авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«Сергей Владич ТИРАН Роман-зеркало Кто ж он, народный смиритель? Темен, и зол, и ...»

-- [ Страница 5 ] --

Бабушка сдерживала его, как могла. Так прошло еще несколько минут. Наконец, Максим немного пришел в себя. Уехать... Нет, не сбежать, а именно уехать, на время, чтобы закончить работу.

- А как же ты, ба? – тихо спросил он. Максим испытывал искренюю нежность к этой необыкновенной женщине, заменившей ему мать.

- Я справлюсь, ты за меня не беспокойся. Ты же знаешь – гвозди бы делать из этих людей! В моем возрасте смерть уже не страшна. Что они мне могут сделать?

Мне будет в тысячу раз спокойнее знать, что ты в безопасности. Здесь они тебе покоя не дадут, теперь это ясно. Звери поганые... Нет, они хуже зверей. Даже хищник убивает только тогда, когда голоден. Они же как волки, учуяв кровь, идут по следу, пока всех не прикончат и не съедят, даже, если уже сыты...

Она помолчала несколько секунд, как бы не решаясь продолжить.

- Я все боялась тебе сказать, не хотела, чтобы и твоя жизнь наперекосяк пошла, да видно напрасно... Благими намерениями дорога в ад выстлана...

- Ты это о чем, ба?

- Ладно уж.... – бабуля махнула рукой, – будь, что будет. Родители твои вовсе не случайно в автокатастрофу попали. Слунаохр подстроил ту аварию на ночном шоссе, когда посреди узкой дороги ночью грузовик с прицепом разворачиваться стал.

Их машина в лепешку и разбилась, а виноватым определили водителя. Но его тогда не расстреляли, ведь при Никитине уже в демократию играть начали, так я его, как он из тюрьмы вышел, нашла и допросила по-своему, с пристрастием. Он мне все и рассказал, как с ним договаривались, большие деньги сулили... а потом он покончил с собой, повесился... Вот так, - бабушка снова вытерла слезы. - Сколько лет прошло, как Скалин умер, а созданная им система – жива... Держись, Максимушка, я пойду готовить тебя к отъезду, а ты – тише воды, ниже травы - обдумай все до завтра, как следует, утро вечера мудренее.

Из дневника Маргариты Оленевой. Продолжение «Бежать, бежать из этого жуткого, позорного и затхлого рая прочь, куда угодно, лишь бы подальше от Крыжовникова, от этих противных рож на каждом 127     этаже, заискивающей, но бездарной прислуги... От Скалина, наконец... Задыхаюсь здесь, в этом мертвом болоте, где царит ложь, где больше нет места ни единому человеческому чувству, где ни один лучик солнца не проникает за плотные шторы проданных дьяволу душ...»

«О, мои нерожденные дети... Как сказал этот немецкий врач – ваш муж просто животное, варвар? Сегодня это был уже десятый аборт. Как хорошо, что врач не знал моего имени, как и того, кто мой муж и сколько мне уже пришлось перемучиться, иначе не дожить ему и до завтра. Но не стоит жалеть о содеянном. Даже хорошо, что все они не родились. Дети должны жить в любви, а в том мире, который построил Глеб Скалин, нет места любви и милосердию...»

Прозрение наступило далеко не сразу. Маргарита, как всякая женщина, до конца верила в свой выбор. В конце концов, Глеб был отцом двоих ее детей, ее первым и единственным мужчиной. Но никакой цветок не может существовать без света и свежего воздуха. Абсолютная власть работает, как вакуумный насос – она съедает, буквально высасывает из жизненного пространства всю энергию, чувства, желания, уничтожая тот живительный кислород, из которого произрастает любовь.

Там, на вершинах власти, нет места даже обычной дружбе. Там не хватает энергии даже на обычнейшие привязанности. И над всем довлеет страх. Страх потерять жизнь, собственность, но самое главное – власть, то, вокруг чего вертится все существование тирана. Метастазы страха настолько глубоко проникают в людей на вершине, что вблизи них искривляются пространство и время, они совершенно искренне начинают видеть мир иначе, чем обычные люди. И Эйнштейн со своей теорией относительности тут совершенно не при чем.

Она, конечно, же, знала и о его изменах. Глеб Скалин любил юных женщин, с которыми ему было легче совладать. В свое время его отец женился на шестнадцатилетней Ланэ. Первой жене Глеба тоже было шестнадцать, когда они обвенчались. Он и теперь не гнушался молоденьких актрис и медсестер, которых ему регулярно подсовывал этот ублюдок Крыжовников, подбирая себе в контору специально обученный персонал. В этих связях ни о какой истинной привязанности и речи не могло быть. Там присутствовал только животный инстинкт в его чистом виде.

«Он вообще больше не терпит возражений, ни в какой форме. Споры за столом, дискуссии на самые острые темы отошли в прошлое. Я начинаю думать, что Глеб просто не знает реальное положение дел в стране. Когда вчера вечером у нас был Константинов – министр иностранных дел, так я на втором этаже слышала, как Скалин на него орал. И такими словами выражался, будто это не дипломат перед ним, а соседский пьяница из деревни. А ведь Константинов – умнейший человек, интеллигент, я потом видела его глаза... Свои не знала, куда девать от стыда».

128     «Специальным постановлением правительства запрещено подвергать сомнению любое его слово. Написанные по его указанию учебники, которые больше напоминают сборники сказочных повествований, отныне стали единственными, по которым разрешено учиться. На каждом углу – его портреты, самая высокая вершина Восточных гор названа его именем, я уже не говорю об огромном количестве песен и стихов, которые посвящены мудрости Вождя. Недавно была встреча с журналистами, и одна восторженная девочка спросила, как он проводит свободное время. Глеб ответил: «Люблю бывать в гуще народа, жить его жизнью, разделять с ним горе и радость. И еще – люблю читать и слушать музыку». Чушь какая! Да он до почечных колик боится выйти в народ без полчищ охраны, люди Крыжовникова даже в резиденции на каждом углу, а по вечерам сидит в одиночестве в своем темном кабинете и что-то бормочет под нос, уставившись стеклянным взглядом в темноту.

Боже, что это за взгляд! В нем нет ни мысли, ни жизни... Какие там книги! Он читает только доносы. Впрочем, народную музыку слушает, это он и вправду любит.

Выдуманная страна, выдуманный Вождь, пропащая жизнь».

«Не могу забыть, как однажды он пригласил нескольких ближайших соратников на ужин. Были Крыжовников, Артур Никитов, Каров, Аржания, и Мухачевский – начальник генерального штаба. Накануне на заседании правительства произошел жаркий спор о ситуации в армии, и Мухачевский – умница и профессионал, посмел перечить Скалину. Каров потом сказал мне, что приглашение Мухачевскому на ужин все расценили, как попытку примирения. Но затем произошло вот что. Подали суп. Глеб заставил всех есть, однако сам к нему не притронулся.

Крыжовников пытался отказаться, говорил, что не ест первого. Тогда Глеб сказал, что прикажет кормить его насильно. Когда все съели, он вдруг совершенно серьезно объявил, что суп был отравлен. Крыжовников выскочил из-за стола на кухню, где его стошнило. Даже я поверила, настолько Скалин был серьезен. А потом он вдруг сам стал есть, пробурчав, что пошутил. Смеялся только этот клоун Никитов. Ужин закончился нормально. Глеб даже поднял тост за Мухачевского. А на следующее утро его арестовали. Расстрел».

Тиран властен над всем, кроме времени. Рано или поздно он уйдет, невзирая ни на какие восхваления и славословия, но останутся его близкие, которым еще предстоит испить горькую чашу проклятия даже, если они были совершенно не при чем. И первыми в ряду жертв пост-мортем окажутся его дети, затем – дети детей.

Нельзя сказать, чтобы Александра часто обращалась к дневнику Маргариты Оленевой, хотя она, конечно же, прочитала его, и не раз. Помнится, впервые пробежав глазами его пожелтевшие страницы, она была крайне потрясена еще и тем, что в толстой ученической тетради, исписанной некрупным женским почерком, ее мать практически ни разу не упомянула о своих детях. Так, родились, и все. Лишь с возрастом, бросив на произвол судьбы двоих собственных детей, она поняла:

молодость эгоистична, она думает скорее всего о себе, и ей некогда разбираться в 129     ошибках взрослых. Осознание необходимости выучить уроки родителей возникает значительно позже, когда накопится достаточное количество собственных грехов и уже выученных уроков Судьбы. Ее мать повзрослела рано. С Александрой это произошло несколько позже. Жалок тот, у кого такое осознание не наступает никогда.

Преемник - Кто же поставлен у власти?

- Власти не хочет народ.

Дремлют гражданские страсти:

Слышно, что кто-то идет.

Тиран ушел, не оставив преемника. Им мог бы стать сын Скалина Давид, но не стал, преданный собственным отцом. Им мог бы быть один из нескольких внебрачных его сыновей, но для этого их следовало признать и растить где-то недалеко от себя, а Скалин никогда не ощущал в том потребности. Дочь Александра, как и любая женщина, никак не могла возглавить это государство. Страна в буквальном смысле осиротела.

Того, кто пришел после Скалина, звали Артур Никитов. Невысокий, худощавый, лысый, с колючими глазами и квадратным подбородком, он не был народным героем, зато всю жизнь честно служил Скалину. Уже тогда народ мог взять власть, но не захотел. Ее, низвергнутую со скалинских высот и валяющуюся в пыли, поднял и отряхнул неприметный Никитов. Он не был ни лучшим, ни самым достойным. Просто он всех устраивал. Выходец из Системы, служивший одним из ее важных винтиков, Никитов попытался стать ее главным обличителем, ибо в этом он видел реальный путь наверх. Он тонко уловил особенности момента – измученный Скалиным народ поддержит и примет каждого, кто выступит с обличением прежнего режима. Основная задача момента заключалась в том, как создать видимость изменений, ничего не меняя?

