авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 21 |

«ISSN 2072-2087 ВЕСТНИК Брянского государственного университета The Bryansk State University Herald №2 2012 ...»

-- [ Страница 10 ] --

Как известно, и Луначарский, и Богданов в юности чрезвычайно фанатично увлеклись идеями Э. Маха и Р. Авенариуса, представляющими в философско-мировоззренческом плане субъективный идеализм самого рафинированного вида. Именно поэтому все возможные проблемы, как теоретическо го, так и практического свойства сводятся ими к проблеме человека и его опыта. Поэтому же для них вопрос идеологии и культуры, цель которых объединение людей прежде всего на психической основе и полное отождествление индивидуального, общественного и классового сознания, – основной. «Социа лизм не есть дело выигранной битвы или настроения, порыва, массового устремления воли. Конечно, все это есть в нем;

но настроения и порывы, не кристаллизованные прочной идеологией, стремления, не организованные в устойчивую классовую волю – в твердо осознанный идеал и ясно установленный путь к нему никогда не могут решить задачи: классовая стихийность не может создать всесоциальной планомерности. Социализм – дело метода» [4, с. 334], – пишет Богданов.

Говоря о коллективном единстве как главном принципе нового общества и человека, он пони мает его прежде всего как единство психическое: «Мы можем характеризовать сотрудничество при коллективизме как научно организованную систему товарищеских связей, централистический коллек тив, основанный на величайшей подвижности его элементов и их группировок, при высокой психиче ской однородности трудящихся как всесторонне развитых сознательных работников» [4, с. 304].

Именно поэтому, наравне с богостроителем Горьким, Богданов является создателем такого масштабного социокультурного феномена, как социалистический реализм, призванного не столько отражать, как этого требует ортодоксальный марксизм, общественное бытие, сколько творить его практически из ничего. В связи с этим вполне логичным и обоснованным является организаторское участие Богданова в деятельности небезызвестного Пролеткульта, оказавшего не только огромное влияние на становление и развитие советской литературы в частности и культуры вообще, но и на массовое сознание и практику социалистического строительства.

Центральная тема рассуждений другого классика богостроительства – А.В. Луначарского – это природа и человек. Природу он рассматривает как нечто противостоящее человеку, как препятствие его комфорту и благополучию, негодуя против бессмысленной беспощадности природной стихии, которую ничто не остановит: ни величие человеческого гения, ни красота сотворенных им вещей. Поэтому социа лизм – это прежде всего способ и процесс подчинения природы, результатом которого станет подлинное величие человека, его превращение в Сверхчеловека. Не случайно В.И. Ленин, осуждавший такое проре Литературоведение лигиозное понимание социализма, указывал на опасность подхода к социализму лишь как к средству пре вращения человека в Бога.

Анализируя ход мировой истории, Луначарский обнаруживает в нем сквозной мотив, логиче ский стержень, определяющий социально-историческое поведение людей в любые времена – борьба за выживание, с необходимостью предполагающая борьбу с хаосом природы, ее преобразование в соот ветствии с неким идеалом, который динамически меняется по мере развития самого человека и его успехов в борьбе с природой. Подобные мысли Луначарский обнаруживает в марксизме, что заставляет его уже в юности всерьез обратиться к изучению трудов К. Маркса и Ф. Энгельса, гениальное достиже нием которых, как известно, было открытие трудовой сущности человека. Ведь именно посредством труда человек изменяет природу, адаптирует ее под себя в соответствии со своим идеалом, наполняет природные стихии смыслом и пользой, делает их предсказуемыми и, значит, безопасными. Однако труд открывает возможности не только расширения свободы человека, но и его тотального порабощения.

