авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
-- [ Страница 1 ] --

Сергей Владич

ТИРАН

Роман-зеркало

Кто ж он, народный смиритель?

Темен, и зол, и

свиреп:

Инок у входа в обитель

Видел его – и ослеп.

А.Блок

Он был ужасен.

Но он сознавал это лишь в слабой степени и с какою-то суровою скромностью оговаривался. «Идет некто за мной, – говорил он, – который будет еще ужаснее меня».

М.Е.Салтыков-Щедрин «История одного города»

В этой книге все герои вымышленные. Любые совпадения имен, географических названий или событий являются случайными.

Единственной достоверной частью повествования является история про Кипсела и Периандра. Оно и понятно – они жили в Коринфе всего две с половиной тысячи лет тому назад и поэтому о них мы знаем все.

Почти все.

Один Максим проснулся от звуков громко орущего радио. Какой-то идиот из числа особо сознательных соседей выставил громкоговорители на улицу и врубил их на полную мощность, дабы ничьих ушей не минула песнь о том, что в их стране жить ах, как хорошо. Будильник щелкнул стрелками. Исполнилось семь утра. Как по команде, по радио зазвучали сигналы точного времени, а после них - призыв на зарядку.

Максим – разрядник по греко-римской борьбе - этот дурацкий клич проигнорировал.

Радио переключилось на бодрый спортивный марш, призывающий «стать крепким, как скала». Сон улетучился окончательно. «Мудаки», - выругался про себя Максим, впрочем, без особой злости.

Вылезать из-под одеяла ему все равно пришлось бы. Этим утром начинался важный этап в его жизни. Ему предстояла дорога на Дальний Север, а в те края, как говорили знающие люди, не бывает простых дорог. Теперь в этом молодому независимому журналисту Максиму Романову предстояло убедиться лично. Только в отличие от миллионов своих сограждан, прошедших путь на Север по этапу, его путешествие за Полярный круг было сознательным выбором.

Идея о поездке Максима в Усть-Кут возникла в доме Романовых как бы невзначай. Сначала бабушка Нина принесла благую весть из продмага:

- Максимка, представляешь, Елизавета Сергеевна из десятой квартиры только что шепнула мне в очереди, что теперь начали выдавать справки о репрессированных!

Дожили, слава тебе, Господи! Ты бы сходил, Максимушка, поспрашивал, может что о Мише и узнается...

Максим сходил, подал прошение. В ответ на его письменный запрос в столичном управлении Службы народной охраны (в простонародье - Слунаохре) ему вручили довольно куцый документ, в котором указывалось место назначения этапа его деда Михаила Романова – поселок Усть-Кут, место отбывания наказания – исправительное учреждение УстьЛаг, личный номер заключенного - 2490072.

«Семизначный! - подумал про себя Максим. – Сколько ж их там было…».

Оперативный уполномоченный, вручивший ему заветный документ и разрешение на поездку в Усть-Кут, был немногословен:

- От маршрута не отклоняться. В контакты с подозрительными элементами не вступать. По возвращению прийти к нам, отметиться.

Было противно, но – эмоции в сторону, и уже через несколько дней он сидел в салоне самолета, направляющегося в Октябрьск. Отказать бабушке Нине, в одиночку вырастившей его с пяти лет после трагической гибели родителей, он никак не мог.

Ее судьба была обычной для женщин того времени. Почти пятьдесят лет тому назад ее мужа, скромного обувных дел мастера Михаила Романова забрали ночью суровые люди в черных кожаных плащах. Они ничего не объясняли и не предъявляли никаких документов, просто заломили деду Мише руки и вывели вон. Потом пришло короткое сообщение, что самый гуманный суд в мире осудил его на десять лет каторги без права переписки. И все, человек растворился на просторах родины, канул, как в прорубь, будто и не было его никогда. Бабушка Нина была тогда беременна.

Тем вечером она собиралась сказать об этом мужу, да не успела. Она так больше и не вышла замуж, отдав всю себя сначал сыну, затем - внуку.

Лишь теперь, десятилетия спустя, стало известно, что сапожника Михаила Романова отправили на Дальний Север строить зловещую дорогу смерти – объект номер 501, как ее называли при Скалине, - из Усть-Кута в Нурильск. От деда остались только рассказы немногих близких друзей да пара тайком сохранившихся в семье фотографий. «Ты не смотри, что дед Миша просто шил обувь, - говорила ему бабушка, - он был настоящим мастером, замечательным человеком, и очень любил нас... Твой отец был похож на меня, а вот ты – вылитая копия деда». Когда-то давно 2     Максим дал себе слово узнать все, что будет возможно, о судьбе Михаила Романова.

Теперь он хотел не только узнать, но и написать об этом.

Та страшная эпоха вроде бы канула в прошлое, как и та проклятая дорога.

Никому не нужный, очередной безумный проект тирана отнял сотни тысяч жизней.

От них требовалось проложить в вечной мерзлоте и непроходимой тундре железнодорожные пути, по которым собирались возить какие-то полезные ископаемые, добываемые заключенными в шахтах Дальнего Севера. Политая кровью руда, добытая из шахт смерти и доставленная на Большую Землю по дороге смерти должна была послужить росту благосостояния народа. Дорога не получилась – просто утонула в вечной мерзлоте вместе со своими строителями. Шахты, перед которыми меркнут все круги ада Данте, работают до сих пор. Благосостояние народу все еще грезится.

Путешествие из столицы в Усть-Кут действительно оказалось непростым.

Сначала самолетом до Октябрьска с последующей ночевкой в аэропорту, потом поездом – до Когалыма, затем вертолетом и машиной до Усть-Кута. И все это на раздолбанном, собранном зачастую из запчастей и с половиной неработающего обрудования отечественном транспорте. В самолете был забит туалет, в поезде не закрывались окна, вертолет трясло, как грузовик на ухабистой дороге, в машине еще год назад накрылись амортизаторы и периодически вырубалось сцепление. Из песни слов не выкинешь: «если ты полюбишь Север – не разлюбишь никогда». Если.

Три часа лету в трясущейся консервной банке прошли в размышлениях о превратностях человеческой судьбы. Дело в том, что у Максима, кроме бабушки, был в жизни еще один Учитель – его университетский преподаватель, старый добрый Иван Миронович. Маленький и худенький, с чеховской бородкой и выразительными, живыми глазами, он светился любовью к миру и к своему делу. В годы расцвета скалинского террора его, тогда еще совсем мальчишку, упекли на пятнадцать лет в лагеря за украденные с поля несколько картофелин. Лишь чудом ему удалось выжить, получить образование и, не взирая на испорченную биографию, устроиться на работу в университет. Однако защитить диссертацию ему так и не позволили.

- Поезжай туда сам, Максим, - сказал ему Иван Миронович, пробежав глазами скупую на информацию бумагу из Слунаохра, - в Усть-Кут. Поверь мне - это совершенно другой, особый мир. Да, путь на Север потребует от тебя чрезвычайного душевного и физического напряжения, но если ты хочешь установить запас собственной прочности – поезжай, оно того стоит! Там все на пределе: короткое и сухое лето может быть весьма жарким, а слякотная и промозглая осень - затяжной.

Зима – царица Севера - сполна берет свое почти шесть месяцев в году, без устали промораживая землю и людей до костей мозгов. Там можно пройти десятки, если не сотни километров и не встретить ни единой живой души, а если и встретить – то, скорее, волка, чем человека. Не удивляйся ничему, особенно, когда обнаружишь всех 3     вперемешку, и бывших зеков, и верных скалинских бойцов, живущих вместе, но не верящих никому, даже себе, и все еще стерегущихся друг друга. Поговори с ними, может, где следы Михаила Романова и отыщутся... Да не поленись записывать все тщательно, так не то, что серию статей, а и роман написать можно. Поезжай, теперь это, наверное, уже не страшно...

Иван Миронович был единственным, кто не побоялся подписать прошение от кафедры в местное отделение Слунаохра разрешить Максиму Романову поездку в Усть-Кут с целью «подготовки серии репортажей об исторических аспектах освоения Дальнего Севера». Раньше за подобную просьбу светили бы трудовые лагеря. Теперь – месяц бумагу мурыжили, но разрешили. Как раз стояла ранняя осень, самое лучшее время для такой поездки.

Максима в Усть-Куте ждали, и это стало для него неожиданностью. Впрочем, с учетом отечественных реалий, подобного развития событий можно было бы ожидать.

Грузного вида полицейский - призрак из прошлого в синих форменных галифе, брезентовой куртке поверх френча и малиновой форменной фуражке периода зрелого Скалина - поджидал столичного гостя у местного почтового отделения, служившего, как выяснилось позже, средоточением всей интеллектуальной жизни небольшого поселка. Не успел Максим выбраться из ржавого уазика времен первой мировой, который доставил его от вертолетного поля в поселок, как его тут же окликнули:

- Эй, ты! Сюда идем, документики показываем.

Максим сначала даже не понял, что это удивительно художественное обращение адресовано ему.

- Это вы мне?

- Тебе, кому ж еще, - выпирающий из-под куртки живот стража порядка возмущенно колыхнулся несколько раз, - здесь вроде больше никого нет.

Максим пожал плечами, достал из нагрудного кармана паспорт с орлом на обложке, протянул полицейскому. Детина задумчиво повертел документ в руках, полистал, и нехотя протянул обратно:

- Цель приезда?

- Я - журналист, хочу подготовить серию очерков об освоении Севера. В частности, меня интересует дорога номер 501.

- Журналистское удостоверение?

- Я – независимый журналист.

4     - Как? Какой? Независимый? – протянул детина с недоверием. – Любопытно...

На Дальнем Севере раньше приходилось бывать?

- Нет.

- Что конкретно интересует по дороге номер 501?

Максим вспыхнул:

- Слушайте, вы меня так допрашиваете, будто здесь секретный объект. Я узнавал – никаких ограничений на посещение Усть-Кута нет. В любом случае, у меня есть официальное разрешение.

