авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«Сергей Владич ТИРАН Роман-зеркало Кто ж он, народный смиритель? Темен, и зол, и ...»

-- [ Страница 4 ] --

Десять Всю дорогу из Слунаохра домой Максима не покидало непреодолимое желание вымыть руки с мылом. Ощущение было такое, что он только что посетил загаженный общественный сортир, и теперь ему нестерпимо хотелось избавиться от патогенной флоры. Но он не успел даже дойти до ванной: дома его поджидал очередной неприятный сюрприз. Как только Максим переступил порог квартиры, раздался телефонный звонок.

- Ты возмешь трубку, Максимка? – чуть повысив голос, спросила бабушка Нина, хлопотавшая на кухне.

- Конечно!

Он ответил на звонок.

- Просто отдайте нам то, что вам не принадлежит, - прозвучал из трубки крайне неприятный, грубый, с нотками угрозы голос, - отдайте по-хорошему. Не шутите с системой. Вы знаете, о чем я.

В трубке раздались гудки.

- Кто это? – снова крикнула бабушка. – Иди есть!

- Не волнуйся, это Маша, - соврал Максим, заходя на кухню и присаживаясь за стол. Он старался держать себя в руках. Ему было предельно ясно откуда исходил этот звонок, но расстраивать единственного родного человека проблемами со Слунаохром ему не хотелось.

Сегодня на обед бабушка приготовила голубцы. Маленькие, но очень ладные и аппетитные, они были одним из множества ее кулинарных шедевров, к которым Максим привык с детства. Он съел не меньше десятка.

- И когда вы поженитесь? – вздохнула бабушка. – Я хочу правнуков!

96     Маша – так звали девушку Максима, с которой они встречались уже несколько лет. Именно ее адрес он дал Дарье в Усть-Куте, а не какого-то мифического друга, поскольку только ей – Марии – Максим доверял, как себе.

- Всему свое время, ба, - ответил Максим, запивая голубцы клюквенным морсом. – Не волнуйся, за правнуками дело не станет!

Снова зазвонил телефон. В этот раз разговаривать отправилась бабушка.

- Это тебя, – крикнула она из коридора, - Иван Миронович.

У Максима голубец застрял в горле. Он пулей вылетел из-за стола.

- Иван Миронович, с вами все в порядке?

- Да, Максим, добрый день. - Учитель был, как всегда, выдержан и предельно вежлив, но его голос явно дрожал. – Мы могли бы встретиться?

- Конечно!

- В парке имени тридцатого съезда партии, возле старой альтанки, через час?

- Я буду там! До встречи.

Само собой, что парк, в котором они должны были встретиться, никакого отношения ни к партии, ни к ее тридцатому съезду не имел. Просто к моменту проведения выдающегося партийного форума все остальные объекты столицы уже были переименованы в честь каких-либо важных событий в жизни партии и государства, и поэтому старому парку на окраине города была оказана немыслимая честь – быть названным в честь юбилейного, тридцатого съезда правящей (и единственной) партии. В то же время, место это было достаточно заброшенным, чтобы там можно было поговорить без посторонних ушей.

Радость Максима от предстоящей встречи с Учителем растаяла очень быстро, как только они встретились. На Ивана Мироновича было страшно смотреть. Он был сломлен, об этом говорили и безвольно опущенные плечи, и потухшие серые глаза, и бесцветные губы уголками вниз, и дрожащие в мелкой лихорадке пальцы рук. Он крутил в руках бывший некогда белым носовой платок, вытирая им время от времени пот со лба, хотя на улице было прохладно.

- Знаете, Максим, я должен вам признаться... – его голос дрожал. - Меня отпустили только после того, как я вас предал... Они хотели, чтобы я сказал им об истинной цели вашей поездки на Север, и я сказал. Простите меня, старика, но я больше тюрьмы не перенесу...

97     Из глаз Ивана Мироновича катились слезы. Он сложил подрагивающие руки на коленях и сидел, слегка покачиваясь. Учитель и так был уже далеко не молод, а сейчас вмиг превратился в дряхлого старика.

- Они пытали меня, надевали на голову целлофановый пакет … я задыхался, несколько раз терял сознание... Затем опускали головой вниз в ледяную воду... Били мокрым полотенцем по спине, по почкам...

- Но как же это? – У Максима по коже бегали мурашки. Он испытывал просто животный ужас. – Разве такое все еще возможно?

- Понимаете, друг мой, по-ихнему государство всегда свято, всегда право... Оно должно быть великим и людоедским, это государство, творить что угодно, потому, что оно – вечно осажденная врагами крепость. И неважно, кто снаружи, они все равно враги, от которых одна защита – это самое государство. Это внушается поколению за поколением: мы – в осаде, кругом враги, они даже внутрь проникают, и с ними нужно бороться, и любые жертвы – оправданы, если это на пользу государству...

И они так увлекаются этим мифотворчеством, что потом начинают искренне верить во что угодно, и внутри страны строят еще одно государство-в-государстве, но уже не для всех, а только для своих, самых-самых, избранных, достойных, преданных, ряды которых все время прочесываются, как шерсть собаки при ловле блох. По их мнению, каждого, кого можно подозревать в создании угрозы этому режиму, следует преследовать и устранять, бесжалостно, последовательно, и не останавливаясь ни перед чем. И они будут следовать этой логике, даже не сомневайтесь!

Он помолчал.

- Они считают, что вы привезли с Севера какие-то документы, которые представляют для них особую важность, и хотят заполучить их...любой ценой.

Иван Миронович тяжело вздохнул.

- Простите меня, я не смог...

- Да что вы, Иван Миронович, дорогой, боже мой...как это гнусно все... – Максим покачал головой. – А я ведь и вправду достал кое-что... Дневник Маргариты Оленевой, лично ею написанный.

Иван Миронович на мгновение встрепенулся, у него приподнялись плечи, а в глазах мелькнули искорки жизни:

- И что? Очень, наверное, красочно все выглядит? Или она отбеливать мужа пыталась?

98     - Очень интересно написано, эмоционально, и, похоже, правдиво. У них с мужем, оказывается, весьма сложные отношения были. Я успел прочитать его весь, от первой до последней строчки, и теперь решил роман написать о том времени...

- Роман? – Иван Миронович одобрительно кивнул:

- Давно пора написать...да ведь не напечатают, подлецы, ни за что, никогда!

- Ну и пусть, я все равно напишу. Когда-нибудь напечатают! Этого нельзя держать в себе, это ведь такое, как вы сказали, мифотворчество, сплошная ложь, сколько же может это продолжаться?

Иван Миронович встал со скамейки.

- Я верю в вас, Максим, вы – умница... Напишите как следует, пусть небеса помогут вам... И еще, я хочу, - Иван Миронович замялся в нерешительности, - чтобы вы знали одну важную вещь: а ведь Хозяина-то отравили... Да-да, это совершенно точно. Тюремное радио не обманывает. Свои же и отравили. У них лаборатория была особая, которая такие яды производила, что никто в мире подобных не имел. Ее Крыжовников завел в хозяйстве, а его сменщики – лелеяли. И в пищу можно было те яды добавлять, и в воду. Но вершина – это какую-то гадость просто в воздухе распыляли, человек вдохнул – и все, через несколько часов сердечный приступ с инсультом гарантированы. Или, к примеру, придут к вам домой ремонт делать.

Сортир краской особой покрасят – и ага! Такие таланты в этой сфере обнаруживались – что вам сказать! Это если что толковое сделать – тут сложности всякие возникали, нехватка денег, то да се, а вот если средство изобрести, которым путь к власти расчистить можно, это – в первую очередь, на такие цели ничего не было жалко. И яды эти никто кроме них же распознать не мог. Совершенное орудие убийства.

- Прощайте, Максим, - Иван Миронович поднял воротник так, будто ему было зябко, протянул тонкую слабую руку для рукопожатия и ушел, сгорбившись, по засыпанной осенней листвой аллее парка. Максим с болью смотрел на его старческую шаркающую походку. Трудно было поверить, что еще неделю назад это был полный жизни человек.

Преподаватель университета Иван Миронович покончил с собой тем же вечером. Он повесился на бельевой веревке в своей крошечной квартирке, которую власти чудом сохранили ему после ареста. Ввиду отсутствия родных и близких панихиду и прощание не устраивали. Власти похоронили Учителя в братской могиле вместе с такими же одинокими доходягами. Максим узнал о его смерти и похоронах слишком поздно, когда все уже было кончено.

Александра снова выходит замуж 99     Второго мужа Александры Скалиной звали Егор Жаднов. Несмотря на несколько странную фамилию (он просил делать ударение на последнем слоге), он был симпатичным брюнетом тридцати пяти лет, интеллигентным, с мягкими манерами. Егор походил из семьи высокого партийного функционера, к которому Скалин благоволил. Папа Жаднов, разумеется, пылинки сдувал с сына, когда узнал о какой супруге идет речь. Увы, ему это не помогло. В центральной больнице, куда он попал с пустяковым заболеванием (воспалением миндалин), ему неправильно поставили диагноз. В результате с ним случиось осложнение, а затем - инфаркт (ну, что тут скажешь? болезнь века!). Только некоторые особо прозорливые и знающие связывали эти события со странной дискуссией, которая незадолго до скоропостижной болезни Жаднова-старшего разгорелась на страницах центральной партийной газеты, где тот выступил с открытой и язвительной критикой трудов агронома Заросшего, утверждая, что партии нужны не проходимцы, а настоящие ученые, способные поднять производительность труда, а с ней – и страну. К несчастью, в своих статьях Жаднов называл имена этих ученых. Вскоре все они, до единого, имели возможность объединить свои усилия для строительства в тайге за Бурульскими горами научного центра будущего, а папу Жаднова в расцвете сил скосил инфаркт.

Нет, не стоило умничать в прессе.

