авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«Институт УНИК УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ Выпуск 3. Москва 2012 УДК 008: (075.5) ББК 71.0 У 91 Рекомендовано к изданию ...»

-- [ Страница 2 ] --

Казалось бы, уже процитированные высказывания убеждают нас в том, что проблема не нова, была осознана и многократно на разные лады озвучена. Но, видно, так развивается наша жизнь, что порой чрезмерное увлечение инновациями, усовершенствованиями, преумножением материальных благ, комфорта и статусности заслоняет от нас главный вопрос, связанный с осознанием себя частью культуры, с воспитанием в себе потребности нести добро другим, испытывая его влияние и на себе.

В связи с этим необходимо обратить внимание на со ставляющие профессиональной культуры будущих специ алистов и, прежде всего, на культурологическую составля ющую этого процесса.

«Решение, принятое в ситуации профессиональной культуры, когда осознаны не только утилитарные, сию минутные мотивы и цели деятельности, но и смыслы ее в историко-культурном контексте, создает в обществе га рантии социальной безопасности. Это приобретает осо бую актуальность в ситуации глобального антропогенного кризиса: человечество, не умея предвидеть отдаленных по следствий своей деятельности, становится жертвой соб ственного техногенного могущества»1.

Одна из социокультурных задач культурологии как нау ки определяется А.Я. Флиером как «пропаганда и обучение людей принципам и технологиям межкультурной коммуни Багдасарьян Н.Г. Потенциал культурологического знания в про цессах трансформации российского образования // Инновационный потенциал культурологии и ее функции в системе гуманитарного зна ния: Материалы Второго собрания Российского культурологического общества и научно-практического семинара 7–8 апреля 2008 года. СПб.:

Изд-во РХГА, 2008. С. 320.

УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ кации (между представителями разных культурных групп) в соответствии с принятыми в настоящее время нормами»1.

В основе организации учебного процесса лежит чет ко осознаваемая педагогом система, которая может быть представлена как господство трех культур: культуры вла сти, культуры насилия, культуры как идеологии2.

Общаясь со студентами, педагог применяет:

- культуру власти (четкое планирование работы над учебной программой), - культуру насилия (к определенной дате выполнить конкретное задание), - культуру как идеологию (установка на отбор, пода чу и восприятие материала под определенным ракурсом с ориентацией на определенную систему культурных цен ностей).

В процессе превращения человека индивидуального в человека общественного культуре в современном образо вании отводится роль института социализации.

Реализация культурологической составляющей обра зовательного процесса представляется плодотворной в из учении трансформации культурных смыслов как основы культурологической образовательной модели.

Можно представить трехуровневую систему дешиф ровки культурных смыслов, правильное понимание кото рых определяет осуществимость и удачность межкультур ной коммуникации.

- на уровне культурных смыслов, дешифровка кото рых опирается на знание социокультурных реалий, что Флиер А.Я. Современная культурология: проблемы, возможно сти, задачи // Флиер А.Я. Культурология 20–11. М.: Согласие, 2011. С.

63.

Здесь используется терминология А.Я. Флиера. См. его работу:

Флиер А.Я. Некультурные функции культуры. М.: МГУКИ, 2008. — 272 с.

Т.В. ГЛАЗКОВА закладывается автором как безусловное и в ином социо культурном и историческом контексте становится «белым пятном», или лакуной, требующей заполнения;

- на уровне включения контекстного смысла лексемы, который делает нейтральное слово негативным в смысло вом и эмоциональном плане;

- на экстралингвистическом и невербальном уровне.

Изучение образования культурных смыслов и их транс формации может осуществляться на уровнях:

- чтения, дешифровки смыслов культурного наследия;

- восприятия культурных кодов внутри культуры (суб культуры);

- необходимости дешифровки культурных смыслов в современной коммуникации.

При этом важно подчеркнуть, что изучение транс формации культурных смыслов, наиболее очевидное при обращении к текстам художественных произведений про шлого, не менее важно при межкультурной коммуникации в самых разных социокультурных сферах.

Известный лингвист Ю.С. Степанов справедливо за метил: «Сравнительное описание норм двух языков вскры вает существующие в каждом языке словарные пробелы, «белые пятна» на семантической карте языка, незаметные изнутри, например, человеку, владеющему только одним языком». Однако и владение языками не спасает иногда он непонимания текста культуры, если не удается заполнить неизбежно возникающие при межкультурной коммуника ции культурные лакуны.

Ученые выделяют несколько видов лакун или «белых пятен».

Существуют лакуны, возникновение которых обуслов лено не различиями культур участвующих в коммуникации, УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ но особой спецификацией текста, представленной как ин струмент общения.

Особое внимание привлекают лакуны культурного фонда.

Заполнение лакун возможно в результате взаимодей ствия языков, культур, людей.

Текст всегда имеет символическое (сакральное) значе ние, тогда как не-текст является только сообщением. Так пи шет Ю.М. Лотман, приводя в пример отношение к Кресту не как к символу, а лишь как к орудию казни (еретик XVI в.

Феодосий Косой). Для текста также важен культурный код, владение которым подразумевается необходимым для по нимания этого текста (его дешифровки). Лотман приво дит в связи с этим пример перехода в «Мужиках» Чехова на церковнославянский язык. Этот переход трактуется как сигнал: от бытового сообщения (не-текста) автор перехо дит к сакральному (тексту).

Говоря о важности культурных значений языка, можно привести следующие примеры.

Открывая роман А.С. Пушкина «Евгения Онегин», мы читаем: «Мой дядя самых честных правил...», — и на чинаются вопросы: кто такой этот дядя, каким его вос принимает племянник? Вне культурно-исторического и литературного контекста правильно ответить на этот вопрос невозможно. Во всяком случае, современные сту денты дают неверный ответ. А ведь это прямая аллюзия на басню очень популярного в то время Крылова «Осел был самых честных правил...», намекающая на интеллект онегинского дяди. Читаем дальше: «...Смотрел в окно и мух давил». В пушкинское время выражение «давить мух» озна чало пьянствовать. Дядя был круглым дураком и пьяницей.

Пушкинским современникам это было понятно. А нам сей час? Фактически, читая «Онегина», мы не понимаем по Т.В. ГЛАЗКОВА ловины подтекстов, имеющихся в пушкинском тексте. Не понимаем, поскольку мы уже не в курсе культурных смыс лов пушкинских выражений, принятых в его культурном круге. Сегодняшний читатель понимает только прямые лингвистические смыслы, не считывая подтекста, и таким образом, прочитывая слова и являясь носителем языка, на котором написано произведение, все-таки не может прочи тать текста, закрытого от него культурными кодами иной эпохи и иной культуры.

Если же отвлечься от изящной словесности, то можно увидеть, что неправильное чтение культурных кодов, не только на вербальном уровне, но и на уровне экстралинг вистическом, приводит, как минимум, к тому, что межкуль турная коммуникация оказывается невозможной, в иных случаях — в результате этой искаженной межкультурной коммуникации не только не достигается ее цель, но и усу губляется взаимонепонимание.

На последнем по времени Международном конкурсе имени П.И. Чайковского возникла весьма неприятная си туация. Вкратце изложу ее суть.

Во время репетиции виолончелиста из Армении с ор кестром (при подготовке к третьему туру) конкурсант обра тился к музыкантам с просьбой что-то изменить в звучании в соответствии со своим представлением об исполняемом произведении. Конкурсант в силу неопытности ошибся, обратившись к музыкантам, а не к дирижеру, как того тре бовала ситуация. Но данная неловкость могла быть сглаже на. Однако главный дирижер оркестра решил поставить на место юного музыканта и произнес следующую фразу:

- Не слушайте это дарование, ниспосланное нам свыше, этот аул. Вы играете со мной.

Надо ли говорить, что и вся фраза, и использование в данном контексте слова «аул» в качестве «культурного УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ кода» моментально сделали невозможным дальнейшее про должение сотрудничества, коммуникация была прервана.

В конце концов конфликт пришлось урегулировать на уровне премьер-министров Армении и России. И только благодаря президенту конкурса Валерию Гергиеву, кото рый отстранил данного дирижера от работы на конкурсе и оперативно прислал двух дирижеров Мариинского те атра спасать ситуацию, удалось этот конфликт погасить.

Подобного рода примеры, связанные с ролью этиче ского компонента в достижении цели коммуникации, мож но продолжать, поскольку они возникают при изучении каждого раздела норм русского языка.

Из того же ряда и другой пример коммуникативной не удачи, связанный с освоением премудрости русского язы ка иностранцами. Иностранцы, изучающие в МГУ русскую филологию, читали на занятии «Сказку о рыбаке и рыбке»

А.С. Пушкина (надо сказать, что чтение сказок в иностран ной аудитории возможно только на продвинутом этапе об учения). «Жил старик со своею старухой У самого синего моря…». Прочитав текст, студенты уяснили для себя, что «старик» — это пожилой мужчина, а «старуха» — пожилая женщина. На следующее занятие китайский студент при шел довольно обескураженным и принялся выяснять у пре подавателя, что он сделал не так, поскольку его обругали в трамвае, сказав «что за молодежь пошла». Что случилось?

Он ехал в трамвае, на остановке вошла пожилая женщина, и китаец, как человек воспитанный, уступил ей место, со словами: «Старуха, садись». Вот все и прояснилось. При чина данной коммуникативной неудачи крылась в том, что, объяснив лексическое значение новых слов, преподава тель не объяснил, в какой ситуации данные слова можно употреблять, а в какой нельзя.