Поскольку труд, как доказывает Маркс, – всегда деятельность социальная, коллективная, зачастую не организованная и спонтанная, то результаты труда предстают в итоге в измененном, отчужденном от человека виде, что и становится причиной тотальной зависимости человека от экономики, которая из средства выживания превращается в самоцель, порабощающую человека. Решение этой опасной и веч ной проблемы Луначарский, как и Богданов, видит в максимальной организации коллективного созна ния, коллективной воли. Ведь в любой борьбе, особенно в борьбе с природой, необходима всеобщая солидарность индивидов. Борьба – задача не столько личная, индивидуальная, сколько коллективная, поэтому, по мнению Луначарского, всегда «сознательный индивид отождествляет свои цели с целями Вида» [5, с. 336], зачастую подчиняясь, в своих же интересах, им. Эти идеологические убеждения, по сути своей, являются религиозными: ведь любое провозглашение идеала, противостоящего существу ющей реальности, несет в себе религиозный пафос, предполагая не столько рационально-понятийное, сколько эмоционально-ценностное отношение. Именно поэтому, несмотря на внешнюю наукообраз ность марксизма, Луначарский видел в нем прежде всего религию в самом широком смысле этого сло ва. Определяя главным критерием религии идею коллективизма, он пишет: «И чем более решительно опровергал Маркс все над видом возвышающееся внечеловеческое, тем более резко подчеркивал он примат человечески-коллективного над человечески-индивидуальным … Горячее чувство своего род ства, своей сопринадлежности богу-младенцу, понимание ценности жизни личной лишь в связи с гран диозным размахом жизни коллективной – вот религиозное чувство Маркса» [5, с. 347].

В марксизме Луначарский находит тот единственный вариант здорового компромисса между крайностями мистического и материалистического христианства, который и есть истина. Новозавет ному Евангелию, столетия вдохновлявшему все существовавшие в рамках христианской цивилиза ции попытки борьбы с социальной реальностью, он противопоставляет Новое Евангелие – учение К. Маркса, которое «в своем синтезе оно обнимает и поднимает не только противоречия язычества и христианства, тела и духа, но и противоречия индивида и свободы и многое другое» [5, с. 152].

Он нисколько не сомневается в перспективах такого «адаптированного» марксизма в России, ко торой «предстоит революция скорее в одежде религиозной, чем откровенно экономической, ибо по коли честву своему крестьянство сыграет … в ней главную роль, наложит на нее свою печать» [5, с. 180]. И если обычный идеал крестьянства носил мелкобуржуазно-собственнический характер и его вполне устраивал официально-формальный или либеральный вариант религиозности, то в капитализирующейся России с нарастанием темпов пролетаризации крестьянства, этот идеал неизбежно изменится и возникнет настоятельная потребность в религии нового типа: «Часть … деревенской бедноты уйдет в промышлен ный пролетариат и здесь постепенно естественно воспримет религию научного социализма» [5, с. 182].

Именно этот процесс с художественной убедительностью был показан М. Горьким в романе «Мать».

Все имевшиеся в истории попытки прорыва человека к Богу, воплощавшему мечту человека об идеале были тщетны и непродуктивны, ибо представляли собой «иллюзорные проекции человеческого общества на природу, приобретающую таким образом обманчивый вид общества более идеального, чем человеческое. Но наступает время религиозного реализма, все ставится на свое место, единственно боже ственным оказывается самое человеческое общество, притом, конечно, в его развитии, в его потенциях»

[5, с. 364], – считает А.В. Луначарский, предрекая финальное осуществление грандиозного проекта со здания нового мира, имеющего истоки в христианском милленаризме и в утопизме Нового времени.

Богостроительство, таким образом, – не только одно из многочисленных направлений обще ственно-политической и философской мысли начала ХХ в. Во многих своих положениях оно идейно предопределило новый этап развития революционной идеи, берущей начало на заре Нового времени и противопоставившей традиционно эсхатологической парадигме исторического сознания утопическую, которая в России принимает форму «религиозного реализма», или «богостроительства», который и был Вестник Брянского госуниверситета. №2(2) (2012) положен в основу беспрецедентного по масштабам эксперимента строительства «нового общества» и «нового человека», осуществленного большевиками под эгидой марксизма.

In this article the godconstruction’s philosophy, represented by A.V.Lunacharsky and A.A.Bogdanov, was demonstrat ed as a result of the evolution of the Christian eschatology and its transformation in the utopian paradigm of the revolu tionary reorganisation of the nature, the person and the society. It is shown that godconstruction in many positions has ideologically predetermined a new stage of the development of the revolutionary idea which is originating at the beginning of the New time and have opposed to the traditionally eschatological paradigm of the historical consciousness the utopian para digm, which in Russia takes the form of the "religious realism», become by a paradigm of the Russian revolution The key words: godconstruction, eschatology, utopia, revolution, A.V.Lunacharsk, A.A.Bogdanov Список литературы 1. Зеньковский В.В. История русской философии. М.: ЭКСМО-Пресс, 2001.