Но на сыне Жаднова Егоре все эти события не отразились. Когда принимали решение по семейству Жадновых (Пинский в своей докладной записке на имя председателя правительства предлагал искоренить все это осиное гнездо умников одним махом), Скалин сказал просто и гениально: «Сын за отца не отвечает». После чего с Егора сняли слежку и оставили в покое, и даже разрешили жениться на Александре. Со временем у них родилась дочь Елизавета, а сына Аси от первого брака Жаднов усыновил.

История с отцом и сыном Жадновыми была очень показательной, ибо обычно Скалин проявлял чрезвычайную изобретательность во всем, что касалось преследования инакомыслящих. Поскольку никаким уголовным кодексом иметь собственное мнение запретить было невозможно, приходилось искать особый, скалинский путь. «Есть ситуации, - говорил он в своем узком кругу, - когда никакое правосудие, и даже левосудие, не поможет нам выйти из трясины заблуждений на столбовую дорогу к светлому будущему. Поэтому мы должны искать ответ на этот вызов в недрах собственной совести и коллективного опыта». И ответ был найден:

специальным распоряжением правительства ответственность за преступление, совершенное одним из членов семьи, автоматически возлагалась на всех ее членов.

«Это справедливо, - рассуждал Вождь, – ведь если, к примеру, сын пойман на краже, мы судим не только его, но и отца с матерью, которые не воспитали его должным образом. Так почему, если преступление совершил один из родителей, дети должны 100     оставаться в стороне? Коллективная ответственность должна укрепить правопорядок!». При этом совесть тирана позволяла ему с необыкновенной легкостью применять этот закон выборочно, то есть, по его собственному усмотрению. Хотя, справедливости ради следует отметить, что истории не известен другой пример, когда сын был выведен из-под удара карающего меча скалинского правосудия столь явно, как в случае с Жадновым. Вождь сделал это редчайшее исключение ради счастья дочери. Ее он все-таки любил.

Егор и Ася познакомились весьма романтично. В канун юбилея - двадцать пятой годовщины пребывания Вождя у власти - на заседании правительства было принято решение отпраздновать это историческое событие коллективным выездом на природу с семьями. Предложение внес сам Скалин. Разумеется, что отказ или невозможность принять участие в таком мероприятии по какой-либо причине рассматривались, как предательство. Праздновали в резиденции, расположив палатки и столы прямо на прекрасном заливном лугу. Жаднов-старший прибыл с женой и сыном Егором. Пока старая гвардия произносила восхваляющие Лидера тосты (сам Вождь при этом недовольно морщился – он не любил показушных славословий, предпочитая рабскую преданность), молодое поколение отправилось за черникой.

Там, на одной из лесных тропинок, Егор с Александрой и столкнулись. Она сразу решила, что это очень удачный вариант – Жаднов был хорош собой и совсем неглуп.

Это потом оказалось, что он нестерпимо скучен.

Они поженились, даже не успев познакомиться, как следует, так, сходили пару раз на свидания и один раз в театр. Но Вождь одобрил выбор дочери. «Хороший мальчик, из правильной семьи», - сказал он. Жаднову даже позволили бывать в доме у Скалина, сидеть с ним за одним столом. Глеб распорядился выделить молодым квартиру в городе, чтобы те пробовали жить самостоятельно. Когда через три года Александра с Егором развелись, Скалин был недоволен: «Грамотный инженер, преданный член партии, что тебе еще нужно?». Как это было ему объяснить?

В свое время ее мать бежала в объятия Скалина от аристократизма своей семьи, и точно также Александра хотела свободы от того внутреннего мира, в котором жил ее отец. Ведь после смерти матери он сильно изменился. Тот «папа», которого она помнила в детстве, там и остался. Теперь она все чаще видела перед собой жесткого, грубого, самонадеянного человека, который никогда и ни перед чем не останавливался для достижения поставленной цели. Все эти блюдолизы, которые вертелись вокруг него, немыслимые меры охраны, параноидальный страх покушения на его жизнь – все, о чем писала мать, стало на ее глазах жутковатой реальностью. И в этой реальности не было места молодой, чувственной женщине, которая стремилась увидеть и познать мир своими глазами, вне контроля людей Чижова или сменившего его Касика. Егор Жаднов стал побегом из того мира, но, как со временем оказалось, побегом в никуда.

101     Егор был напомажен, скучен, педантичен и предан своей инженерной работе.

Он все чаще по вечерам задерживался в конструкторском бюро, постоянно что-то проектируя, приходил домой поздно – все такой же напомаженный, каким утром уходил на работу. И как это только у него получалось? Его вдовствующая мать, которая жила с ними, оказалась женщиной властной и сварливой, и Александра, не привыкшая к такому поведению в семье, искала защиту у мужа. Увы, он оказался робкой тенью ее отца. У них родилась дочь Елизавета, но даже это событие не сблизило двух совершенно разных людей. Александра стала изменять мужу. Сначала робко, с актером одного столичного театра, потом – с известным театральным критиком и режиссером Яковом Келлером, все более открыто появляясь с ним под ручку на премьерах в красном вызывающем платье. В отличие от Егора, с Келлером Ася была счастлива. Ловелас и умница, он умел доставить даме не только физическое, но и интеллектуальное наслаждение. Он свободно цитировал поэтов Средневековья и современных авторов, с легкостью мог исполнить испанскую балладу и оперную арию. Он писал острые и одновременно глубокие критические статьи, над которыми хохотала вся столица. Их роман, увы, был недолгим. Келлера вычислили, доложили Скалину. Известный критик и талантливый режиссер получил по доносу Касика двадцать лет строгого режима и все годы в заключении работал в колонии бессменным редактором местной стенгазеты под названием «Скалин – наш рулевой». Освободился после смерти Вождя, отсидев всего двенадцать лет. К тому времени Александра вышла замуж уже в третий раз.

Одиннадцать Максим тяжело пережил смерть Ивана Мироновича. Это было как-то неправильно, несправедливо, до невозможности обидно. Так часто бывает, когда уходит близкий человек, – только потом, постфактум, ты осознаешь как много он значил в твоей жизни. Максим корил себя за то, что впутал старого Учителя в историю со своим путешествием, хотя точно знал: сам Иван Миронович никогда бы об этом не пожалел.

Максим принялся за роботу. Он писал каждый день, видя в этом свой человеческий долг и перед памятью деда, и перед бабушкой, и перед Иваном Мироновичем. Роман продвигался как-то неравномерно: то медленно и чересчур технично, когда требовалось обработать огромное количество фактической информации, то молниеносными рывками, когда правильные слова текли рекой, возникая как бы сами по себе из потока сознания, называемого вдохновением. Одной из самых сложных проблем оказался поиск истины, ибо за время Скалина, Никитова и их последователей вся история страны превратилась в огромное и многослойное мифологическое сочинение, тщательно выбеленное и отстиранное от темных пятен.

Деятельность партии и правительства всегда преподносилась как череда великих свершений и побед, а миллионы неправедно осужденных и расстрелянных даже не 102     упоминались как «ошибка». Они просто выпали из хода истории, и даже десятилетия спустя никто особо не стремился восстанавливать справедливость. В то же время, пост-скалинские попытки строительства какого-то нового «общества будущего»

выглядели жалкой пародией по сравнению с дьявольским гением оригинала, хотя и несли на себе все те же родовые пятна тирании. Самое же страшное, что удалось сделать за те годы партии и правительству – это привить народу ощущение, что все делалось и делается правильно и иначе жить ну просто никак не возможно.

Иногда фальсификации прошлого были видны невооруженным взглядом, иногда до них надо было докапываться. Творчество отечественных писателей фантастов скалинского периода истории становилось особенно хорошо различимым, когда официальная версия событий накладывалась на те очень немногие правдивые рассказы очевидцев, которые в той или иной форме смогли увидеть свет при современном Максиму лидере страны. Кстати, о нем следует сказать особо.

Поскольку всякая тирания исключает появление посторонних претендентов на престол, а круг доверенных лиц обычно чрезвычайно узок, она представляет собой столбовую дорогу к деградации. Именно поэтому каждый следующий глава правительства страны, управляемой тираническим режимом, является, как правило, хуже предыдущего. Нынешний был просто ужасен. Его звали Петрунь Корзинов. Он не был патологически жаден и не особо зверствовал с арестами и расстрелами, как некоторые из его предшественников, но он был как-то по-особенному талантливо недоразвит, и это отражалось на всей стране. Единственное, в чем он разбирался – это разведение коров. Упадок в образовании, культуре и науке был очевиден, но власть, разумеется, все отрицала, убеждая народ, что все идет хорошо. В то же время, интеллектуальная деградация власти была ее ахиллесовой пятой, открывая объективную возможность для выживания тех, чья внутренняя свобода не была пустым звуком. Роман, который принялся сочинять Максим, должен был пополнить копилку таких возможностей.

Мария стала первой читательницей и критиком его романа. Она была очаровательным созданием – тонкая, как березка, с густыми темными волосами, заплетенными в косу до пояса, и умница. Кроме всего прочего – филолог по образованию.

- Не знаю, кто это у тебя там этот Чичек...

Максим не дал ей договорить.

- Ну как же, Чичек, по-тюркски – цветок. Цветок душистый прерий... Это же такая аллегория.

- А-а, - протянул она, - вот оно что. Аллегория. Умно.

103     - Ты не ехидничай. Это ведь не биографическая повесть, и не хроники смутного времени. Это всего понемногу. Я бы сказал, что это роман-зеркало, в котором каждый из нас должен увидеть себя. Они должны вызывать отвращение, все эти мерзкие тираны и их прислужники... Хочу, чтобы было понятно - все они, как бы они не назывались, живут в постоянном страхе, а это вечно продолжаться не может.

Тиранозавры – животные могучие и живучие, но их вымирание гарантировано!