- Ах, так мы грамотные... - протянул верзила. – Столичные, да еще и независимые... Ну, раз нету ограничений, значит, нету... Вам там виднее... А мое дело – проследить, чтобы такие, как ты, тут в истории всякие не попадали, - назидательно сказал он и добавил:

- Если пожрать и поспать, это туда, - он указал пальцем на избу неподалеку со светящейся на крыше надписью «Кафе Север», - а если на дорогу 501 – то это в противоположную сторону. И не шали мне тут!

С этими словами страж закона развернулся и, стараясь выглядеть солидно на своих коротких кривых ногах, зашагал вперевалку вдоль главной улицы поселка.

Максим проводил его взглядом, неспеша спрятал паспорт, забросил рюкзак на плечо, и огляделся по сторонам. Отличительной чертой Усть-Кута было почти полное отсутствие растительности, хотя дома за невысокими заборами выглядели весьма добротно. Идти по наводке хамоватого полицейского ему не хотелось, хотя, с другой стороны, куда было деваться на ночь глядя? Максим вздохнул и отправился вслед за синими галифе к тому самому «Кафе». Об этом заведении ему сказал еще водитель уазика – по его словам именно там можно было перекусить, выпить, и даже попроситься на ночлег. А самое главное – в «Севере» можно было узнать практически все о местной жизни. Страж закона достиг заветной двери первым и скрылся внутри.

Максим открыл для себя местное заведение общепита пару минут спустя.

Внутренность избы оказалась на удивление просторной и чуть ли не по домашнему уютной. В печи, которая служила и плитой, и отопительным прибором, калился уголек, а в просторном зале вокруг нескольких прямоугольных, грубо обработанных деревянных столов протекала местная общественная жизнь. Где-то играли в карты, кто-то сосредоточенно ел, а за одним из столиков мужик сладко храпел, положив голову на стол и продолжая сжимать в правой руке граненый стакан с желтоватой жидкостью. Дым стоял коромыслом – сигареты с оригинальным названием «Север» исправно отравляли легкие завсегдатаев заведения. Максим присел за свободный столик у окна, поставил рядом рюкзак и скинул на спинку стула куртку. Он заметил, что страж закона в синих галифе устроился тут же, за угловым 5     столом, где активно общался с матерого вида мужиком, сдабривая время от времени разговор рюмкой водки из высокой старомодной бутылки неизвестной емкости.

- Вам чего? – некрасивая дородная девица с круглым лицом в красную точечку подошла к Максиму. – Есть картошка с котлетами и борщ.

Единственным выдающимся элементом ее внешности был весьма внушительных размеров бюст.

- Давайте, - Максим кивнул головой.

- Пить будете?

- Да, чай.

- Чай! – девица фыркнула. – Я имела ввиду что-нибудь покрепче.

- Нет.

Краем глаза он наблюдал, как укрытый дымовой завесой страж закона продолжал что-то активно втолковывать собеседнику, легонько кивая в сторону Максима. Или это ему только так показалось?

- У вас можно остановиться на ночь? – спросил он девицу, когда та принесла нехитрую еду.

- Двадцать монет.

- Хорошо.

Максим съел, что подали, и расплатился. Девица убрала посуду. В этот момент, вынырнув из-за широкой спины официантки, у его столика нарисовались уже знакомый страж закона и его собеседник. Не спросив разрешения, они по-хозяйски уселись на два свободных стула.

- Меня зовут Николай, - крепкий, небритый, коротко стриженый, с колючими глазами мужик в грубо связанном свитере протянул ему руку.

- Максим.

Рукопожатие было сухим и крепким.

- Старшина Ярин, - сказал страж закона. От него пахнуло водкой.

- Очень приятно, - соврал Максим.

- Меня Яр, - Николай кивнул на стража закона, - попросил помочь тебе. Я из охотничей артели, мы тут белок бьем. Я все окрестности знаю.

6     На самом деле Николай не был похож на охотника. Он, скорее, смахивал на классического уголовника из полицейских кинофильмов. Было ощущение, что вот сейчас он рванет робу на груди, а под ней – купола церквей и лозунги типа «не забуду мать родную».

- Отлично, - Максим оживился. Он не ожидал от полицейского старшины помощи. – Мне в УстьЛаг нужно попасть, а затем – по дороге 501 пройти, сколько получится.

- Ты ищешь чего, или так, турист?

- Я журналист, хочу написать о малоизвестных страницах нашей истории скалинских времен.

- Вот как? – произнес с пониманием Николай. – Писать... Что же, это дело хорошее... А мы-то думаем – что столичного человека привело в такую даль? – Николай сделал небольшую, но многозначительную паузу. - Тогда слушай, - уже по деловому произнес он. - Я завтра с утра карту тебе передам через Дарью, – он кивнул головой в сторону дородной, в точечку девицы, - самодельную, но лучшей все равно не найти. До УстьЛага недалеко - можно подъехать машиной, а можно и пешком пройтись. Там теперь никто постоянно не живет, заброшено все, поэтому ты смотри, поосторожнее, - в бывших бараках, бывает и зверье приютится, и люди всякие пришлые встречаются, так что без нужды не суйся... Дорога оттуда начинается, с бывшей станции. От нее – послушай моего совета – иди строго по насыпи, в тайгу не суйся. Там километров тридцать до излучины реки будет, а затем – сворачивай аккурат левее, к рыбакам, они приютят. Сейчас еще сезон, на реке и сплавщики должны быть... И москитную сетку захватить не забудь, а то мошкара сожрет. Да, если есть желание, - будто невзначай, как бы между прочим, бросил он, - можно и на местное кладбище УстьЛага заглянуть... Там, совсем рядом с ним, во времена строительства дороги сначала опорный пункт был, ну, типа, для обслуживания вольнонаемных, а затем, вроде, склад. Может, что интересное и там отыщется.

- Кладбище? – оживился Максим. – Так ведь я читал, что всех умерших тут кремировали, разве нет?

- Верно, - Николай утвердительно кивнул головой, - кто это будет для них, да еще и политических, могилы да церемонии разводить?

Тут в разговор вступил старшина.

- Кремировали, да не всех. У нас тут даже поговорка особая есть, с тех времен осталась: «Отправлю, дескать, на двадцать седьмой километр». Это, значит, - на кладбище.

Николай снова утвердительно кивнул головой.

7     - Да, по правде говоря, многих тогда хоронили прямо в тайге, ведь пока дорогу не построили, трупы в поселок на лошадях возить было накладно. Так что кладбище там же, по пути, только чуть в сторону, вправо от дороги. Если вдруг придется ночевать, имей в виду – там пара нормальных срубов сохранилось, мы как-то останавливались с артельными. Я на карте то место отмечу, а ты, как хочешь – ходи – не ходи.

Он взглянул на часы и сказал веско:

- Поздно уже, пойдем мы.

Николай со старшиной поднялись.

- Ладно, до завтра. Хороших снов тебе у Дарьюшки под крылышком, - Николай без особого энтузиазма, но и не без намека подмигнул Максиму. – Утро вечера мудренее.

Дневник Маргариты Оленевой «В последние дни я все чаще думаю о смерти, но теперь уже без страха...

Смерть-искупление, смерть-избавление, смерть-освобождение... Как это должно быть невыразимо прекрасно – вечно парить над миром легким, почти невесомым духом, вырвавшимся на свободу из бренной плоти. Такая смерть вовсе не страшна, она, скорее, свидетельство любви Всевышнего, чем признак Его гнева...»

Это была одна из последних записей в дневнике наследницы старинного княжеского рода Оленевых – Маргариты. Это было самое настоящее предвидение Судьбы в его чистом виде. Она писала слова-пророчества своим торопливым, но таким по-женски аккуратным почерком еще не зная наверняка, а лишь предчувствуя, что в темноте рассудка ее великого мужа она уже вычеркнута из списка живых. Он – тиран и деспот, причисленный своим собственным обезволенным народом к лику святых, сидел в полумраке чрева своего огромного, как вселенная, кабинета, сжимая в руке пистолет. Буквально через несколько минут он неслышным, рысьим шагом войдет в спальню своей жены, матери двоих его детей, и преспокойно выстрелит ей в висок. Она даже не станет сопротивляться. Убийство будет холодным и жестоким, как взгляд его желтых, по-кошачьи прищуренных глаз. Она больше не увидит в них любви, только приговор. Разумеется, для всех остальных его жена просто покончит с собой. Нервная женщина, что с нее возьмешь.

Он никогда ни о чем не жалел, не будет жалости в его сердце и на этот раз.

Маргарита Оленева – это просто отработанный материал, мусор, который нужно убрать из его жизни, из его совершенного мира.

- Ну, что, Чичек, пойдем, сделаем это? – спросил он своего невидимого собеседника.

8     Вопрос был риторическим – все давно предрешено.

Чичек был единственным существом, которому он доверял безоговорочно.

Глаза тирана скользнули по столу. В полумраке комнаты, едва освещенной холодным лунным светом, он чисто машинально обратил внимание на стоящий на приставной тумбе стакан недопитого и уже остывшего чаю. «Странно, - подумал он, - почему не убрали?». Впрочем, это все были пустяки. Чуть позже они с Чичеком выпьют свежезаваренного чая вместе. Он любил работать по ночам, допоздна, и чай, как и Чичек, был верным спутником его ночных бдений.

Чичек – ему нравилось это прозвище, звучавшее коротко, как маятник часов, или как щелчки затвора: чи-чек, чи-чек. В его мире было принято называть друг друга по прозвищам. Вступая в очерченный им круг, люди оставляли свои имена и фамилии за порогом, будто пальто в гардеробной, превращаясь в послушные его воле фигуры на шахматной доске власти. А таковым имена ни к чему, прозвищ вполне достаточно.

Прозвище было и у него, короткое и грозное, как и полагалось тирану – Скалин.

Впрочем, за глаза его называли и по-другому – Хозяин, Вождь, Лидер. Скалин об этом знал, и такое положение дел ему нравилось.

- Да, Хозяин, давно пора. Она стала для вас обузой, эта истеричка Марго.