2. Барг М.А. Эпохи и идеи: Становление историзма. М.: Мысль, 1987.

3. Маравалль Х.А. Утопия и реформизм // Утопия и утопическое мышление. М.: Прогресс, 1991. С.210-233.

4. Богданов А.А. Вопросы социализма. М.: Политиздат, 1990.

5. Луначарский А.В. Религия и социализм. Т. 1. СПб.: Шиповник, 1908.

Об авторе Пименов В.Ю. – кандидат философских наук, доцент, Смоленский государственный университет, vpim@bk.ru УДК-83. ВЗАИМОСВЯЗЬ ДУХОВНОГО И ТЕЛЕСНОГО В СЛОВЕСНЫХ ПОРТРЕТАХ В РУССКОЙ МЕМУАРНО-АВТОБИОГРАФИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVIII - ПЕРВОЙ ТРЕТИ XIX ВВ.

И.С. Руднева Статья посвящена исследованию взаимосвязи духовного и телесного в словесных портретах в русской мемуар но-автобиографической литературе второй половины XVIII – первой трети XIX веков. Автор выявляет глубин ные особенности процесса постижения русскими мемуаристами внутренний сущности портретируемого через воссоздание его внешнего облика.

Ключевые слова: Мемуарно-автобиографическая литература, поэтика, словесный портрет Острый интерес к «вечной теме» – проблеме человека – в наши дни «…обусловлен состоянием обще ства, нередко определяемым в философской литературе как антропологический кризис. Важнейший компо нент этой проблемы – соотношение и взаимосвязь телесного и духовного в человеке» [1, с. 1]. Поэтому для характеристики искусства словесного портретирования в русской мемуарно-автобиографической литературе обозначенного периода вопрос о взаимосвязи духовного и телесного представляется крайне важным.

Витальное начало изображенного художником человека представлено телом, лицом, половозрастны ми особенностями… Тело – это одновременно и естественная «подставка», на которую опирается социальное «я», и материально-вещественный «инструмент», позволяющий придать содержанию души чувственно вос принимаемый характер, дающий духу возможность озвучить свою внутреннюю мелодию [2, с. 112].

Как отмечает И.М. Быховская, «история формирования и развития представлений о «человеке телесном»… насчитывает не одно тысячелетие», история эта весьма полифонична, так как «…на подходах, трактовках, оценках человеческой телесности отражались особенности эпох, культур, ми ровоззренческих систем, в лоне которых складывались те или иные соматические концепции» [3, с.

58]. Рассмотрение русской словесной портретописи в мемуарно-автобиографических произведениях второй половины XVIII – первой трети XIX столетий как особой области запечатления человека те лесного, несомненно, представляет большой интерес для исследования.

В современной науке о человеческой телесности, «…тело представляет собой целостный опыт бытия человека в мире», связь тела и мира представляется «как наиболее фундаментальное отношение, формирующее мировоззрение, мироощущение и мировосприятие человека. Именно на основе этой сущностной связности возможно реконструировать опыт предшествующих поколений» [4, с. 6].

Следовательно, образ человека, являющий себя в портрете, отражает ценностно-значимые ори ентиры времени, мировоззрение людей определенной эпохи, отражает социальные отношения внутри Литературоведение общества, особенно когда речь идет о мемуарно-автобиографической литературе, которая рассматрива ет это общество изнутри. Не менее важными оказываются и средства художественной выразительно сти, которые помогают создать цельный, глубокий, многогранный художественный образ.

Проблема человека телесного имеет длительную историю - это история различных мнений и взглядов, часто диаметрально противоположных.