- А почему ты страну, в которой все это скалинское безобразие происходит, в своем романе никак не называешь?

- А как ее назвать? За последние пятьсот лет ее название столько раз менялось, что я уж и не знаю, какое теперь нужно использовать... Вот, выберешь какое-нибудь, а оно раз – и снова поменялось. Теперь это просто серая беспросветная зона с элементами агрессии и патологического самолюбования, замешанного на страхе.

Грейландия какая-то! Да и не в названии дело. То, что происходило у нас, может повториться где угодно, хоть в Южной Америке, хоть в Азии, хоть в Европе, про Африку я вообще молчу, поэтому название никакого значения не имеет.

- Ты все это у Маргариты Оленевой прочитал? Мне прямо не терпится самой увидеть ее дневник.

- Нет, я множество самых разных материалов проштудировал, кое-что мне люди понарассказывали там, на Севере. Маргарита ведь видела только начало скалинской эпохи, о ее закате следует судить по рассказам очевидцев. Хотя, конечно, дневник – это очень важный документ.

- Ладно, предположим, ты все верно угадал. Но почему ты совсем не упоминаешь в своей книге о Грозном, ведь старик утверждал, что его отец находился при теле Скалина чуть ли не постоянно?

- Ты знаешь, для меня это загадка, но я больше нигде, ни в одном источнике не нашел никакого упоминания о стенографе Скалина Иване Грозном. Может, старик это все выдумал о своем отце? Я же не могу писать, опираясь только на его утверждения, мне независимые доказательства нужны, а их нет. Вот я и решил обойти фигуру «стенографа» молчанием...

Конверт из Усть-Кута ехал в столицу больше месяца. Наконец, торжествующая Мария принесла его Максиму. Он распечатал его с нетерепением, достал толстую темно-синию тетрадку и галантно протянул Марии. Девушка открыла ее. Страницы «дневника» сияли девственной чистотой.

Песни и пляски После назначения на высокий пост Чижову было строго приказано изменить стиль работы ведомства, очеловечить его. Необходимо было перевернуть мрачную 104     страницу эпохи крыжовниковщины. И Чижов начал с того, что создал в своей конторе ансамбль песни и пляски. Это неожиданное и смелое решение очень понравилось Скалину. Понять это можно было по тому признаку, что после первого концерта, состоявшегося в присутствии Вождя, в Нурильск на постоянное место жительства с целью подъема тамошней культуры отправились не все, а только незначительная часть исполнителей. Оставшиеся были вознаграждены аплодисментами. С солисткой ансамбля Хозяин лично и не без удовольствия переспал, впрочем, только один раз, для порядка, после чего разрешил ансамблю гастрольный тур по стране. В том году праздновался очередной юбилей его пребывания у власти, и народу нужно было подарить праздник.

Это был феноменальный успех, ведь до сих пор такой чести удостаивался лишь коллектив хора Вооруженных сил. А теперь было строжайше предписано в каждом подразделении на местах создавать филиалы ансамбля;

разучивать патриотические песни;

шире привлекать женщин и молодежь, а также устраивать массовые народные гуляния на государственные праздники. Лозунгом работы ведомства Чижова стало «Жить теперь будем лучше, дольше и веселей!» Выполненный в виде огромных металлических надписей на языках народов Севера, этот лозунг прикрутили болтами над воротами каждого исправительно-трудового учреждения – на этом настоял их творец Нафталин. Он тоже хотел приобщиться к культуре. Он, к слову сказать, вообще заботился о своих подопечных, кормил их вполне сносно, и содействовал эстетическому развитию. Граждане, провинившиеся против закона, не должны были отрываться от народа, им было предписано оставаться его гармоничной частью и разучивать в свободное от лесоповала время любимую песню Чижова и Ко «Гимн Вождю».

Отныне вся страна от мала до велика пела и плясала. На главной площади столицы аккурат четыре раза в год стали проводить пышные парады, непременным атрибутом которых были определены хоровые пения и массовые танцы. В промежутках между парадами было решено устраивать костюмированные карнавалы.

Телевизионные программы, которые Вождь никогда не смотрел, состояли отныне сплошь из патриотических песенно-танцевальных номеров, и среди оных преобладали «Гимн Вождю», гопак и лезгинка. Изредка по первому каналу показывали балет «Лебединое озеро», да и то, только потому, что в труппе Немалого Театра танцевала соло любовница самого Чижова.

Собственно, с этим Немалым Театром была та еще история. Его создали задолго до Чижова, и даже до Крыжовникова, и даже до Скалина, хотя, казалось, мировая история только началась с рождением Вождя. Театр был очень знаменит на родине и за границей своими постановками, среди которых преобладали итальянская опера и французский балет. Но когда Чижов с энтузиазмом взялся за культуру, он поставил руководству театра задачу вытеснить все буржуазные и иностранные 105     спектакли отечественной продукцией. Актерам, которых не сослали на Север только потому, что заменить их было попросту некем, было сказано, что на каждую премьеру будет приходить лично Скалин. С тех пор началась эпоха расцвета отечественного театра, что очень нравилось Хозяину. Он неоднократно цитировал слова поэта о том, что «в области балета мы впереди планеты всей». Кроме того, Лидер открыл для себя волшебный мир актрис, которых частенько после представления поджидал у служебного входа лимузин с двумя хмурыми ребятами Чижова. Немало будущих звезд театра родилось благодаря личным усилиям Вождя, хотя Чижов, к слову сказать, преуспел на этом попроще значительно больше. Ибо если для Скалина женщины были всего лишь физиологической потребностью, проходным эпизодом, и он никогда не тратил время на ухаживания и прелюдии (переспал – и до свидания), то Чижов жил этими связями, упиваясь в тени Вождя безнаказанностью и вседозволенностью. Впрочем, справедливости ради следует признать: он всегда прислал букет цветов каждой изнасилованной им актрисе!

Но и это было не все. Контора не остановилась на достигнутом в области культуры. Другим увлечением Чижова стал спорт. Еще одна любовница Чижова занималась греблей, и это предопределило успех этого вида спорта. «Гребля – это как...бля» - любил говаривать начальник службы безопасности, имея ввиду ритмичность движений участников процесса. В воспоминаниях современников остался один совершенно нетривиальный эпизод. Были городские соревнования по гребле среди женщин, в которых принимали участие команды всех высших учебных заведений.

После заплыва к лодке победительниц подплыл моторный катер, на котором находился сам глава судейской бригады товарищ Чижов. Под аплодисменты зрителей он пригласил к себе в катер капитана команды студентку национального университета по имени Вилора. Затем катер сделал круг почета, отплыл за ближайший островок, где управляющему посудиной капитану дальнего плавания К.

было предложено вернуться на берег вплавь. Товарищ Чижов и Вилора остались в лодке одни. По свидетельству очевидцев, волны от раскачивающегося катера достигали полуметра в высоту. Говорят, что после того случая женской команде национального университета не было равных ни на республиканских, ни на общесоюзных соревнованиях, а Вилора почти девять месяцев была ее капитаном.

Товарищ Чижов ставил университетских девушек всем в пример, приговаривая: «С терпением и трудом всех передерем!».

Обычно товарищ Чижов очень тонко чувствовал пределы своих возможностей, но тут он явно переусердствовал. Не было такой песни или постановки, которая бы не посвящалась лично товарищу Скалину. Лидер был избран – единогласно, под бурные, непрекращающиеся аплодисменты, почетным художественным руководителем ансамбля песни и пляски. Само собой, что Скалин возглавил и Национальный спортивный комитет. На фоне всех этих событий у товарища Чижова, видимо, произошло головокружение от успехов. Однажды, в антракте очередного праздника 106     именно Чижов сообщил Вождю, так, между прочим, что его, Скалина, собственный сын Давид замышляет против отца заговор. Близились выборы, и к этому сообщению Вождь отнесся очень серьезно.

На следующее утро Чижова вызвали в кабинет к Скалину. Тот встретил начальника своей службы охраны сидя и руки не подал.

- У меня для вас, товарищ Чижов, есть две новости, - сказал ему Вождь медленно и отчетливо, - плохая и хорошая. Начну с плохой. Я слышал, что сегодня вечером на западе столицы будут взорваны два многоэтажных жилых дома.

Множественные жертвы среди мирного населения вызовут в сердцах наших людей справедливый гнев по отношению к заговорщикам и террористам, которые замыслили и привели в исполнение свой дьявольский план.

Чижов стоял ни живой, ни мертвый. Если Скалин перешел на «вы», это практически означало смертный приговор. Кроме того, даже для него, видавшего виды бойца, перспектива организации террористического акта в густонаселенном районе столицы выглядела пугающей.

- Но есть и хорошая новость, - Скалин поднялся с кресла и стал прохаживаться по кабинету своими неслышными шагами. При этом он дымил чрезвычайно вонючей сигарой: сегодня Вождь решил побаловать себя ароматным подарком кубинских товарищей. – Наши доблестные стражи закона быстро и эффективно раскроют заговор врагов, проведут аресты и показательные процессы. Все это нужно осуществить до выборов. Время пошло.

Чижов ответил по-военному четко: «Будет сделано», развернулся и зашагал прочь из кабинета.

- Еще минуточку, товарищ Чижов, - окликнул его Скалин, - я вас не отпускал.

Чижов замер, затем развернулся на сто восемьдесят градусов и вновь принял стойку «смирно».

– Мне кажется, что среди заговорщиков будет несколько ближайших друзей Давида. У них найдут взрывчатку – знаете, во времена народовольцев это были такие полые металлические шары с динамитом, - но самого мальчика не трогать, отвечаете головой! Будем считать, что они просто пытались сбить Давида с истинной дороги, но у них ничего не вышло. Теперь можете идти.