Формальный захват власти произошел на заседании правительства – первом, состоявшимся примерно через месяц после смерти Вождя. Все тот же огромный зал с безобразной люстрой-сталактитом был оформлен в траурном стиле. С защитного цвета штор свисали черные ленточки, портрет покойного Лидера по указанию Никитова скрыли под черной вуалью. Сам Никитов приказал организовать заседание, пользуясь своим статусом столичного градоначальника – должности, в которой он долго и преданно служил Вождю. Об этом все присутствующие знали и побаивались этого недалекого и туповатого, но искреннего в своих заблуждениях человека, известного тем, что он прилюдно выпрашивал у Скалина дополнительные, сверхнормативные разрешения на расстрел предателей и вредителей. В то же время, все они зависели от Никитова, который владел в городе всем и мог улучшить, а мог и испортить жизнь и быт каждому из них. Новый начальник охраны Никитова по 130     фамилии Кухто – сменщик Касика - был тут как тут. На протяжении последних трех недель он преданно расчищал Никитову путь к власти, работая сразу по нескольким направлениям. Во-первых, в стране кипела работа по созданию официальной биографии нового лидера. Увы, в ней оказалось немало темных пятен. В частности, из нее устранялись любые упоминания о его первой жене и сыне, которых Никитов сгноил в психиатрической лечебнице, а также о просчетах его аграрной политики (при жизни Вождя Никитов высоко ценил труды агронома Заросшего и широко способствовал их внедрению на практике, которое закончилось полным провалом и страшным голодом на подведомственных территориях). Во-вторых, молниеносно, за одну ночь были арестованы все самые одиозные прислужники Скалина, способные оказать хоть какое-либо сопротивление. Многих из них в течение трех дней осудили и отправили по этапу. Некоторых – расстреляли. Правда, женщин – частично помиловали. В-третьих, в аппарате была осуществлена смена всех помощников, референтов, секретарей и секретарш;

сменили даже горничных, уборщиц и водителей.

Само собой – поваров и врачей. Лишь после этого Никитов почувствовал себя увереннее и спокойнее. Сегодня предстояло сделать последний, решительный рывок к власти.

Он вошел в зал заседаний твердой походкой и замер перед тем, как сесть в кресло Скалина. Страх перед духом Вождя сковал его, но лишь на мгновение.

Присутствующие министры встали. Это уже была победа – его признали. Никитов сел и показал жестом, что все остальные тоже могут садиться. Скалин никогда не делал такого жеста. Это было что-то новенькое. Появилась надежда на демократию.

Никитов обвел глазами присутствующих, стараясь хорошенько рассмотреть каждого. То, что он собирался им сказать, могло вызвать непредсказуемую реакцию, и поэтому подчиненные Кухто на всякий случай перекрыли все входы и выходы.

Никитов хорошо знал этих людей, и они хорошо, и, что самое важное, многое знали о нем. То, что они должны были прочитать между строк, было очень простым выбором:

либо вы меня поддерживаете и мы будем беречь тайны друг друга, либо империя покойного Нафталина пополнится новыми клиентами, а там как было, так и остается несладко, не взирая на смены в руководстве. Фактически, сегодня им предстояло в очередной раз войти в молчаливый сговор. Этим они занимались всю жизнь, просто сейчас предстояло взять новую «высоту».

- Сегодня, - Никитов начал свое выступление, чеканя каждое слово, - мы должны осознать, что произошло со страной и народом за последние двадцать семь лет, и что случилось лишь месяц тому назад. Ушел из жизни человек – эпоха, без которого ни мы, ни народ не мыслили своего существования. Отныне следует определиться, как в исторической перспективе потомки оценят прожитые нами годы.

Мы все, – он вытянул руку в направлении членов правительства, как бы указывая на каждого из них, - были участниками и свидетелями борьбы с агентами иностранных 131     разведок, вредителями всех мастей. В результате нам удалось очистить страну от вражеских элементов. Но теперь мы должны честно признать, - он повысил голос, что в этом деле были допущены перекосы, и виновные уже понесли заслуженное наказание. Мы вместе совершали ошибки, вместе и будем их исправлять.

В зале раздался ропот.

- Да-да, а вы как думали? Вспомните, как говорил ваш бог Скалин:

«Победителей тоже можно и даже нужно судить, это только пойдет им на пользу!». Я уже распорядился начать пересмотр наиболее крупных и громких дел. Все невиновные должны быть выпущены на свободу, а те, кто допустил произвол, наказаны!

Никитов вышел из-за стола и отправился в долгое путешествие вокруг тихо шелестящих членов правительства.

- Негодяи типа Крыжовникова, Чижова и Касика, пользуясь близостью к товарищу Скалину, систематически обманывали его, подтасовывали факты злоупотреблений и даже преступлений со стороны верных соратников Вождя, к примеру – Карова и Аржании. Они же стали и непосредственными организаторами расстрелов, исполнителями акций возмездия и убийств. Это вам понятно или нет? – почти крикнул он. – В результате таких действий пострадали и всеми нами уважаемый товарищ Жаднов, и Мухачевский, десятки, сотни преданных делу людей, их жены и дети.

Никитов сделал паузу.

- Обласканный Скалиным уголовник Нафталин стал руководителем системы исправительно-трудовых лагерей, генералом, орденоносцем. Он воровал миллионами, отнимал у несчастных заключенных последний кусок хлеба, обуславливая тем самым их неотвратимую и быструю гибель. Мы должны признать, что Глеб Скалин пошел на поводу у этих преступников, допуская определенные ошибки и перегибы. И поэтому обожествлению Скалина следует положить конец! – Никитов хлопнул ладонью по столу. – Я приказал демонтировать все его памятники и снять со стен портреты, и, надеюсь, вы поддержите меня в этом трудном решении!

С этими словами в зал вошли четыре крепких молодых человека в спецовках и с лестницами. В зале заседаний воцарилась напряженная тишина. Рабочие не без труда сняли со стены столь хорошо всем знакомый портрет покойного Лидера и куда то утащили. На стене осталось огромное пустое место. Члены правительства сидели, притихшие, втянув головы в плечи и посматривая исподтишка на то место, где только что висел портрет. Он был частью их жизни. Теперь они кое-что начинали понимать скоро там появится другая картина. Один только Константинов выпрямился: у него в колонии уже пятый год сидела жена. Сейчас появился шанс снова увидеть ее живой.

132     - Мы должны признать, что война против Заречной республики была ошибкой, которая привела к неоправданным человеческим жертвам. Мы должны все вместе остановить уничтожение лучшего человеческого материала нации в лагерях, вернуть тех, кто хочет работать, и продолжить движение вперед, к той цели, о которой мечтали наши отцы и деды, - закончил он свою речь уже спокойным тоном. - В то же время, я считаю совершенно необходимым продолжить борьбу с иностранными агентами, просто ее нужно перенести за пределы страны. Там окопалось немало отщепенцев, которые не хотят, чтобы наше государство процветало. Их нужно убрать с пути, но сделать это следует демократично и современно. Кто не с нами – тот против нас! За работу товарищи!

Никитов развернулся и стремительной походкой вышел из притихшего зала.

Он был доволен собой. Это была победа.

Но тут в коридоре его нагнал министр иностранных дел Константинов.

- Я прошу прощения, товарищ Никитов, но вы сказали в своей замечательной речи о том, что борьбу с агентами империализма нужно вынести за границы страны.

Я обязан вас предупредить, что это может привести к нежелательным последствиям на международной арене. Я бы предложил детальнее обсудить этот вопрос....

- Хорошо, товарищ Константинов, - приветливо сказал Никитов. – Мы так и поступим. Ваше мнение для нас очень важно.

Константинов отстал. Он был ошарашен таким ответом. Скалин никогда бы не мог произнести таких слов. Появилась надежда на диалог.

Никитов сделал несколько шагов вперед, потом остановился и резко повернулся к Константинову. Тот замер на месте и вопросительно взглянул на председателя правительства.

- А вы знаете, что в Бейджинге какие-то молодчики забросали камнями наше посольство? – спросил Никитов. – Они протестовали против политики пересмотра идей Скалина.

- Конечно, товарищ председатель правительства. Мы выразили китайским властям официальный протест. Направили ноту.

- Ах, ноту... Ну, тогда это другое дело.

Никитов снова зашагал по коридору. Теперь рядом с ним находился только Кухто.

- Тут наш главный дипломат предложил обсудить решение, которое я уже принял, - процедил сквозь зубы новоявленный Лидер, энергично перемещаясь в сторону своего кабинета.

133     Кухто семенил сзади. Он с понятием кивнул головой.

- Инфаркт?

- Нет, - Никитов покачал головой, - нужно искать новые методы. Инфаркты мы достаточно широко практиковали при Скалине. Не стоит повторяться. Нужно вырабатывать свой, узнаваемый почерк. Я думаю, автомобильная авария. Посмертно дадим ему орден «За выслугу лет». Жену можно выпустить. После торжественных похорон, конечно. Константинова на посту министра заменит товарищ Кисиленков.

Передай ему, пусть срочно начинает учить английский язык. Министерство иностранных дел все-таки, как-никак, неудобно.

- Понял, товарищ Никитов, будет сделано.

- Это не все. Сегодня ночью арестовать всех китайцев, которые зарегистрированы в столице. Ноту они направили. Артисты. Клоуны.

- Что, всех? - переспросил Кухто. Даже он был несколько шокирован таким приказом – китайцы были верными друзьями Скалина, и об этом в стране знали все.

- Кроме посольских – всех. Я им покажу кузькину мать!

Они остановились у дверей кабинета главы правительства.

- А вот что касается заграницы... Там будет много работы. Скалин не уделял должного внимания этому вопросу. Только по Готскому его и удалось убедить. Какие идеи?

- Я полностью вас поддерживаю. Предлагаю создать специальное подразделение, из законченных профессионалов, у меня есть такие люди, бывалые, на них можно положиться. Что касается технологии, то мы в некоторых учреждениях Нурильска проверяли на заключенных способ распыления мельчайших частиц цианида. Один вдох – и все. И никаких следов. Очень эффективно и, как вы сказали, современно.

- Отлично. Это значительно более гуманный способ, чем стучать битой по башке, как товарища Готского. У тебя все?