Т.В. ГЛАЗКОВА Данный пример довольно показателен, поскольку по зволяет выявить главное в преподавании: стремясь к точ ности высказывания, к достижению цели коммуникации, необходимо постоянно указывать на связь означающего с означаемым, связь, часто упускаемую из виду или воспри нимаемую педагогом как безусловную и понятную. Одна ко изучение речевой практики показывает, что внимание к плану выражения в ущерб плану содержания, в частно сти, проявляющееся в создании «инструктивно-этюдных пьес» (выражение Г.Г. Нейгауза), на которых предлагает ся отрабатывать те или иные навыки владения языком (в нашем случае — грамматические конструкции), довольно слабо обеспечивает выход в коммуникацию, поскольку оз начаемому в подобного рода упражнениях не придается значения. А это, в свою очередь, не развивает мышление и в конце концов не позволяет студенту овладеть таким важ ным средством, каким является язык, на высоком уровне, обеспечивающим как повседневное, так и профессиональ ное общение.

Неготовность к восприятию чужой системы культур ных кодов, пожалуй, наиболее ярко проявляется в массо вой культуре. В частности, в межкультурной коммуникации на уровне жестов.

Во время одного из матчей чемпионата России по фут болу судья удалил нигерийского игрока московского «Спар така» с поля за то, что тот после забитого им гола провел ладонью одной руки по внутренней стороне другой: судья счел жест неприличным. Как выяснилось в результате бур ного обсуждения и осуждения решения арбитра, показан ный жест на языке жестов африканских народов означает «благодарность предкам за данную мне кровь» и, кроме того, очень хорошо известен в футбольной среде, посколь ку его использовал для празднования своего гола всемирно УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ известный камерунский футболист в финале самого пре стижного европейского футбольного турнира. Казалось бы, уже последнего достаточно для того, чтобы подобно го непонимания не произошло между людьми, имеющими к футболу непосредственное отношение: ведь культурный код, возникший в африканской культуре, стал уже своего рода культурным посланием в футбольной среде.

В связи с этим происшествием интересно проанали зировать реакцию российских футбольных специалистов.

Некоторые из них сочли, что «наши судьи не должны из учать все ритуальные жесты африканских народов» и пред ложили легионеру «в чужой монастырь со своим уставом не лезть».

Представляется, что данный пример является иллю страцией современного состояния готовности общества к межкультурной коммуникации. Уровень этой готовности чрезвычайно низок, что, однако, не выявляется обществен ным мнением в качестве болевой точки взаимоотношения между представителями различных культур, но, безуслов но, таковой выступает.

Таким образом, изучение культурных смыслов, их бы тования в различных культурах, трансформации в инокуль турной среде является одной из важнейших задач как куль турологического образования, так и культурологической составляющей общегуманитарного образования, которая может быть реализована в культурологической образова тельной модели высшей школы.

А.В. Голубков от риторики к литературе:

поэтика жанра «ana» во Французской словесности XVI–XVIII вв.

Д овольно трудно в современное предельно релятивист ское время воспринимать культурный артефакт без давления своей системы ценности и собственного горизон та ожиданий. Неизбежно при изучении отстоящих от нас по времени культур мы оцениваем их вне их собственного контекста, пытаемся показать их художественность или литературность, встраивая в современные рецептивные схемы и очень часто забывая о том, что целевая установка, направленная на получение удовольствия от текста — его сюжета, фабулы и т.д. — отнюдь не была доминирующей в течение долгих веков существования литературы. Соб ственно, литература в течение внушительного отрезка времени обладала рядом функций, которые мы сейчас закрепляем за совершенно иными отраслями культуры, прежде всего, она несла на себе функцию власти, а также была одной из мнемонических техник, изводом искусства памяти, о чем подробно писала Ф. Йейтс в своей фунда ментальной монографии1. В сегодняшней гуманитарной культуре сложно вообразить, что литературное произве дение довольно долго — фактически полтора тысячелетия Йейтс Ф. Искусство памяти. СПб., 1997.

УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ от античности до XVII столетия — часто вовсе не стреми лось вызвать интерес, но создавалось исключительно для сохранения и передачи информации. Интересно то, как подобная литературная продукция смогла адаптироваться в иных культурных реалиях, которые утвердились в эпо хой авторства и нацеленности на «новое» и «интересное»

в XVII–XVIII вв. Об этом процессе «выживаемости» мне монических форм литературы в поздненововременной за падной культуре и пойдет речь ниже.

Активное использование литературы для мнемоники было эксплицировано в риторической системе Цицерона, а затем Квинтилиана. В цицероновой «Риторике к Герен нию» («Ad Herennium») в 3-й части объясняется мнемони ческая техника, состоящая в последовательном располо жении на нужных местах собственной памяти тех общих суждений (auctoritates), которые могут пригодиться в прак тике спора, эти места Цицерон сравнивает с ячейками вос ка или листами бумаги (3, 17, 30). Методика отбора цитат для помещения в сборники «топосов» или «общих мест» (loci communes) также была предложена в римской античности, прежде всего Сенекой («Epistulae morales», LXXXIV, 3–9) и Макробием («Saturnalia», Praefatio), использовавшими образ ритора или поэта как пчелы, собирающей нектар.

Образ этот сам стал «общим местом» для определения не только специфики работы школяра или ритора, но и ме тафорой всего литературного творчества. В дальнейшем, образ пчелы, собирающей с цветов нектар и затем перера батывающей его в новый продукт, окажется отрефлектиро ван Петраркой, в изложении которого станет достоянием западной литературы:

А.В. ГОЛУБКОВ «Следует писать так, как пчёлы медоносят: не сбере гать цветы в нетронутом виде, а превращать их в соты, где из многого и разного получается одно, иное и лучшее»1.

Техника подобного присвоения информации и соз дания на её основе нового «мёда», отрефлектированная, помимо Петрарки, Боэцием, Аланом Лильским и другими писателями и философами-логиками2, предопределила структуру многочисленных средневековых и новоевропей ских сборников, в том числе и широко известных «Цветоч ков» («Florilegia»), «Сокровищ» («Trezor»), а также разного плана «энциклопедий», т.е. компиляций многочисленных изречений, фактов, историй и подобного типа фрагмен тов, посвящённых теологическим, историческим и иным темам. Для того, чтобы представить себе все неслыханное многообразие этой литературной продукции second hand, провозглашавшей собственную вторичность и представля ющую себя как способ сохранения информации приведём в пример весьма длинный фрагмент из предисловия одно го из античных таких компендиумов — «Аттических ночей»

Авла Гелия (II в. н.э.):

…можно найти другие, более приятные, с тем чтобы и для моих детей были созданы отдохновения такого рода, когда их душа во время какого-нибудь перерыва в делах мог ла бы расслабиться и дать волю своим прихотям.

Цит. по: Петрарка Ф. Эстетические фрагменты. М., 1982.

С. 218.

Подробный анализ средневековой и ренессансной рефлексии по поводу loci communi, так же, как и сама история данного жанровой образования, представлен в обстоятельной монографии А. Мосс (для настоящей работы был использован французский перевод книги: Moss A. Les recueils des lieux communs. Mthode pour apprendre penser la Renaissance. Genve, 2002).

УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ (2) Мы же использовали случайный порядок предме тов, установленный нами прежде при составлении выпи сок. Ведь в соответствии с тем, брал ли я в руки какую-либо книгу, или греческую, или латинскую, слышал ли что-либо достойное упоминания, я отмечал то, что [мне] было угод но, какого бы рода оно ни было, не делая различия и без разбора, и сохранял для себя, в помощь памяти, словно некую кладовую учености, так, чтобы, когда возникнет потребность в факте или высказывании, которые я вдруг случайно позабыл, и книг, из которых я его взял, не будет под рукой, нам было бы легко найти и заимствовать [их] оттуда.

(3) Таким образом, и в этих записках представлено то же разнообразие предметов, какое было в тех прежних заметках, которые мы делали наспех, беспорядочно и не складно при различных чтениях и ученых занятиях.

(4) Но поскольку мы начали забавы ради составлять эти записки, как я сказал, долгами зимними ночами в земле Аттической, то и назвали их по этой самой причине «Ат тические ночи», нисколько не подражая высокопарным заглавиям, которые многие писавшие на обоих языках при думали для этого рода книг.

(5) Ибо поскольку они отовсюду собрали пеструю, сме шанную и как бы неоднородную ученость, потому, в соот ветствии с таким содержанием, они дали [произведениям] самые что ни на есть изысканные названия.

(6) Ведь одни назвали [свои книги] «Музы» (Musae), другие — «Черновики» (Silvae), тот — «Пеплос» (), этот — «Рог Амальфеи» (‘ ), другой — «Соты»

(), некоторые — «Луга» (), кое-кто — «Соб ственное чтение» (Lectio sua), один — «Древние чтения»

(Antiquae lectiones), иной — «Цветистые выражения»

(‘), еще кто-то — «Открытия» ().

А.В. ГОЛУБКОВ (7) Есть и такие, кто назвал [свой труд] «Лампады»

(), есть также те, кто «Строматы» (), есть, кроме того, те, кто [использовал название] «Пан декты» (), и «Геликон» (‘), и «Проблемы»

(), и «Руководство» (‘), и «Кинжалы»

().

(8) Есть такой, кто дал название «Памятные книж ки» (Memoriales), есть кто «Прагматические дела»

(), и «Посторонние дела» (), и «Поучи тельное» (), есть также тот, кто назвал «Есте ственная история» (Historia naturalis), есть [кто] — «Раз нообразные истории» ( ), есть, кроме того, кто — «Луг» (Pratum), есть также, кто — «Фруктовый сад» (), есть кто «Общие места» ().

(9) Есть также многие, [озаглавившие свои труды] «За метки» (Conjectanea), нет недостатка и в тех, кто дал своим книгам названия [такие как] или «Нравственные письма»

(Epistulae morales), или «Вопросы в письмах» (Epistulae quaestionum), или «Смешанные» (Epistulae confusae) и не которые другие заглавия, слишком изощренные, имеющие ощутимый привкус вычурности.

(10) Мы же в соответствии с нашим пониманием небрежно, незатейливо и даже несколько грубовато (subrustice) по самому месту и времени ночных бдений на звали [наш труд] «Аттические ночи», настолько уступая всем прочим и в громкости самого названия, насколько мы уступили в отделке и изяществе произведения.