Так, «…для Сократа тело является внешней оболоч кой, случайной для сущности человека. У Платона тело – образ души. Аристотель все состояния души связывал с телом, признавал их равнозначность… Религиозный философ Августин в работе «О вели чии души» (глава XIII) постоянно противопоставлял душу и тело, настаивая, что сущность человека проявляется в душе, а не в теле. Основные функции души заключены в мысли, памяти, воле. Взаимо действие телесного и духовного мира осуществляется через чувства. Подробно анализируется христи анское отношение к телу – в естественных влечениях тела усматривалась угроза для человеческой ду ховности. «Влечения плоти дурны, они отвращают от служения Богу». Такое отношение обрекло чело века на века аскетизма, на подавление собственной плоти, телесности» [5, с. 13], а потом пришла эпоха Возрождения с её культом человеческого тела, как объекта поклонения и источника наслаждений.

В конце XX века тело рассматривается как важная составляющая, представляющая не только внешний мир человека, но и его внутреннее содержание. Важно в этой связи и понимание того, что тело не часть от целого, тело – это «…весь человек, это вид или тип его целостности. Это часть ми ра, но именно в ней человек выходит к другому существу и к миру в целом…» [6, с. 146]. Разграничение же «внутреннего» мира личности и его внешней явленности представляет эту личность «одномер ной», «частичной», «…у которой «голова» и тело находятся в дисбалансе» [7, с. 3].

Такое содержание телесности отражено в диалектическом исследовании А.Ф. Лосева: тело, пишет автор, «…живой лик души. По манере говорить, по взгляду глаз, по складкам на лбу, по дер жанию рук и ног, по цвету кожи, по голосу, не говоря о цельных поступках, – я всегда могу узнать, что за личность предо мною» [8, с. 75], тело – «… всегда проявление души, – следовательно, в каком то смысле сама душа» [8, с. 460], более того, тело «есть и остается единственной формой проявления духа в окружающих нас условиях» [8, с. 461].

Духовное и телесное – два взаимодействующих и взаимопроникающих начала в природе человека.

Православная антропология тоже рассматривает человека как естественное природное двуединство: «... человек одновременно есть душа и тело: телесная душа и душевное тело… Связь между душой и телом является суще ственной. Это значит, что тело человека формируется работой души и носит на себе её печать» [7, с. 18].

Русские мемуаристы, изображая портреты современников, часто стремятся постичь внутрен нюю жизнь человека, всматриваясь в черты внешности. Так, С.В. Скалон в своих воспоминаниях нарисовал портрет Сергея Ивановича Муравьева-Апостола, своего друга и товарища, в котором всё внимание фокусируется на постижении внутренней духовности этого человека: «…я имел случай узнать этого достойного человека и в полной мере оценить и ум, и благородство, и возвышенные чув ства его… После службы в гвардии, где умели узнать его достоинства, где все его любили, отдавая полную справедливость его уму и добрым качествам души его, он брошен был в Бобруйск, в страш ную глушь, в полк к необразованному и почти всегда пьяному полковому командиру, которого никак не мог он уважать, и потому в отпуск даже ездил всегда без его ведома. В Бобруйске он был совер шенно один, без родных, без товарищей, окруженный каторжными в цепях и в диких нарядах, полу черных и полубелых, с головами, наполовину обритыми, народом несчастным и угнетенным, на ко торый нельзя смотреть без ужаса и без сострадания. После этого немудрено, что он всегда был в ка ком-то раздражительном положении;

все его томило, все казалось ему в черном виде, и все ожидал он чего-то ужасного в будущем. Но несмотря на это, когда бывал он в нашем кругу, то сердце его как бы отдыхало, он оживлялся, и тогда разговор и суждения его были до того увлекательны и поучитель ны, что когда он умолкал, то все хотелось бы еще его слушать.

Обыкновенно он был серьезен и более молчалив, но когда говорил, то лицо его оживлялось, глаза блестели, и в те минуты он был истинно прекрасен. Ростом он был не очень велик, но доволь но толст;

чертами лица, и в особенности в профиль, он так походил на Наполеона I… Пылкость бла городного характера его и желание добра, быть может, и ошибочное, погубили человека, который по уму и сердцу своему мог бы быть истинно полезным отечеству» [9, с. 333].