- Прошу прощения, товарищ Никитов, есть тут одна проблемка, - Кухто в нерешительности замялся.

- Что еще?

- Мы на местах продолжаем операцию по зачистке архивов. В частности, это касается одного столичного района, где вы долгое время работали. Там попался крепкий такой кадр, очень заслуженный, из старой гвардии, отказывается отдавать 134     документы без официального предписания. Семьи у него нет. Денег не берет.

Уникальный случай.

- Пожар.

- Боюсь, потушит. Завзятый мужик. Как он сохранился – ума не приложу.

- А вы не бойтесь, – Никитов сделал многозначительную паузу. – Не бойтесь, только и всего. И запомните, на будущее: есть человек – есть проблема, нет человека – нет и проблемы.

- Понял, товарищ председатель правительства.

- Сами должны соображать, - буркнул Никитов. – Да, еще, чуть не забыл. Мне приходилось бывать в резиденции Скалина. Ну, что это там за дом? Хибарка какая-то, несолидно. Распорядись, пусть выстроят приличное здание, ну хотя бы трехэтажное, с библиотекой и бильярдом, да побыстрее. Кроме того, я думаю, надо подумать над расширением территории. Мне кажется, там неподалеку есть озеро?

- Да, примерно в двух километрах.

- Вот и отлично. А то река - рекой, а я озера люблю. Их удобно перестраивать в бассейны. Распорядись.

Новоиспеченный лидер страны развернулся и прошел в свой кабинет, ранее – кабинет Скалина, а там - в комнату отдыха. По неизвестной причине, Скалин ей практически не пользовался, и поэтому там был устроен настоящий склад – архив документов. Никитов уже не один день просиживал здесь с раннего утра до позднего вечера, разбирая папки. Именно среди них он обнаружил оригиналы своих запросов на устранение служителей культа и расстрелы крестьян, которые не желали отдавать хлеб в помощь обездоленной Франции, и множество других документов. Там были и документы, касающиеся страшного голода на юге страны, в результате которого умерли миллионы, и доносы на соратников по столичной партийной организации, и протоколы заседаний судов, на которых он свидетельствовал против друзей и членов правительства.

А еще в этой комнате были устроены два отличных изразцовых камина. Оба были растоплены, и в них уютно потрескивали дрова. Никитов задумчиво взглянул сначала на пачки документов, потом на камины. Затем он принялся тщательно, методично разрывать документы пополам и бросать то в один камин, то в другой.

Разумеется, это были бумаги, в которых хотя бы раз упоминалось его имя – они должны были быть уничтожены. А вот компромат на соратников подлежал тщательной сортировке и анализу. Позже все это богатство, аккуратно собранное и подшитое в папочки, ляжет в сейф и станет гарантией его спокойной старости. Борьба 135     за власть только начиналась, и в той борьбе пленных не берут. Врага нужно встречать во всеоружии.

Завещание Скалина Всех, кто хотя бы немного был знаком с правилами Системы, созданной ушедшим в вечность Вождем, мучил один вопрос – почему Никитов отпустил Пинского? Ближайший помощник Скалина, немало сделавший для того, чтобы машина репрессий функционировала надежно и без перебоев, остался на свободе в то время как все остальные, когда-то стоявшие близко «у тела», давно гнили в аду.

«Значит, он что-то знал», - так прокомментировал эту ситуацию в курилке правительства один из ветеранов движения. И он был абсолютно прав.

Когда у Скалина случился удар, Степан Пинский не отходил от тела умирающего Вождя ни на шаг. Он, как преданный пес, тихо и незаметно сидел рядом на табуретке, взирая немигающим взглядом на бесполезную врачебную суету. Но вот, за мгновение до того, как испустить дух, Скалин вдруг поднял руку вверх и попытался что-то сказать. Пинский тут же ожил. Он резко оттолкнул стоящего рядом с диваном врача и наклонился к Скалину. Он стал единственным, кто подставил свое ухо, пытаясь уловить слабые колебания воздуха, создаваемые отлетающей скалинской душой. Рука упала. Скалин умер. Но теперь только Пинский знал, что за последние слова слетели с уст покойного Лидера.

Когда Касик уже бежал к машине, а Александра рыдала на груди отца, Пинский находился совсем в другом конце дома – в рабочем кабинете Вождя. Он вошел в него быстрой походкой и стал внимательно оглядываться по сторонам. Там было много чего любопытного, но его почему-то, заинтересовала лишь стоящая на столе фотография Маргариты Оленевой в красивой серебряной рамке. Он присел за стол, повертел фотографию в руках, затем разобрал рамку на части и вытащил из нее то, ради чего прибежал в этот кабинет: сложенный вчетверо лист бумаги, спрятанный между собственно фотографией умершей жены Вождя и задней панелью рамки. Цены этому листочку не было. Это было последнее письмо – завещание Скалина.

Пинского взяли, как и всех остальных – уже на следующий день. С неделю его подержали в одиночной камере – для устрашения, а затем приступили к допросам. Но его встреча с представителями новой власти проходила совершенно иначе, чем, к примеру, допрос Касика. Того без труда раскололи, сразу отбив почки и селезенку.

Степан же просто и без обиняков заявил следователю, что готов сотрудничать с властями, однако разговаривать будет только с Никитовым лично, поскольку хочет сообщить новому председателю правительства нечто совершенно секретное, известное только ему, и никому более, намекнув при этом, что речь идет о последней воле Вождя. Никитов не стал кочевряжиться и без проволочек сам прибежал в камеру к Пинскому. Председатель правительства отпустил охрану. Они остались одни.

136     - Перед тем, как покинуть нас, Скалин прошептал всего три слова, - сказал Пинский, глядя в глаза Артура Никитова. – Он произнес «отдайте все...», а потом едва слышно прошептал «Маргарита».

Никитов сидел с глупым видом.

- Ну и что? Кому «отдайте все»? Причем тут Маргарита?

- Я не знаю, не расслышал, - сказал Пинский.

Никитов поднялся со стула.

- И это все? Ты ради этого просил меня прийти? Я пошел. Следователь ждет не дождется, чтобы продолжить ваш с ним разговор.

Он уже собрался постучать в дверь, давая знать охране, что его визит окончен.

- Нет, это не все, - Пинский был невозмутим. – У меня его последнее письмо.

Это завещание Скалина. Оно было спрятано в его кабинете, за фотографией Маргариты.

Рука Никитова, которой он собирался стукнуть в дверь, замерла в воздухе. Он резко обернулся к Степану.

- Завещание Скалина?

- Да, написанное им собственноручно. И если со мной что-то случится, оно станет известно не только в стране, но и далеко за ее пределами.

Никитов снова присел. Он лихорадочно соображал. Родственников у Степана не было – никого, ни жены, ни детей. Чем его взять? Обычно такие люди очень себя любят, вот и Степан всю жизнь при Скалине ходил напомаженный и с маникюром...

- Чего ты хочешь?

- Вы отпускаете меня и даете возможность уехать из страны. Копию письма я передам вам перед тем, как пересечь границу.

- Оригинал.

- Что – оригинал?

- Ты мне отдашь оригинал, а не копию. А я дам тебе спокойно уехать.

- Нет.

- Ах, нет. Ну, тогда поговорим через неделю. У нас тут есть отличный карцер – метр на метр, с подогревом, и без окон. Через семь дней, когда ты будешь похож на вяленую воблу, мы вернемся к этому разговору.

137     Никитов решительно встал и стукнул кулаком в двери.

- Открывайте! – закричал он.

- Подождите, - на лице Пинского отразилась внутренняя борьба. Она продолжалась ровно три секунды – он знал, с кем имеет дело. – Я согласен, прошептал он, склонив голову. Железные двери с ржавым скрипом отворились.

- Ну вот, и ладно, - Никитов отечески похлопал его по плечу. - До скорой встречи.

Пинский уехал из столицы через неделю. Он исчез тихо, как и не было его никогда. Никто не знает когда и как именно он передал Никитову завещание Скалина.

Те, кто уверял, что видел копии этого документа, позднее рассказывали, что в нем Вождь давал характеристику каждому из членов правительства и руководства партии.

В частности, о Никитове он, якобы, написал: «Блюдолиз и подхалим, клоун, которому нельзя доверять. При этом хитер, жалок и жесток. Мелкий человек». Но, увы, подтвердить подлинность этого документа ни тогда, ни позднее, так и не удалось.

Пятнадцать Отъезд на Север был осуществлен в обстановке максимальной секретности.

Никаких иллюзий больше не существовало. Максим, наконец, окончательно осознал всю глубину той пропасти, в которой оказалось общество благодаря Глебу Скалину и созданной им системе. Его переполняли гнев и ненависть, и с этим надо было что-то делать. Побег из этого проклятого города был каким-то выходом. Всем – друзьям и знакомым он, как ни в чем не бывало, рассказывал о планах на ближайшие дни и недели, а сам ждал рейса на Октябрьск. Из-за непогоды его откладывали уже третьи сутки.

Наконец, распогодилось. Максим обнял бабушку, понимая, что, возможно, видит ее в последний раз, подхватил на плечо неизменный рюкзак, и отправился в аэропорт. В этом городе его больше ничего не удерживало. Перелет прошел без проблем, если не считать довольно жесткой болтанки в грозовом облаке, и уже через несколько часов он сидел в плацкартном вагоне поезда на Когалым. В прошлый раз дорога на Дальний Север была волнующим приключением, теперь – вынужденной необходимостью.

Вагон был полупустой – ну кто по собственной воле будет кататься поздней осенью по раздолбанным северным железным дорогам? – и поэтому в купе Максим ехал один. Однако на первой же станции в вагон вошел, пошатываясь, помятого вида гражданин и плюхнулся на сидение прямо напротив Максима. От нежданного попутчика разило пивом и несвежим бельем, а в его глазах светилось желание выпить еще. Он достал большой грязный платок и высморкался. При других обстоятельствах 138     Максим попросил бы этого доходягу пересесть куда подальше – благо, в вагоне было полно свободных мест, но сейчас ему было не до конфликтов. Он машинально оглядел помятого гражданина и отвернулся к окну. Тем временем поезд тронулся.