Женщина должна знать свое место, или уйти.

Да, Чичек прав. Именно обузой... Причиной беспокойства и напряжения. Все зашло так далеко, что ему было неспокойно даже за шестиметровыми стенами, окружавшими его резиденцию, за спинами многотысячной охраны и под присмотром десятков тщательно проверенных слуг. Это была особая гвардия власти.

Существовала целая система отбора, перемещения и замены каждого, кто мог приблизиться к Вождю. Людей тасовали, как колоду карт, следили за каждым их шагом, затем следили за каждым шагом следящих, и так до бесконечности, замыкая и перемешивая шеренги особо зорких и пристально смотрящих граждан крест-на-крест и между собой. При малейшем подозрении по любому поводу сомнительных персонажей попросту убирали, совершенствуя и без того безупречный механизм отбора. И все равно ему было неспокойно. Он сильно гневался, когда даже случайно в запутанных коридорах резиденции ему встречался кто-то из сотрудников. Еще больше беспокойства ему доставляла жена. В последнее время Марго часто спорила с ним, вечно рвалась куда-то на волю, в какую-то свою жизнь. Она даже с детьми толком не занималась, пропадая то на учебе, то на собраниях. И что ей было там нужно?

Никому нельзя доверять, только Чичеку.

«Сама по себе смерть не страшна. Страшно осознавать, что дети поймут подоплеку происходящего еще не скоро. Они еще ждут от жизни чудес, они еще не знают, что проклятие будущего уже нависло над ними дамокловым мечом, и от него 9     никуда не деться. Зачем они вообще пришли в этот мир? Зачем выбрали желтоглазого дьявола в отцы? Цель жизни родителей проста - сделать за детей часть ошибок и тем самым уберечь их от возможных несчастий. Но бывает и иначе. Отцы и матери совершают своими деяниями столько бед, творят столько зла, что их дети, еще даже не начав грешить самостоятельно, уже обречены нести непосильную ношу искупления. И надрываются, и гибнут молодыми, или перекладывают сей тяжкий груз дальше, на следующее поколение... Страшно не умереть, страшно дожить до того дня, когда они узнают правду и надорвутся под ее тяжестью...».

Александра откинулась на спинку кресла-качалки, отложила листки с записями из дневника матери в сторону, прикрыла глаза и прислушалась к тишине ночи.

Шелест волн, пение цикад, лунный свет. Господи, как хорошо!

Дневник матери был единственной тайной в ее жизни, до которой не дотянулись руки отца – Скалина. До своего отъезда, а, точнее, побега в Соединенные Штаты Александра не раз перечитывала ставшие ветхими страницы, исписанные изумительным, ровным и быстрым почерком мамы. Она выучила их практически наизусть, пытаясь понять, что чувствовала Маргарита Оленева в тот трагический день. Предвидя роковой выстрел, она позаботилась о том, чтобы ее дневник – самое непосредственное и беспощадное свидетельство о жизни с тираном, - попал в руки дочери, ибо в первую очередь ей и предназначалось это послание. Теперь, по прошествии стольких лет, сидя на веранде ее скромного дома на берегу Великих Озер, Александре трудно было вообразить, как могла бы сложиться ее судьба, если бы... Если бы желтоглазый дьявол не страдал параноидальной жаждой власти... если бы мать рискнула и сбежала от него, как это много раз предлагали ей немногие тайные друзья... если бы она, Александра, осталась на родине со своими детьми. Нет, остаться она не могла, хватит той земле и праха ее пропащего брата.

Она снова взяла в руки те несколько страниц, которые ей удалось сохранить для себя. Пусть это были всего лишь копии, но все равно - бесценный дар ее матери.

«Я не думаю, что к пониманию единого Бога-Творца люди пришли сами. Мне кажется, что и физический переход от животного мира к человеку, и скачок духовного понимания бытия от обожествления элементов природы к единобожию могли произойти только по велению свыше. Очевидно где-то, вне нашего пространства и времени, существует иной мир, населенный прекрасными высокодуховными существами, который люди по наивности называют «раем» или «миром ангелов». Попасть в него могут лишь избранные, а таких за всю историю человечества не наберется и десятка. Очевидно, человечество – это просто такой эволюционный эксперимент, с помощью которого Высший Разум пытается понять каким же образом из сырого животного материала возникают те самые высокодуховные существа... Для этого нам и даны страсть, насилие, жадность, но и любовь, всепрощение, щедрость... Для того дьявол и присутствует в каждом деле и в 10     каждом теле, чтобы искушать, уводить в сторону от цели, создавать иллюзию, что жить стоит только сиюминутными выгодами и удовольствиями, что нет ничего важнее власти и богатства. Его цель ясна – удержать людей от порывов любви и согласия, повсеместно сеять раздор и клеветать, клеветать без разбору и совести, сводя преждевременно в могилу каждого, в ком есть хотя бы искорка Добра.

Но сам по себе дьявол никогда бы не справился с этой задачей. Да и не может он своевольничать сам по себе. Ему не пересечь границу души, в которой живет любовь, и поэтому ему нужен тот или те, кто сделает грязную бронебойную работу. И вот они, тут как тут, безмозглые одноклеточные существа, сбитые в плотную серую стаю, движимые страхом за свою шкуру, тщеславные и презирающие всякую культуру и интеллект, умеющие лишь брать и разрушать в порыве ярости все, чего они не понимают, или не могут взять. А не понимают они ничего, кроме животных инстинктов и низких страстей. Так замыкается круг. Стая окружает тех, кто идет впереди, злобным непробиваемым кольцом, удушающим всякий намек на самость.

Быть как все. Испытывать только простейшие инстинкты. Не мыслить. Вот три принципа, на которых стоит стая. И она готова загрызть каждого, кто действует или живет иначе.

Власть... Это страшный, ни с чем не сравнимый по своей разрушительной силе наркотик. Один раз испытав жажду власти, человек уже не в состоянии видеть мир таким, каким он есть. Он становится ее рабом, как отпетый наркоман – рабом дурманящего зелья. Но разница, тем не менее, огромна. Меня охватывает вселенский ужас от осознания этой разницы. Наркотик наносит вред только тому, кто его потребляет, а дурманящее зелье власти способно разрушить жизни миллионов людей только потому, что у потребителей этого зелья – ломка».

Жуткий приговор пятнадцати прожитых с тираном лет.

Невозможно представить, что кто-то посторонний мог бы оказаться в этом кабинете и подсмотреть желтоглазого тирана, когда он оставался наедине с Чичеком.

Это зрелище повергло бы в ужас даже самых стойких и преданных. Черно-желтые, застывшие грязным стеклом глаза, узкий лоб с надвинутым на него скальпом, но без морщин – гладкий, как речной камень;

натянутая на скулах кожа – бледная, без признаков жизни;

вытянутый назад череп с гладко зачесанными темными волосами;

довольно длинный нос, хищный изгиб которого скрывают весьма густые прокуренные усы;

наконец, картину венчает маленький подбородок – признак отсутствия всякой мужественности. Истукан, сделанный из воска, выглядит более живым и человечным, чем этот узколобый Властелин, повелитель шестиметрового забора. Он сидит так часами, всматриваясь незрячими глазами куда-то в темный угол своего кабинета, не думая ни о чем, лишь давая волю своей дьявольской фантазии.

Никто не может предугадать, что породит его темный мозг и чья голова слетит с плеч 11     завтра. Никто, кроме Чичека. Этот знает все, ибо он как раз и есть тот, кто управляет восковым истуканом.

- Папа, посмотри какой у меня воздушный змей!

Было в ее жизни и такое слово – «папа», из песни слов не выкинешь. Его и странно, и страшно произносить теперь, вдали от родной земли, после всего, что узнано и пройдено, выплакано и отмолено. Как можно было это чудовище называть отцом? Он вверг во тьму не только свою семью, но и миллионы семей вокруг, погрузил весь народ в Средневековье, равнодушно взирая с высоты своего гренадерского роста на стенания и слезы невинных. Отлились ему эти слезы, отлились сторицей. И на его памяти, и на каждом из членов его стаи.

Два Рукотворная карта, как и было обещано, прибыла утром – ее занес в кафе какой-то мальчишка. Максим на удивление хорошо выспался на мягких домотканых простынях в уютной комнатушке за кухней, съел на дорогу яичницу с котлетой, выпил крепкого чаю, запасся у Дарьи водой и сухарями, и отправился в путь. Всего три дня назад он покинул столицу, и вот, теперь он шагал среди заполярной тайги по едва угадываемой железнодорожной насыпи, из которой кое-где все еще торчали ржавые рельсы. Дорога смерти номер 501 представляла собой мрачное зрелище. В болотных зарослях вокруг насыпи то и дело встречались останки каких-то огромных машин, разобранных на части механизмов, а в одном месте, прямо среди сосен, по грудь врос в землю целый паровоз. Плотные серые тучи, не пропускающие и лучика хилого северного солнца, дополняли печальный пейзаж вокруг бывшей стройки государственного значения. Для полноты картины не хватало только появления неприкаянных призраков ее несчастных строителей...

Однако Максим не терял присутствия духа. Он чувствовал себя очень уверенно в непромокаемой брезентовой куртке с капюшоном, кирзовых сапогах, и с объемным рюкзаком за плечами. Он был слегка возбужден начинавшимся приключением.

Возможно, он слишком рисковал, отправляясь в путь один, но по карте, как говорил Николай, всего километрах в тридцати от УстьЛага дорога ныряла к реке, а там должны были быть поселения рыбаков и лесосплавщиков. А что такое тридцать километров для молодого и весьма крепкого парня, только что преодолевшего порог двадцатипятилетия, перед которым, наконец, открылась возможность проверить себя?

Чуть больше километра пути на каждый год жизни – символичная и не очень-то дорогая плата за возможность вплотную приблизиться к давно поставленной цели. На случай зверья у него был отличный охотничий нож да звуковая пугалка – такая, что издает жуткий шум, невозможный для уха большинства животных. Лихих людей он надеялся обойти стороной, да и рисковать не собирался все равно – не было в этом никакой нужды.