(11) Но при составлении выписок и заметок у меня, по крайней мере, был не тот же замысел, что у многих из них. Ведь все они, и в особенности греки, постоянно читая многочисленные и разнообразные [книги], как говорится, «белой нитью», стоит им натолкнуться на какие-либо фак ты, [как они], не заботясь о разделении, гонясь только за УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ количеством, сгребают все в кучу, так что при их чтении дух утомится от усталости и отвращения прежде, чем найдет то или иное, что послужило бы удовольствию при чтении, образованности после прочтения и пользе при воспоми нании.

(12) Я же, поскольку хранил в сердце знаменитое из речение эфесского мужа Гераклита, которое буквально таково: «Многознание уму не учит», то, хотя в перерывах от трудов, когда я мог улучить [минуту] досуга, до утомле ния занимался чтением и просмотром весьма многочис ленных свитков, но воспринял из них немногое и лишь то, что либо легким и кратким путем привело бы ясные и восприимчивые умы к жажде благородной учености и размышлению о полезных науках, либо освободило бы людей, уже занятых другими житейскими заботами, от действительно постыдной и грубой неосведомленности о делах и словах1.

Авл дает, заметим, 3 десятка наименований компен диумных текстов, среди которых есть и «топосы», т.е.

сборники общих мест, которые представляли собой свод, обыкновенно тщательно рубрицированный, всевозмож ных изречений, фрагментов, которые позднеантичный и средневековый школяр должен был старательно выпи сывать в особую тетрадку для последующего, обыкновен но во время диспута, цитирования к месту. Представляя собой фрагменты для дальнейшего использования, loci communes исполняли одновременно множество функ ций, будучи учебниками по грамматике, литературе Авл Геллий. Аттические ночи. М., 2007. Цитируется в перево де А. Егорова, А. Бехтера и А. Тыжова. Режим доступа: http://www.e reading.org.ua/bookreader.php/1004743/Avl_Gelliy_-_Atticheskie_nochi.

html А.В. ГОЛУБКОВ и прочим отраслям знания, целиком опиравшегося на авторитет;

их основная функция заключалась в облегче нии запоминания и тренировки памяти. В догуттенберго ву эру написанные от руки школярские сборники такого типа, в целом, были идентичны друг другу из-за ограни ченного количества трактуемых источников: в условиях, когда книги были чрезвычайно редки и дороги, loci обе спечивали быстрый доступ к необходимому материалу.

С изобретением книгопечатания ситуация кардинально поменялась только ближе к концу XVI в., когда новые технологии печати, внедрённые в нидерландских типо графиях, а также в мастерских Женевы и Базеля привели к значительному снижению себестоимость книги, сделав её доступной.

Круг распространения loci был чрезвычайно широк как в системе образования, целиком на них державшей ся, так и среди юристов и церковников, обыкновенно составлявших на их основе судебные речи и проповеди.

Кроме самих текстов на протяжении XIV–XVI вв. появля ются многочисленные трактаты-«методы» составления loci с прояснением преимуществ тематического или хроноло гического порядка расположения собранных материалов.

А. Мосс1 указывает, что в напечатанных loci всё более для удобства пользования начинает применяться алфавитный порядок рубрикации, одним из первых сборников такого типа стал «Compendium moralium notabilium» Иеремии де Монтаньоне,2 изданный в Венеции в 1505 г. Ренессанс ные loci получили мощный стимул к развитию в XV–XVI вв.

Moss A. Les Recueils de lieux communs : Mthode pour apprendre penser la Renaissance. Paris, 2002. P. 74.

Иеремия де Монтаньоне (между 1250 и 1260 — 1320 или 1321), падуанский юрист. Информация о нём содержится в книге Р. Вайса:

Weiss R. Il primo secolo dell umanesimo. Roma, 1949.

УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ в виде мнемотических методик при обучении в итальян ских частных школах в Вероне, Ферраре, Мантуе (Г. Гва рини, В. да Фелтре);

методика их составления во многом испытала воздействие трактата Гаспарино Барциццы «De Imitatione», в котором тот, прибегая к клишированному образу пчелы, усматривает сам принцип литературного творчества в камуфлировании заимствований1. Та же ло гика восприятия тетрадей с выписками как наброска к бу дущему собственному произведению характерна для всего XVI в., в том числе и для логических и риторических трудов Агриколы и Меланхтона2.

В конце XVI века по образцу loci были созданы два текста, которые заложили основу жанру ana, на примере эволюции которого интересно посмотреть, как меняются художественные приоритеты и вся парадигма литературы в целом. Ученики известного филолога Иосифа Юста Ска лигера3, преподававшего в Женеве и в Лейдене, вполне в духе loci, составляли разрозненные записи их разговоров.

Среди лейденских учеников Скалигера были два выходца из Женевы — братья Жан и Николя де Вассан, которые в течение 1594–1605 гг. встречались со Скалигером практи О влиянии трактата на образовательную практику в Италии см.: Mercer R.G.G. The teaching of Gasparino Barzizza with special reference to his place in Paduan Humanism. London, 1979.

См. Moss A. Op.cit. P. 178–229.

Иосиф-Юст Скалигер (1540–1609), знаменитый французский филолог. Сын известного филолога Юлия-Цезаря Скалигера (1484– 1558), Ещё в юности Иосиф-Юст Скалигер принял протестантизм, долгое время жил в Ла Рош-Позе, где ему покровительствовала богатая и влиятельная семья Шатенье. Наибольшее количество сведений о Ска лигере содержится в монографии: Grafton A. Joseph Scaliger. A Study in the History of Classical Scholarship. Oxford, 1983. Информация о пребыва нии в Лейдене представлена преимущественно в кн.: Cohen G. Ecrivains franais en Hollande dans la premire moiti du 17e sicle. La Haye, Paris, 1921. P. 207 и сл.

А.В. ГОЛУБКОВ чески ежедневно, не только слушая научные размышления последнего, но и разделяя с ним часы трапезы и отдыха.

Жан сразу после разговора записывал в тетради то, что услышал от Скалигера — рассуждения о научных теориях, размышления, суждения об учёных, различные шутки, мно жество занятных историй и анекдотов. Преимущественно, братья старались зафиксировать сказанное Скалигером, перед которым они преклонялись, для личного пользо вания, чтобы не забыть необходимую прежде всего им информацию по библейской истории;

те места, которые казались Жану де Вассану спорными или не вполне про яснёнными, он помечал на полях.

Позднее рукопись братьев де Вассан, перебравших ся во Францию, попала к королевским историографам братьям Дюпюи, где получила название Scaligerana и ста ла одним из самых почитаемых манускриптов, который давал возможность познакомиться с суждениями Скали гера, не вошедшими в его изданные сочинения, а также узнать учёного как человека, с его слабостями и привыч ками. В кружке Дюпюи советником Парламента Клодом Сарро в 1642 г. была сделана копия текста Scaligerana, через сына Сарро эта копия попала в руки Адриану Дай ле, который переписал текст заново и, преследуя впол не благородную цель упростить эрудитам пользование чрезвычайно полезным источником, отредактировал его по своему разумению, расставив темы в алфавитном порядке. Текст братьев де Вассан хранился в библиоте ке Дюпюи, проекты публикации стали появляться око ло 1660-х гг., когда Исаак Воссиус опубликовал в 1666 г.

списанную с версии Дайле копию в Гааге под названием Scaligeriana. Дайле, будучи обиженным на своего знаком ца и обвинив его в предательстве, резко раскритиковал гаагскую книжку за большое количество ошибок (в том УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ числе в названии — Scaligeriana) и лакун. год спустя (такой небольшой срок позволяет предположить определённую литературную игру и рассматривать данные обстоятель ства как своего рода рекламную шумиху, выражаясь со временным языком) Дайле выпустил 2-е издание текста уже под правильным названием Scaligerana, утверждая в предисловии, что предание гласности текста братьев де Вассан стало роковой ошибкой, исправить которую уже не представляется возможным:

«Во-первых, мы должны предупредить тебя, Чита тель, что эта книжица увидела свет не так давно в Гааге (если правдиво то, что написано на обложке);

но при этом никто не спросил разрешения у тех, кто имел на ру копись все права. […] Нам кажется, что эта книга из тех, которые никогда не должны быть представлены публике.

Учёные мужи, общаясь в своих комнатах с ближайшими друзьями, доверяли им мысли бессвязные, иногда беспо рядочные, нечто спонтанное, часто, не выбирая слов, то там, то здесь шутя и размышляя походя. Какой вопиющей несправедливостью стала публикация этих разговоров, их предание бумаге, их всеобщее распространение. Вот пример настоящего предательства! Великий Скалигер всего этого не желал, ибо, как мы замечаем в самом этом издании, он сетует на тех, кто занялся публикацией его личной переписки… Так или почти так поступают сейчас те, кто поклоняется святым, сохраняя и почитая их прах, ногти, волосы, части костей, лохмотья одежды и всё то, что ими называется реликвиями. Так и монахи Сен-Дени в пригороде Парижа не без ухмылки показывают зерка ло Вергилия, хранящееся среди священных предметов в их сокровищнице. Итальянцы чинно демонстрируют проезжающим иностранцам не только усыпальницу зна менитого Петрарки и его жилище, но также и его чаш А.В. ГОЛУБКОВ ку, его кресло, засушенный труп его кота и уж не знаю сколько других таких же вещей… Я вовсе не хочу, чтобы наши читатели вообразили себе, что мы не чтим память о великих мужах… Их истинными недругами являются те, кто надеялся прославить себя при помощи их извест ности и мудрости. Ища собственной славы, они обесслав ливают тех, чьи мысли собирают и издают. Веришь ли ты, мой друг читатель, что серьёзно думал о репутации Скалигера тот, кто не преминул сообщить публике все сказанные им безделицы… Вот почему было бы предпо чтительнее, чтобы Scaligerana не была опубликована, но осталась бы на полках нескольких библиотек, к которым имеют доступ лишь избранные учёные…»1.