Состав нещадно грохотал и раскачивался на плохо уложенных рельсах. Максим пристроился на нижней полке, положив рюкзак под голову, и прикрыл глаза. Маша, ее образ, не покидал его с того самого дня, как он очнулся в больнице. Думать о ней было невыносимо больно, а не думать – невозможно.

Тем временем незваный попутчик уставился на Максима и не сводил с него глаз. Наконец, Максим не выдержал.

- Что вы на меня все время смотрите? Я в дороге не пью и у меня нет настроения с вами разговаривать.

- Не пьешь? – ответил тот, слегка заикаясь. – Почему? Больной или идейный?

Максим про себя чертыхнулся.

- Слушайте, вы...

- Нет, дорогуша, - вдруг уже совсем иным, почти нормальным тоном произнес помятый субьект, - это ты меня послушай. Малява с Большой Земли пришла о беде твоей. Так вот, те козлы, что девку твою...ну...это...того... уже наказаны. Они, падлы, по наркоте сидели, так им вертухаи пообещали свободу в обмен на девку... По нашим понятиям, это западло. Их уже нет.

Максим не верил своим ушам. Он приподнялся и сел на лавке.

- Кто вы такой и откуда меня знаете?

- Да не знаю я тебя, меня просто послали передать тебе пару слов.

- Кто послал?

- Вот беда. Кто надо – тот и послал. Ишь ты какой любопытный... Отец Дмитрий послал, а то кто ж? Он у нас на поселении и царь, и бог. Многих из честной братвы спас, на путь истинный наставил, душу успокоил. Ты ведь не один пострадавший – его Дарью тоже замели, вычислили и замели. Она теперь в Когалыме в КПЗ чалится. Вот он и осерчал.

Но ты, того, не перебивай. Так вот, когда приедешь в Когалым, тебе скажут, что вертолеты у нас больше не летают. На станции будет тот же драндулет, что тебя в прошлый раз вез, и зазывать будут охочих до Усть-Кута добраться. Но ты на него не садись, и в Усть-Кут не едь. Там, в сторонке, телега будет с лошадьми, ты к ней прибейся, тебя свезут к реке, это недалеко, а там по воде, в обход поселений, доставят 139     поближе к 27-му километру. Хата Грозного – в твоем распоряжении, там уж и запасы завезены. Понял?

Максим кивнул. Доходяга встал и, пошатываясь и икая, побрел дальше по вагону, задираясь к каким-то бабкам, хотя и беззлобно.

По прибытии в Когалым все случилось, как и было сказано. Возле железнодорожной станции в ожидании клиентов паслось несколько машин, в том числе уже знакомый Максиму уазик, а с другой стороны – в гордом одиночестве стоял ржавый, но еще вполне дееспособный тарантас, запряженный лошадью.

Максим направился к нему, возница молча указал – садись, мол – и они потряслись по проселочной дороге куда-то в лес. Часа через два из-за сосен вынырнула серебристая дуга реки, а там, на привязи, – плот, как для сплавки леса. Возница передал Максима из рук в руки сплавщикам, и к концу дня он уже был на знакомом 27-м километре трассы номер 501.

«Вот уж не думал вернуться сюда еще раз, - мелькнула мысль, - да еще так скоро. Если бы это происходило не со мной, никогда бы не поверил».

- Сам-то дорогу найдешь? – спросили плотовые.

- Найду, - отвечал Максим. – Мне деваться все равно некуда.

- Ну, тогда, с Богом!

Дом Грозного был не заперт, но вот внутри него царил полный хаос. Все – нехитрые пожитки, мебель, - было перевернуто вверх дном, печь разбита, поленница во дворе разбросана, баня разворочена. Максим вздохнул, поставил рюкзак на пол, и принялся устраиваться. Первым делом он вернул на место кровать, худо-бедно развел в печи огонь, пусть и с гарью внутри хаты, но все-таки тепло, да и воды согрел для чаю и чтобы умыться. Затем усталость взяла свое и уже к полуночи он спал, как убитый, даже раздеться сил не осталось.

Продрав к утру глаза, он обнаружил, что в хате находится не один. За столом, похрустывая сухарями с чаем вприкуску сидел отец Дмитрий.

- Здравствуйте, святой отец, - произнес Максим, поднимаясь с кровати. – Спасибо вам за помощь, я понял, что это вы обо мне позаботились.

- Здравствуй, сынок, - отец Дмитрий поднял на него глаза. Он пребывал в расстроенных чувствах, это было заметно невооруженным глазом. – Ты иди ополоснись, и, давай, садись за стол, поговорить нужно.

Джон Стюарт, американец 140     Александра твердо решила не повторять главную ошибку своей матери. Та всю жизнь пыталась, да так и не решилась бежать от судьбы. Все годы жизни со Скалиным она боролась за свою любовь, и ушла в иной мир, к своему счастью так и не узнав, что такое быть в родстве с умершим тираном, а уж остаться единственной наследницей его имени – и подавно. Ася испила эту чашу до дна.

После смерти отца она превратилась в затворницу. Александра перестала выходить в люди, уволилась с работы. Ее редко видели вне дома, а когда видели, она всегда была в темных, мешковатых платьях, закутанная в платок. Ей казалось, что когда она будет идти по улице, люди будут указывать на нее и говорить – вот она, дочь палача и убийцы. День за днем она проводила в своей квартире, выкуривая сигарету за сигаретой, иногда заливая тоску вином. Александра пережила все:

предательство бывших соратников и прислужников;

страшную правду о том, куда исчезли близкие им люди – дядя Арсений и тетя Аля, Диджек, Авель и Борис, многие другие;

чтение писем нескольких друзей, переживших лагеря и тюрьмы, в которых они самыми страшными словами обвиняли отца. Уже через несколько недель после смерти Скалина Артур Никитов, который раньше за счастье почитал ступить на порог их дома, занялся беспощадной критикой ушедшего Вождя. Александра была вынуждена сменить фамилию на Оленева, чтобы стать невидимой хотя бы для некоторых, хотя бы на какое-то время. В первые месяцы после смерти Скалина люди сначала протягивали, а потом брезгливо одергивали руку, когда она называла свое имя. Это привело ее на грань безумия и, возможно, жизнь дочери Вождя закончилась бы в психиатрической клинике, если бы не встреча с Джоном Стюартом, американцем – переводчиком и журналистом. Он стал ее третьим мужем.

Они познакомились в издательстве, куда Александра, филолог по образованию, со временем устроилась на работу литредактором. Отец не оставил ей никаких средств к существованию, и поэтому хлеб насущный ей пришлось добывать самой.

Асе посчастливилось еще в университете выучить, как следует, английский (среди множества спецработников и нескольких дипломатов она была единственной гражданской слушательницей курсов английского языка), и в издательстве она помогала с переводами иностранной литературы. Однажды к ним пришел Джон Стюарт – автор книги об истории рабочего движения в США. Они вместе в течении несколько месяцев работали над переводом и стали близки, в первую очередь – духовно, затем – физически. Джон был очень приветливым и симпатичным ирландцем, курил, как отец, трубку и умел ухаживать. У него было круглое доброе лицо с полными губами и мягко очерченным подбородком. Он любил музыку и живопись, и их вкусы удивительным образом совпадали. Он отлично знал репертуар столичных театров, и они стали ходить туда вместе. Она боялась поверить своему счастью. Работа продвигалась, а вместе с ней и их отношения. Александра смертельно боялась признаться ему, чья она дочь. Собственно, она так и не решилась это сделать – нашлись доброхоты, которые сделали это за нее.

141     Одним пасмурным осенним утром Джон зашел в кабинет литредактора с озабоченным выражением лица. Александра почуяла что-то неладное, отложила рукопись в сторону, сложила руки на столе. Обычно он целовал ее при встрече, но в этот раз просто сел напротив.

- Почему ты мне не сказала?

- О чем?

- Кто твой отец.

- А что это меняет?

- Это, может быть, ничего не меняет, но, согласись, это важная информация.

Александра насупилась:

- Да, я дочь Скалина. Презираешь? А мне все равно!

- Дурочка, - Джон поднялся и подошел к ней, обнял. – Почему это я должен тебя презирать? Я тебя люблю. Просто мне было неприятно, что ты мне не доверяешь. Такие вещи – это, прежде всего, признак доверия.

Александра отвела глаза в сторону.

- Я боялась тебя потерять, - тихо произнесла она.

- Не бойся, никогда и ничего. Я - с тобой.

Его поддержка в буквальном смысле спасла Александру. Ее мир вновь стал цельным, в нем появились смысл и радость. После года свиданий и совместной работы над книгами они поженились. Александре казалось, что все, это, наконец, надолго, возможно - навсегда, что прошлое кануло в Лету насовсем. Она больше не дочь Скалина. Теперь она – жена известного американского журналиста, Алекс Стюарт. Увы, эйфория прошла очень быстро. Прошлое не отпустило ее.

Преемник. Продолжение Те, кто надеялся, что со смертью Скалина в стране наступит рассвет, глубоко ошиблись. Созданная им машина все еще крутилась, пусть и не с той мощью, что прежде, а по инерции, но ночные аресты, суды и расстрелы продолжались. Из колоний выходили те, кто попал туда при Скалине, а их места занимали новые рабы – теперь враги Никитова. Счет шел на сотни тысяч, но какие могут быть колебания, когда речь идет о власти? Глеб Скалин хорошо воспитал свое окружение – первым делом следовало выкосить все колоски, которые хоть как-то возвышаются над другими, а потом уже можно собирать урожай. Товарищи Никитов и Кухто знали свое дело.

142     В эти дни случилось то, о чем Александра боялась и думать – пришло письмо из Чикаго. Джона отзывали домой. Ася была на грани нервного срыва, но Джон и здесь пришел ей на выручку. Он предложил Александре поехать с ним. Она, разумеется, согласилась. Но это легко сказать – уехать в Америку. Выехать из страны можно было только по особому разрешению властей. В ее случае это должно было быть личное решение Никитова. Александре пришлось, преодолевая презрение и даже брезгливость, попроситься на прием к преемнику отца. Без него выехать из страны было невозможно. В ответ последовало молчание. Она продолжала звонить в первую приемную, где ей сначала вежливо предлагали перезвонить завтра, а затем стали просто бросать трубку. Это продолжалось где-то с месяц, день за днем, без всяких объяснений.