Описывая графа Григория Орлова, императрица Екатерина уподобляет свойства его характера с его телесным могуществом: «…У графа Григория Орлова орлиная проницательность;

я никогда не видела человека, который бы в таком совершенстве овладевал всяким делом, которое он предприни мал, или даже таким, о котором ему говорят;

все дурное и хорошее в этом деле приходит ему сразу на ум и одно за другим стремится из его уст, как поток, до тех пор, пока он не задохнется, говоря об этом;

он испытанной честности;

я думаю, что лучше всего можно его описать, сказав, что его ум и Вестник Брянского госуниверситета. №2(2) (2012) его характер происходят от необычайной силы его тела и от темперамента;

жаль, что воспитание не помогло его талантам и качествам, которые действительно превосходны, но которые благодаря небрежности остаются необработанными, что он хочет оправдать презрением к мелочам этого ми ра…» [10, с. 489-490]. Здесь тело находится в гармонии с внутренним миром героя, и более того – первое формирует второе, что, однако, достаточно странно.

Лицо портретируемого изображается всегда на переднем плане. Оно всегда рисуется с особой тщательностью, в нём всегда есть определённое выражение и смысл. Ведь портрет – это не изображе ние лица ради воспроизведения этого лица, это изображение лица ради запечатления самой личности.

Обратим внимание на изображение лица в этом портрете, оно показано в движении, когда мысли и чувства словно вырываются из своего внутреннего заточения, и тогда начинают блестеть глаза, само лицо оживляется, - и весь портрет этого человека становится поистине прекрасным, ведь в нём явно очер чивается духовная составляющая этой личности. В справочной литературе духовность определяется как «…синтез всех качеств человека», как единство духа и души, дух же определяется как «...сознание, мыш ление, психические способности;

начало, определяющее поведение, действия», а душа, как «внутренний, психический мир человека, его сознание» [5, с. 10]. Именно глубокое постижение этого внутреннего ми ра портретируемого позволило мемуаристу создать столь неповторимый, живой образ.

Поэтому в рассматриваемой нами категории телесности особое место занимает триада «лик – лицо – личина». Мифологема христианской антропологии «лик-лицо-личина» тесно связана с понима нием образа человека в искусстве портрета. «Святоотеческая христология утвердила чинопоследование элементов триады в таком порядке: «Лик» – уровень сакральной явленности Бога, Божьих вестников и высшая мера святости подвижников духа;

«Лицо» – дольнее свидетельство богоподобия человека;

«ли чина» – греховная маска существ дольнего мира, мимикрия Лица и форма лжи» [11, с. 403].

В работах русских философов С.Н. Булгакова, А.Ф. Лосева, П.А. Флоренского «Лик» понима ется как явленность высшей святости в образе человека, «лицо» – как зеркало его душевно-духовных переживаний, а «личина» – как маска. В иконописи Лик становится центром художественных иска ний, тогда как для портретирования интересны в своей изменчивости «лицо» и «личина» [12, с. 5].

В обычном словоупотреблении «лик означает лицо, освобожденное от случайных примесей возрас та, пороков, болезней», то есть «лик есть истинное существо лица. …Понятие лика выражает онтологиче скую проявленность;

лицо – индивидуализированное эмпирическое;

личина – полная противоположность лику, блокирующая явление абсолютного» [13, с. 182]. В портрете, который изображет личину, а не лицо человека, «налицо разрыв внешнего и внутреннего, подмена искреннего – искусственным», здесь «внешний облик автономизируется, разрастается до поглощения им облика внутреннего» [14, с. 27].

Представляется, что в сатирическом портрете именно личина является главным предметом изобра жения, постигнуть и «изобличить» истинную сущность человека, скрывающегося за маской, – вот главная цель сатирического портрета, о котором речь пойдет в отдельном параграфе нашего исследования.

Интересное содержание категории человеческой телесности в культуре и литературе как важной составляющей человеческого бытия и инобытия представлено в работе М. Ямпольского. Как отмечает исследователь, человеческое тело – это вещь, оно «…деформирует пространство вокруг себя, придавая ему индивидуальность места. Человеческое тело нуждается в локализации, в месте, в котором оно мо жет себя разместить и найти пристанище, в котором оно может пребывать…» [15, с. 9].