Scaligerana вводит своих читателей в круг почитателей учёного, предлагая участвовать в разговоре, проникнуться его живым словом, а не буквой, именно поэтому ana никог да не должны быть опубликованы, оставшись в рукописном виде. Это не столько диалоги, сколько монологи во весь голос, которые включают в себя и ироничные размышле ния, и аргументированный анализ. Это почти всегда отры вистая фиксация, но именно такова обычно разговорная речь, с её постоянными переходами от одной темы к дру гой, её грамматической нестабильностью, неподготовлен ностью. Разговор представлен как своего рода путь к ис тинному, «тайному» для большинства, знанию, носителем которого является сам великий человек, знанию, какое не De Maizeaux;

p: XXVI–XXVII. Цитаты из обоих текстов Scaligerana приводятся по амстердамскому изданию-антологии 1740 г.

предпринятому Де Мейзо: Scaligerana, Thuana, Perroniana, Pithoeana et Colomesiana. Amsterdam, 1740. По этому же изданию цитируются про чие упомянутые ana, в сноске при указании источника цитаты в этом случае данное издание указывается так: De Maizeaux. Текст А. Дайле (на латинском языке) напечатан в этой антологии: De Maizeaux, p. XXVI– XXXI.

УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ исправили и не исказили во время печати. Разговор пред стаёт своего рода эзотерическим обучением, во много раз превосходящим всё то, что можно узнать публично или с помощью обнародованных в гуттенберговом простран стве произведений.

На волне повышенного интереса к личности Скали гера в это же время в Пуатье адвокат Франсуа Сигонь обнаружил текст, который также состоял из домашних бесед со Скалигером. Эта рукопись в свою очередь легла в основу издания под названием Prima Scaligerana, вы шедшего в Сомюре в 1669 г.;

тогда же к этому, состав ленному, как оказалось, ранее, нежели тетрадь братьев де Вассан, тексту стало применяться обозначение Prima Scaligerana, а к изданному А. Дайле — Secunda Scaligerana.

Очевидно, такие названия были даны членами кружка Дюпюи;

ещё Пьер Дюпюи знал о существовании ману скрипта из Пуатье и, основываясь на его заметках, мы можем изложить историю этого текста.

Итак, редактором хронологически созданного пер вым, но изданного вторым сборника стал медик родом из Пуатье, протестант по убеждениям Франсуа Сен-Вертуньян (Vertunianus). Во время массовых преследований гуге нотов, вылившихся в 1573 г. в Варфоломеевскую ночь, Вертуньян скрывался в Женеве, там он посещал занятия в университете, где и познакомился с преподававшим в нём Скалигером. Плодом совместных увлечений Скалигера и Вертуньяна древней словесностью стало предпринятое ими в 1578 г. издание на греческом и латинском языках трудов Гиппократа1. Основная масса заметок, наблюдений и высказываний Скалигера, вошедшая в текст Вертуньяна, В частности, в 1578 г. они совместно опубликовали греко-ла тинское издание труда Гиппократа «О ранениях в голову («De capitis vulneribis»).

А.В. ГОЛУБКОВ была собрана к 1575 г., в то же время встречаются и более поздние включения (относящиеся исключительно к собы тиям, имевшим место до 1590 г.)1. Сен-Вертуньян был близ ко знаком с Пьером Дюпюи;

предположительно, к 1607 г.

у Дюпюи была копия манускрипта, однако причины, по которым он не был распространён среди завсегдатаев Пу атевинской академии, неизвестны. Возможно, это связа но с тем, что разговоры Вертуньяна со Скалигером носят гораздо более научный характер, чем беседы братьев де Вассан, а быть может, в силу того, что Prima Scaligerana в меньшей степени содержит скалигеровы колкости, ед кие замечания, «скандальные» характеристики современ ников2.

После 1667 г. Prima Scaligerana и Secunda Scaligerana ни когда не публиковались отдельно друг от друга;

в этой связи возникает закономерный вопрос, имеем ли мы в этом слу чае дело с разными текстами, не связанными друг с дру гом, либо с одним текстом, который составлялся разны ми редакторами, а затем переписывался и издавался ещё рядом посредников. По-видимому, логично воспринимать Scaligerana как единый сквозной «большой» текст, автором которого выступает исключительно Скалигер: редакторы первой и второй Scaligerana не были знакомы, в то же вре мя Скалигер был прекрасно осведомлён как о предпри ятии Сен-Вертуньяна, так и о проекте братьев де Вассан.

В этой связи лейденская тетрадь де Вассанов стала своео Beugnot B. Forme et histoire, le statut des ana // Mlanges Couton.

Lyon, 1981. p. 85–101$ Wild F. Les protestants et les ana // Bulletin de la Socit de l’Histoire du Protestantisme Franais. N.138. 1992. P. 49–75.

Ф. Вильд усматривает причину большей скандальности SS в том, что текст был создан позже (почти на 20 лет), нежели PS, и преста релый Скалигер мог позволить себе гораздо более откровенные замеча ния. См.: Wild F. Les deux visages de Joseph Scaliger // Tourments, doutes et ruptures dans l’Europe des XVIe et XVIIe sicle. Paris, 1995. P. 107–117.

УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ бразным продолжением женевских записных книжек Сен Вертуньяна: и там и здесь создан идентичный образ Скали гера, а также наличествуют схожие поэтические нюансы, на которых мы остановимся подробнее.

Оба текста, представляя собой письменную фиксацию разговорной речи, отличаются бросающейся в глаза линг вистической нестабильностью. Скалигер бесконечно ча сто в пределах одного предложения переходит с латинско го на французский язык, а иногда тут же вставляет целые фразы на греческом. Текст Prima Scaligerana (далее — PS) в этой связи более показателен, латынь в нём едва ли не доминирует над французским языком;

диглоссия Secunda Scaligerana (далее — SS) выражена в меньшей степени. Так в статье «Lingua» (SS) наблюдаем такие размышления, пе ремежающие французскую и латинскую речь:

«Linguam arabicam pater Julius Scaliger callebat, nec ejus omnino sum ignarus, nec germanicae etiam, и нет языка, ко торый меня бы привёл в замешательство, si vel minimum operae impendam»1.

Диглоссия особенно часто проявляется в прояснении этимологий, как в примерах из SS:

«Nidi. Это шкафы, в которые укладывают книги»2.

«Olim. Когда я говорил, что слово восходит к еврейско му Holam, Г-н Скалигер мне отвечал, что быть такого не может, quia Latini nimis remoti ab Hebraeis»3.

De Maizeaux. Prima Scaligerana, p. 112. «Отец мой Юлий Cкалигер знал арабский язык, который мне совсем не знаком, так же как и немецкий, нет языка, который привёл бы меня в замешательство, ежели я немного им пользуюсь». В то же время Скалигер признаёт, что его отец не знал еврейского языка: «Hebraicae linguae ignarus erat Jul.

Scaliger;

unde natus error in etymologia nominis, Jesua, libro de Plantis Aristotelis comm. 1. (PS, 99).

SS. P. 473.

SS. P. 477. Ибо латиняне слишком далёки от евреев.

А.В. ГОЛУБКОВ «Perron обозначает парную лестницу»1.

Формально PS и SS устроены идентично, представляя собой совокупность записок, хотя если в PS кое-где была предпринята попытка небольшого структурирования ин формации, состоящая в соединении минимальных фраг ментов текста в параграф, то в другом тексте чаще всего короткие элементы поданы бессистемно, без внутренней логической связи. Братья де Вассан совершенно не пред приняли попытки связать воедино схожие по смыслу фраг менты, в том числе относящиеся к одному сюжету, персо нажу или развивающие одну и ту же идею. Мы имеем дело не со стилистическим недочётом или композиционным огрехом, но с отрефлектированной поэтической страте гией. Такое намеренное подчёркивание несвязанности, «нехудожественности» окончательного текста становится следствием определённой задачи, состоящей в использова нии в письменном тексте поэтических ресурсов, которые обыкновенно характерны для устной речи, а если быть более точным для частной беседы, не предназначенной для распространения в печатном виде. Намеренное остав ление разговорной — разорванной — композиции, т.е. соз дание текста, который не может считаться художествен ным, придаёт произведению эффект неотшлифованности, спонтанности.

В предисловии ко второму изданию 1667 г., включав шему в себя, напомним, тексты Сен-Вертуньяна и братьев де Вассан, А. Дайле сообщает о двух схожих со Scaligerana рукописях, ещё не увидевших свет и хранящихся в библи отеке Пуатевинской академии, — Thuana и Perroniana, ко торые ждут своего часа, чтобы предстать перед читате лями. Дайле сообщает также, что редактором Perroniana SS. P. 497.

УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ был старший из братьев Дюпюи — Кристоф, служивший секретарём кардинала Дю Перрона и проживавший у него предположительно с 1611 г. вплоть до смерти кардинала (1618 г.). Очевидно, время редактирования Perroniana падает на этот период или же, что вероятнее, на последние годы жизни Дю Перрона, т.е. примерно с 1615 по 1618 гг. Thuana была составлена, очевидно, как и в случае с Perroniana, под влиянием чтения Scaligerana, кем-то из младших братьев Дюпюи — Пьером или Жаком, приходившимися кузенами президента де Ту, у которого они квартировали в 1616 г. в течение последних меся цев его жизни. Тексты братьев Дюпюи были переписаны Клодом Сарро (автором копии SS), через которого они, подобно Scaligerana, попали к Дайле. Perroniana была впервые опубликована в 1667 г.;

так же как и в случае со Scaligerana заявленное место публикации (Женева) отличалось от фактического (Гаага). В переиздание, по следовавшее в 1669 г., Дайле добавил текст Thuana, с тех пор оба произведения печатались вместе.