После нескольких недель напряженного ожидания она все-таки получила приглашение на встречу, но в весьма странной форме. Это была написанная от руки на клочке бумаги записка, в которой ей предлагалось в назначенный день и час быть на перроне маленькой железнодорожной стации в километрах двухстах от столицы.

Там едва ли на минуту останавливался всего один проходящий поезд. Александра воспользовалась этой минутой и вышла из вагона. Поезд тут же умчался. На перроне посреди бескрайних полей она осталась совершенно одна. Это было то еще зрелище – столичная дама в строгом немецком костюме, меховой накидке и шляпке, на каблуках, посреди пустынных полей уже скошенных зерновых.

Вдруг из небольшого помещения станции выбежал перепуганный дежурный.

- Вы – Александра Оленева?

- Да, - удивилась Ася.

- Минуточку, прошу вас.....

Дежурный убежал, но через минуту вернулся уже с сигнальным флажком в руках.

- Они уже едут!

Тотчас вдали послышался паровозный гудок. Вслед за ним показался поезд, который при ближайшем рассмотрении оказался тем самым литерным бронированным составом, который когда-то строил и комплектовал для отца ее дядя Павел. Поезд притормозил и из главного вагона, расположенного, как ему и положено, в середине состава, выскочил офицер. Он ловко подхватил Александру под руку и буквально втянул в вагон. Поезд тотчас ускорил ход и проследовал дальше, по ему одному известному маршруту. Александра прошла внутрь вагона. Там, в просторном рабочем кабинете, хорошо знакомом ей с тех времен, когда его занимал Скалин, за совершенно пустым столом, накрытом белой скатертью, сидел Артур 143     Никитов. Он жестом пригласил ее присесть напротив, но сам даже не поднялся на встречу. «Хамло», - подумала про себя Ася.

Никитов какое-то время молча ее рассматривал, а затем сказал самую тупую фразу из всех возможных в данной ситуации:

- Красива, как мать.

- Спасибо за комплимент, товарищ председатель правительства, - как можно более официально произнесла Александра. – И спасибо, что согласились со мной встретиться. Правда, этот полустанок....

- А вы думали, я стану встречаться с дочерью Скалина в резиденции, у всех на виду? Может, еще прессу пригласить? Телевидение? Мы навсегда свергли имя вашего отца с пьедестала, на который его вознесли Крыжовников, Чижов, Касик и примкнувший к ним Константинов. Пусть Вождь почиет себе спокойно. Но все, кто носит его фамилию, теперь принадлежат к касте неприкасаемых. Я вот недавно в Индии побывал, там такая каста есть. Слыхали?

- Слыхала. Но это не имеет значения, - произнесла Александра отрывисто. Ей был крайне неприятен этот человек, ранее почитавший за счастье удостоиться чести припасть к руке отца, а теперь развалившийся в его кресле с наглым выражением на своей бесцветной физиономии.

- Хорошо, - Никитов подался вперед и сложил перед собой руки. – Что вам от меня нужно?

- Я прошу разрешения уехать из страны. Мой муж – американец, журналист и его переводят обратно в Чикаго. Я хочу уехать с ним. Его зовут Джон Стюарт.

Лицо Никитова не выражало никаких эмоций. Он молчал, лишь слегка кивнул головой, как бы говоря: «да-да, мы в курсе». Александра не знала, что делать дальше и чувствовала себя растерянной. Она достала сигарету и закурила. Никитов машинальным движением достал из-под стола пепельницу и поставил перед ней. Асю передернуло. Это была пепельница отца, сделанная из слоновой кости, великолепная резная работа, подарок каких-то южноамериканских индейцев. Наконец, хозяин кабинета прервал затянувшуюся паузу.

- И как вы это себе представляете? Дочь Скалина, его единственная наследница, мать двоих его внуков, собирается покинуть страну, в которой родилась и выросла? Что скажут газеты? Запад слюной истечет от восторга, обсасывая такую сногсшибательную новость.

Александра сначала хотела сказать, что ей до чертиков безразлично кто и что скажет по поводу ее отъезда, но потом сдержалась.

144     - Но мы любим друг друга. Я могу сама объяснить все прессе, и здесь, и там.

Это сугубо личное дело, в нем нет никакой политики.

- Хо-ро-шо, - протяжно сказал Никитов, - что же, нам нужны свои люди в логове врага.

- Что вы имеете ввиду? – вспыхнула Александра.

- Знаете, как трудно внедрить своего человека в Америку, да еще в сердце рабочего движения США – Чикаго, да еще в газету? – доверительно произнес председатель правительства. Он слегка подался вперед. – Мы будем рады помочь вам, если вы согласитесь время от времени информировать наше посольство в Вашингтоне обо всем, что может представлять интерес для нас. Вот я вам скажу, к примеру, Нафталин, - знаете ведь такого? – так он же простой портовый бандит, мошенник и жулик, приторговывал золотишком, наркотой, сел в тюрьму по уголовной, между прочим, статье. Но вовремя стал с нами сотрудничать – и как закончил! – три ордена, генерал, уважаемый человек.

Ася подумала, что он бредит. Она вскочила.

- Вы сошли с ума? В этой стране все сошли с ума? Нафталин, которого утопили в выгребной яме – уважаемый человек? Вы думаете, я ничего не знаю? И вы хотите, чтобы дочь Скалина превратилась в обычную шпионку, да еще мужа использовала для этой цели? Вы решили сделать из меня Мата Хари? Как жаль, что мой отец не разглядел вовремя, кто из его соратников чего стоит!

- Вот как? – Никитов вальяжно откинулся в кресле. На его лице не дрогнул ни один мускул. – Да, вы правы, ваш отец много чего не разглядел при всей его широко разрекламированной прозорливости. Поэтому нам теперь и приходится исправлять его ошибки. А о том, что вы дочь великого вождя Скалина, нужно было думать раньше – когда угробили первого мужа и едва не отправили на тот свет второго, когда меняли любовников, как перчатки, когда забросили двух своих детей, когда сошлись с каким-то америкашкой! Мы многое о вас знаем, даже то, о чем вы сами не подозреваете.

- Ах, так? Вы и в постель ко мне залезли? Так вы тоже не подозреваете, что о вас написала моя мать, Маргарита Оленева, в своем дневнике! Она была свидетелем одного ночного разговора отца с неким Никитовым, когда тот выпрашивал санкцию на убийство посла Ватикана, который, якобы, мешает коллективизации в южных районах страны. И тот был убит, а молодой Никитов после этого был переведен из переферии в столицу!

Никитов изменился в лице. Его люди так тщательно прошерстили все архивы, уничтожая документы и свидетельства, которые могли бы быть использованы против 145     него, а тут такая новость! То, о чем говорила Александра, имело место быть. Но тогда они со Скалиным были вдвоем, в его доме, где их никак не могли подслушать посторонние уши. И вот, оказывается, кто еще не спал в ту ночь... А ведь в таком дневнике много чего еще интересного можно накопать, и не только о нем... Мало ли кто о чем по ночам со Скалиным разговаривал...

- Хорошо, - Никитов изменил тон на более приветливый, - да вы присядьте, мы ведь разговор еще не закончили. Будем считать, что произошло недоразумение. Я не имел ввиду ничего плохого. Я хочу сделать вам другое предложение – простое и понятное. – он сделал паузу:

- Меняемся – вы мне дневник, оригинал, написанный рукой вашей матери, а я вам разрешение на выезд. Учтите, что ее почерк мне хорошо знаком.

У Аси внутри все похолодело.

- Этот дневник – все, что у меня осталось от матери. Я ведь ее совсем не помню. Как у вас язык поворачивается предлагать мне такую сделку? – возмутилась она.

- Не хотите – не надо, - лениво произнес Никитов. – Только разрешения на выезд вам не видать. – Он прихлопнул рукой по столу. - Скажите еще спасибо, что я с вами разговоры разговариваю, а то ведь недолго и обыск в квартире провести...

Может, что еще найдем там из запрещенной литературы.

Внешне Никитов старался не подавать виду, но внутри ему уже страшно не терпелось получить дневник, и как можно скорее.

Александра присела на стул и постаралась взять себя в руки. Военными действиями тут ничего не добиться. Она уже поняла, что, имея дело с подонком, невозможно надеяться на его порядочность. Ведь он прав: людям Кухто ничего не мешает хоть сегодня запросто вломиться к ней в дом и забрать дневник. Боже, зачем она проговорилась! Ей так был отвратителен этот человек, эта страна, что Александра была согласна на все.

- Хорошо, я согласна. Но какие у меня есть гарантии, что вы выполните свое обещание?

- Ну что же, я рад, что мы договорились, - Никитов противно улыбнулся. – А гарантий у вас нет никаких, ни с дневником, ни без него. Гарантии в этой стране даю только я. Будем считать, что у вас есть мое слово. Все-таки, товарищ Скалин был нечужой мне человек и члены его семьи для меня – как родные.

Он нажал кнопку вызова и в дверях кабинета тут же показался пожилой подтянутый официант в белом френче и перчатках, с подносом в руках. На подносе 146     стояло два бокала с красным вином. Один бокал предназначался ей, второй – Никитову.

- Предлагаю выпить за ваше светлое будущее. Я, честно говоря, не уверен, что ваш выбор самый верный, но это ваш выбор, и мы будем его уважать, - произнес он, поднимая бокал.

Александре вовсе не хотелось с ним пить, но ей ничего не оставалось, как согласиться. Они слегка чокнулись, и Ася сделала два глотка. Никитов тоже пригубил вино и поставил свой бокал на стол. В этот момент поезд дернулся и его бокал опрокинулся, разливая красное вино по белой скатерти. «Как похоже на кровь», подумала Ася. Она поднялась.

- Я хотела бы вернуться домой. Вы меня высадите на какой-нибудь подходящей станции?