Анализ портретописи в русской мемуарно-автобиографической литературе второй половины XVIII – первой трети XIX веков обнаруживает много «нелокализованных тел», находящихся за пре делами существующего миропорядка.

В пространство таких «тел» попадает княгиня Е.Р. Дашкова: «…остальное общество было в соседней комнате;

проходя через неё, мне казалось, что я попала в маскарад. На всех были другие мундиры;

даже старик князь Трубецкой был затянут в мундире, в ботфортах со шпорами. Этот старый царедворец, никогда не бывший военным, захотел им сделаться в семьдесят лет. До самой смерти императрицы он лежал с распухшими до невероятных размеров ногами, а в день её кончины побежал отдавать приказания офицерам Измайловского полка, куда он незадолго перед этим был назначен подполковником…» [16, с. 88].

Тело, пытавшееся втянуть себя в «придворный» маскарад, болезненно деформируется, и, в конечном счёте, всё равно оказывается за его пределами. Это описание носит весьма знаковый харак тер, само общество в нём представлено как некая обезличенная телесная масса, в которой действуют не лица, а личины, - «маскарад» масок, созданный волею одного человека – монарха. Таким образом, представленная масса людей теряет свой человеческий облик, а «…человек без лица по особому опа сен и враждебен к чужому. Утрата лица – это утрата идентичности» [17, с. 173].

Показательно, что словесные портреты в мемуарно-автобиографической литературе второй поло Литературоведение вины XVIII – первой трети XIX вв. отражают знаковые перемены в существующем миропорядке, люди этой эпохи весьма четко чувствуют происходящие изменения и фиксируют их в текстах своих мемуаров.

Так, княгиня Е.Р. Дашкова после переворота 1792 года описывает новую «массу тел», внезап но появившуюся из небытия: «Появилось множество лиц, выдвинутых переворотом, и других, воз вращенных из ссылки, куда они были отправлены еще во времена императрицы Анны, регентства Би рона и царствования Елизаветы. Они были вызваны еще Петром III и возвращались постепенно из более или менее отдаленных мест, так что каждый день их появлялось несколько человек. Это были живые иллюстрации прежних времен, приобретшие особый интерес пережитыми ими превратностя ми судьбы и знавшие множество кабинетных и дворцовых тайн...» [16, с. 121].

Эти «живые иллюстрации», в сущности, тоже обезличены и безжизненны, их тела – это всего лишь мимическая память прежних времен, призраки прошлого. Такое понимание высшего общества Екатериной Дашковой отражает внутреннюю свободу личности. Вынужденное выселение мемуа ристки из привилегированного кружка царедворцев позволило ей взглянуть на это общество со сто роны, этот взгляд извне позволяет осмыслить совершающиеся изменения с новой точки зрения.

Смерть Екатерины II «перевернула всё с ног на голову. Давно установленный, привычный и потому ка завшийся незыблемым порядок вещей остался отрадным воспоминанием о екатерининской эпохе…» [18, с. 5].

С воцарением Павла Россия погрузилась в трепет и страх, как это отмечают историки и мемуа ристы. «Острая заинтересованность в происходящем, пристрастное отношение к пережитым событиям, к современникам сообщают мемуарам первой четверти XIX века необычайную живость в передаче впечатлений. Из «дали времен» мемуаристы ведут нескончаемый и всё еще интересный нам спор о Барклае-де-Толли и Багратионе, о неизбежности поражений, о способах достижения победы, о страте гических просчетах и, наконец, просто о добре и зле, о милосердии и «милости к павшим» [18, с. 9].

Закономерно, что словесный портрет этого периода тоже претерпевает существенные изменения, он становится более динамичным, событийным, эмоциональным, ведь большинство из мемуаров этого периода написаны по горячим следам событий, под сильным действием личных впечатлений от них.

Так, декабрист А.В. Поджио в своих мемуарах скрупулезно описывает процесс суда над де кабристами, в котором изображенные персонажи не могут не обратить на себя внимания, настолько ярко и неповторимо они обрисованы. Большую роль в создании этих портретов имеют символиче ские и аллегорические знаки, телесные коды, именно они придают портретам глубокий смысл и жи вость: «Итак, по количеству столпившихся здесь лиц и по малому размеру комнаты, судьи, подсуди мые, стражи – все мы стеснены и взяты в тиски. Все выходы заняты: двери на замок, окна на крюч ки, гренадеры охраняли те и другие (мог ли кто-нибудь пробиться в дверь или выскочить в окно!).