Чижов ушел, а через шесть часов Скалину доложили о кровавых событиях на западе столицы. Сообщали о столь многочисленных жертвах во взорванных неизвестными террористами жилых домах, что это напоминало последствия авиационной бомбардировки. Чижов очень старался, но, увы, напрасно. Скалин к тому времени окончательно утвердился в своем решении его убрать. Во-первых, 107     Чижов теперь слишком много знал, и во-вторых, его самомнение превысило допустимые масштабы. Операция по замене начальника службы охраны была проведена в фирменном скалинском стиле.

Когда правящая, она же единственная в стране партия в восьмой раз подряд получила на выборах поддержку подавляющего числа избирателей, Скалин высоко оценил усилия Чижова и наградил его орденом «За заслуги перед страной». Кроме того, ему было даровано право носить специальный мундир, сильно смахивающий на генеральский – с золотыми аксельбантами на белом кителе и с красными лампасами на синих штанах. Это был очень плохой знак, но Чижов его попросту проморгал. И, увы, вскоре после этого с ним приключилась какая-то нехорошая болезнь. Сначала вся его кожа покрылась жуткими волдырями, ноги распухли, а рот стал издавать кошмарное зловоние. Злые языки шептались, что незадолго до этого у него в кабинете покрасили стены, а краска-то была не простая... Его госпитализировали в ту же центральную больницу, где в свое время лечили Жаднова-старшего. Чижову поставили диагноз «сифилис», но потом его тоже скосил инфаркт (вот проклятая болезнь!). В народе активно обсуждались слухи, что перед смертью Чижов вдруг уверовал в Бога. Якобы, он сказал лечащему врачу: «Поскольку я заслужил от товарища Скалина только благодарности, очевидно, я прогневил Всевышнего, и только на него теперь уповаю». На допросе врач подобный факт отрицал.

Вместо Чижова начальником службы охраны был назначен его верный заместитель, товарищ Касик, а центральную больницу переименовали в национальный кардиологический центр. Трудящиеся отнеслись к этому решению с пониманием, ведь к тому времени сердечные заболевания уверенно вышли на первое место в статистике смертей среди представителей правящей элиты страны. На похоронах видного деятеля отечественной культуры и спорта товарища Чижова, организованных Касиком, оркестр ансамбля песни и пляски исполнил любимую песню безвременно усопшего - «Гимн Вождю». Гимн Скалину.

Чичек Это произошло однажды глубокой ночью, когда Глеб Скалин, по своей давно сложившейся привычке, сидел в кабинете за столом и читал донесения с мест. Это были, преимущественно, жалобы и доносы из регионов, в которых все обвиняли всех.

Крестьяне жаловались на местного бонзу, тупость и нерадивость которого стала причиной несвоевременной закупки семян и кормов, из-за чего они теперь испытывали нехватку продовольствия. В свою очередь, местный начальник обвинял крестьян в преступном сговоре против власти, а отсутствие семян и кормов объяснял происками чиновников госплана. Те же утверждали, что во всем виновен мировой империализм и его агенты – вредители, и просили объявить империалистам войну.

Дети писали Скалину о том, что их родители тайно его ненавидят, а в школе их учат, наоборот, любить Вождя;

они испрашивали совета – что же им делать? Жены просили 108     наказать неверных мужей, а мужья – разрешить им иметь нескольких женщин в пользовании одновременно, объясняя свою просьбу исключительно заботами об увеличении населения страны. Изобретатель предлагал внедрить на заводе его установку и жаловался на тупость директора. Тот, в свою очередь, просил упрятать этого сумасшедшего за решетку, ибо предлагаемая установка грозила взорвать к чертовой матери весь завод. Все искали защиты у Вождя нации, надеясь на его мудрый совет.

Принято думать, что Скалину это нравилось. Вовсе нет. Точнее, в самом начале, когда он только добрался до вершины власти, убрав по дороге конкурентов и вытравив их ближайшее окружение, ему еще было любопытно и даже лестно возиться с подобными письмами. Со временем это занятие начало его тяготить. С другой стороны, совсем отказаться от привычки знать все обо всех было трудно.

Скалин взял правой рукой стакан чаю (это был, как обычно, густой и ароматный зеленый чай с медом) и сделал два глотка. Левой, покалеченной рукой он перевернул очередную бумагу. Это была докладная записка тогда еще живого Крыжовникова о личной жизни членов правительства. В ней утверждалось, что заместитель министра тяжелой промышленности Газебов спит с женой главы правления центробанка Груней, причем делает это открыто, чем немало смущает и свою жену, и главу правления центробанка. Министр обороны Ванат споил на праздновании собственного дня рождения тринадцатилетнюю дочь министра просвещения Муринова Нюсю и, будучи в состоянии алкогольного опьянения, изнасиловал ее, в связи с чем Муринов требует сатисфакции. Сошлись на том, что Ванат освобождает сына Муринова от призыва в армию (по состоянию здоровья), а дочери дарит «кадиллак». Скалин в сердцах сплюнул: «Вот придурки ненасытные!». «Надо бы завести помощника, - подумал он. – Надоело со всем этим возиться».

Вдруг он почувствовал, как в окружающем его пространстве что-то изменилось. Оно будто уменьшилось в объеме, причем довольно значительно. Затем на какое-то мгновение стало очень холодно – по кабинету прошла волна ледяного воздуха. Скалин выдохнул – изо рта шел пар. Он удивленно огляделся по сторонам – в кабинете никого не было.

- Я здесь, Хозяин, - вдруг раздался приятный голос из темного угла кабинета.

Скалин слегка вздрогнул, затем взял себя в руки и повернул лампу так, чтобы направить свет в сторону говорящего.

- Не стоит, - произнес тот же голос, - я не люблю яркий свет.

Скалин присмотрелся и увидел уже не в углу, а рядом с собой за столом странное существо, похожее на гоблина. Свет от лампы забавно поблескивал на его лысом черепе, покрытом какими-то уродливыми бугорками ближе ко лбу. Но лицо 109     ночного гостя было гладким и приятным, только глаз не удалось разглядеть – черные, как уголь, они не отражали света.

- Кто ты такой? – спросил Скалин.

- Я – именно тот, кто тебе нужен. Ты ведь хотел иметь помощника. Без меня тебе никак не справиться. Я – лучший в мире помощник.

- Как тебя зовут?

- Это зависит от тебя. Как назовешь – так и будет.

С той ночи они стали неразлучны. Скалин прозвал его Чичеком.

Чичек появился возле Скалина как раз вовремя. Вождь набирал силу, и ему нужна была поддержка преданного существа. Поначалу никто из окружающих не заметил перемен, кроме Марго. Это и неудивительно, так как по странному стечению обстоятельств Чичека мог видеть только Скалин. Но женщины, как кошки, чувствуют появление рядом враждебных энергетических субстанций, даже, если они невидимы.

Вот и Маргарита насторожилась, учуяв перемены с мужем. Но что она, тогда еще совсем молодая женщина, могла поделать со зрелым Лидером, только что пришедшим к власти на гребне волны народного волеизъявления? «Понимаешь, говорил он ей возбужденно, - теперь все будет по-моему!» Он не говорил «по нашему». Он говорил именно так: «по-моему». С этого все и началось. Куда девались его любовь и человечность?

О, если бы она только знала, что грядет впереди! Сон разума рождает чудовищ – эта поговорка, опробованная Франциско Гойя, была любимой формулой Чичека.

Ему необходимо было лишь найти подходящий разум и погрузить его в сон.

Подменить истинную реальность – мнимой, населить ее страхами и подозрениями, увести в мир грез невероятными идеями и фантастическими прожектами. Нерон, Калигула, да десятки, сотни представителей разных эпох, стран и культур успешно прошли путь отлучения от реальности. Никто из них не родился тираном. И у них в начале пути были близкие, друзья, привязанности, у некоторых – даже любовь. Но это до появления в их жизни Чичека. После того он становился единственным для них близким существом.

Ибо для того, чтобы получился качественный тиран, все человеческие чувства необходимо оставить в прошлом. Начало пути - в отречении, конец пути – в одиночестве. Человек, лишенный привязанностей, отлученный, если не физически, то духовно, от близких и родных людей, становится легкой добычей для страстей низких и, что самое главное, материальных. Это самый эффективный инструмент подчинения, лучшего никто не придумал. «Отныне все должно быть только по твоему, - шептал Чичек в очередное ухо. – Ты достоин лучшей участи».

110     Скалин стал очень удачным экземпляром в длинной коллекции Чичека.

Образцово-показательным. Впоследствии многие брали с него пример.

Это он, Чичек, нашел и Нафталина – турецкого подданного, в родословной которого можно было легко проследить представителей практически всех ближневосточных и причерноморских народов. Уроженец Константинбурга, контрабандист и жулик, он стал изобретателем колоний и трудовых лагерей.

Нафталин обладал недюжинным энтузиазмом и опытом подпольного предпринимателя, широко использующего труд рабочих по принуждению. И он знал:

чем дешевле эти рабочие, тем больше от них прибыль, особенно если использовать их на простых земляных работах, или, к примеру, на лесоповале, в рудниках и шахтах.

При этом размер выгоды увеличивался линейно: один работник – хорошо, два – еще лучше, а десять миллионов – совсем замечательно. Так родилась идея создания государства внутри государства – огромной империи, населенной новыми рабами, основой которой стали исправительно-трудовые учреждения. Разум вождя спал, когда Чичек привел к нему Нафталина, получившего свою кличку в столь раннем возрасте, что никто не знал его настоящего имени: даже в старорежимных следственных архивах он проходил только как Нафталин. А тот был мастер говорить. Чудовище родилось на славу.