- Конечно, - произнес Никитов, вставая из-за стола и почему-то снимая пиджак френча.

Вдруг поезд качнулся еще раз, - или это в голове у Аси зашумело вино? – и она почувствовала сильное головокружение.


- Вам нехорошо? – участливо спросил Никитов, подходя к ней. – Пройдемте к дивану. Прошу вас.

Огромный роскошный кожаный диван был украшением кабинета. Дядя Павел когда-то привез его из Европы – подарок тальянских товарищей - специально для Скалина, который любил на нем спать. Пару раз в детстве этой привилегии удостаивалась и Александра.

Никитов участливо подвел ее к дивану. Его сухое лицо с резко очерченными скулами и впалыми щеками изображало заботу. Вдруг он резко толкнул ее двумя руками в грудь. Александра неловко упала на спину, ее шляпка слетела за диван.

- Что вы делаете? – попробовала она возмущаться.

- Восстанавливаю историческую справедливость, - прошипел Никитов. Он снял с плеч подтяжки и стал расстегивать штаны. – Когда-то этот подонок Чижов по приказу твоего отца сделал то же самое с моей женой. Он ее таким способом допрашивал на предмет моей антигосударственной деятельности. Теперь я возвращаю долг.

Он накинулся на Александру с неожиданной яростью и ловкостью. Несколько хорошо отработанных движений – и юбка немецкого костюма мгновенно оказалась задранной вверх, жилетка и блузка остались с вырванными пуговицами, дорогое атласное белье – разодранным в клочья. Александра пробовала защищаться, однако 147     вино, в которое, очевидно, что-то намешали, отняло у нее силы. Ее ногти не проникали через прочную белую сорочку Никитова, сшитую из грубого полотна. У нее было с десяток мужчин, разного возраста и темперамента, но никогда еще ее не брали так грубо и подло, с такой маской равнодушия на лице. Никитов банально изнасиловал ее, а когда закончил, то встал, вытер вспотевшую лысину платком, надел штаны и подтяжки, расправил рубашку.

- А вы, товарищ Никитов, оказывается, самая обыкновенная сволочь, произнесла Александра, с трудом приходя в себя. Она медленно поднялась с дивана и принялась поправлять то, что осталось от ее изысканного костюма. Поезд издал гудок и начал замедлять ход. Через минуту тот же офицер, что привел ее сюда, заглянул в дверь.

- Помоги даме, - бросил ему Никитов, усаживаясь за стол. – Она выходит на этой остановке. И распорядись про горячий обед. С водкой и пельменями. Женщин на сегодня достаточно.

Побег из рая Надо ли говорить, что после столь близкого знакомства с нравами «преемника трона» Александра укрепилась в мысли бежать из этой страны как можно скорее.

Она, разумеется, скрыла от мужа то, что с ней приключилось в поезде – в сочувствии она не нуждалась, а предпринять что-либо в ее защиту он все равно бы не смог. Дома Ася внимательно просмотрела дневник матери еще раз, скопировала некоторые особо важные страницы – для себя и для истории, а оригинальный текст, написанный рукой Маргариты Оленевой, ей пришлось упаковать в конверт для Никитова. Она ужасно сожалела, что в порыве эмоций упомянула о дневнике. Было бы неплохо иметь при себе такой компромат на этого негодяя, да и на других деятелей современности, которые теперь с неимоверной легкостью порочили имя отца, а при его жизни лизали сапоги и клялись в верности. Тогда она еще не подозревала, что эту тетрадь ей все равно не дали бы увезти с собой – чувство самосохранения у нового вождя было развито не хуже, чем у его предшественника. Она передала дневник вместе со своим паспортом в приемную Никитова в запечатанном конверте. Ей ничего не оставалось, как надеяться, что председатель правительства сдержит свое слово. Через две недели в почтовом ящике валялся ее паспорт с вложенным в него разрешением на выезд, только для нее, без детей. Что же, им и вправду лучше было оставаться с Жадновым.

Она стала готовиться к отъезду.

Собственно сборы заняли совсем немного времени – ей казалось смешным тащить с собой за океан много барахла, да и что там носят оставалось загадкой. Она сложила в один большой чемодан все самые лучшие вещи, привезенные еще при жизни отца из-за границы, фотографии, несколько любимых книг, украшения.

Разумеется, среди бумаг, с которыми она не хотела расставаться, были и письма к ней 148     Скалина. В них все еще светилось то трогательное, давно забытое слово «папа», за которым она очень скучала. Тем временем Джон тоже закончил свои дела в издательстве и взял билеты на самолет. Им предстояло сначала перелететь в Европу, а там пересесть на рейс до Нью-Йорка. До отлета оставалось два дня.

Она решила посвятить их городу, в котором родилась и выросла. Для нее он был неразрывно связан с памятью об отце. Но при нем это был другой город. Теперь о Глебе Скалине напоминал только его облитый черной краской памятник в самом центре, а в остальном на каждом подходящем для этой цели месте ее встречали портреты Артура Никитова. Видеть этого мерзавца ей было больно, особенно наблюдая, как он создает собственный культ, ожесточенно критикуя Скалина.

Невозможно было уехать из этой страны, не посетив могилу матери. Стыдно признаться, но она давно там не была, и как раз близилась очередная годовщина ее смерти. Именно тогда с Александрой произошел странный, почти мистический случай, о котором она никому не рассказывала, да и некому было. Джон, как истинный американец, не особо обращал внимания на ее переживания, а дети, которых случившееся с ней могло бы еще в какой-то степени заинтересовать, были далеко.

Ася отправилась на кладбище, взяв с собой внушительных размеров букет из двадцати белых роз. Потом, в Стране Шасливых Американцев, она узнает, что там четное число цветов в букете является нормой, а не признаком траура, как у православных. Но это будет потом. А в тот день, в строгом черном пальто и небольшой шляпке с вуалью, в черных перчатках и туфлях-лодочках на невысоких каблуках она пришла к белому мраморному памятнику Маргариты Оленевой.

Памятник был сработан на славу – высокая стела, увенчанная женским бюстом. Мама была именно такой, какой ее помнила Ася – красивой и грустной. Шагах в семи перед памятником была сделана скамейка из такого же мрамора, и на ней иногда любил сиживать отец. Потом он перестал сюда ходить – видимо, боялся оставаться надолго лицом к лицу с Маргаритой. Ведь он, и только он, знал всю правду о ее смерти.

Накануне прошел небольшой дождик, на кладбище пахло прелой землей и мокрым дымом от костра. Александра оглянулась. Вблизи ограды рабочие жгли собранные листья. Они гореть не хотели и отчаянно дымили, так что все кладбище было окутано будто волокнами тумана. Ася подошла к могиле, которая выглядела удивительно ухоженной, и положила на плиту букет. Все было очень красиво и задевало за живое. Александра едва не расплакалась, достала платок и вытерла набежавшую слезу. Затем она решила присесть на скамейку, чтобы выкурить сигарету. Вообще-то, после замужества с Джоном она курила мало, но сейчас настроение было в самый раз. Ася повернулась в сторону скамейки и замерла, так и не достав из кармана пачку. На скамейке сидел человек.

149     Только что, когда она подходила к могиле, вокруг было пустынно – ни души.

Откуда же он взялся? Это был моложавый, судя по фигуре, черноволосый мужчина в серой шинели без погон и с поднятым воротником, будто ему было зябко, и в фуражке, надвинутой на глаза. Солнце уже садилось. Рассеянный в дыму осенний свет падал сзади, так что лицо мужчины разглядеть, как следует, было невозможно.

Но вся его усталая фигура с опущенными плечами, сложенными на коленях руками и склоненной на грудь головой могла служить олицетворением скорби. Так они и замерли оба в проплывающей над кладбищем сизой дымке – женщина в черном возле памятника и скорбящий мужчина на скамейке. Темнело. Откуда-то послышался колокольный звон. Человек, до этого сидевший неподвижно, вдруг вздрогнул. Он будто очнулся, поднял голову и посмотрел прямо в глаза Александре. Затем поднялся и быстрым шагом ушел за деревья, растворившись в рукотворном тумане. Все произошло так быстро, что колокол не успел сделать и трех ударов. У Александры подкосились ноги, и ей пришлось опереться на памятник. Она могла бы дать голову на отсечение, что человек, только что сидевший в нескольких шагах от нее, был ее отец, только в молодости.

Александра вернулась домой сама не своя, но поделиться тревогой было не с кем. «Как же так, - подумалось ей, - ни одной родной души рядом...». Александре пришлось обдумывать тот случай самой. Она пришла к выводу, что дух отца, испытывая угрызения совести в связи со смертью Маргариты Оленевой, все никак не мог успокоиться и по прошествии стольких лет. О, если бы отец только знал, что творят его бывшие соратники и подчиненные, и что приходится переживать ей!

Верно, ох как верно написал еще в 1919 году Максимилиан Волошин:

Я сам - огонь. Мятеж в моей природе, Но цепь и грань нужны ему.

Не в первый раз, мечтая о свободе, Мы строим новую тюрьму.

Бежать отсюда, бежать! Ей не нужны ни цепи, ни грани! Новой тюрьмы ей не выдержать!

На следующий день Александра сходила в церковь – очистить душу и помолиться за мать. Здесь ей нечего было бояться, даже призрака отца – он не верил попам и презирал религию. А она пришла к Богу вскоре после его смерти, в момент, когда стало совсем плохо и в голове уже роились мысли о самоубийстве. Это произошло как бы случайно – однажды, выйдя в магазин за покупками, она, закутанная в платок и в стареньком пальто, столкнулась на улице с батюшкой – тот прямо в рясе и черном головном уборе бодро шагал по улице. Это был совсем нестарый еще человек с ясными глазами и небольшой аккуратной бородкой. Они разговорились. Или он узнал ее, или прочитал тоску неземную в ее глазах – так 150     никогда и не признался. Но с той встречи отец Никодим стал для нее душевным другом и собеседником, окном в духовный мир. Он окрестил ее тайно, научил молиться и прощать. И то, и другое впоследствии ей очень пригодились. Она даже в какой-то момент собралась уйти в монастырь. Отец Никодим дал ей рекомендацию в одну из немногих сохранившихся при Скалине обителей. Однако когда там узнали, что за послушница к ним просится, настоятельница перекрестилась и отказала, и рекомендация не помогла. А потом в ее жизни появился Джон Стюарт. Он и стал началом ее новой жизни.