Thuana и Perroniana, в отличие от Scaligerana, предста ют более современными текстами, их язык понятнее, они почти полностью написаны на французском, а не на латы ни: кардинал и президент объяснялись обыкновенно по французски, латинский же язык, оставался исключительно письменным средством выражения. Если в Scaligerana на личествовало смешение и обязанное тщеславию и гордо сти Скалигера свободное чередование языков, в том числе и в рамках одного предложения, то в Perroniana и Thuana достигнута языковая стабильность, значительно облегча ющая чтение и потому делающая текст доступным более широкой аудитории.

Thuana представляет собой сравнительно небольшой по объёму сплошной (без деления на параграфы-статьи) А.В. ГОЛУБКОВ текст1, отличающийся редкими небрежностями стиля, которые становятся свидетельством переноса устного разговора в письменную среду. В отличие от Scaligerana мы имеем дело не с отрывками, представляющими со бою отдельные предложения, не связанные друг с дру гом логической цепью, но последовательное развитием определенной идеи или сюжета, включённое в большой текст. В этой связи Thuana представляет собой в гораз до большей степени «сделанный», т.е. художественный, текст, спонтанности и свободы в котором несоизмеримо меньше, чем в PS и SS.

Там, где Скалигер субъективно и резко выражал своё мнение, часто совершенно ничем не доказанное, де Ту, как истинный адвокат, использует в своих повседневных речах юридические принципы аргументации, старательно избе гая прямой негативной оценки. С помощью техники мон тажа, подборки необходимых аргументов, он не заставляет читателя (или слушателя) принять точку зрения, которую считает правильной, но показывает её истинность до и вне собственной позиции. Интересна в этой связи ремарка, посвящённая папе Сиксту V, возглавлявшему Римскую ку рию с 1585 по 1590 гг. Для обличения понтифика де Ту не пользуется оскорбительными прозвищами, не выступает с готовыми оценками, как это позволил бы себе Скалигер, но внешне бесстрастно описывает кровавые подробности казни несправедливо осуждённого подростка, предлагая прийти к заключению самому читателю:

«Я видел Папу Сикста, когда он был еще кардиналом.

У него уже был большой авторитет, он отличался смело стью… О нём рассказывают историю, будто он связался с дьяволом и выторговал, что будет папой 6 лет. Молодой 62 страницы в антологии Де Мейзо. Для сравнения: Prima Scaligerana (168), Secunda Scaligerana (460).

УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ человек лишь девятнадцати лет от роду совершил убийство в Риме, судьи признавались Папе, что его нельзя казнить, ибо ему не исполнилось двадцать лет, но тот сказал: «… Я желаю, чтобы он умер»… Сикарелли превосходно описал казнь молодого человека. Говорили, что кровавый пот вы ступил у того на теле, ставший свидетельством творимого по законам насилия, мать же его, увидев, как сына ведут на мучения, бросилась в окно и так убила себя»1.

Заметим, прямого обвинения (и уж тем более оскор бления) не происходит;

читателю не навязывается точка зрения де Ту, он должен выработать своё отношение само стоятельно на основе представленной информации. Такая косвенная оценка стала стремлением следить и исподволь формировать представления большинства, а не диктовать своё мнение, как это было в тексте Scaligerana. Братья Дю пюи, которые в создании Thuana, как и в Perroniana, сыгра ли решающую роль, в значительной мере скорректировали создаваемый текстом образ интеллектуала, подогнав его под светский стандарт в духе Кастильоне и Гуаццо. Обладая рукописью SS, они взяли её за основу лишь формально, не став выстраивать характер де Ту в виде апологии, подоб но Скалигеру с его претензиями на первые роли и славу.

В итоге, образ интеллектуала подвергся значительной со циализации: он позволяет себе уже светскую болтовню, не пытаясь доказать всем свою правдивость, сосредотачивая внимание на забавных эпизодах, таких, как, скажем, случай с кардиналом Дю Перроном:

«Господин кардинал Дю Перрон очень нищенствовал в Туре, не имея никаких средств. Un Jacobin по имени Бе ранже дал ему самое необходимое от белья до утвари, ибо Thuana. P. 31.

А.В. ГОЛУБКОВ кардинал де Бурбон был настолько скуп, что не давал ни чего тем, кто состоял в его окружении»1.

Будучи чрезвычайно образованным и начитанным человеком, кардинал дю Перрон в посвящённом ему тексте Perroniana предстаёт в то же время светским за всегдатаем, с помощью своего интеллекта развлекающим собравшееся вокруг него общество, выступает против употребления архаичных слов, избирает себе в качестве поэтических образцов Депорта и Ронсара. Об этом сви детельствует, в частности, избрание слов для этимоло гического анализа. Дю Перрон стремится не столько по давить своей учёностью, сколько развлечь, в этой связи он не утомляет слушателя греческими или латинскими терминами, развлекая его:

«Бергамот. Я думал, что эти груши мы называем Берга мотом из-за Бергама, они завезены были из Италии, но, как оказалось, они родом из Турции, ибо в турецком языке Beg обозначает Господин, а armot — груша, вот так и получается Господинова груша»2.

«Проказа в Ветхом Завете не считалась простой болез нью, получаемой естественным путём, но была божествен ным наказанием…»3.

Perroniana отражает жизнь автора, повествуя о боль шом разнообразии используемых им ролей. Протеизм, спо собность менять роли и приспосабливаться оказываются идеалами для светского человека, одним из критериев са лонного «вежества». Во время приёмов и светских разгово ров Перрон предстаёт уже не столько судьёй, сколько че ловеком света. Показательна глава, названная «Музыкант», которая логически устроена совершенно не так, как боль Thuana. P. 53.

Perroniana. P. 113–114.

Perroniana. P. 313.

УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ шая часть текста. Заявляя тему, Дю Перрон обыкновенно выделяет главное, кристаллизирует смысл, однако в этой главе он не рассуждает о профессии или доле музыканта, но повествует о никому не известном конкретном случае, который оказывается интересным исключительно ради максимы, озвученной в конце, при этом никакого обобще ния не происходит:

«Однажды на ужине у г-на Сюлли присутствовавшая госпожа де Шуази рассказала историю про молодую деви цу, которая упала в реку, а благородный юноша бросился ей на помощь: та ухватилась за его тело, но оба не умели плавать и утонули. Г-н кардинал спросил её: «Ответьте-ка мне, мадемуазель, если с вами произойдёт подобное и вы упадёте в воду, а мужчина бросится вас спасать, за что вы бы его схватили, чтобы при этом не мешать ему плыть? — Я вспрыгну к нему на плечи, — сказала она. Нет, — ответил кардинал, — вы этак вдавите его в воду, вам нужно взяться за ту штуку, о которой вы подумали». Мадемуазель поинте ресовалась, почему, на что кардинал ответил ей: «Потому что она никогда не устремляется вниз»1.

В 1691 г. в Тулузе была издана новая ana — Sorberiana.

Рукопись была создана в конце 1660-х гг. незадолго до смерти Самюелем Сорбьером, завсегдатаем большинства интеллектуальных кружков в Париже, французской про винции и Голландии. Очевидно, в Кабинете Дюпюи Сор бьер ещё до публикации мог познакомиться с рукописями SS, Perroniana и Thuana. Ему, видимо, пришёлся по вкусу сам формат этих произведений, из-за чего последовало решение написать свою ana, зафиксировав собственные рассуждения. После кончины Сорбьера (1670) рукопись хранилась у его сына, который передал её в конце 1680-х гг.

Perroniana. P. 144.

А.В. ГОЛУБКОВ Франсуа Граверолю, адвокату, президенту парламента Нима и основоположнику в 1640-х гг. Нимской академии.

Именно Гравероль придал сборнику единство, расставил фрагменты в алфавитном порядке и издал его.

Текст Сорбьера, желавшего написать собственную ana стал свидетельством попытки скрупулёзно следовать тем образцам ana, которые к тому времени появились. Вместе с тем, главное правило не могло быть соблюдено: Sorberiana не могла стать фик сацией разговоров, ибо Сорбьер не пересказывал чужие сужде ния и реплики, но старался оставить свои. Мы видели выше, как оформлялись редакторами тексты разговоров: в Thuana в виде конструирования рамочного сюжета самого автора;

в тексте Коломиеса пересказывались чужие сведения, полученные из множества разговоров с разными людьми, поэтому в ремарках указывались обстоятельства получения той или иной информа ции. Здесь же изначально автор был абсолютно тождественен редактору. В этой связи, чтобы остаться в формате ana, Сор бьер специально создаёт целую группу максим и афоризмов от первого лица, имитирующих разговорный стиль, помещая их между размышлениями и духовными упражнениями. В сущно сти, текст изначально создавался в письменном виде, никогда не фигурируя до этого в устной форме. Максимы призваны обеспечить атмосферу разговорного стиля, имитируя реплики авторов в ранних ana. Это намеренное созидание фиктивного, по сути, разговора, оказывается необходимым для автора, пони мающего его обязательность для текста создаваемого им типа:

«Острота. Это как будто кто-то вылил немного воды сверху на того, кто на углу улицы несёт стул;

я испытываю такое в своём кабинете, когда приходят два-три слова, ко торые я жду»1.

Sorberiana. Toulouse, 1691. P. 32.

УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ Часто истории оказываются иллюстрацией какого-ли бо нравственного понятия:

«Assiduit, amiti. Огромный сторожевой пёс, которо го отовсюду прогоняли, однажды нашёл пристанище под креслом сидящего за столом принца Оранского. Принц прогнал пса сам, а затем два или три раза отдавал приказа ния выгнать его своей охране. Пёс же как ни в чём не бы вало возвращался всегда в час ужина. Принц Морис вскоре стал находить его у своих ног во время каждого приёма пищи. Наконец, он перестал его прогонять и задумался об этой верности. Он смотрел на бедное животное и видел, что тот радуется, когда на него обращают внимание. Псу дали поесть, тот стал ласковым. Принц приказал больше его не прогонять, и вот уже пёс, как новый придворный, по всюду следует за своим хозяином, не докучая ему. Он идёт возле кареты принца, можно сказать, как охранник. Пёс так понравился Морису, что он подружился с ним, впустил в свой кабинет и, умирая, завещал сумму, на которую пёс жил вплоть до своей кончины, случившейся за несколько лет до моего приезда в Гаагу. Историю эту мне рассказали сами её свидетели…»1.