12     УстьЛаг остался позади. Брошенный поселок – свидетель тех жутких времен – стоял теперь почерневший, осунувшийся и зарывшийся по пояс в чахлый бурьян и песок. Все это было следствием таяния вечной мерзлоты – летом, когда пригревало солнце, вбитые глубоко в землю сваи опускались сантиметр за сантиметром дальше вниз, подгнивая вместе с подземными болотами. Так за многие годы вынужденного одиночества все эти некогда грозные сторожевые вышки, бараки, заборы с колючей проволокой, и даже железнодорожная станция превратились в карликовые декорации из фильма ужасов, олицетворением которых они, собственно говоря, и были.

На самодельной карте, нарисованной Николаем, и вправду был отмечен один объект, представляющий особый интерес для Максима. Официальное кладбище УстьЛага.

- Гиблое это место, далеко в сторону от дороги, в тайге, - так сказала ему о кладбище на 27-м километре Дарья, - мне отец рассказывал. В свое время там просто вырубили немного лесу, да и хоронили всех подряд без всякого порядку, как скот, и вольнонаемных, и осужденных – политических, которым что в гробу, что без него, дорога домой все равно была заказана. Ты туда не ходи, люди всякое говорят, кладбище ведь...

- А опорный пункт?

- Про это я мало что знаю... Слышала лишь, что там вроде инженера да начальники всякие со стройки обслуживались, ну, обувку или одежу починить, отогреться... Фельдшера там, вроде, для них держали...

«Как же им объяснить, этим бесхитростным людям, - думал про себя Максим, отмеряя шаг за шагом по бывшей насыпи, - что в этом-то и заключался главный смысл его предприятия – осмотреть все такие необычные места. А вдруг там, на кладбище, встретится знакомое имя? Или обувь на опорном пункте чинил не кто иной, как Михаил Романов?». Шансы, конечно, оценивались, как мизерные, но для очистки совести пройти мимо такого объекта было делом попросту невозможным.

На двадцать седьмом километре дорога – в точности по карте - делала резкий поворот, ныряя левее, к реке. Судя по отметке Николая, кладбище располагалось в противоположном направлении – правее от насыпи, в тайге. Максим остановился, огляделся вокруг повнимательнее, на всякий случай запоминая приметы, и решительно свернул с насыпи в тайгу. Перед тем, как войти в лес, он предусмотрительно накинул на голову противомоскитную сетку, и уже через пять минут похвалил себя за это. Если на открытом пространстве атаки насекомых еще можно было пережить, то в осенней таежной среде сетка оказалась плотно облепленной гудящими кровососущими монстрами. Боже сохрани, если бы эти твари добрались до живой плоти – сожрали бы в момент. Растительность в лесу была редкой и невысокой, и ему легко шагалось по мягкому серовато-зеленому мху. Теперь 13     важно было не заблудиться. Он шел по компасу, сверяя его показания с направлением, указанным на карте. Кроме того, в лесу, кажется, угадывалась тропинка – не исключено, что именно по ней отвозили умерших к месту вечного упокоения.

Однако путь к отмеченному на карте объекту оказался длиннее, чем ожидалось.

Неужели тропинка ему просто померещилась? Он шагал уже больше часа, начинало смеркаться, а ничего похожего на рукотворные строения видно не было. Максим начал слегка нервничать. Хорошо еще, в это время года солнце здесь не садится, просто низко висит над горизонтом. Он остановился, огляделся. Вокруг все было одинаковым – мох, сосны, низкая поросль каких-то розоватых ягод, уже подернутых сероватыми сумерками. Надо было принимать решение: либо быстренько возвращаться назад в поисках людей и ночлега, либо все-таки рискнуть и двинуться вперед, в надежде найти избу, о которой говорил Николай. Перспектива застрять где то посреди тайги в первую же ночь ему совсем не улыбалась. Максим уже практически решил поворачивать назад, как вдруг у него возникло ощущение, что за ним наблюдают. Он снова огляделся – никого. Максим сделал еще несколько шагов вперед и тут увидел прямо перед собой здоровенного пса неопределенной породы и масти. Пес просто стоял на пути Максима, слегка повиливая хвостом, и, казалось, с любопытством его рассматривал.

- Ты чей? – попытался наладить контакт Максим. Пес не пошевелился. Вдруг послышался грубый окрик:

- Ну-ка, стоять! Не двигаться!

Максим вздрогнул от неожиданности и выронил компас. Нагнулся, поднял его.

Пес сделал несколько шагов ближе к нему и слегка зарычал.

- Я же сказал – не двигаться! Гном, не вмешивайся!

Немолодой, хрипловатый голос теперь раздавался откуда-то сбоку, но Максим никого не видел. «Ничего себе - Гном», - мелькнула мысль.

- Видишь перед собой сосну?

Максим кивнул головой.

- Подойди и обними ее руками.

Говоривший закашлялся.

- Я не причиню вам вреда, - громко произнес Максим. – Я просто ищу кладбище УстьЛага.

- Иди к сосне!

14     Максим повиновался. Он подошел к дереву и обнял его. Тут же сзади к нему приставили ружье.

- Теперь медленно руки назад.

Одно ловкое движение, и его руки оказались связанными.

- Кладбище он ищет, - проворчал хриплый, явно старческий голос. – Чего его искать, оно само тебя найдет, когда ты ему понадобишься… Максим повернулся. Перед ним в ладной, хотя и потрепанной, телогрейке и ватных штанах стоял высокий и худой старик с двухстволкой наперевес.

- Чего пялишься? – пробурчал старик и подтолкнул Максима:

- Шагай, давай!

И они пошли дальше, в тайгу. Впереди с рюкзаком за плечами и связанными руками шел Максим. Сбоку, на почтительном расстоянии, солидно и неспеша шествовал Гном. В нескольких шагах сзади с двухстволкой наперевес довольно резво перемещался старик. Максим не оставлял надежды объясниться с ним. Он рассказал ему о цели своего предприятия, попросил развязать руки. Но тот был непреклонен и в разговор вступал крайне неохотно, хотя вел себя не грубо. Пока они шли, на тайгу спустилась серовато-сиреневая ночь. Впечатление было такое, что свет выключили, а ночник – оставили. Наконец, лес расступился, показалась опушка над неширокой речушкой, а на ней – сруб. Деревянная изба потемнела от времени, но была довольно добротно выстроена. За домом угадывались баня, отхожее место и еще какие-то строения. Вокруг пространство было расчищено от деревьев, устроен крепкий забор и калитка. Гном первым вошел в калитку и, лизнув пару раз миску с едой, занял свое законное место возле стоящей тут же будки. На своей территории старик, очевидно, чувствовал себя в безопасности и развязал Максиму руки.

- Ты на меня не серчай, - сказал он. – Это я просто из осторожности. С волками жить – по волчьи выть. Так ты – Максим? А я – Грозный. Василий.

- Грозный? Это что, прозвище? – Максим поправил рюкзак и растер слегка пережатые веревкой запьястия.

- Какое еще прозвище, – пробурчал старик, – имя у меня такое. Отец был Иваном, а я, значит, Василий Иванович...

- Вашего отца звали Иван Грозный? Это потрясающе!

Имя одного из самых кровавых тиранов прошлого прозвучало среди тайги как то неожиданно, хотя, учитывая обстоятельства, в чем-то символично.

Они зашли в избу. В прихожей хозяин сруба скинул шапку, сетку от комаров и телогрейку. Теперь Максим смог его хорошенько рассмотреть. Странно, но он и 15     вправду напоминал кровавого царя из старого художественного фильма. Василий Грозный был сухой и угловатый, как самец богомола. Его лицо с колючими, глубоко посаженными серыми глазами, торчащими иглами бровями и орлиным носом было обрамлено прямыми седыми волосами, свисающими неухоженными космами. Во взгляде старика сквозило подозрение, но и доля любопытства читалась в нем тоже.

Они прошли дальше, в просторную комнату, служившую и спальней, и кухней.

Максим снял рюкзак.

- Так ты, говоришь, кладбище УстьЛага ищешь? Зачем оно тебе? – Грозный взял железную кружку, зачерпнул из ведра воды и сделал несколько глотков, вытерев губы рукавом.

- Много лет назад мой дед строил в этих местах дорогу. Только недавно удалось его следы отыскать. Бабушка очень просила узнать о его судьбе все, что возможно. Вдруг его могила обнаружится?

- Да, много тут народу полегло....

- Я вообще-то думаю потом книгу о том времени написать.

- Вот как? Так ты – писатель?

- Начинающий. Вообще-то я журналист.

Старик понимающе кивнул головой.

- Ладно, заговорился я тут с тобой. Пойду дров принесу, чай поставлю, за чаем разговор легче идет. Ты пока что присядь.

Василий встал и вышел из избы. Максим остался один. Наконец, он смог оглядеться по сторонам. В избе все было устроено чрезвычайно просто. Старик, очевидно, жил тут в одиночестве, но чистоту и порядок поддерживал. Кровать, деревянный стол, пара табуреток, печь;

несколько книг, включая толстенную Библию, на сколоченной из грубых досок полке;

икона да пару старых фотографий рядом с ней составляли все нехитрое убранство жилища тезки первого российского царя. Максим встал и подошел к фотографиям. Они настолько пожелтели, что рассмотреть что-либо толком было очень трудно. На одной из них какие-то мужчины стояли рядом на фоне не то барака, не то казармы, на другой был запечатлен мужик с мальчиком на руках на опушке леса.

- Невежливо так вести себя в чужом доме! – вдруг раздался сзади хриплый голос старика. – Без спросу.

Максим поставил рамку на место и ретировался за стол:

- Извините.

16     Старик подкинул пару поленьев в печь, раздул огонь и поставил чайник.

- Да, ты уходить-то не вздумай, - старик произнес эту фразу так, будто что-то важное припомнил, - без меня из тайги обратно на дорогу тебе не выбраться, и никакой компас не поможет. Тут зверья столько, что сожрут в момент. Волки... Кроме того, ты учти, что в полярную ночь у деревьев теней нету, так что ни днем, ни ночью спрятаться не выйдет. Да и болота кругом. А я тебя не обижу. После смерти отца я душу живую редко вижу.