Шестнадцать - Как ты уехал, - отец Дмитрий пододвинул Максиму хлеб со смальцем и дымящуюся кружку чаю, - шума было – мало не покажется. Николай и старшина Ярин как осатанели, прости, Господи. Перевернули весь поселок вверх дном, пока до почты не добрались. А у нас ведь почта не каждый день ходит... Вот они отправление твое и нашли в уже опечатанных почтовым служкой мешках. Тогда и депешу отстучали в столицу – и про адрес девушки твоей, и про изъятый дневник. Потом Дарью мою вычислили и в КПЗ отправили. Получили, сукины дети, прости, Господи, по награде, теперь вещи пакуют, говорят, их на повышение в Октябрьск переводят.

Я тогда за кое-какие ниточки-то дернул, - я ж тебе говорил, что у нас на Севере радио иначе работает, особенно тюремное, - вот нам и стало известно о твоем горе. Я помолился за девочку твою, царство ей небесное, а супостатов тех, что грех сотворили, Господь уже наказал – они теперь в аду раскаленную лаву лаптями хлебают, и не сомневайся.

Мы и бабуле твоей подсказали спрятать тебя пока здесь, у нас, пусть все поутихнет, поуляжется. Что, удивлен? Ну да, пока ты там без сознания в больнице отлеживался, мы с ней по-нашему, по-северному поговорили, фото мужа передали, чтобы поверила нам. Здесь, в подполе, - он показал пальцем вниз, - братва продуктов подкинула, ружьишко есть, так что тебе, Максим, придется зиму тут зимовать, почуешь, как это ссыльным было несладко. Я буду время от времени наведываться, а ты держись, держись, и пиши, теперича это твоя жизнь и главная забота.

- Спасибо вам, отец Дмитрий, - твердым голосом сказал Максим. – Я теперь готов ко всему. Вот только не знаю, как совесть свою успокоить – я ведь стольких людей подверг ужасным испытаниям из-за этого дневника... Мой Учитель Иван Миронович и Маша погибли, ваша дочь Дарья вот в тюрьме... За что это все? Что же это за люди такие, которые вот так, запросто, ни за что могут уничтожить, растереть в порошок, сломить, унизить...

- Ты себя не кори, - весомо произнес отец Дмитрий, - ты зла никому не задумывал. А что до остальных, так это их личный выбор – вершить зло ведь никто не неволит. Иным кажется, что они вот так могут преступать законы божеские и 151     человеческие, и им все сойдет с рук. Ан, нет, так не бывает... Не сами, так дети их заплатят, внуки. Уж на что всесильными казались Крыжовников, Чижов, Нафталин, Касик, а не спасло их дьявольское служение Хозяину – все нашли свою жуткую и безвременную смерть. Да и сам он умер некрасиво. Некоторых скалинских прихвостней, когда до них черед доходил, особенно прокуроров, их же бывшие соратники с радостью отправляли в камеры к уголовникам, чтобы те развлеклись. Так вот, прокурорские, в надежде жизнь сохранить, и рассказывали блатным всю правду про так называемые скалинские судебные процессы, которые больше напоминали спектакль в театре. Говорят, Вождь самолично наблюдал за действием из особой комнаты, контролируя точность исполнения написанных им самим инструкций.

- Пусть, тогда не было другого выхода, я это еще могу как-то понять, - перебил его Максим, - но ведь Петрунь Корзинов – не Скалин, времена другие, что же теперь заставляет людей пожирать друг друга?

- Страх, это самое главное животное чувство. И потом, они ведь иначе просто не умеют. У каждого из них в семьях тоже были аресты и расстрелы, следов жен некоторых высоких чиновников, даже членов правительства, до сих пор найти не могут, а ведь уже полвека позади. Ну, представь себе мысленно картинку: сидит какой-нибудь министр на заседании правительства, которое ведет Скалин. Потом приходит домой, ложится с женой в кровать, любовь у них случается, как тут посреди ночи – стук в дверь, люди в черных плащах. И говорят ему: ваша жена – шпионка.

Он: да как же, да я ее знаю всю, с потрохами, не может она быть врагом народа, а ему – да нет, товарищ, вы плохо ее знаете и все, разговор окончен. В такие небылицы заставляли верить, - отец Дмитрий с чувством покачал головой. - И потом ту же жену – да в мужскую камеру часика на два... – Максим при этих словах вздрогнул, как от прикосновения к оголенному проводу. Отец Дмитрий взял его за плечи. – Прости, Максим, что на рану наступил, но ты ведь о тех временах писать будешь. Не было и нету для них ничего святого. Одно слово – оборотни!

Максим проводил отца Дмитрия до калитки.

- Могу я вас кое - о чем спросить? – несколько неуверенно произнес Максим.

- Конечно. Чем могу?

- Мне в Слунаохре сказали, что отец Василия Иван не был никаким референтом Скалина, а просто охранником в УстьЛаге, и Грозный – не фамилия вовсе, а прозвище, которое заключенные ему дали за грубость и жестокость. Это правда?

Отец Дмитрий покачал головой:

- Вот оно что? А кто тебе про референта говорил? Василий? Выдумщик он был известный... Охранником его отец был, это правда, да не вся. Грозным его прозвали 152     вовсе не за грубость-жестокость, а за умение постоять за себя. Ты ведь уже знаешь, что в каждом «Лаге» были и уголовники, и политические? Так вот, на Ивана как-то уголовники напали, бежать хотели, так он от них отбился, бежать им не дал, за что и прозвище от них получил. Красиво получилось: Иван Грозный! А к политическим он относился хорошо, и это из-за твоего деда. Дело в том, что однажды среди зимы зеки у Ивана сапоги умыкнули, и тот на службу в ботинках ходил, едва дуба не врезал. Вот тогда-то Михаил Романов ему знаменитые сапоги и стачал. Деда твоего ведь со временем в опорный пункт определили, начальникам обувь чинить, там они с Иваном и познакомились. Жаль, заболел потом Романов чахоткой, да умер, а так Иван его до освобождения точно бы довел... У него ведь тоже жену арестовали, мать Василия, так что у Грозных свои счеты с ребятами скалинскими были...

Отец Дмитрий вздохнул, махнул рукой и ушел, а Максим вернулся в дом.

Возле печи его ждал еще один сюрприз – там, положив голову на лапы, невозмутимо, и как ни в чем не бывало, лежал немного потрепанный, но все еще боевой пес Гном.

Страна Шасливых Американцев Из дому они с Джоном уезжали на такси. Всю дорогу до аэропорта Александра не отрывала глаз от города, столь плотно наполненного воспоминаниями детства и юности. Стоило закрыть глаза, как в ушах начинали звучать запавшие в душу с детства марши праздничных парадов и приветственные крики в адрес отца... Она не была сентиментальна, однако ясно осознавала, что уезжает насовсем, и поэтому с особенной остротой вглядывалась в мир, прямо на глазах становящийся прошлым.

Вот, в этом парке они познакомились с Григорием, а вот там, на бульваре, под сенью старых лип, она любила сидеть, сбегая с тошнотворных занятий в университете...

- Расставание – это удивительная вещь, - сказала она Джону. – Ты уедешь, а город останется, вроде точно такой же, и все-таки другой, и уже никто не вспомнит, как ты жил в нем...

Джон улыбался и согласно кивал головой. Он был намного старше Александры и немало городов сменил на своем веку. Ему хорошо было знакомо это чувство.

- Сделайте, пожалуйста, еще круг, - попросила она водителя.

Она не плакала, просто желала этому городу счастья, а людям – терпения и любви, этих двух исконно женских качеств, которых нам всем вечно не хватает.

Романтические мысли развеялись в аэропорту. Прохождение формальностей происходило по легко предсказуемому для страны Никитова сценарию. Джону очень быстро оформили паспорт и багаж, и он без проблем прошел в зону для посадки. А вот ее документы пограничник куда-то унес, затем вернулся через полчаса с весьма недовольной физиономией. С ним пришел невзрачный тип в штатском, который 153     предложил Асе взять чемодан с личными вещами и пройти с ним. Ей пришлось пережить процедуру унизительного досмотра багажа, когда два мужика облапывали своими руками каждую ее вещь, включая белье. Александра не сводила с них глаз.

Они, несомненно, испытывали почти садистское удовольствие от того, что имели возможность унизить дочь самого Скалина. Надо было видеть эти слюнявые рты и похотливые потные пальцы, когда они перебирали ее трусики и лифчики, прощупывая каждый шов. Александра могла поклясться, что как минимум один из них кончил. Но настоящим ударом стало требование оставить на родине ее драгоценности, включая брошь, доставшуюся Асе от матери. И речь-то шла всего о нескольких безделушках и колье, подаренных ей в свое время дядей Павлом и мужьями. По бегающим глазкам мужиков Александра поняла, что все это достанется теперь им. Она попробовала возразить, что эти украшения – ее частная собственность, на что холодным тоном ей было сказано просто и доступно: «Либо вы подчиняетесь законному требованию властей, либо мы отменяем ваше разрешение на выезд». У нее не было выхода. Начинать препираться с ними значило сорвать отъезд с непредсказуемыми последствиями, ведь Джон уже прошел границу и его виза аннулирована... Дорога назад была заказана. «Забирайте, черт с вами, - она кинула завернутые в ткань украшения на стол, - подавитесь ими». Что было разговаривать с этими двумя куклами, ведь имя кукловода ей было хорошо известно.

Трудно описать чувства человека, вырвавшегося на волю из душной тюрьмы.

«Прощай, прошлая жизнь, – мелькнула мысль, когда самолет оторвался от взлетной полосы, - прощайте тираны всех мастей и их прислужники! Вам меня больше не достать! Я – свободна! Свободна!». Она вдруг подумала, что не сходила на могилу отца. Ей было ужасно больно видеть его, облитого пополам черной краской. Мир тебе, Глеб Скалин, и Бог тебе судья!