Именно он, Чичек, нашептал Лидеру, что возрождение страны зависит исключительно от развития тяжелой промышленности и масштабных строительных проектов. Это ему, и никому другому, принадлежала идея лишить университеты самостоятельности и загнать все учебные заведения под министерство образования, размещать металлургические заводы на самых плодородных угодьях, строить водохранилища в местах, густо заселенных людьми, химические комбинаты – возле морей, а атомные станции – в верховьях рек, питающих пахотные земли. «Мы должны повернуть реки вспять и приказать солнцу вставать в указанное время, шептал он Скалину по вечерам, за чаем. – Мы должны построить самые длинные в мире железные дороги и самые мощные ракеты. Народ должен иметь то, чем он может гордиться!».

Разум Вождя спал, и чудовища плодились с неистовой силою. Чичек был на вершине блаженства. Он не ошибся с выбором.

Двенадцать Новую повестку в Слунаохр принесли к вечеру. Неприветливый молодой сотрудник с суровым лицом вручил ее Максиму под роспись. На этот раз его жаждал видеть не какой-то там дежурный оперативный уполномоченный, а самый настоящий следователь по фамилии Древко.

Как выяснилось при личной встрече, следователь оказался под стать фамилии.

Длинный и худой, с впалыми щеками и землистым цветом лица он выглядел бы 111     значительно лучше в обрамлении разноцветного полотнища знамени. Древко был сух, конкретен и вообще настроен по-деловому.

- Вам знакома эта тетрадь?

Товарищ Древко достал из верхнего ящика стола толстую, слегка потрепанную темно-синию тетрадь, пододвинул ее ближе к Максиму. Несомненно, это была та самая тетрадь, дневник Маргартиы Оленевой. «Так значит, дневник у них. Неужели Дарья предала меня?», - подумал он.

- Нет. Не имею ни малейшего понятия.

- Гражданин Романов, мы теряем время.

- Мне жаль.

- Кто вам помогал? Вы думаете, мы не знаем? На этой тетради ваши отпечатки пальцев. Зачем вам был нужен этот дневник? Вы собирались переправить его на Запад, к нашим врагам? Мало черных дел натворила сбежавшая из страны Александра Скалина, так вы решили ей помочь?

- Я не представляю, о чем вы говорите.

В этот момент дверь кабинета без стука отворилась и комнту вошел человек в хорошем гражданском костюме, со вкусом подобранном галстуке и поблескивающих матовым золотом очках в тонкой, очевидно, импортной оправе. Зачесанные на пробор седые волосы явно несли на себе следы профессиональной укладки. Древко вскочил и вытянулся по струнке. Максим, разумеется, остался сидеть. «Наверное, генерал», подумал он.

- Оставьте нас, - бросил вошедший следователю. Тот, пятясь задом, покинул кабинет. Человек в костюме присел на краешек стола и с любопытством взглянул на Максима.

- А вы похожи на деда... – слегка протяжно произнес он и представился:

- Меня зовут Степан Игнатович. Вы не смогли бы уделить мне несколько минут?

Максим молча пожал плечами. Будто у него был выбор!

- Понимаете, Максим, - произнес вкрадчивым голосом Степан Игнатович, указывая на тетрадь, - в свое время этот дневник дочь Скалина сама, добровольно передала в приемную председателя правительства товарища Никитова. Но потом предатели выкрали этот важный документ и переправили гражданину Ивану Грозному, который очень долго и умело скрывался в тайге под чужим именем. Мы не знаем, в чем заключался их план, и теперь, наверное, никогда уже не узнаем, но все это попахивало заговором против интересов государства, потому что записи эти, – он 112     постучал пальцем по дневнику, - продукт воображения эмоционально неустойчивой женщины. У нее в мозгу развилась опухоль. Она была не в состоянии адекватно оценивать происходящее вокруг, а враги государства могли бы расценить ее так называемый дневник, как истинный, объективный документ. Если хотите, мы готовы предоставить вам возможность поработать в наших архивах, – пожалуйста, сколько угодно. Просто используйте правильные документы и пишите дальше свой роман – вот и все, что от вас требуется.

- Правильные, это значит – фальшивые?

- Ну почему сразу фальшивые? Как вы отличаете истинные от фальшивых?

Откуда вы знаете, что то, о чем вам расссказывали члены семей бывших узников УстьЛага – правда, а не их обиженные выдумки? А если они таким образом отбеливают своих родственников, реально бывших шпионами и предателями? А если они действительно работали против интересов страны и народа? Кто судья?

Вспомните вопрос Понтия Пилата: что есть истина?

Максим молчал. Степан Игнатович был неплохо подкован, это было очевидно.

- Ладно, я не буду вас торопить, - сказал он просто. – Кстати, Иван Грозный вовсе не был референтом Вождя, как вам, очевидно, понарассказывал старик Василий. Он служил простым охранником в УстьЛаге, на строительстве дороги. И Грозный – это не фамилия его, а прозвище. Так его заключенные называли. Значит, было за что. Задумайтесь над этим.

Он взял пропуск Максима, поставил на нем какие-то отметки и протянул молодому человеку.

- У вас есть время до завтра. Откладывать, я думаю, не стоит. Мы ждем вас в десять утра.

Только вернувшись домой Максим понял, почему его отпустили. Его встретила совершенно разбитая бабушка, а в доме витал запах валерьянки.

- Мне звонила мама Маши. Машеньку забрали в Слунаохр и никто не знает почему.

Война Решение о войне далось Скалину нелегко. Пожалуй, это было одно из самых трудных его решений. Ведь когда он пришел к власти, народ войны не хотел. Однако с тех пор минуло уже четверть века, народ стал другим, да и Лидер сильно изменился.

Скалин больше не спрашивал, хочет народ воевать или нет. Он просто налагал свою волю, предчувствуя, что надо спешить. Он даже был вынужден реже показыватся в смотровой комнате суда, отдавая все свободное время изучению огромной и 113     подробной карты собственной страны и ее приграничных территорий. Прежде всего следовало определиться, как именно лучше организовать войну: это его армия будет нападать на кого-то, или наоборот. Это был важный момент, как первый ход в шахматах – от него зависит, какую партию вы собираетесь играть. Но еще важнее было понимать, зачем вообще Скалину нужна война.

Дело заключалось в том, что Лидер, увы, начал чувствовать свой немалый возраст. Он стал стареть. Приближение конца не пугало его, но зато крайне беспокоила перспектива остаться в памяти народа ненасытным кровожадным чудовищем, каким, он, собственно говоря, и был. Ему было отлично известно невеселое настроение просыпающихся время от времени народных масс, значительная часть которых находилась в тюрьмах и лагерях, а оставшиеся на свободе носили им передачи и писали письма. Выпустить узников из числа невинно осужденных не представлялось возможным – их ненависть была реальной угрозой режиму. Изменить положение дел могла бы небольшая победоносная война, в результате которой народ стал бы гордиться собой, а значит – и Лидером. Скалин до дыр затер карты в поисках подходящего повода напасть на какую-нибудь близлежащую страну, но тот никак не находился. Так, немного изменить границы, отвоевать у соседей пару проливов, ну - островок, максимум - полуостров, - это подразумевалось само собой, но чтобы инициировать масштабную агрессию – это было бы все-таки слишком. Но Чичек советовал начать именно глобальную войну, напасть на всех одновременно. Это попахивало провокацией. Тогда впервые Скалин повздорил со своим верным помощником и советчиком.

- Ты толкаешь меня в пропасть, к неминуемой гибели, - сказал он Чичеку. – Я удивлен и расстроен этим. Убирайся к черту!

- Хорошо, - сказал на это Чичек, - я могу убраться к черту, и сделаю это с превеликим удовольствием. Но это проблему не решит. Война нам просто необходима. Не хотите нападать на всех сразу – обратите внимание хотя бы на Заречную республику. Там живет немало наших людей. Небольшая провокация, парочка трупов – и вот, отличный повод для вторжения. Людям надо сказать, что это делается в целях их же защиты. Очень важно создать правильный информационный фон.

Это предложение Скалину понравилось. Он счел его разумным и конструктивным.

- Да, неплохой вариант... Хотя, если бы кто-то на нас напал – было бы лучше.

Жертв больше, страдания и утраты воспринимаются острее, тут уж не до внутренних разборок и обид. А неминуемая победа внушила бы народу огромное чувство гордости.

114     - Конечно, так было бы лучше, кто же спорит. Да вот только где же вы такого дурака найдете – нападать на вас, Хозяин.

Это было правдой, и Скалин решился. Однажды вечером он вызвал к себе Касика.

- В Заречной республике совершено нападение на мирную деревню, в которой проживает много наших соплеменников. Имеются свидетельства об изнасилованиях несовершеннолетних, зверски казнены старейшины. Это случилось завтра, в крайнем случае – послезавтра.

Касик слыл профессионалом. Он с полуслова понял, о чем идет речь. Да и задание было не таким уж сложным. Заречная республика была маленьким мирным государством, в котором и армии-то стоящей не было. Проникнуть туда проблем не составляло. Не было сомнений, что сказанное Вождем будет исполнено. Тем временем Скалин начал подготовку к агрессии. Однако тут возникли некоторые сложности.

Трудно сказать, что больше его беспокоило – необходимость резко изменить привычный образ жизни, приостановить судебные процессы, или осознание того, что министром обороны у него работает бывший аптекарь, а армия страны полностью обезглавлена вследствие доносов и безупречно работающей карательной машины.

Как тут было не вспомнить о весьма профессионально состряпанном еще Чижовым «деле генералов», в результате которого все более-менее толковые офицеры были расстреляны или отправлены на шахты Севера по надуманному обвинению в подготовке государственного переворота. Но Скалину было не до воспоминаний. Он никогда ни о чем не жалел. Люди – это просто строительный материал, необходимый для сооружения его пирамиды власти. Нет одних – найдутся другие. Незаменимых не бывает.