- Хорошо, - Максим снова пожал плечами. – Только мне бы про железную дорогу хотелось узнать побольше. Да кладбище найти.

- И зачем тебе все это? – снова спросил старик, покачивая головой. – К чему ворошить прошлое-то?

- Так роман-то будет про времена Ска... – Максим не успел закончить фразу.

- Нет! Молчи! – вдруг крикнул старик грозно. – Не смей это имя произносить всуе! – он перекрестился. – Господи, помоги... Не призывай демона, не приидет! – старик был явно возбужден. Он сильно закашлялся и с минуту никак не мог справиться с этой напастью.

- Ладно, - Максим даже испугался, столь неожиданной была эта вспышка смеси гнева и страха, – не буду. Я не думал, что все так серьезно...

- Не думал он... – прохрипел старик, все еще покашливая. – А думать не помешало бы... Не пуганый ты видно... Романы писать вы все мастера...

- А вы что, знали его?

Старик, наконец, откашлялся.

- Знал ли я его? – переспросил он. – Я-то? Сам - нет, конечно. А вот отец мой Иван знал Хозяина очень даже близко...

- Да вы что? Расскажите!

- Расскажите... – проворчал старик. - Четверть века Иван Грозный был его рабом... Стенографом. Знаешь, что это такое? Тенью. Все видел, все слышал, все знал...

- Ничего себе, – Максим аж вспотел от волнения. Это была немыслимая удача.

– Сколько же вам лет?

- За шестьдесят, - коротко ответил Василий. – Отец пережил те времена только потому, что был тише воды, ниже травы. Да и имя ему такое от родителей досталось Иван Грозный. Хозяин ведь настоящего царя Ивана очень уважал, вот отца и не 17     трогал, держал при себе, как талисман, что ли. Разговаривал даже, да не с ним, кто он был такой, чтобы с ним разговаривать, а с именем его... Сразу после смерти Хозяина отец смекнул что к чему, сбежал из столицы и спрятался в этих местах, да так, что и никитовские хорьки найти его не смогли... А потом меня родил уже здесь, так тут и живу. Да что это я разговорился? – старик вдруг встрепенулся. – Ты мне лучше про себя сначала все выкладывай.

- Да мне-то особенно и рассказывать нечего. Дед мой, ему бы сейчас под девяносто стукнуло, обувщиком был. Классным мастером, всю округу обшивал. Я то его не знал, но бабушка говорила, что редкий был умелец, да и человек хороший – простой и честный. Да вот одажды приехали люди в черном воронке и забрали его.

Потом сказали, что он, якобы, через свою мастерскую наладил обмен посланиями между врагами народа, замышлявшими убить Ска... - старик тут же взметнул руку в воздух в угрожающем жесте, - Хозяина, - рука вернулась на место и Максим продолжил, - что, конечно же, было неправдой. Так дед исчез без следа, и с тех пор никто ничего о нем не слышал. Но бабушка – она меня вырастила - всю жизнь очень хотела найти его следы. Я ей давно обещал сделать это, но ведь раньше нельзя было, а теперь вроде как можно стало. Вот она меня и отправила. Я, как только открыли архивы, принялся искать документы, и понемногу ниточка сюда привела, в УстьЛаг.

Вроде бы именно здесь дед каторгу отбывал, дорогу эту проклятую строил. Я думал, если он здесь похоронен – вдруг найду могилу. И потом, мне говорили, что возле кладбища какие-то строения сохранились, может там что интересное отыщется.

- А как звали-то деда?

- Михаил Романов.

Максиму показалось, что старик слегка вздрогнул.

- Как-как? Романов говоришь? – старик выдержал паузу. - Сколько ж тебе лет?

- Двадцать шесть.

Старик что-то прикинул в уме, затем тяжело вздохнул.

- Что, вы что-то знаете о нем? – Максим схватил старика за локоть. – Неужели?

Тот раздраженно выдрал руку.

- Знаю – не знаю, жизнь покажет, – грубо отмахнулся старик. – На кладбище можешь не ходить. Нету его больше. Оно, - старик указал пальцем вниз, - все, как есть, опустилось под землю...

Старик поднялся, похлопотал с чаем, поставил две дымящихся кружки на стол.

18     - Пей, - сказал он Максиму, - это из сушеных ягод. – Самый полезный для здоровья чай. Я только на ягодах и живу... Болею...

Они сделали по глотку.

- Так ты, говоришь, внук Михаила Романова?

Максим кивнул:

- Ну да.

Старик снова поднялся, отошел в угол хаты, открыл стоявший там сундук, порылся в нем и достал нечто, завернутое в чистую ткань. Он положил сверток на стол и развернул. Это были ношенные, но все еще достойного виду кожаные сапоги.

Максим вопросительно взглянул на старика.

- Твой дед моему отцу жизнь спас, - неожиданно сказал тот, указывая на сапоги. - Здесь, на севере, обувь – это жизнь. Сапожник, осужденный Михаил Романов, такие сапоги моему отцу стачал, что и мечтать тогда невозможно было.

Подружились они. Хороший был человек, твой дед. Он многим ноги спас, и отец помогал ему, сколько мог... Только не выдержал Михаил Романов каторги – умер... а батя его до конца жизни помнил. Он же помог ему узнать, что в лагерь твой дед попал по доносу да по ошибке. Отец при жизни несколько раз втайне в столицу ездил, дела всякие порешать. Вот ему там люди знающие и сказали, что жене какого-то партийного начальника однажды не понравилось, как ей обувь починили. Но не у Романова, а в другой матсерской. Она тут же донос настрочила, как в те годы было принято. Потом оказалось, что царские опричники мастерскую перепутали, не того сапожника взяли, да после разбираться уже никто не стал. Это они вдвоем на фото, он кивнул головой в сторону иконы и фотографий:

- Мой отец и твой дед.

Отец - Папа, посмотри, какой у меня воздушный змей!

Александра бежала вдоль излучины реки, крепко сжимая в ладони тонкую нить, на самом конце которой плыл в вышине огромный воздушный змей – белоснежный, c серыми крыльями аист - подарок китайских товарищей. Бумажная птица слегка вибрировала на ветру, рискуя оторваться и улететь в гущу низко висящих облаков, напоминающих сугробы ваты. Ася – так коротко называл ее отец, бежала не одна. За ней небольшим стадом трусцой передвигалась группа молодых людей во френчах, опоясанных кобурами. Эта картина, для кого-то забавная, была, на самом деле, олицетворением кошмара ее детства – никогда и нигде она не могла остаться одна. Крыжовников с его полчищами охраны не оставлял их в покое даже 19     тогда, когда они находились внутри Запретной Зоны. Так на языке Крыжовникова и компании называлась огороженная тремя рядами колючей проволоки и охраняемая целой дивизией вооруженных солдат территория резиденции Вождя. Там было все, что нужно для спокойной жизни. Лес. Сад. Дом. Охотничьи угодья. Зоопарк. Даже своя собственная река с островом посередине. И в придачу ко всему этому - Адольф Крыжовников, хранитель спокойствия Вождя.

Он вовсе не был круглым и светло-зеленым в полосочку, как его фамилия.

Наоборот, Крыжовников был сухой, как щепка, бывший разнорабочий неопределенного возраста и среднего роста, с колючей щетиной и впалыми в черепную коробку глазами. Тонкие темно-серые с фиолетовым губы на плоском лице никогда не улыбались. Он был строг, внимателен и сосредоточен. Ни шелест куста, ни малейшее дуновение ветра, ни хруст сломанной ветки под ногой часового не оставались без его внимания. Лидер должен жить в абсолютной безопасности – с этим Крыжовников ложился каждый вечер и просыпался каждое утро. Он был преданней любой собаки и неутомим, как гепард.

Адольф Крыжовников охранял не только резиденцию, он отвечал за безопасность Вождя в целом. Куда бы Скалин не собирался ехать – каждый маршрут тщательно отрабатывался людьми Крыжовникова. В каждом доме, подъезде, за каждым кустом, деревом, на пригорках и в ложбинках располагались его глаза и уши.

Если по ходу движения требовалось выселить из домов всех жильцов – это было лишь делом техники. При появлении посторонних вдоль маршрута движения давалась команда стрелять без предупреждения. Перекрывали движение не только машин, но и телег, велосипедов, пешеходов, а воздушное пространство объявлялось зоной, запрещенной для полетов. При этом для каждой поездки отрабатывалось несколько вариантов передвижения, и какой именно выбрать решалось в последнюю секунду.

Крыжовников был настолько эффективен, что со временем ему поручили отвечать не только за безопасность, но и за снабжение председателя правительства и его семьи всем необходимым – едой, водой, табаком, одеждой. Кроме жены, только он знал, какое белье носит Вождь, как часто испражняется, и даже сколько раз в неделю вступает в связь с женщинами. Само собой, что и о женщинах Вождя он тоже знал все. Крыжовников лично выбирал для Скалина туалетную бумагу и носки.

Разумеется, его люди следили и за всеми остальными членами правительства, видными деятелями государства и членами их семей. Для этой цели Крыжовников провел через правительство специальное постановление об обязательной охране министров и других важных персон. Время от времени, когда у Лидера появлялось настроение, Крыжовников докладывал ему последние новости из жизни подопечных, включая подробности их интимных увлечений. Цены ему не было, Адольфу Крыжовникову.

20     - Папа, ну взгляни же сюда!

Ветер изменил направление, и теперь Александра бежала в сторону отца.

Неширокая полоска песка, как это часто бывает вблизи рек, переходила здесь в луг.

Трава на нем, для удобства Вождя, была коротко подстрижена, и Асе было легко бежать по упругому травяному ковру даже вприпрыжку. Скалин поднял на нее глаза.