Особое место в истории жанровой формы занима ет Menagiana — издание, которое стало свидетельством полной трансформации жанра и изменения его праг матической направленности. Жиль Менаж, известный французский филолог и завсегдатай светских салонов, родился в августе 1613 г. В Париже Менаж посещал все основные ассамблеи середины XVII в., в т.ч. салон г-жи де Рамбуйе (с 1640 г. Менаж был близок к герцогу де Монтозье, зятю госпожи де Рамбуйе, однако разговоров об отеле Рамбуйе в Menagiana мало) и Кабинет братьев Sorberiana. P. 8.

А.В. ГОЛУБКОВ Дюпюи (до 1640), кроме этого в разные годы посещал ассамблеи Гроция, состоял в окружении кардинала де Реца, был знаком с П. Пелиссоном, завсегдатаями круж ков госпожи де Лафайет, госпожи де Скюдери и маркизы де Севинье. В 1652 г. устроил собственную ассамблею, на чал держать дом открытым для интеллектуалов и назвал встречи, происходившие обыкновенно по средам, Мер куриалами. Обыкновенно в доме Менажа собиралось от 20 до 30 человек1. До конца жизни Менаж, несмотря на очень плохое здоровье, сохранял здравый ум. Сразу по сле смерти Менажа, случившейся 23 июля 1692 г., члены его ассамблеи решили в память о своём «принце» зафик сировать разнообразные реплики, остроты, разговоры, автором которых он был. Книга, ставшая данью памяти умершему писателю, вышла в свет в мае 1693 г. и оказа лась весьма увесистой, включив в себя более 500 стра ниц. В процессе создания рукописи принимали участие как минимум 10 редакторов (у каждого из них в тексте первого издания сохранялась личная марка), однако ве дущая роль принадлежала ориенталисту Антуану Галлану, который также выступил в качестве автора предуведоми тельной записки.

Остроты на самые разные, подчас весьма фривольные темы, оказываются достойными быть произнесёнными на Меркуриалах и, следовательно, быть зафиксированными в Menagiana только после тщательного контроля каче ства работы над словом, т.е. из-за формальной изыскан В середине XVII в. во французской архитектуре наблюдается показательное изменение, связанное с превращением маленького ин тимного кабинета (последней комнаты в анфиладной череде) в боль шой кабинет;

обыкновенно, в таком помещалось от 20 до 30 человек.

См.: Thornton P. Seventeenth-Century Interior Decoration. London, 1978.

P. 298–299.

УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ ности. Большинство острот посвящено либо описанию неправильного употребления языка из-за недостаточного образования человека, т.е. демонстрация конфузов из-за несоответствия той языковой норме, носителем которой являются представители статусно-сословной группы Мена жа, либо вскрытию нового значения известного слова или выражения, произведённого уже в рамках признаваемой сообществом нормы:

«Господин де Ракан однажды навестил м-ль де Гурнэ, ко торая ему показала сложенные ею самой эпиграммы, спро сив, что тот о них думает. Ракан ответил, что в эпиграммах нет ничего хорошего, в них нет остроты. М-ль де Гурнэ сказала, что то были стихи в греческой манере и больше о них думать она не будет. Затем они вместе направились ужинать к г-ну Делорму, который предложил им не особен но хороший суп. М-ль де Гурнэ обернулась к г-ну де Ракану и сказала ему: «Какой ужасный суп». Ракан ответил: «М-ль, это суп в греческой манере». Острота эта стала столь рас пространена, что во многих местах когда надо было сказать о дурном супе, говорили: «Это суп в греческой манере», — когда же речь заходила о дурном поваре, говорили: «Он готовит суп по-гречески»1.

«– Господин, тысяча извинений.

— Господин, тысяча золотом…»2.

После успеха Menagiana мы наблюдаем бурное разви тие жанра. За 4 года с 1693-го по 1696-й издаётся 5 новых ana, редакторы большинства из которых так или иначе имели отношение к кругу Менажа и неизбежно учитыва ли опыт Menagiana. В июне 1694 г. редактором Menagiana Антуаном Галланом была издана книжка, «Примечатель Menagiana. P. 165.

Menagiana. P. 179. Milles excuses — milles cus.

А.В. ГОЛУБКОВ ные высказывания людей с Востока». Она изначально не называлась с помощью суффикса ana, но при пере издании в 1701 г. получила наименование Orientaliana.

Галлан — довольно известный к этому времени учёный востоковед с хорошей научной репутацией;

обнародовав Orientaliana, он сумел обратиться к широкой публике, не теряя предмет изучения, сюжет своих исследований. Гал лан смог приспособить свои интересы к потребностям светской аудитории.

В Orientaliana в развлекательном ключе представлена информация, касающаяся истории почти неизвестного тогда во Франции Ближнего Востока. Через 10 лет та же тенденция «просвещать, развлекая» будет характерна для самого известного предприятия Галлана — завоевавшего самую широкую публику перевода сказок «1001 ночи».

Галлан тонко уловил вкусы читателя и, будучи хоро шим востоковедом, сумел найти в своём предмете самые интересные для публики материалы, в то же время он воспользовался той формой, в которой недавно, изда вая и перерабатывая Menagiana, набил руку. С точки зре ния формального устройства Orientaliana, несомненно, выросла из Menagiana. В них схожие композиционные принципы: если в Menagiana было много редакторов, то в Orientaliana множество письменных источников, из которых Галлан почерпнул свою информацию. Порядок следования фрагментов произвольный, схожий с пер вым изданием Menagiana;

для их скрепления друг с дру гом Галлан вносит собственные ремарки разъяснитель ного характера, комментирующие тот или иной пассаж.

Фактически, таким образом, он предопределяет способ понимания приведённой им информации, выпячивая роль редактора, который теперь не просто собиратель необходимого материала, но ещё и толкователь текста.

УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ Глоссы Галлана становятся неотъемлемым элементом нарратива, в результате чего обнаруживается приём со единения с помощью авторского голоса, т.е. рамного сборника. В комментариях Галлан даёт волю своим рас суждениям, демонстрируя завидную эрудицию, и часто выходит на темы соотношения западной и восточной цивилизаций, но не развивает их, что свидетельствует о полном отсутствии светского интереса к этому сюже ту. Его собственная информация помещается не в марги налиях и не примечаниях, а между фрагментами, лишь литера R позволяет отделить их от собственно историй, например:

«Один поэт читал эмиру стихи, которые сочинил для его прославления. По мере чтения эмир приговаривал «Очень хорошо! Очень хорошо!». Поэт закончил читать, но эмир не произнёс ничего иного. На такое молчание поэт сказал ему «Вы говорите Очень хорошо. Очень хорошо, но муку на это не купишь.

R. Под наименованием Эмир имеется в виду генерал армии или губернатор провинции»1.

«Один молодой человек, отчаянный шутник, повстре чал столетнего старца, всего сгорбленного, еле-еле стояще го на ногах с помощью своей палки, и спросил его: «Шейх, прошу Вас, ответьте мне, сколько Вы заплатил за Ваш горб, чтобы я купил себе такой же. Старик ответил: «Ежели Бог даст Вам долгую жизнь и ежели Вы наберётесь терпения, Вы приобретёте такой же совершенно даром.

R. Шейх обозначает Старик, а также так называют того, кто отличается честью и достоинством…»2.

«Одна магометанка, отличавшаяся ужасной некрасиво стью, спросила своего мужа: «Кому из Ваших родственни Les paroles remarquables des orientaux. Paris, 1694. P. 153–154.

Ibid. P. 55.

А.В. ГОЛУБКОВ ков Вы бы желали, чтобы я показала лицо?» Муж ответил:

«Супруга моя, показывайтесь кому хотите, я буду рад тому, что Вас сам не увижу».

R. Если эта женщина была настолько уродлива, можно задаться вопросом, почему же её муж избрал её в качестве супруги? Легко ответить: так как среди магометан, так же как и среди нас, распространён обычай брать в жёны ту, что устраивает семью, так как отец или мать жениха изъявляют такое желание. Более того, так как жён почти всегда берут, не видя их с открытым лицом, а когда женитьба состоялась, жёны могут показывать свою внешность только с позво ления мужа. Но я читал в одной книжке, что не является грехом, если женщины покажут лицо не магометанину, а кому-то другому…»1.

Галлан намеренно отбирает и развивает темы, которые лучше всего знакомы на Западе, его фрагменты оказывают ся своего рода новеллой, в которой европейцы помещены в восточный колорит. Экзотизм сборника Галлана ограни чивается лишь незначительными внешними эффектами — костюмами и декорациями, в которых разворачивается действие. Его задача — не поразить читателя, а привести его к мысли об универсальности нормы, Восток Галлана по-европейски рационален, лишён какой бы то ни было загадки, а восточные афоризмы удивительно напоминают западные:

«Три вещи рано или поздно становятся утратой для мужчины: жена, которая отдала другому своё сердце;

дом, в котором завелась змея;

и друг, который покинул его»2.

«Надобен вождь, что действует, а не тот, что говорит»3.

Ibid. P. 103.

Ibid. P. 239.

Ibid. P. 240.

УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ «Не должно радоваться смерти врага — наша жизнь не будет вечной»1.

«Свет — ад для добрых, рай для злых»2.

«Жизнь есть сон, а смерть — час пробуждения;

человек же между ними топчется как призрак»3.

«Бойтесь того, кто боится вас»4.

«Злая супруга в доме доброго человека это для него ад на этом свете»5.