С целью принятия необходимых для начала войны решений был созван высший военно-патриотический совет, который отличался от правительства тем, что на нем присутствовали и военные. Заседание состоялось через два дня после разговора Скалина с Касиком. Поэтому министры предчувствовали, к чему идет дело, а вот военные слегка недоумевали – ведь их пригласили на заседание с главой правительства впервые за десять лет. Скалин как-то не видел потребности советоваться с ними. Ему внушили, что военные отличаются простотой организации:


есть приказ – стреляют, нету приказа – хоть кол на голове теши. Поэтому с ними все единообразно: военные, как хирурги, обучены знать один - единственный ответ на любую проблему – резать!

- Излишне напоминать вам, – начал свою историческую речь Скалин, - что наша страна находится во вражеском окружении, я бы даже сказал, кольце.

Практически всюду нас окружают враги. Империалисты так и ищут любой повод, 115     чтобы вмешаться в наши дела. Кроме того, мы все еще вынуждены продолжать нелегкую борьбу с вредителями и диверсантами всех мастей внутри государства.

Успехи на этом пути не должны ввести нас в заблуждение, что задача решена. Нет, и еще раз – нет! По моему мнению, среди внешних врагов особую опасность представляет Заречная республика. Нам достоверно известно, что там расположены как центры подготовки диверсантов, так и источники вражеской пропаганды. Кроме того, руководство этого государства опустилось до прямой агрессии по отношению к нашим соплеменникам, проживающим на их территории. Прошлой ночью боевиками – зареченцами был атакован один из населенных пунктов, где убиты невинные старики, женщины и дети. Они насиловали даже младенцев!

Члены военно-патриотического совета все это уже знали – с утра главные телевизионные и радиоканалы страны беспрерывно транслировали репортажи из Заречной республики, рассказывая во всех подробностях о совершенных там злодеяниях. При этом складывалось впечатление, что между телеканалами было объявлено соревнование – кто покажет одни и те же события с еще более ужасной стороны, с еще более кровавыми подробностями. В душу народа вселился ужас. На всход семян ненависти и праведного гнева Скалин отвел одни сутки. Они истекали завтра к утру.

- Я принял решение наказать агрессора. Мы защитим мирное население соседней страны! Я хочу услышать от командующих армиями доклады о степени готовности к выполнению этого задания. Пойдем по алфавиту.

Поднялся генерал авиации:

- Разрешите доложить, товарищ Скалин, что за последний год во вверенных мне подразделениях выявлено, арестовано и передано под трибунал две тысячи триста сорок пять офицеров – диверсантов. В связи с этим была организована ускоренная подготовка молодых пилотов, набранных, по рекомендации партии, из отдаленных деревень. К сожалению, врагам удалось нанести значительный ущерб технике. Прошлой зимой топливо, которым заправляли самолеты, оказалось пополам разведенным водой, в связи с чем в керосине образовался лед и двигатели полопались. Но это нас не остановит! Авиация готова к выполнению задания!

Генерал сел. Скалин задумчиво вертел в руке карандаш и время от времени постукивал им о блокнот. Он ничего не сказал.

Генерал артиллерии:

- Во вверенных мне частях выявлено три тысячи диверсантов. Они в оружейную смазку добавляли песок. В связи с этим дальность стрельбы несколько снизилась, но до Заречной республики мы снаряды донесем даже на руках! Приказ партии – для нас закон!

116     «Идиот», - подумал про себя Скалин.

Примерно такая же ситуация оказалась и в танковых войсках. Начальника ракетно-космических подразделений на заседании обнаружить не удалось. В пояснительной записке Пинского говорилось, что количество обнаруженных диверсантов – ракетчиков превысило их штатную численность, и в число арестованных попал сам командующий. Новых набрать не успели (оказалось, что в стране больше никто не понимает в ракетной технике), поэтому министр обороны просит ракетно-космические части в войне против Заречной республики не использовать.

Слушая доклады военных, вождь боролся с раздражением всеми доступными средствами. Он закурил трубку, выпил стакан чаю, набросал примерный план реорганизации армии, предусматривающий резкое увеличение личного состава и вооружение новобранцев новой моделью пятизарядного карабина. Ему очень хотелось немедленно отдать под трибунал этих тупоголовых генералов, но он не мог – не было времени, надо же кому-то воевать. Наконец, Скалин не выдержал.

- Молчать! – заткнул он очередного генерала. Это был начальник тылового обеспечения – толстый, как обжора на сносях. - Я отдал приказ о начале военных действий. Завтра в пять утра артиллерия начнет обстрел приграничных районов Заречной республики, затем наступит черед авиации, затем пойдет пехота. Я буду ждать доклада о нашей победе к полудню. Людей не жалеть. Возмездие за совершенные заречными стратегами преступления должно быть быстрым, жестким и неизбежным. Так, товарищ Касик? – Скалин повернул голову в сторону своего верного оруженосца.

- Так точно! – громовым голосом ответил тот. Голос был такой силы, что у участников заседания по спине пробежал холодок.

К полудню Скалину доложили о победе. Она была вырвана, как всегда, ценой немыслимых жертв и героизма. Были захвачены две деревни Заречной республики и одна свиноферма. Потери армии составили: триста двадцать один самолет, восемьдесят четыре танка, три тысячи двести человек личного состава. Еще около пяти тысяч сдалось в плен врагу, но об этом Скалину доложить не решились.

Тринадцать Надо ли говорить, что Максим провел бессонную ночь, а в десять утра был в Слунаохре.

- Ну как, гражданин Романов, - следователь Древко встретил его как ни в чем ни бывало, - вы согласитесь с нами сотрудничать?

Максим едва сдерживался, чтобы не набить этому Древку морду.

117     - Прежде, чем ответить на ваш вопрос, я хочу знать, что с Марией Осиповой.

Только не говорите мне, что не знаете, кто это.

- А при чем тут она? Ее дело ведет другой оперативный работник.

- Слушай ты, швабра недобитая, - прошипел Максим, - я еще раз повторяю, что отвечу на твой идиотский вопрос только после того, как узнаю, что с Машей. Почему ее арестовали?

Следователь и ухом не повел. Видно, к грубым сравнениям со шваброй ему было не привыкать. Он поднял трубку стоящего здесь же телефонного аппарата и приложил ее к уху. Они ничего не говорил, только слушал, и так продолжалось с минуту. Наконец, Древко положил трубку.

- Гражданка Мария Осипова задержана по подозрению в пособничестве врагам нашей страны. Секретный документ, в котором излагаются вопросы национальной безопасности, был отправлен неизвестным лицом из Усть-Кута именно на ее адрес.

Только благодаря героическим усилиям наших сотрудников в Усть-Куте письмо было вовремя перехвачено, за что они получили по государственной награде. Вы удовлетворены?

«Значит, это Николай и старшина, Дарья тут не причем», - подумал про себя Максим.

- Послушайте, это я, лично, отправил дневник на ее адрес. Запишите в протокол. Это исключительно моя вина. Она не имела не малейшего понятия о том, что я это сделал. Арестуйте меня, если вам обязательно нужно все время кого-то арестовывать.

- Вчера вы отрицали, что видели и держали в руках дневник.

- Да, я видел и держал его в руках. Довольны? Маша здесь вообще не при чем.

Древко с удовлетворением на лице сделал какую-то пометку в бумагах.

- Для того в отношении нее и проводится расследование, чтобы установить истину, - произнес он.

- Я хочу, чтобы мое заявление было официально приобщено к ее делу.

Древко снова снял трубку и снова принялся слушать. На этот раз ему хватило двадцати секунд.

- Ваша просьба удовлетворена. Теперь я жду ответа на мой вопрос.

Максиму показалось, что ситуация с Машей несколько смягчилась. На душе чуточку отлегло.

118     - Спасибо. Прежде всего, я хочу сказать вам вот что. Моя поездка на Север и работа над романом вовсе не направлены против режима. Это дань памяти моего деда, просто журналистское расследование, и ничего больше.

- Очень хорошо. Но я так и не понял, собираетесь ли вы с нами сотрудничать.

- Мне нужно еще время подумать.

Следователь пожал плечами и нажал под столом какую-то кнопку. Дверь отворилась и вошел дюжий охранник.

- Заберите гражданина Романова в камеру для раздумий.

- Встать! – скомандовал охранник. – Руки за спину!

За спиной клацнули наручники. Переходы вверх и вниз по безлюдному чреву Слунаохра заняли еще минут двадцать. Наконец, они остановились у дверей в камеру.

- Лицом к стене!

С него сняли наручники, охранник открыл дверь и впихнул Максима внутрь.

- Не буянить. Будешь вести себя плохо – отобью почки, - зло сказал он.

Дверь захлопнулась. Максим огляделся. Это был карцер – просто бетонный стакан с дыркой в полу в качестве отхожего места. Но все это не имело никакого значения. Максим уселся на пол и обхватил руками голову. Ему необходимо было принять тяжелое решение, в котором – с его же подачи – оказалась замешана Маша.

Это было, пожалуй, наиболее болезненной мыслью – осознавать, что своими действиям он втянул и Ивана Мироновича, а теперь и Машу, в противостояние со Слунаохром. Прошел час. Честно говоря, думалось ему плохо. Неожиданно загрохотал замок и дверь в камеру со скрипом отворилась. На пороге стоял Степан Игнатович. Костюм на нем был тот же, а вот галстук – другой.

- Я тут мимо проходил, дай, думаю, зайду, - произнес он доверительным тоном.

– Вот, только что беседовал с вашей подругой. У вас отличный вкус, должен признать, - он противно причмокнул языком. - Красивая девочка.

- Что вам от нас нужно? – простонал Максим.

- Я вам вчера уже все сказал, - в его голосе появились явные нотки раздражения. - Знаете, Максим Романов, вы кочевряжитесь, как девица на выданье.


Мы знаем, что вы заполучили исключительно важный документ – дневник жены самого Скалина. Если все было законно, а ваши намерения чисты, то почему бы вам просто не взять его с собой? Нет, вы рискуете, отправляете его почтой, да не на свой адрес, а на адрес своей очаровательной подруги. Зачем? Ответ прост: вы хотели скрыть от властей, что дневник у вас. Почему? А теперь пытаетесь убедить нас, что 119     ваше так называемое журналистское расследование не направлено против властей.