Картина была достойна кисти художника – девочка в ярком красном платьице с белоснежным змеем в руках на фоне реки и густых светло-зеленых зарослей ивы на том берегу, и над всем этим шапка низкого белого неба. «Пожалуй, нужно подсказать кому-нибудь из пейзажистов нарисовать этот сюжет», - подумал Вождь. Он был большой любитель природы. Трудно поверить, но даже здесь, в резиденции, он приказал разбить небольшой огород, где часто копошились дети. Впрочем, он и сам не гнушался лопаты, и даже гордился собственноручно выращенной капустой.


Сельское воспитание, ничего не поделаешь.

Мамы в этот день с ними не было. Сославшись на головную боль, она осталась в доме. Скалин расположился на небольшой возвышенности в метрах пятидесяти от воды в удобном кресле-шезлонге из черного дерева – подарке товарищей из Африки.

Неподалеку, на расстоянии почтительных метров десяти и чуть сзади на табуретке пристроился, сгорбившись, помощник Скалина Степан Пинский – подарок товарища Крыжовникова. Средней длины, ширины и внешности, Степан напоминал нахохлившегося филина. Он честно служил Вождю, одновременно сливая всю важную информацию о нем Крыжовникову. Сразу за Пинским рос густой кустарник, а за ним располагался пост охраны. Сегодня Хозяин отдыхал и помощник ему, собственно говоря, был не нужен. Но о таких мелочах Лидер не задумывался никогда.

Положено сидеть – пусть сидит. Да и Крыжовников на этом настаивал.

Настоящий Вождь не должен и не может обращать внимание на подобные мелочи, для этого есть помощники и обслуга - к этому выводу Скалин пришел еще в молодости. Кроме того, он умел четко разграничивать зоны ответственности. Лично Вождь принимал только ключевые решения, определял политику и решал кадровые вопросы, а текущие дела были отданы на откуп людишкам помельче. Его научили еще в тюрьме, где Скалину пришлось побывать неоднократно: белая кость не утруждает себя черной работой и всегда держит «понт». В любом деле всегда выгоднее быть тем, к кому все заинтересованные стороны приходят за справедливым решением. Такие не должны мараться пустячными разборками и обязаны сохранять нейтралитет. Провинившихся строго наказывают: заточку в сердце – и на покой.

Разумеется, заточка Лидеру уже не грозила, однако привычка и соответствующий стиль поведения - остались.

Александра подбежала к отцу и плюхнулась к нему на колени. Перед этим она капризно, по-девичьи, выпустила из рук нить воздушного змея, который едва не улетел насовсем. Однако один из сопровождающих ее охранников в безумном, почти 21     вратарском прыжке подхватил-таки чудо китайских мастеров и тем самым, возможно, спас кое-кого от исправительного лагеря.

- Ты совсем не смотрел на меня! – заявила Александра, скривив губки. Ей было всего пять.

- Неправда, - Скалин нахмурился, - я всегда слежу за твоими успехами, Ася. Ты ведь у меня умница, не так ли?

Александра кивнула головой.

- Тогда пойди, покорми жирафов, - Скалин слегка прикоснулся рукой к голове дочери. Так он выражал свою крайнюю привязанность. – Крыжовников, - чуточку повысив голос, произнес он, - займись.

Адольф тут же явился, как из под земли.

- Слушаю, товарищ Скалин.

- Не хочу жирафов! – заявила Александра. – Они высокие, их гладить неудобно!

- Хорошо, тогда покатайся на страусах. И, послушай, мне не нравится, что ты носишь такие короткие платья. Скажи маме, пусть подбирает тебе более скромный гардероб. И смени носки на чулки!

Александра посмотрела на отца широко раскрытыми глазами. Потом перевела взгляд на свои голые коленки, которые торчали из-под задравшейся юбчонки. Она явно не понимала, о чем это он говорит. Но Скалину сейчас было не до Асиных капризов и эмоций. Чичек как раз докладывал ему о деле ликвидаторов, и оно было настолько захватывающим, что ему совершенно не хотелось прерываться. Он поднял ее с колен и поставил на землю.

- Иди же, я сейчас занят.

Александра ушла, поджав губы и сердито одернув платье.

- Продолжай, - кивнул он Чичеку. Низкорослый, круглоголовый, лысый, с широким бугристым лбом, крючковатым носом и узко посаженными глазами, с гладким, без всякой растительности лицом, он напоминал, скорее, злобного и тупого гоблина, чем тень Хозяина. Но внешность обманчива. Чичек не был тупым гоблином.

Он был очень умен и очень не прост. Чичек не без удовольствия продолжил свой, прерванный Александрой, рассказ.

Дело ликвидаторов 22     - Так вот, Хозяин, эти так называемые ликвидаторы как раз и есть самые непосредственные организаторы взрыва. Я в этом совершенно убежден. Рассудите сами: станция была построена по новейшему проекту, разработанному Институтом атомной промышленности, который возглавляет один из преданнейших нашему делу людей. Я слышал, некоторые тут клевещут, что до этого он был председателем колхоза, а по образованию бухгалтер, но я считаю, это все от зависти. Честнейший человек, превосходный организатор, он отлично проявил себя во время коллективизации. Место для станции мы выбирали все вместе, тщательно, так, чтобы и к крупным городам поближе, и чтобы обеспечить дешевой электроэнергией наших союзников. Вы же не верите, что правительство, а, значит, и вы, могли ошибиться?

Нет. Тогда что же нам остается? Ликвидаторы. То есть, это они потом так стали себя называть. Наглецы. Перед этим они скрывались под личинами инженеров, техников, операторов сложных машин и механизмов. А на самом деле все с самого начала задумывалось ими же как диверсия против планов правительства и народа. Они ликвидаторы потому, - голос Чичека, обычно тихий и вкрадчивый, вдруг забронзовел, - что ставили своей целью ликвидировать нашу гордость, нашу Приозерную атомную станцию, и тем самым поставить под сомнение способность партии и правительства к свершениям такого масштаба!

Вождь слушал внимательно, не перебивая. Он молча жевал свою трубку, в которой и табак-то уже давно кончился, двигая челюстями вхолостую, как жук короед, будто бы только для того, чтобы поиграть желваками и оттого выглядеть еще злее, чем он был на самом деле.

- Подумайте сами, Хозяин, той ночью они, якобы, вдруг решили провести эксперимент, - Чичек хлопнул рукой по бедру, - это они так на допросах говорили сначала, конечно, потом поумнели... И вот, якобы из-за того, что в проекте нашего замечательного отечественного реактора была допущена ошибка, произошел взрыв.

Возник пожар, который они кинулись тушить. Водой! - Он снова хлопнул рукой по бедру. – Тушить горящий графит водой – все равно, что бросать дрова в костер. Они нам потом сказки рассказывали, что других средств не было... Врут. Вредители.

Ликвидаторы хреновы... Только кто ж им поверит? Все это – четко спланированная провокация, самое настоящее, кондовое вредительство! Мы их всех быстро вывели на чистую воду! Были там, на станции, и пенообразователи, и защитные костюмы, и топоры с баграми завезли в достаточном количестве. Графит надо было растаскивать кусками по территории вокруг станции, чтобы остывал, а не водой поливать!

Скалин покачал головой и разжал челюсти.

- Так надо их ликвидировать, этих ликвидаторов, раз заслужили.

Чичек согласно закивал головой.

23     - Конечно. Понятное дело. Мы этим сейчас и занимаемся. Готовим суд, государственных обвинителей обучаем... Только вот одна заминочка есть...

- В чем эта заминочка? Чего тебе не хватает?

- Да умерли почти все зачинщики, – Чичек пожал плечами, самоликвидировались…. – План врагов был настолько детально разработан, что самых главных исполнителей – они же ликвидаторы из первых, кто это все и организовал, убрали еще до того, как мы успели до них добраться. Облучили всех до смерти. Мы теперь вот второй эшелон обрабатываем, собираем истину, можно сказать, по кусочкам. В буквальном смысле... Мясо у них от костей отваливается... На подходе – третий эшелон, эти лучше сохранились. Но дело, доложу я вам, необыкновенное. Тут важно не только само его распутать, - он заговорил торопливо, полушепотом, - но и понять всю схему, их планы и методы, ведь не исключено, что такие же группы диверсантов прокрались и на Дреснянскую ГЭС, и на Тайконур, а это в случае диверсии покруче атомной станции будет...

- Нужно начать с самого начала, - медленно и значительно произнес Вождь.

Чичек даже слегка поперхнулся: слова, готовые слететь с его языка, застряли у него в горле, настолько неожиданной была сказанная фраза.

- С начала?

- Да. С тех институтов, где они учились. Со школ. Ведь кто-то же надоумил этих ликвидаторов сделать свое черное дело? Или они сами догадались, по-твоему?

Их кто-то научил, надоумил! Нужно по каждому зачинщику дойти до самого начала, до истоков, искать в семьях, в школах, среди родни. Следует найти то звено, которое поможет вытащить всю цепь! Необходимо искоренить зло в самом его зародыше, а то ведь те, кто воспитал этих вредителей, продолжают свое черное дело. Они научат следующих, если их не остановить. Мне тут Нафталин недавно идею отличную подсказал о создании системы исправительно-трудовых учреждений нового, прогрессивного типа. Ты с ним поговори, он мужик толковый, бывалый, и с головой, хоть и турецкий подданный...

- Кстати, - Скалин повернулся к Чичеку, - мне докладывали, что в связи с пожаром была даже проведена эвакуация населения.

- От вас ничего не утаишь, Хозяин.

- Кто приказал? Почему разрешили?

- Не имею понятия, - Чичек пожал плечами. – Наверное, местная инициатива.

Но эвакуация была масштабная, это точно.

24     - Узнай, кто посмел. Этих паникеров надо строго наказать. Сорвали, понимаешь, людей с насиженных мест... Теперь им жилье подавай, школы, больницы… Жили бы себе в Приозерске….

- Будет исполнено, Хозяин.

- На сегодня довольно, - Скалин встал и вытащил трубку изо рта, - я пойду в дом. Устал. – Чичек тоже поднялся, намереваясь следовать за Вождем. – Нет, - он остановил Чичека жестом, - сейчас я хочу трахнуть Марго. Для этого ты мне не нужен.