Стало жарко, невыносимо душно, солнце 10-го июля! И суд начинается при таких условиях!.. Ми нистр юстиции Лобанов-Ростовский первый перед нами;

он волнуется на стуле и беспрестанно то вскакивает, то садится. Впрочем, он был известен по всегдашней своей суетливой горячности, он же, как видно, и хозяин дома и дела, – он один распоряжается, начальствует и дает всему направ ление и движение. Боевой генерал второстепенного разряда, он отличался в особенности бескорысти ем и честностью, но в деле правосудия, не знаю, насколько он мог быть ему полезен! Это был тот са мый Лобанов, которого императрица Мария Федоровна и прозвала «la justice», до того прославился князь в ее глазах в смысле правосудия. Как бы то ни было, но эта justice, или Фемида, облеклась в свой полный генеральский мундир и, вместо отложенных на время весов, держала в руках большой сверток бумаг, который, разбирая по частям, вручала стоящему около обер-прокурору Журавлеву (будущему сенатору), в свою очередь, тут же передававшему его какому-то юноше-чиновнику, рас положившемуся перед аналоем, установленным у его ног. Белокурый щеголеватый господин, имя которого я не знал и знать, пожалуй, не хотел, развертывает листы и громким, звонким голосом начинает, как вы думаете – подпевать нам подготовленную уже лебединую песенку! Да, не стало случайности счастливой, и настала эта зловещая случайность, при которой, возможно ли вообразить себе, сотня судей без допросов, без суда, засудила более сотни молодых людей на самые позорные и лютые казни!..» [19, с. 372-373]. Все описываемые действия судей скорее походят на хорошо сла женный часовой механизм, чем на заседание гуманных представителей правосудия.

Первый номер – отводится министру, главе всего механизма, – но он, к сожалению, не отли чается уравновешенностью, не то, чтобы гуманностью и рассудком, описание его «вскакиваний» и «вздрагиваний» более напоминает судороги сумасшедшего. Эта Фемида, облекшаАЯся в «полный генеральский мундир» – колебание в определении рода этого существа свидетельствует об ирреально сти описываемого персонажа, его шаткости и зыбкости в пространстве. Так вот эта Фемида по частям передает какой-то сверток бумаг (о содержании которых подсудимые могут только догадываться), – и далее из рук в руки, как жестяные шестеренки, передаются «более сотни» человеческих судеб, об Вестник Брянского госуниверситета. №2(2) (2012) рекая их на «самые позорные и лютые казни», действительно, – «зловещая случайность»!

«Зачем нас свели, поставили лицом к лицу к этим судьям-истуканам, не подавшим ни одного не только голоса человеческого, но и малейшего признака хотя бы животного зверства?.. Здесь мы только разгадали свойство так нагло, беспощадно и бессовестно восставшего на нас врага, и здесь мы, в свою очередь, вооружились всеми вызванными силами пробудившегося в нас русского досто инства и обреклись на то стяжание мученичества, которое вынесли до конца!» [19, с. 373].

Судьи-истуканы лишены не только всего человеческого, но даже хотя бы животного зверства, – это и есть главные винтики железного механизма подавления и истребления, внутренние органы «бес пощадно и бессовестно восставшего» врага. В этом последнем замечании общая масса тел становится единым живым организмом, а сами виновники сего торжества приравниваются к святым мученикам.

Далее «молодой, белокурый господин, которого я назову экспедитором, так он спешил от правлять свою должность, вероятно, заблаговременно усовершенствовался в заданном ему уроке.

Читал он звонко, с убеждением, голос его был тверд и очень искусно ставил запятые и даже точки, когда следовало отделять одно слабое преступление от высшего;

а преступлений, сколько их собра но и каким числом они ложились на каждого отдельно!!!