Вы, видимо, считаете нас дураками. Мне это надоело. Давайте так: если в течение часа вы не соглашаетесь с нами сотрудничать, Марию Осипову переведут в камеру, где содержится группа осужденных за различные уголовные преступления, и оставят там до утра. Идет?

Максим вскочил, его кулаки сжались сами собой, но он сумел совладать со вспышкой ярости. В ней сейчас не было никакого проку. Он опустил взгляд в пол, и, едва расжимая рот, произнес:

- Хорошо, я согласен, только отпустите Машу. Что я должен делать?

Смерть тирана Никто и ничто не бывает вечным, хотя физическая смерть человека, обрекшего себя на единоличное вершение судеб миллионов людей, еще не означает его конец.

Он еще долго остается в памяти людей, и как персональная угроза, и как творец созданной им системы. Она, эта дьявольская машина, еще некоторое время работает по инерции, пока шестеренки получают достаточно смазки. Но вот однажды обнаруживается, что выработанная продукция уже никому не нужна, да и смазка кончилась. И тогда находится смельчак, который говорит машине «стоп!» и жмет на тормоз. Но она, все еще пыхтя и раздуваясь, вдруг начинает вращаться в обратном направлении, пожирая своих создателей, их детей и внуков.

В один прекрасный день ЭТО случилось и со Скалиным. Он умирал долго, мучительно и некрасиво, как и положено истинному тирану. Нет, его не отравили претенденты на трон, уставшие ждать своей очереди, и он избежал участи быть повешенным на шестиметровом заборе, за которым прожил столько лет. Его не расстреляли в грязном и сыром привокзальном подвале, и он не сгнил в одиночной камере в тюрьме, проклятый всеми. Он даже не был предан собственной охраной, но это не по причине особой любви, а просто потому, что почти вся охрана разбежалась, как только почувствовала конец. Глеб Скалин умер от удара, кровоизлияния в мозг, находясь на вершине всеобщего рабского почитания. Растоптанный и измученный им народ, казалось, любил и боялся его тем больше, чем уродливее становился режим.

Решительно все достижения страны приписывались мудрой политике Вождя, а все промахи объяснялись происками иностранных агентов. В богатейшей в мире стране хлеб выдавали по карточкам, воду подавали в дома по часам два раза в день, но народ верил, что Скалин лично об этом просто ничего не знает, и как только ему доложат, он вмиг раскроет черный и преступный сговор колхозных бояр с империалистами, и хлеб в изобилии появится на прилавках, а воду подадут и холодную, и горячую. В государстве были подавлены самые элементарные свободы, никто не смел поднять голос против режима, поскольку кара была быстрой, жестокой и неотвратимой, но народ верил в Вождя. Новый рабовладельческий строй, созданный с подачи 120     Нафталина, приносил свои плоды какое-то время, но уже находился на грани неминуемого краха, поскольку рабы стали заканчиваться, а воспроизводить их уже просто не было сил. А народ продолжал верить, что Скалин лично об этом ничего не знает, и если ему доложат, то....

И вдруг – докладывать стало некому. Гримаса судьбы заключалась еще и в том, что когда Скалин лежал в коме, его даже не знали как лечить, ибо его собственный личный врач, изумительный специалист и потомственный доктор, академик Невинный в это время валил лес под Полярным кругом (его обвинили в том, что он слишком громко читал внуку стихи Маяковского). У Вождя случился паралич правой стороны тела, а с ним наступил и паралич репрессивной машины. Никто не знал, давать ли ей полный ход, и куда - вперед или назад, или лучше все-таки подождать.

Суетились все, кто понимал – пока Лидер был гарантом Системы, они находились в безопасности. Но теперь никто не может поручиться ни за их жизнь, ни за имущество.

Система жила насилием, и не знала другого способа общественного порицания, кроме как через физическое уничтожение. История показала, что боящиеся были правы:

новые хозяева страны вскорости стерли их с лица земли, а жен и детей отправили туда же, в тюрьмы, откуда стали выпускать прежних рабов. Увы, власть, пришедшая на смену тирану, знала только эту форму существования, и действовала по единственно известному ей сценарию.

В тот день из всех родственников рядом с Вождем была только дочь Александра. Она каким-то чудом проскочила тот страшный период, когда умерла мать, и их дом опустел, будучи слишком юной, чтобы осознать степень вины отца.

Даже дневник матери, в котором та открыто обвиняла Скалина во всех своих несчастьях, не смог поколебать укрепившуюся с детства привязанность. Он оставался для нее самым родным человеком, пусть грубым и жестоким, но отцом, и поэтому его смерть означала истинное горе. Она едва ли не единственная плакала, стоя в его кабинете, где отец неподвижно лежал на диване, укрытый простыней. Его глаза были закрыты, а лицо приобрело странный землистый оттенок, стало каким-то одутловатым и оттого еще более неприветливым. В этом огромным пространстве, где он жил последние десятилетия, было по-особенному пусто, хотя вокруг суетилось множество врачей, бездарных и бесполезных, зато преданных. Охрана едва успевала регистрировать какие уколы ему делали, требовала письменных предписаний и консилиумов, и это в те секунды, когда речь шла в буквальном смысле о пребывании на грани жизни и смерти. Скалин, как это не удивительно, время о времени открывал глаза, но взгляд его был бессмысленным, а губы даже и не пытались говорить. Его душа никак не хотела отлетать, все еще надеясь на чудо. Никто и никогда теперь не узнает, осознавал ли Вождь, что с ним происходит, хотел ли что-то еще сказать миру в те последние минуты.

121     В кабинете было сумрачно, и кто-то приказал поднять, наконец, шторы.

Солнечный свет не помог, но и не помешал больному. Один из врачей скомандовал принести воды, хотя было неясно кому и зачем была нужна вода. Скалину поставили капельницу с физраствором. Впечатление было такое, что люди вокруг старались продемонстрировать, что делают какие-то полезные для Хозяина дела, хотя на самом деле все это была показуха. Александра оставалась, пожалуй, единственным живым существом во всем этом бедламе, которое искренне переживало за Вождя. Она упиралась и не хотела уходить, несмотря на приказ Касика, будто чувствуя, что именно она, а не эти жалкие людишки и бесполезные врачи, является той ниточкой, которая еще держит Глеба Скалина в этом мире. Ася помнила, как он брал ее на руки и подкидывал, смеясь;

как она сидела у него на коленях и крутила своей маленькой ручонкой его прокуренные усы;

как он учил ее кататься на велосипеде, хотя сам не умел. Это был нормальный, человеческий отец, добрый и сильный. Что с ним случилось потом, и как это произошло – эти вопросы она будет задавать себе потом, на протяжении многих лет, покинув город и страну, принесшую ей столько несчастий. Но в тот момент, у постели умирающего тирана, ей было невозможно думать о чем-то другом, кроме того, что навсегда уходит ее отец...

- Кустарев, машину! – вдруг услышала она громкий крик Касика. Он кричал в присутствии отца, ничего и никого не боясь. Это означало одно – Скалин, наконец, скончался. Охранник, который сдерживал Асю в дверях, пропустил ее. Она бросилась к телу, упала на грудь отца и разревелась с новой силой. Теперь ей никто не мешал.

В тот день плакала вся страна. Плакала от страха и счастья, от ужаса и надежды. Плакали те, кто искренне восхищался тираном и те, кто сожалел о его уходе. И те, и другие всегда найдутся в любой человеческой общности. Ибо стремление к власти присуще не только тем, кто ее, в конце концов, получает, но и тем, кто разделяет то извращенное представление о свободе, которое достигается только в кандалах.

Страх быть стертым в порошок дьявольской машиной Скалина все еще висел над страной. К нему добавился страх неизвестности – ведь при жизни Вождя подумать о том, кто его заменит, означало смертный приговор. Поэтому все и плакали – так страх переживается легче. Никто так и не узнал, что накануне той роковой ночи Скалину приснился вещий сон. Будто стоит он один посреди своего огромного кабинета, в котором нет ничего, кроме зеркала в серебряной оправе во весь его немалый рост. Зеркало накрыто каким-то покрывалом. Скалин медленно подходит к зеркалу, одной рукой сдергивает покрывало, вытаскивает изо рта трубку и осторожно, будто чего-то опасаясь, поднимает глаза, чтобы взглянуть на свое отражение. Через мгновение он отскакивает от зеркала в ужасе: из чрева черной зазеркальной дали, будто из самых мрачных глубин ада на него смотрели чьи-то желтовато-черные глаза.

Это были холодные и мертвые глаза Чичека.

122     Правительство организовало грандиозные похороны Вождя. Сначала была идея провести его тело по всей стране, чтобы преданность Лидеру могли засвидетельствовать и в регионах, но потом от нее отказались, решили ограничиться столицей. Тело умершего бога поместили в стеклянный мавзолей, наспех сооруженный на главной площади города, и стали сгонять народ. Миллионы людей приходили сюда, чтобы под прицелами телекамер выразить свою скорбь. Это дома, оставшись наедине, они пили и плясали от радости, а здесь – плакали навзрыд. Они знали, что должны плакать, потому что из их жизни ушло что-то огромное, важное, еще до конца не понятое и не осознанное. Но и радоваться должны тоже, ведь теперь их жизнь изменится и, возможно, станет нормальной. Со Скалиным долго, целых семь дней прощались, а потом его как-то быстро и суетливо закопали прямо в центре столицы, поставив небольшой памятник. Ночью кто-то облил его черной несмываемой краской. Так он и стоит до сих пор, очерненный Вождь, обожествленный и проклятый своим народом.

