу и проскакал по ней, напвая давнюю, еще с дтских времен безсмысленно для него милую псенку:

— Сидор, Сидор, граф Исидор, граф Исидор, граф Исидор… Глуховатый старый лакей вошел в эту минуту в залу.

Почтительно спросил:

// — Лошадку изволите заказывать?

Глб совсм переконфузился.

— Нт, это я так… я ничего.

И от смущенія убжал.

Мать–же в это время не только обдумывала, но и дйствовала. Ея главной дипломатической дятельностью было то, чтобы устроиь Мышу. Мыша была сирота, жила в Калуг у дальних родственников почти из милости. С другой стороны — при вид мужчин слишком частофыркала и хохотала, иногда безпричинно плакала — мать окончательно убдилась, что ее надо выдать за Бориса Иваныча. Борис Иваныч упорно к ним здил на своих дрожечках, потл, скучно разговаривал… — Мыш не особенно нравился. Она была влюблена в Калуг, в одноклассника Глба, сына околоточнаго Ватопедскаго. Лиз разсказывала о не безконечно. «Он подошел… Мы идем по бульвару… взял меня за руку…» Понять разсказ ея всегда трудновато. Она помогала себ тм, что всегда кончалось дло одинаково: «а мы — ха– ха–ха, ха–ха–ха» — и широкое ея лицо покрывалось пятнами от смха — он подолгу,безсмысленно с Лизой хохотали.

Да, но Ватопедскій такой–же ученик, как Глб, едва–елва перебрался в шестой класс и уже мечтает стать вольноопредляющимся. «Зиночка, подумайте о своем будущем», говорила мать. «Борис Иваныч очень порядочный и приличный человк. Очень вам предан. Его можно устроить в Нижній, по агрономической части. Николай Петрович о нем отличнаго мннія и похлопочет…» Мыша опять краснла, теперь по другому — ничего уж не могла пролепетать. Потом шушукалась с Лизой, плакала, хохотала, вспухала, // блднла… А Борис Иваныч добросовстно выхаживал ее — прізжал в пять, до шести гулял с ней в парк, среди полу–саровских сосен.

«Борис Иваныч превосходный жених, Зиночка», — настаивала мать — сама не замечала она давнюю свою линію: из ея дома должны выходить не «романчики» (чего она терпть не могла), а браки.

Когда лто подходило к концу, Глу с Лизой пришлось собираться. Они разставались с жизнію балыковскаго дома, с Саровом, Вичкинзой, тетеревами Кастораса, лтними прогулками, бездльем, Чеховым — все это туманно, полусонно, но несло в себ ощущеніе шири, вольности, как шум Саровских сосен, когда Глб катил средь них на своем велосипед.

Теперь–же трогались на Муром, по другой дорог — сто верст в тарантасуромскими лсами, только что не с Соловьем Разбойником — и вновь к Ок в этом Муром, древнем городк на нагорном берегу, с видом необозримым на пріокскіе луга и лса. От Мурома желзная дорога на Москву — это Глб знал. Но не знал того, что первый непротивленец русскій, святой страстотерпец, имя котораго он носил — князь Глб был именно князь Муромскій — отсюда начинал агнчій свой путь.

Когда они узжали, Мыша много плакала, тиская Лизу в объятіях. Она говорила, что кажется, уж полюбила и Бориса Иваныча.

И Ватопедскаго жаль, и счастлива она, и боится… — опять фыркала, опять хохотала, вновь плакала… Мать провела свой план. Свадьба Мыши была назначена на сентябрь.

// * * * V.

У Красавца и Олимпіады Глб чувствовал себя теперь уже прочно. Родители в Балыков, далеко. На каникулы он туда здит, но живет, трудится здсь. И хотя праздник с буднями несравним, все–же не мог–бы он сказать, что Красавец его тснит или что с Олимпіадой ему тяжело.

Красавец раз навсегда ршил, что если Глб «сын дяди Коли» и хорошо учится, держит себя безупречно, то чего–же больше? Глб его занимал настолько, насколько он «нашей породы», племянник, котораго не стыдно показать гостям, сказать, взяв под руку: «Ну–те–с, а вот позвольте вам представить, сын любимаго моего брата Николая, ученая голова, с дтства назван Herr Professor, десяти лт убил на охот лося». Глб и смущался, и принимал как должное. Конечно, пріятне была–бы другая слава, не вчно–же этот лось. Но наморщенный лоб Красавца, выпяченные вперед губы столь серьезны, что уж ничего тут не подлаешь.

С тетушкой выходило гораздо проще — в Олимпіад совсім не было красавцевой парадности и гоноровости. Красавец из за пустяка мог вскипть, обидться, с ним нужна нкоторая политика.

Олимпіада–же лишена спси, ведет жизнь праздную, шьет себ платья, ст, вызжает с Красавцем в театр, дома рас // хаживает в ярких халатах. Сядет за рояль, аккомпанируя себ напвает: «Так взгляни–ж на меня, хоть од–дин только раз…»

Она к Глбу относилась как к юнош со странностями. Теперь ее удивляло его пристрастіе к живописи. Милое занятіе, но увлекаться настолько… Уроки он всетаки готовил, но это не–настоящее, настоящее начиналось лишь тогда, когда он брал доску с натянутой полу–сырой ватманской бумагой, вынимал кисти, краски, разводил их, смшивал, погружался в мір безмолвных треволненій. Хотлось чтобы вышло получше, а выходило все «не то». Посл Москвы, Третьяковской галереи, Левитана, он был отравлен, доморощенныя попытки казались пустяками. И глб изводился. Худл, волновался, нервничал.

То являлась надежда — вот вот удастся, наконец–то «выйдет». Он начинал сіять. Но продолжалось недолго. На другой день, а то и через час живопись эта казалась убогой, он впадал во мрпак.

Иногда Олимпіада к нему хаходила, когда он рисовал. Глб не особенно это любил.

— Нт, пожалуйста, не смотри, еще не готово.

Олимпіада хвалила.

— Чего теб, в самом дл? Очень мило. Прямо миленькая картинка… «Миленькая картинка! Миленькая…»

— Ничего ней нт хорошаго.

— Прідет Анна сергевна, непремнно покажи. Ей тоже понравится.

— Нт, уж пожалуйста. И не говори ей ничего.

— Да что ты Байронович право какой? Что это с тобой длается?

По характеру своему Глб мог бы разсердиться, // но на Олимпіаду не сердился. Отвт его довольно покойный, негромкій: «Нт, не надо. Если–бы удалсь что нибудь… а так я не хочу.

Мн самому не нравится».

Анна Сергевна рдко бывала у Олимпіады. Встрчался–же он с нею еще рже. Даже когда она прізжала, он не всгда выходил.

Случалось, видл вице–губернаторскую коляску, парой, вот она около них остановилась… — и тогда он к себ забирался в комнату, слышал звонок, отворяют двери, а он принимался безсмысленно что нибудь зубрить. В переднюю квартиры красавцевой входила худенькая черноглазая дама мхах, для всх она вот такая, для него совсм другая, та, к кому в одиночеств и тишин тайно он привык. Никому– бы не сказал о ней и никто ничего не знал. Но Глб–то знал. И вот Анн Сергевн еще показывать его мазню!



Pages:     | 1 | 2 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.