Короткая остановка в Европе запомнилась безумно вкусным кофе, ароматами изысканных духов и хороших сигарет. Во время перелета над океаном Джон спал, а Александра не сомкнула глаз – столь велико было возбуждение. Она пила французский коньяк, курила и размышляла. Впереди – новая жизнь. НОВАЯ! В США ее ждут интересные знакомства, талантливые люди, всемирно известные писатели и ученые. Сколько она мечтала об этом, и вот, уже совсем скоро...

Она ступила на американскую землю с открытым сердцем. От эйфории на глаза накатывались слезы. Ее встречали с телекамерами, а в аэропорту поджидала толпа журналистов и даже представители властей. Это было удивительно и волнующе.

- Скажите, вы счастливы, что вырвались на Запад?

- Вы верите в свою миссию?

- Что бы сказал ваш отец, если бы узнал о вашем решении?

154     Что сказал бы отец? Да он бы просто пристрелил ее своей собственной рукой...

Александра чувствовала себя неловко. Она вовсе не была готова вот так, с порога объяснять всем этим незнакомым людям, что творилось в ее душе. «Наберись терпения и не удивляйся, - прокомментировал происходящее Джон. – Ты ведь не только моя жена, но и знаменитость». Александра взяла себя в руки и приняла свою судьбу.

Америка потрясла ее. Небоскребы Нью-Йорка, Чикаго, тысячи снующих повсюду машин, необыкновенная энергия и улыбающиеся лица, которые она видела вокруг себя, необычайно сильно контрастировали с угрюмым городом и томящейся под игом очередного диктатора страной, откуда он только что прилетела. Тогда она еще не знала, что узкие улички-лабиринты Манхеттена таят в себе не меньше угрозы, чем широкие проспекты ее родины, а улыбки на приветливых лицах американцев слетают с них с такой же легкостью, как и появляются. Все это произойдет чуть позже. А пока... Пока она упивалась волнующим воздухом свободы и жила сегодняшним днем, мало заботясь о будущем.

За встречей в аэропорту и переездом в Чикаго последовали цветы, письма, интервью, немалые гонорары за выступления. Публика плакала и визжала от восторга, когда Алекс совершенно искренне говорила им, что приехала в свободную страну и поэтому счастлива. Ее без конца просили рассказывать об отце, что сначала ей нравилось, но со временем стало раздражать. К счастью, потом случился карибский кризис, начала хромать экономика, кто-то ступил на Луну. Александру стали забывать. Год ушел на оформление гражданства. Она попробовала найти работу, но с этим возникли трудности. И тогда она поняла.

Нет, и здесь все было не так, как хотелось и мечталось. Эйфория прошла. И здесь, за океаном, среди абсолютно чуждых ей людей, она снова была не сама собой.

В ней видели не переводчицу и редактора Александру Оленеву и даже не жену известного журналиста из «Чикаго трибьюн» Алекс Стюарт, а, в первую очередь, дочь Скалина. Ее снова, как и на родине, использовали как политический фактор, как доказательство, как аргумент. «Это прямо проклятие какое-то, - жаловалась она мужу.

– Я бежала оттуда, где еще не все узнавали меня на улице, сюда, где, благодаря телевидению, каждый булочник знает, что я дочь своего отца». Но потом беспокойная жизнь первых лет кончилась, ушла без следа. Ее больше не приглашали на интервью, в Пристон, в пен-клуб и просто на посиделки. Со временем интерес к ней пропал совсем, а тут еще Джон умер. Деньги кончились. Остался родившийся в США сын – Стивен Стюарт, расшатанное здоровье, да пачка фотографий из прошлой жизни.

Мечты жить свободно и счастливо в окружении интеллектуалов, писателей и художников, ушли в прошлое, едва подав признаки жизни. Даже в нормальную православную церковь ей приходилось ездить за тридцать миль, а местных сектантов она не понимала. Впрочем, это продолжалось недолго. Вскоре после их переезда в 155     небольшой городок под Чикаго местные эмигрантские круги отказали ей в своем обществе, услышав, как она ругает страну исхода и отказывается говорить на родном языке. Они-то, эмигранты первой волны, убегали не от страны и не от языка, а от режима, олицетворением которого, кстати говоря, был ее отец. Впрочем, дети, как известно, за отцов не отвечают.

Семнадцать Зима в том году наступила как-то сразу, в один день. Снег упал, к счастью, не глубокий, дав Максиму пару недель форы, чтобы приспособиться к северному холостяцкому быту. Он работал, писал, заготоваливал дрова, охотился, снова писал, потеряв счет часам и дням. Максим жил в единении с природой, полностью отдавшись ее ритму. Так прошло чуть больше месяца. За это время отец Дмитрий заходил дважды, один раз – с охотником из все тех же репрессированных, и они долго рассказывали Максиму о темных скалинских временах. Но вот однажды уже налаженная таежная жизнь вмиг ускорила свой бег до невозможности, и стремительно подошла к концу.

Как-то на рассвете, когда Максим еще спал, укрывшись меховым кожухом, доставшимся ему от Грозного, над тайгой прокатился глухой удар, да такой силы, что в доме задрожали стекла. Максим спрыгнул с печи, накинул куртку и валенки, схватил ружье и выскочил во двор. Ничего не было видать. «То ли гроза бушует где то, то ли взовалось что», - подумалось ему. Затем где-то вдали, за речкой, которая в это время года была похожа на извивающуюся ледяную ящерицу, послышался сухой треск выстрелов, затем еще и еще. Потом все стихло. Максим вернулся в дом.

Сначала он решил, что происходящее – не его ума дело, и попытался снова лечь спать. Однако вскоре, влекомый больше интуицией, чем осознанным чувством, встал, оделся соответственно погоде, взял лыжи, флягу самогонки, воды, кликнул Гнома и, утаптывая снег ловкими движениями, стал пробираться в направлении, откуда был слышен шум. Преодолев речушку, а после нее еще пару километров, Максим крикнул псу «Ищи!», и пошел за ним. Он сам не мог объяснить, что они искали в заснеженном лесу, но чутье подсказывало ему, что выстрелы ночью были неспроста. Гном не подвел – еще через минут тридцать они обнаружили посреди тайги неподвижного человека. Он сидел, прислонившись спиной к дереву, и был, очевидно, без сознания.

На снегу вокруг него виднелись следы крови.

Максим наклонился над раненым, достал флягу с самогоном. Тем временем человек очнулся и открыл глаза.

- Выпей, - Максим протянул ему флягу. Тот сделал глоток и закашлялся.

- Кто ты такой? – спросил незнакомец.

156     - Какая тебе разница? – ответил вопросом на вопрос Максим. – Я же не спрашиваю, кто ты такой. Давай-ка пойдем отсюда, пока зверье на твою кровь не сбежалось, а там все выясним.

Дорога до хаты Грозного заняла два с лишним часа. Человек едва мог идти, и Максим был совершенно изможден, когда они, наконец, завалились на порог. К счастью, снова пошел снег, и их следы, - особенно с кровью, - быстро исчезали под новыми и новыми порциями крупных снежинок.

Человек, который представился, как Иван, был нехорошо ранен в ногу.

Выходного отверстия не было, значит, пуля застряла внутри. Максим не умел обрабатывать такие раны, он лишь перевязал ногу жгутом выше кровоточащего отверстия, полил место ранения самогонкой, для дезинфекции, да приложил чистую ткань. И еще он напоил Ивана теплой травяной настойкой, дал немного поесть картошки со смальцем. Максим не задавал лишних вопросов, а Иван сам ничего не рассказывал. Он сидел на полу, прислонясь к печке и, казалось, погрузился в дремоту.

В тот день Максим писать не мог – появление Ивана при таких странных обстоятельствах не способствовало вдохновению. Впрочем, честно говоря, роман уже был почти закончен, и, по мнению автора, в нем оставалось лишь вычитать отдельные места, чуточку поправить ньюансы, но в целом работа была завершена. К весне Максим рассчитывал вернуться в столицу – он волновался за бабушку, от которой вот уже скоро как два месяца не получал никаких вестей.

Уже начало смеркаться, когда во дворе сильно залаял Гном. Иван все еще спал, но у него начинался жар – необработанная рана на ноге давала себя знать. Максим снова взял ружье и вышел на улицу. Он подошел к калитке. Быстро становилось темно, но и в сгущающихся сумерках он заметил недалеко от дома две передвигающихся будто перебежками довольно крупные фигуры – то ли люди, то ли звери, понять было невозможно. У Максима внутри все похолодело. «В полярную ночь у деревьев в тайге теней нету, так что спрятаться не выйдет», - вспомнил он слова Василия Грозного. Максим присел за калиткой, выставил в щель ружье и прицелился. Фигуры то замирали, то перемещались вновь, и были хорошо видны.

Сердце бешено колотилось и Максим не выдержал:

- Стой, кто там! – крикнул он, - стрелять буду!

Фигуры замерли. Затем с их стороны раздались щелчки и в ограду двора рядом с Максимом впилось несколько пуль. «Ах, так, - произнес про себя Максим. – Ну, держитесь!». Он снова прицелился, затаил дыхание, дождался, пока фигуры снова стали перемещаться, и нажал на курок, раз, потом второй. Перезарядил ружье и повторил выстрелы. Раздались крики, ругань, потом все стихло. От волнения Максим забыл обо всем.

157     - Гном, за мной, - скомандовал он и осторожно, утопая с каждым шагом в снегу, стал пробираться к лежащим за деревьями фигурам. Собака, будто чуя опасность, осторожно шла рядом с ним. Максим подошел поближе. Один из двоих незваных гостей лежал неподвижно, - выстрел угодил ему прямо в грудь, а второй стонал – у него были сильно ранен бок. Старый добрый дробовик Грозного был отлично пристрелян и в тот день заряжен крупной дробью, на кабана. Максим щелкнул зажигалкой и рассмотрел лица нападавших. Это были... Николай и старшина Ярин. Ярин был, очевидно, мертв, Николай – ранен, но истекал кровью.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.