Ключевой фигурой в окончательной адаптации формы ana под нужды светской аудитории, т.е. мигра ции жанра в сторону галантности, был Донно де Визе, основатель журнала «Галантный Меркурий» (выходил с 1672 г.) и автор печатавшихся в нём статей на окололи тературные темы. Связано это было с систематическими похвалами, раздаваемыми им на страницах журнала не которым ana, прежде всего уже упомянутая Orientaliana, а также Arliquiniana, а впоследствии Saint-Evremoniana и Vasconiana. Воодушевляющие статьи Донно де Визе, что называется, создавали привычку в провинциальных светских ассамблеях, которые стали воспринимать тек сты как учебники галантного красноречия и светских манер. М. Венсан показала, как под решающем воздей ствием основанного Донно де Визе «Галантного Мерку рия» в провинции начали множиться светские кружки с галантным стилем поведения6. Провинциальные галан Ibid. P. 279.


Ibid. P. 240.

Ibid. P. 324.

Ibid. P. 282.

Ibid. P. 283.

Vincent M. Donneau de Vis et le Mercure Galant. Lille, 1987.

P. 244–246.

А.В. ГОЛУБКОВ ты остро нуждались в моделях для копирования, в заго товках бесед, которые впоследствии можно было раз вить в каждом конкретном случае. Для этих целей и были созданы «галантные» ana, успех которых в свою очередь способствовал распространению идеала светскости.

Arliquiniana была издана практически одновременно с Orientaliana в 1694 г. Это полностью вымышленная ana, не имевшая, подобно тексту Галлана, никакой первоосновы в виде разговоров. Анонимный редактор Arliquiniana был быстро идентифицирован — им оказался осевший в Пари же выходец из Прованса Шарль Котоленди1, адвокат, ав тор ряда агиографий и жизнеописаний знаменитых людей, в том числе герцога де Монморанси и Франциска Сальско го. После Arliquiniana он опубликовал её продолжение — «Книгу без названия» (1695), а спустя пять лет текст под названием Saint-Evremoniana (1700).

В центре Arliquiniana оказываются вымышленные бе седы Котоленди с Арлекином — знаменитым в 1670 — 80-е гг.

итальянским актёром Домиником Бьянколелли (1640 — 1688), который в 1660 г. был приглашён во Францию кар диналом Мазарини2. Доминик был настолько талантлив, что его часто полностью идентифицировали с персонажем комедии дель арте. Заметим новшество в истории жанра:

в предыдущих текстах в центре повествования оказыва лись преимущественно знаменитые учёные, избрание же в качестве автора книги комедийного актёра стало очевид Котоленди был уроженцем Экс-ан-Прованса;

известна только дата его кончины — 1710 г.

Основная информация о Доменике Бьянколелли приведена в монографиях: Spada S. Domenico Biancolelli, ou l’art d’improviser, textes, documents, introductions, notes. Naples, 1969;

Gambelli D. Arlecchino a Parigi. Roma, 1993. C. Спада пишет в том числе и о том, что с приходом Арлекина во французском театре 1660 — 70-х гг. наблюдается значитель ный рост популярности комедии дель арте.

УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ ной провокацией и сознательным отходом от какого бы то ни было научного содержания. В какой-то мере итальянец Арлекин должен продемонстрировать практически то «ве жество», которое теоретически было осмыслено в тракта тах Кастильоне и Дела Каза.

В отличие от других ana, Arliquiniana не построена на разговорных практиках;

редактор в действительности был лишь наблюдателем, но никак не вёл беседу с Арлекином.

Котоленди в предисловии и в части, озаглавленной «По явление Арлекина» указывал на то, что он сам собирал раз говоры с Арлекином, однако, скорее всего, это его выдум ка, и Котоленди — единственный автор и редактор тома.

В «Появлении Арлекина» во время диалога главный герой признаётся Котоленди: «Зачем публиковать заметки, ко торые были созданы тогда, когда я был жив?», в результа те, разговор превращается в беседу с мёртвым: Арлекин поставляет сведения из иного мира, повествует о жизни на Елисейских полях великих людей, в том числе учёных и писателей, часто прибегая к сарказму:

«— Подскажи же мне, прошу тебя, — сказал я ему, — чем ты занят на Елисейских полях?... — Моя доля здесь немного легче, чем была, ибо в том месте, где я нахожусь, каждый предстаёт таким, каков он есть, больше не имея возмож ности скрыть истинных чувств. При жизни я всегда опол чался на тех, кто лишь надевал личину человека чести… Сейчас же я не наблюдаю больше сердец, которые скрыва ются под масками, и щедрый человек предстаёт щедрым, одного взгляда достаточно, чтобы отличить кокетку от по рядочной женщины, и я радуюсь этой искренности.

…После того, как он закончил разговор, он, было, выразил желание удалиться… — Как! Покинуть меня так быстро! Это несправедливо… Я всегда хотел знать кое-что о некоторых моих знакомцах, и ты можешь мне помочь.

А.В. ГОЛУБКОВ Поведай мне, что делает Мольер, спустя два десятилетия после своей смерти. — Он ответил мне — Теренций и Плавт всё ещё гоняются за ним, дабы умалить его славу, — А Кор нель? — Тот общается с героями из своих трагедий, и собе седники его восхищаются его разумением»1.

Светское общество приняло Arliquiniana очень тепло, она выдержала переиздание с дополнениями в том же году, а также была вновь представлена публике в 1708 и 1735 гг., что свидетельствует о её ценности и востребованности пу бликой, той же по своему составу и статусу, что и читатели «Галантного Меркурия», ищущие в чтении приятное раз влечение и некоторые шутки и остроты, которые потом можно было бы вставить в разговор. Уязвимость старых классических учёных ana состояла на уровне связи автора и редактора. Своего рода пакт предполагал, что редактор передаёт слова учёного, оставаясь в тени. В Arliquiniana функции автора резко снижаются, практически полностью утрачиваясь, тогда как редактор оказывается единствен ной ключевой фигурой, обеспечивающей повествование.

В этой связи можно говорить, что Котоленди оказался ключевой фигурой в трансферте ana из научного регистра в светский, а также в процессе «фикционализации» жан ра, ставшей очевидной в изданном им же в 1700 г. тексте Saint-Evremoniana. В открывающем текст предисловии ре дактор сообщает о целях своего предприятия, говоря о нём как о подношении знаменитому литератору Шарлю Сент Эвремону, но тут же артикулирует те идеи, которые для редакторов первых ana были невозможными;

Котоленди заявляет, что, будучи не в состоянии привести подлинные высказывания Сент-Эвремона, он под его именем предлага ет собственные, сделанные «как можно лучше» в духе почи Arliquiniana. Paris, 1694. Предисловие без пагинации.

УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ таемого Сент-Эвремона1. Сборник, в итоге, состоит из раз личных фрагментов, ремарок по поводу разных событий, из размышлений, максим, портретов, стишков и другого исключительно галантного содержания. Редактор призна ёт это в Предисловии: «Несмотря на то, что этот малень кий труд содержит множество галантных вещиц, в нём нет ничего, что не было бы достойно человека чести»2.

Материал для удобства систематизирован по темам, в том числе «галантность», «разговор», «судьба», «позна ние мира», «живопись», «философы». Все главы поданы в своеобразной рамке: в первой главе, названной «Галант ность», представлена череда маленьких стишков и максим;

в последней, названной «Край ковра», «для соблюдения симметрии»3, как пишет редактор, так же описывается галантная светская игра, одним из результатов которой оказывается сочинение стихотворения (предполагается, очевидно, что участники игры усвоили те правила галант ности, которые были изложены в сборнике). Основной це лью сборника стало стремление показать, что галантная и назидательная традиция не исключают друг друга и могут сочетаться совершенно без педантизма. Примером галант ного наставления становится раздел «Несколько заметок по поводу французского языка» — своеобразная частная риторика, посвящённая галантному разговору, включаю щая в себя наблюдения по поводу распространения новых слов, «самых изысканных словоупотреблений», как в раз говоре, так и в переписке. На место этимологиям научных «Мы попытались собрать его высказывания и, будучи не в си лах вспомнить его собственные слова, мы добавили то, что смогли, пре бывая в полной уверенности, что то, что ему мы одолжили, настолько же живо» (Saint-Evremoniana. Rouen, 1710. P. a. (Пагинация предисловия).

Ibid.

Saint-Evremoniana. Rouen, 1710. P. 383–384.

А.В. ГОЛУБКОВ ana пришли разъяснения по поводу того, какое слово луч ше употребить для того, чтобы галантно начать игру или разговор1.

Немногим ранее, в начале 1696 г. публике была пред ставлена ana, название которой варьировалось в зависи мости от того, рассматривает ли читатель обложку или за глядывает внутрь. На титуле название было обозначено как Furetiriana, тогда как внутри книги — Furtieriana. В преди словии к тексту сообщается, что та ana, которую читатель держит в руках, не имеет никакого отношения к тому, что в действительности говорил А. Фюретьер (эту концептуаль ную схему, как мы уже видели, чуть позже повторит Кото ленди в Saint-Evremoniana), но состоит исключительно из записей, найденных в бумагах после его смерти, которые редактор привёл в порядок и представил на читательский суд.

Размышляя о личности Фюретьера, Маре рассуждает вполне как завсегдатай светских собраний, а не педант, ут верждая, что моральные размышления и философия впол не сочетались у автора «Словаря» с шутками, более того, «развлекаясь, Фюретьер совершенствовал себя» («qui se perfectionnait en se divertissant»)2. Подобные рассуждения, немыслимые, естественно, в предисловиях первых ana, приводят к тому, что Маре утверждает, что образ человека, создающийся с помощью его записок и разрозненных из начально не сведённых в систему фрагментов, весь может быть нарисован с помощью несерьёзных размышлений и цитат, более того, именно в способности «развлекать ся и развлекать» усматривается гениальность Фюретьера.