Касика вскоре арестовали, отдали под трибунал, а после оглашения приговора нетерпеливо пристрелили из револьвера в затылок прямо в коридоре суда. Была ли доказана его вина и в чем она, собственно, заключалась никого не интересовало.

Крыжовникова и Чижова посмертно объявили врагами народа, лишили всех званий и наград. Кроме того, Крыжовников был провозглашен главным палачом страны, а также организатором позорного «дела ликвидаторов». На Чижова возложили ответственность за развал национальной культуры, подмену ее великих достижений низкопробной «шароварщиной». Войну против Заречной республики назвали ошибкой, но захваченную свиноферму зареченцам не вернули. В газетах были раскрыты правдивые обстоятельства гибели Михаила Карова и Григола Аржании, других известных в стране людей. Объявили, что Каров был примерным семьянином и никогда не изменял жене, а убили его политические конкуренты, из зависти.

Супруга Мирояна, выпущенная из психушки, где с помощью электрошока ее превратили в растение, согласно кивала головой и безумно улыбалась в телевизор.

Оказалось, что Аржания любил животных и помогал деньгами столичному зоопарку, и поэтому никак не мог погибнуть на охоте;

его застрелили враги на боевом задании.

Нафталина, которого ненавидели все, без всякого сожаления отправили в лагеря, придуманные им самим. Благодарные заключенные, когда узнали, кто к ним пожаловал, утопили его в первую же ночь в выгребной яме, где его плохо пахнущие останки всплыли лишь через неделю. Их даже не стали хоронить – просто выбросили в лесу.

Никому не нужный Степан Пинский исчез, растворился на бескрайних просторах страны, как и не было его никогда. Говорят, спустя много лет его видели в Буенос-де-Айресе в очереди за бесплатным супом. Он бомжевал.

123     Только Чичек никуда не делся. Он просто принял другой облик, сменил прозвище и отправился на поиски следующей жертвы. Не зря же говорят, что история никого ничему не учит. Эпоха Скалина кончилась, но дело его осталось жить.

Смерть тирана – На самом деле все было не так. Скалин умер ужасной смертью – он захлебнулся в собственных рвотных массах, во сне. Очевидно, где-то на весах вселенского правосудия проклятия в его адрес превысили, наконец, чашу божественного терпения, и все это вылилось изнутри наружу, как недопереваренные объедки с перепою. Ненависть к нему была столь велика, что народ никак не мог поверить в его смерть. Труп человека, даже имя которого боялись произнести иначе, как только восхваляя его до небес, выставили на площади, чтобы все убедились – он умер! Так они и стояли друг против друга: на небольшом возвышении посреди главной площади страны простой деревянный гроб из плохо обструганных досок с телом тирана, и народ – темная молчаливая масса измученных им людей. Они не знали, что нужно теперь делать. Из установленных на площади громкоговорителей лилась прекрасная музыка. Это было «Лебединое озеро» Чайковского. Никто не знает, кто и зачем включил эту музыку, хотя покойный любил Петра Ильича. Вдруг кто-то, поддавшись порыву чувств, поднял камень и бросил его в гроб. Раздался глухой удар. Вслед за первым в гроб полетели десятки, тысячи, миллионы камней, и каждый вкладывал в свой бросок столько ненависти и злобы, что, казалось, эти камни снесут и возвышение, и гроб, стоящий на нем. Вскоре весь гроб оказался погребенным под грудой камней - этим видимым выражением народного презрения.

После этого музыку выключили. Людям стало легче и они со временем ушли. Через неделю кто-то приказал разобрать новоявленную пирамиду и закопать гроб с телом в безымянной могиле на самом отдаленном кладбище, чтобы никто и никогда не нашел и не воскресил этого дьявола во плоти.

Смерть тирана – Нет, все было совершенно не так. Скалина убили собственные соратники, смертельно уставшие от бесконечного, животного страха, исходящего от него.

Система Скалина смердела и разлагалась, а он все жил и жил... Убили подло, исподтишка, даже не осмелившись взглянуть ему в глаза. Это произошло после очередного заседания правительства. Скалин выходил из зала заседаний, когда ему нанесли первый удар - в спину. Каждый из них отметился – кто ударом кинжала, кто выстрелом, кто пнул ногой еще теплое тело, кто плюнул умирающему тирану в лицо.

Сначала они хотели захватить его и сослать на какой-нибудь необитаемый остров, чтобы никогда больше не видеть и не бояться, но потом передумали: а вдруг вернется, обернется птицей, змеей или рыбой, прилетит, приползет, приплывет назад и отомстит? Неописуемо велик был ужас, который он внушал...

124     Они открыли двери дома заседаний толпе, и люди, только недавно безропотно служившие Вождю, подхватили его тело, выволокли на улицу и под радостные крики все увеличивающихся народных масс потащили вдоль дороги. Они повесили его труп за ноги на главной площади столицы. Они пели и плясали вокруг эшафота всю ночь, а утром соорудили из разбитых ящиков костер и сожгли посиневшие и скрюченные останки прямо тут, на месте, чтобы и пыли от них не осталось, не то, что воспоминаний.

Но этого им оказалось мало. Вскоре были найдены, забиты до смерти и сожжены все прислужники и соратники Вождя, включая даже тех, кто принимал участие в его убийстве – им не простили многих десятилетий преданной службы.

Возбужденная кровью толпа не пощадила никого, ни женщин, ни стариков. И шестиметровый забор никого из них не спас, не защитил.

Четырнадцать Телефон Марии не отвечал. Уже третий час Максим не находил себе места. Он метался по квартире, не зная, что и думать. Машу давно уже должны были отпустить, но он хотел удостовериться лично, что с ней все в порядке. От гнусного предчувствия беды сосало под ложечкой и слабило в животе. Бабушка старалась его успокоить, но в этом случае ее сил было уже не достаточно. Наконец, он не выдержал, схватил куртку и кинулся вон из дому. Маша жила с родителями на другом конце города, и дорога заняла почти час. Он взлетел на пятый этаж без лифта, позвонил в дверь. После третьего звонка дверь открыла мать Маши, Наталия Сергеевна. На ней не было лица.

Бледная, как мел, осунувшаяся, с черными кругами вокруг красных от слез глаз, она была похожа на призрак той приветливой и гостеприимной женщины, которую знал Максим. Увидев его, она окаменела.

- Добрый день! Маша дома? – с надеждой спросил Максим, едва переведя дыхание. Его сердце бешено колотилось, просто выпрыгивало из груди.

Наталия Сергеевна пошевелила губами, но ни одно слово не слетело с ее уст.

В это время из глубины квартиры показался отец Маши, Петр Павлович. Это был крупный мужчина, с сильными руками и открытым лицом. Он работал мастером на каком-то заводе.

- Иди в дом, - сказал он жене, взял ее за плечи и тихонько подтолкнул. Сам вышел в коридор к Максиму, прикрыл за собой дверь.

- Где Маша? – снова спросил Максим с нешуточной тревогой в голосе. - С ней все в порядке?

- Я только посмотреть на тебя хочу, в последний раз, - сказал Петр Павлович.

125     - Что случилось? Почему в последний раз? Где Маша?

- Маша там, - отец кивнул головой на квартиру. - Ее привезли утром. Она провела ночь в камере с уголовниками. Теперь тебе понятно, почему - в последний?

Ты исчезни из нашей жизни, хорошо? Зачем ты втянул ее в эту историю? – В его голосе появилась тихая ярость, грозящая перейти во взрыв. – Чем ты думал? Как ты мог, как посмел? Теперь убирайся ко всем чертям, подонок, пока я не придушил тебя собственными руками.

Отец Маши стал наступать на него, продолжая говорить какие-то гадости и угрозы. Но Максим его уже не слышал. Он сделал пару шагов назад, потерял сознание, упал и покатился по бетонной лестнице вниз.

Очнулся Максим в больнице. Его голова была в бинтах, болела спина, саднило правое плечо и рука. Он огляделся по сторонам. Рядом с кроватью в потертом кресле дремала бабушка.

- Ба, что случилось? – тихо спросил он. – Где я?

Бабушка открыла глаза, поднялась из кресла и пересела к нему на кровать.

- Ты отдыхай, мы потом поговорим, - она погладила его по руке. – Слава богу, очнулся...

Максим вдруг вспомнил, что случилось с Машей.

- О, Боже... - простонал он. – Ты что нибудь знаешь о Маше? Как она?

Бабушка беззвучно заплакала. Сдавливая рыдания, она опустила глаза и кивнула головой.

- Маша умерла, - только и выдохнула едва слышно два страшных слова.

- Нет! – вскричал Максим. Он заколотил яростно кулаками по кровати, и попробовал встать. - Нет, нет, нет!

Боль в голове и плече стала необыкновенно острой, он едва не потерял сознание.

- Я убью этих сволочей, убью их всех! – в ярости прошептал он, сцепив зубы от навалившейся боли. – Я же согласился на все их требования, чтобы они только отпустили Машу! Они хотели, чтобы я написал роман по-ихнему, в котором Скалин, Никитов и другие выглядели бы великими героями... Подонки! Ублюдки!

- Знаешь, Максимушка, - бабушка вытерла салфеткой слезы, - я тоже кричала, что убью их всех, когда забирали деда Мишу. Думала, с ума сойду, найду пистолет или гранату, взорву этих скалинских ублюдков... Да вот, живу... Яростью ты ничего 126     не изменишь, только себя погубишь. Я тебе вот что скажу, - заговорила она торопливо, - выздоравливай, я тебя на ноги поставлю, а потом – уезжай отсюда, спрячься от них на время, допиши свой роман так, как тебе подсказывает твоя совесть. Теперь ты просто обязан это сделать. Дед, Иван Миронович, Маша – все они заслуживают того, чтобы ты закончил эту работу.

Максим рыдал от бессилья и тоски, которая враз накрыла его, как поток грязевой сели. Он снова попытался подняться, но резкая боль вернула его на кровать.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.