Три Старик оказался жаворонком. Он проснулся рано, принес воды и стал колдовать у печи, не слишком заботясь о том, мешает ли его возня гостю. Максим, которому Василий постелил на деревянной лаве у стены, спал плохо. В доме было холодно и он не спешил вылезать из-под полушубка, который служил ему одеялом.


Наконец, печь начала подавать признаки жизни. В хате сразу стало веселей.

- У вас тут всегда так пасмурно? – спросил Максим, вернувшись со двора, где ночной грязно-серый свет превратился в утренний бело-матовый. – Я ночью по нужде выходил, так на небе ни луны, ни звезд было не видать - как крышкой все закрыто.

- Всякое у нас тут бывает, - пробурчал старик, - и звезды, и солнце... Так, бывает, зазвездит, мало не покажется...

Он достал из печи казанок с какой-то похлебкой, насыпал дымящегося варева в две миски, нарезал хлеб.

- Садись, ешь. Дорога неблизкая, нужно силы иметь.

Еще вечером Максим уговорил-таки старика отвести его на кладбище УстьЛага. Тот поупирался, побурчал, но затем согласился. Они быстро закончили с едой, собрались, и отправились в путь. Вдохновленный их откровенным разговором накануне, Максим решил по дороге поделиться со своим провожатым собственной теорией тирании.

- Понимаете, - заговорил Максим с жаром, как только они с Василием отправились в тайгу, - на протяжении тысячелетий лучшие умы человечества пытались найти ответ на вопрос о природе тирании. Я специально изучал эту тему в университете. Кажется, что диктаторы и тираны существовали всегда – со времен Вавилона, Египта, Древней Греции и Рима, и между ними было очень много общего.

Платон и Аристотель считали, что тиран – это авторитарный правитель, власть которого основана на произволе и насилии, он правит без закона, ищет собственной выгоды, а не общей пользы, использует крайне жестокие меры против своего народа.

25     Платон определял эту форму правления как самую худшую, стоящую далее всех от идеала. И сам же соглашался, что она возникает из демократии, как из плохого – худшее. Тиранами, как правило, становились люди, получившие власть вполне законным путем и одержимые жаждой единовластия. Они подменяли реальную политику социальной демагогией, опирались на преданную личную охрану и сателлитов, которым в обмен на верность раздавали земли, орудия производства и рабов. Удивительно, кстати, что наш покойный вождь не исключение - большинство тиранов проявляло склонность к громадным строительным проектам, которые, однако, способствовали больше их собственному удовольствию, чем общественной пользе. Со временем они становились чрезвычайно подозрительными, начинали уничтожать соперников и соратников, любили запугивать народ несуществующими внешними врагами. Тираны часто вели ненужные войны и очень беспокоились о том, что скажут о них потомки. Некоторые из них даже успевали передать власть своим наследникам, которых народ сметал, выбрасывая детей тиранов на помойку истории вслед за прахом их родителей.

Максим едва поспевал за Василием, который, покашливая и сутулясь, все же довольно ловко пробирался сквозь таежную чащу по лишь ему одному известному маршруту. Они обошли стороной противное, издающее урчание и вонь болото, и теперь шли по дну неглубокого, засыпанного старой хвоей оврага.

- Однако история, - продолжал Максим, - как известно, ничему не учит. Химера безграничной личной власти, основанной на насилии, никуда не делась... И хотя еще никому из числа диктаторов-душегубов не удалось избежать известной и легко предсказуемой участи, опыт свидетельствует - каждый последующий единовластный правитель упрямо шествует по стопам своих предшественников. Невозможно понять, почему эти люди не предвидят очевидного посмертного позора, калечат не только собственные страны и народы, но и будущее своих детей и внуков. Такие люди никак не могут быть одержимы идеями общественного блага, скорее их путеводной звездой является личное благополучие, а проводником и советчиком – фанатичное стремление к власти. Иначе просто невозможно объяснить ту параноидальную настойчивость, с которой тираны шагают в пропасть всенародной ненависти, повторяя раз за разом всем известные и очевидные ошибки. И наш нынешний усатый полосатый вождь – тоже, увы, не исключение.

Последнюю фразу он произнес с осторожностью, хотя старик вовсе не смахивал на стукача. Максим имел ввиду тогдашнего правителя страны, чье круглое плоское лицо с раскосыми глазами, внушительными усами и тщательно прикрытой плешью украшало все кабинеты государственных чиновников, центральные улицы и площади от моря до моря. Максим на ходу сделал пару глотков из фляги – от мошкары и разговора в густом таежном воздухе першило в горле. Старик молчал, шагал себе и никак не реагировал на разлагольствования своего попутчика.

26     - Возможно, объяснение феномена тирании кроется в самой природе человека.

– продолжил тот. - С одной стороны, мы живем в семье, клане, городе, стране, принадлежим к определенному народу, то есть, являемся существами общественными. С другой – каждый человек стремится проявить себя как личность, мы признаем наличие высших существ и единого или верховного Бога. Вполне вероятно, что нам просто необходим некий лидер, нравственный авторитет или верховный судья, обеспечивающий порядок и справедливый закон. И вот именно из таких лидеров, избранных самым что ни на есть демократическим способом, или назначенных на высокие должности в результате вполне законных процедур, зачастую и возникают тираны. Поэтому не исключено, что наилучшей формой правления является конституционная монархия, где единовластный неизбираемый лидер народа – монарх как бы уравновешивается избранным демократическим путем главой правительства. Впрочем, это мое личное мнение, и я на нем не настаиваю.

Василий остановился. Долгий разговор, кажется, утомил старика. Он бросил на молодого человека колючий взгляд, в котором сквозило раздражение.

- Ну ты силен поговорить… Прямо свалку какую-то устроил... Какая там, прости, Господи, монархия... При Скалине тебе б такую монархию показали, лет эдак на двадцать пять, чтобы мозги прочистить. Слова какие-то заумные, авторитеты...

Платон, Аристотель... – Грозный покачал головой. - Чересчур мудрено и по научному. А я тебе так скажу, по-простому, по-житейски: на самом-то деле в основе любой тирании лежит самый обыкновенный страх. Ты мозгами-то пораскинь, сам все поймешь.

- Страх?

- Ну да. Самый простой, кондовый, пожирающий их изнутри и не дающий дышать страх. Конечно же, они боятся и за свою жизнь тоже, но перво-наперво – это страх потерять власть и потом иметь дело с теми, кто власть эту перехватит. Кстати, ты об их детях помянул, так вот, я тебе скажу: для тирана жизнь его близких ничего не значит. Ни жен, ни детей им потерять не жалко. Так было и со Скалиным, и с Никитовым, да и нынешний, я слыхал, свою первую жену загнал за три моря... И все потому, что он, и только он – центр мира, все должно крутится вокруг него одного. А для него важна лишь абсолютная власть. Это мне еще отец рассказывал. Вот ты знаешь историю про сына Скалина - Давида? Как Хозяин не только толкнул его на непутевую жизнь, но и благословил на лютую смерть?

Максим покачал головой:

- Нет, я слышал, что он погиб, но подробностей, разумеется, не знаю.

- Вот то-то и оно, - пробурчал Василий. – А ты – Аристотель, Древний Рим...

Мне-то лучше всех известно о Давиде, ведь тот Иван Грозный, который царь, он ведь 27     тоже своего сына сгубил... Вообще, у Хозяина с царем много было сходного, ты поинтересуйся... Но мы об этом после поговорим, если время будет. Мы пришли. Вот оно, перед тобой – таежное кладбище УстьЛага.

Замужество Маргариты Оленевой «Удивительно, но я так хорошо помню нашу первую встречу, будто это было вчера, и она вовсе не вызывает у меня отвращения...»

Так писала Маргарита Оленева в своем дневнике. Это случилось давно и, вроде бы, совсем недавно – их первая встреча с Глебом Скалиным. Пятнадцать лет тому назад. Они были странной парой, какие часто возникают на переломе эпох.

Наследница рода Оленевых, среди которых попадались и князья, и выходец из семьи портного из небольшого островного села Ларды познакомились в Тарасе, в доме местного бонзы. Была свадьба дочери тамошнего аристократа, приходившегося дальним родственником ее отцу, и сына видного деятеля партии;

на Востоке такие свадьбы продолжаются неделями. Там люди из правильных семей никуда не спешат, ведь у них впереди длинная и счастливая жизнь.

Их случайно посадили рядом – юную, едва только вступившую в пору молодости Маргариту, и Глеба Скалина – уважаемого человека, вдовца, прошедшего к тому времени и тюрьмы, и изгнание, и уже вступившего в борьбу за власть. Тогда он весь был устремлен в будущее, излучал уверенность в себе, говорил мало, но то, что слетало с его уст, казалось ей образчиком мудрости. Марго он показался необыкновенно зрелым, значительным, интересным человеком, что и предрешило ее судьбу.

Уже в те годы Маргариту начала тяготить чрезмерная аристократичность ее семьи. Она старалась быть простой и доступной в общении со всеми – такой и оставалась до конца жизни. Еще в юном возрасте она приучила себя ценить труд прислуги, не капризничать понапрасну, делиться подарками и вознаграждать тех, кто делал ее жизнь комфортной. Это потом, чтобы оправдать Вождя, о ней станут рассказывать небылицы – будто бы в семье она была злобной и нетерпимой.

Неправда. Это как раз Скалин был слеплен из совершенно другого теста. Он родился в семье простого портного, но рано остался без отца, в детстве и юности жил бедно и тяжело, и знал, что надеяться ему не на кого. Отец – пьяница и дебошир - бил мать, пока не утонул в сточной канаве. От рождения Глеб не был силен физически, и в детстве ему часто приходилось отстаивать свою правоту любыми доступными средствами, не гнушаясь ножа и даже самострела. Его пытались убить, и не раз.