Редактор пишет, что он добавил к заметкам Фюретьера несколько «historiettes», «иногда довольно пространных, Ibid. P. 298–330.

Furetiriana. Paris, 1696. Предисловие. Без пагинации.

УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ но очаровательных»1, фактически признавая на страницах своего предуведомления фикциональный характер сбор ника;

в оппозиции «правда — удовольствие», отдавая без условный приоритет второму концепту.

Одну из самых больших проблем в анализе текста представляет вопрос об авторстве. Дело в том, что мно гие события, о которых рассказано в тексте, никак не могут быть связаны с личностью самого Фюретьера, по скольку они произошли уже после смерти последнего.

Фюретьер умер 14 марта 1688 г., соответственно, у него не было возможности оставить воспоминания о сраже нии при Нервидине 29 июля 1693 г.2, и, естественно, он ничего не мог знать о выходе в свет Menagiana, про изошедшем в том же 1693 г. Естественно, во многих вы шедших ранее ana содержались ошибки разнообразного типа, но такая их этиология была нехарактерна. Это уже не ошибки (т.е. заблуждения) автора, которые перекочё вывают в текст и становятся поводом для размышлений или споров, но ошибки редактора, приписывающего автору размышления, которые тот в принципе не имел возможности высказать. По-видимому, в данном случае можно говорить не столько об ошибках, сколько о наме ренной тактике представления информации, которая вы ставляет на первый план редактора, воспроизводящего то, что мог бы сказать Фюретьер в конкретной ситуации, пусть даже и относящейся к событию, имевшему место после его смерти. Такая тактика «вживания в ментали тет» кумира основывается на отрефлектированности механизма когнитивного соответствия членов группы, к которой принадлежал Фюретьер. Совокупность таких эксплицируемых или неэксплицируемых норм, носите Furetiriana. Предисловие. Без пагинации.

Furetiriana. P. 6.

А.В. ГОЛУБКОВ лем которых является всё сообщество вместе с его лиде ром, естественно, оказывается способом программиро вания определённой реакции на любое событие, т.е. тем фреймом, сквозь который оценивается информация.

В этой связи, обвинять редактора Furetiriana во лжи не корректно, ибо он, по сути, реконструировал тот ответ или ту реакцию, которую Фюретьер наверняка бы про изнёс и испытывал, ощущая необходимость сохранения того когнитивного соответствия, которое образовывало группу его почитателей и последователей. В такой груп пе человек, пусть даже лидер, значил меньше, нежели предустановленные правила, ограничивающие свободу реакций на тот или иной вопрос.

Arliquiniana и Furetiriana оказываются важным этапом в развитии жанра, свидетельством его нарастающей праг матической нестабильности, перехода из учёного в свет ский регистр. Их объединяет вслед за Menagiana постепен ное истребление научного содержания, его вульгаризация до уровня, приемлемого для светского общества, которое становится главным потребителем такого рода произведе ний, ища в них не рассуждения подавляющих своих интел лектом педантов, но лёгкие примеры остроумия, которые можно было бы использовать в разговорах.

В июле 1700 г. вышел том Anonimiana, представляющий собой описание заседания идеального светского кружка, а также свод создаваемой его членами литературной про дукции (эпиграммы, мадригалы, письма, басни, портреты и др.). Текст, принадлежащий перу неизвестного редакто ра, устроен весьма логично: все фрагменты оказываются частью большого светского разговора;

они, подобно но веллам-репликам «Декамерона» Боккаччо, соединены об щим сюжетом, которым является заседание «светской ака демии». Книга предстаёт, таким образом, как письменная УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ фиксация последовательных светских разговоров и чте ния вслух:

«Здесь приводятся несколько произведений, которы ми развлекалась одна компания, в которой они были про читаны один за другим. Быть может, другим они доставят такое же удовольствие»1.

Рама, связанная с объединением «говорящих» людей, предполагает довольно значительное развитие внешнего, не связанного с самими фрагментами, сюжета, что дости гается с помощью упоминаний о многочисленных дискус сиях и обсуждениях прочитанного.

В данном томе мы не имеем дело с конкретными историческими персонажами, читателю предстаёт обоб щённо-идеальная светская организация, девиз которой «удовольствие находиться в обществе» («le plaisir d’tre en socit»). Члены представленного сообщества остаются анонимными, они выведены либо под вымышленны ми именами (Филант, Арист), либо просто с ремаркой «дама», «аббат», «кавалер»;

адресаты стихов и писем ука заны условными инициалами. Анонимность входящих в ассамблею лиц, как и заявленная анонимность автора всего сборника, представляются не случайными и ока зываются отражением практик honnte homme, который должен полностью исчезнуть как личность. В текстах, естественно, доминирует галантная тематика, никто не показывает собственную эрудицию для того, чтобы не слыть педантом. Самый серьёзный из всех разобранных на ассамблее текстов посвящён Тациту, в нём не содер жится ни одной цитаты из историка:

«Арист и Филант последние дни проводили в ассам блее, где читали Тацита. Те портреты, которые автор там Anonimiana. Paris, 1700. Предисловие без пагинации.

А.В. ГОЛУБКОВ представил, подвигли компанию на то, чтобы обратиться к политической истории римских императоров…»1.

Небольшой фрагмент, названный «Поэтическое ис кусство», представляет собой отнюдь не теоретические размышления по поводу специфики литературного твор чества, а конкретные рекомендации, адресованные даме, которая хочет научиться писать стихи. Любое серьезное знание изгоняется из ассамблеи;

всё содержание подчине но теме элегантного эротизма, то, что не подходит под эту тематику, отсекается. В искусстве и литературе нет самоце ли, всегда есть потребность найти в них примеры «загад ки страстей», изысканной сентиментальности;

разговоры, стихи и письма лишь фиксируют человеческие пережива ния, но не предпринимают никакой попытки понять их источник. Литература и искусство имеют декоративные цели и оказываются поставщиками галантной образности:

так, на ассамблеях популяризируется Овидий, историю об Орфее которого завсегдатаи переводят.

Ярким примером превращения ana исключительно в развлекательное собрание литературных анекдотов, стал сборник Vasconiana, который продолжил собой ту тра дицию, что начал своей Orientaliana А. Галлан2. В тексте Vasconiana наблюдается полное уничтожение конкретики описываемого человека, происходящее при последова тельном удалении авторских черт, подгоне текста под иде алы светского человека, превращение его в компиляцию связанных с не имеющей отношение к личности темой.

В центре внимания составителя Vasconiana оказываются гасконады, т.е. всевозможные шутки и анекдоты, связан Anonimiana. P. 1–2.

Вспомним, что текст А. Галлана во втором издании (1701) полу чил название Orientaliana, которое до этого времени было неофициаль ным и циркулировало преимущественно в устном виде.

УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ ные с гасконцами. Модный в светских кругах «гасконский миф», представляющий провинциала как простоватого, не отёсанного, хвастливого, не знакомого со светскими нор мами и говорящего с акцентом здоровяка, у которого на уме исключительно любовные шалости, выпивка и сражения, утверждается в начале XVII в. с приходом Бурбонской ди настии, когда основные посты в государственном управле нии сосредоточились у ставленников Генриха Наваррско го. Разработка гасконского типажа, так сказать создание фрейма происходит преимущественно в светской среде, не довольной тем падением нравов и нецивилизованностью, которые царят при дворе Генриха IV и которые, вспомним, и заставили госпожу де Рамбуйе удалиться в своё поместье.

В начале XVIII в. образ гасконца представляет собой ис ключительно литературный штамп;

анекдоты о гасконцах уже не имеют реального прототипа;

для светских кругов об раз стал своего рода собирательным образом не знакомого с «вежеством» героя.

Важной чертой образа гасконца оказывается бедность, а также стремление с помощью любовных отношений ис править финансовое положение:

«Наши младшие сыновья не имеют прав на состояние, они добиваются всего только своими способностями. Вот Вам и наша гениальность»1.

Процесс создания рукописи Vasconiana остаётся неиз вестным, вне сомнения, текст стал обобщением тех разго ворных практик, которые имели место в салонах. С боль шой долей уверенности можно утверждать, что редактором стал Франсуа де Сальват, сьёр де Монфор, автор опублико ванного в 1675 г. светского сборника острот «Кружок, или Vasconiana. Paris, 1708. P. 236.

А.В. ГОЛУБКОВ Галантные разговоры»1. В предисловии Сальват сообщает, что «книга никому не принадлежит» и составляет хвалу «га сконскому разуму».

Несмотря на избрание в качестве описываемого кон кретно-исторического типажа, фрагменты Vasconiana на столько однотипны и универсальны, что всё сочинение можно рассматривать как моралистический сборник. За метим, налицо та же особенность была и у Orientaliana А. Галлана, где Восток представлялся как продолжение Запада. Гасконец совмещает в себе набор черт, который обыкновенно интерпретируется моралистами и состоит в проявлении избытка страстей — чревоугодие, тщеславие, честолюбие;

при этом на описание поведения гасконца в обществе дополнительно накладывается стандартный набор качеств, литературной традицией приписанных определённым социальным группам (слугам, параситам, священникам и т.п.). Так, в следующем анекдоте речь идёт о священнике-гасконце, в котором скорее просматривают ся черты не слишком умного церковника, чем собственно гасконца. Кюре обнаруживает, что за полгода его слуга съел весь запас солёной рыбы:

«Господин, а её больше нет, — отвечает слуга. Как больше нет? — вскрикнул хозяин. Что же случилось? — Господин, — ответил слуга, — Вы ели свою половину, а я свою. — Что значит свою половину, несчастный, — воскликнул кюре, — Должно было хватить нам обоим до Пасхи, а до неё еще полгода;

значит, ты съел в два раза больше, чем я. — Думаю, да, — ответил слуга. — Ты думаешь, что да, — спрашивает хо зяин, — и что же заслуживаешь ты за то, что съел всю мою солёную рыбу? — Выпивку, — парировал слуга2.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.