Однажды, когда он уже был на пути к вершине власти и ехал с другом в машине, их почти в упор расстреляли боевики. Другу досталось семь пуль, Скалину – пять. Друг погиб, Скалин – выжил. Его вовремя доставили в больницу, где спрятали в особой палате, чтобы никто не нашел, кроме доверенного врача. Скалин выкарабкался, а 28     выйдя на свободу - отомстил. В его мире это было законом. Кровные обиды прощать нельзя.

Для него тот случай стал уроком на всю жизнь. Глеб понял: как только ты начинаешь достигать успеха, становиться влиятельным и учишься «решать вопросы», обязательно найдется кто-то, кому это придется не по нутру. И тогда жди в гости ребят в черных вязаных шапочках на лице и с наганами в руках. Поэтому никогда не оставляй в живых детей своих врагов – так поступали все великие - султаны, кесари, императоры и короли. Взойдя на трон, первым делом они истребляли родных и двоюродных братьев, еще лучше – всех родственников мужского пола до четвертого колена, затем – детей своих соперников. Власть не терпит сомнений, ей не важно «почему», «как» и «сколько», для нее имеет значение лишь результат.

Для Маргариты все эти подробности из жизни Скалина до поры, до времени оставались тайной за семью печатями. Лишь по прошествии многих лет, родив ему двух детей и научившись хотя бы немного отстаивать свою независимость, она увидела и осознала реальности того мира, который построил ее муж. В университете, где она училась, редко кто из девушек не продавал свое тело, потому что жить было не на что. Юноши из самых смелых торговали наркотиками и контрабандным товаром, а крепкие и тупоголовые подались в боевики. «Золотая» молодежь из детей партийных и чиновных бонз предавалась безудержному разгулу, пьянству и разврату.

Удивительно, но все эти шалости оставались в абсолютном большинстве случаев безнаказанными. А вот ее подруга Мария Корона, из интеллигентной польской семьи, однажды исчезла, будто растворилась в ночном воздухе без следа – и на следующий же день после того, как осмелилась спросить их университетского преподавателя о природе голода, который поразил несколько окраинных провинций государства. У нее в том аду погибли близкие люди. Преподаватель даже глазом не моргнул и ответил в стиле Лидера – коротко и по-сути: «Был неурожайный год». Но на Марию донес.

Марго долго не решалась поговорить обо всем этом с мужем. Но однажды, после очередного сеанса секса по необходимости она решилась и задала Скалину несколько вопросов. Он пришел в дикую ярость. Таким она еще никогда его не видела. Его желтые глаза стали просто оранжевыми, вены на лбу вздулись, а лицо приобрело прямо-таки по-библейски дьявольский оттенок.

- Чтобы я никогда больше от тебя не слышал этой вражеской пропаганды, прошипел он, сжимая кулаки. – Всю эту дурь оставляй за порогом нашего дома!

Поняла? Мне еще не хватало обсуждать подобную чушь в постели с женой! Или тебе указать твое место?

Маргарита лежала под атласным одеялом, съежившись и боясь встретиться с мужем глазами. Она смогла чуточку прийти в себя только когда он ушел спать в 29     кабинет. Именно в тот день, точнее – в ту ночь она поняла, что сделала роковую ошибку, выйдя замуж за этого человека.

«Была ли это любовь? Вот вопрос, на который просто необходимо найти ответ.

Может ли девочка в шестнадцать полюбить мужчину за тридцать? Что это было?

Жалость к человеку, потерявшему сначала родителей, а затем первую жену? Восторг от предчувствия сильного, уверенного в себе мужчины рядом, способного дать кров и защитить свой очаг? Желание вырваться из казавшегося устарелым и чопорным отцовского дома? Стремление к самостоятельной жизни?».

Тогда ей казалось – да, это и есть то самое, что ни на есть острое, волнующее, сшибающее с ног чувство, когда каждый миг, проведенный врозь, кажется безнадежно потерянным, а каждое мгновение вместе - слишком коротким, сколько бы оно не длилось. Она любила его, и он - он тоже отвечал ей взаимностью! Никак не могло быть иначе! Ночью после знакомства они гуляли по набережной Тараса, держась за руки, до самого рассвета, и она тараторила без умолку, а он лишь посмеивался в усы ее девчоночьей болтовне. Маргарита помнила, как они целовались украдкой, и эти прикосновения его колючих усов были ужасно волнующими. Тогда его глаза были добрыми! Когда однажды они катались в городском парке на качелях и Скалин взял ее на руки, помогая пробраться в кабинку, сердце Маргариты просто рухнуло в пропасть – такими сильными и надежными казались эти руки. Они стали мужем и женой задолго до свадьбы. Это случилось как бы случайно, у него на съемной квартире. Скалин пригласил ее выпить легкого домашнего вина, затем крепко прижал к себе и поцеловал в губы. Маргарита тогда едва не лишилась чувств.

Затем он уверенным движением расстегнул пуговички ее блузки, стал целовать ее еще девичьи груди, потом взял на руки и отнес на кровать... Она была сметена порывом его страсти. Что она могла с ним поделать – еще, по-сути, ребенок? Он оказался первым мужчиной в ее жизни. И, как оказалось в последствии, единственным и последним.

«В нем были, это невозможно отрицать, и чисто человеческие чувства.

Однажды, после долгого дня, он пришел домой, сел в кресло, набил табаком трубку и включил радио. Как-то неожиданно из приемника полилась прекрасная чистая музыка – это был Моцарт, 23-й концерт для фортепиано с оркестром. Глеб слушал, как зачарованный, даже трубку отложил в сторону. Эта музыка жила в каком-то другом, неподвластном ему пространстве, и для него это было, как открытие... «Я никогда не смогу ни написать, ни сыграть такую музыку», - вдруг сказал он. Это были слова сильного человека, осознающего предел своих возможностей».

Все изменилось, когда Скалин стал продвигаться по партийной иерархии вверх.

Сначала она просто была рядом – жена, любовница, мать его сына и дочери, хозяйка в его доме. Он часто бывал в командировках, где задерживался подолгу, и тогда писал ей письма – короткие, но с нежностями: Маргоша, голубушка, свет очей моих...

30     Потом Маргарита стала ощущать, что обстановка в доме начала меняться. Муж, еще недавно ласковый и внимательный, все больше замыкался на своих делах. Он то и дело засиживался за полночь со своими друзьями-соратниками, и за их столом ей не было места. И все же, даже в те годы она чувствовала, что нужна ему. Маргарита испросила разрешения пойти учиться, и он согласился, хотя и раздумывал два дня.

Вслед за сыном Давидом родилась дочь Александра, которую Скалин поначалу очень любил. Вся эта семейная идиллия окончилась в ту ночь, когда Маргарита стала задавать вопросы. Вместо ответов Скалин сразу очертил вокруг себя непроницаемый колдовской круг, в который ей не было ходу. Но и это было полбеды. Беда была в том, что такой же круг он очертил вокруг нее. Маргарита начала задыхаться. Адольф Крыжовников был назначен хранителем ее круга. Тогда она еще не знала причин происходящего. А все было просто – в их доме поселился Чичек.

Страна Что и говорить, Глебу Скалину повезло со страной. Не каждому тирану достается такая красавица. Огромная, раскинувшаяся между четырьмя морями на двух континентах, она, будто перезревшая барышня на выданье, ждала, кто придет и возьмет ее, пусть даже силой. В этой стране было все, что нужно для счастливой жизни, – реки, озера, пустыни, леса, поля, горы, и даже село Ларды, забытое Богом на одном из холмистых островов Юго-Восточного моря. Именно там суждено было родиться тщедушному тирану, который со временем покроет эту великую страну своей тенью, как бык корову. Тщедушие – вот характерная черта таких людей.

Почему-то считается, что это качество физического тела. Увы, это не так. Человек, родившийся маленьким, может со временем вырасти, но тот, кого угораздило прийти в этот мир тщедушным, то есть с мелкой, злобной душонкой, таковым и останется, несмотря на возможный исполинский рост и силу кулака.

Но самым главным достоянием этой страны был ее удивительный народ.

Такого нигде больше не сыщешь. Заспанный и доверчивый, он редко брал в руки вилы, но если брал, то гудело повсюду - от Курульских островов до Лантического океана. Сотканный из десятков малых и больших народностей, этот народ был трудолюбив и терпелив, и необыкновенно талантлив. Он стал носителем великой мировой культуры, мог работать с утра до вечера, не есть досыта, мириться с холодом и болезнями, превзнемогать зной, жажду, другие лишения, и даже дурной нрав начальства. Взамен он хотел только славы и веры, и неважно, какой ценой они достигались, и где завоевывались – внутри страны или за ее пределами. Достоинства, важные для чужеземцев, не имели для этого народа никакого значения, а вера в доброго царя была столь велика, что ее не удавалось поколебать никоим образом. Год за годом и век за веком правители этой страны пользовались своим народом, как Бог на душу положит – бросали его то в огонь войны, то в болота великих строек. Смуты и темные времена сменялись периодами расцвета и просвещения, после которых 31     вновь наступали смуты. И все равно, поднимаясь время от времени с колен, народ видел свою главную миссию в том, чтобы выбрать следующего царя и торжественно возвести его на престол. После этого можно было снова впадать в полудрему, предоставив новоизбранному Лидеру править в свое удовольствие. Если же иногда и возникала возможность изменить что-либо, народ в лучшем случае открывал сонные глаза, таращился на свалившуюся невесть откуда возможность, лениво переворачивался на другой бок и продолжал спать дальше. Его легко было убаюкать, рассказывая сказки и напевая колыбельные. Это был просто идеальный народ для тирана.

Будучи островитянином, Скалин не принадлежал к коренной народности, населяющей эту страну. Он изъяснялся на своем лардском наречии, которое вовсе не предназначалось для высказываний высоким штилем. Крайне ограниченный словарный запас вполне устраивал жителей села, обеспечивая все их нехитрые бытовые потребности, но был скудноват для жизни на континенте. Выработанный позднее фирменный скалинский стиль выражаться весьма лаконично и емко воспринимался его сторонниками как признак высочайшего ума и даже гениальности.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.