Экспедитор спешно и бегло прочел общий приговор: присуждение к смертной казни, с отсе чением головы на плахе, причем он оказал свое драматическое дарование: он умышленно остановил ся на этой картине – где голова отсекается от тела – и думал такою расстановкой потрясти нас вконец. Спустя добрую минуту, он возвысил опять свой голос и стал дочитывать недоконченный пе риод: «но государь, в милосердии своем и т. д., заменил смертную казнь ссылкой в вечную каторж ную работу» (этими словами он ловко повернулся к нам на правой ножке и как будто откланялся).

Журавлев взял бумаги, передал их министру, который вскочил со стула, и маленький живой челове чек поднял правую ручонку – и подал знак, указывая на выходную дверь. Какой-то командир подошел к нам, что-то прошептал приличным полголосом и, повернув нас направо, стал всех спускать по лестнице. Внизу и по бокам лестницы образовалась какая-то молчаливая публика… и тут же Якубо вич громким своим голосом пустил ему какую-то драгонаду, т. е. остроту… Острота, вероятно, имела успех, потому что за ней последовал общий хохот…» [19, с. 374-375].

Все действования этих мимирующих тел марионеток четко отработаны: экспедитор читает при говор как «урок», механически точно воспроизводя точки и запятые, потом ловко переворачивается на «правой ножке» как будто «откланивается», министр – «маленький живой человечек» поднимает «правую ручонку» – и всю процессию «спускают по лестнице», а здесь уже и «молчаливая публика», провожающая осужденных гомерическим «хохотом». Это описание правосудия походит на театр аб сурда, в котором действующие лица – куклы марионетки, реалистичны здесь только подсудимые.

Подобный случай описан М. Ямпольским: «Тело действует так, как будто к нему приложена некая сила, способная нарушить кодифицированность затверженных и стертых движений. Тело ста новится местом приложения силы, действующей на него извне, оно превращается в тело робота, автомата, марионетки и одновременно удваивается призраком демона, которого оно имитирует.

Отсюда двойной эффект мимирующего тела - это тело не производящее движения, но имитирующее движения. Мим никогда не стремится обмануть публику естественностью своих движений. Наобо рот, он стремится обнаружить подлинную имитационность своего поведения…» [15, с. 51]. Под линная имитационность кукол-марионеток в этом групповом портрете вырисовывается достаточно четко, по всей вероятности, именно этого эффекта ирреальности и абсурдности хотел добиться мему арист, чтобы передать подлинный драматизм судеб людей, лишившихся последнего в этой жизни, что ещё принадлежало им по закону, – справедливого правосудия.

Аналогичные мимические телодвижения марионеток имеют место там, где имеет место угнетение и давление. В записках Н.С. Мухановой, встречается довольно интересный групповой портрет свиты чер кесской княгини: «…Княгиня сидела на возвышенном месте, а придворныя около нея на полу, все в одних рубашках, с отвратительными физиономиями и формами. До замужества девиц зашивают в что-то в роде кожанаго корсета, и оне в таком виде остаются до тех пор, пока муж не разрежет кожанаго ремня, которым стянут корсет. Формы тела, долго сжатыя, расползаются до безобразия. Мы не успели развя зать наш узел, как оне накинулись на нас, вырвали из рук привезенные гостинцы и тотчас растерзали их.

А княгиня, одетая в парчевое платье, сидела неподвижно, как кукла, на своем возвышении…» [20, с. 324].

В этом портрете происходит выдавливание тела из собственных границ, тела этих женщин продукт деформации и давления, «…они живут в своих телах, которые то велики, то узки им, как внутри некоего отчужденного чудовищного квазиархитектурного пространства» [15, с. 69], это про странство мужской власти, в котором женщина – узница «без права голоса».

Таким образом, как справедливо заметила Е.А. Турухина, тело еще «…выступает поверхностью, на которой оказываются зафиксированы следы его расположения в социальном пространстве» [21, с. 12].

Литературоведение Еще одно подтверждение тому - описание этих тел во время танца: «…черкесы занимали нас танцами своих девиц, которыя, зашитыя в корсеты, толкались на одном месте, а мущины, с преле стными маленькими ножками, обутыми в кожанные башмачки без швов, выделывали трудныя па…»

[20, с. 325]. Танец – всегда являющий собой проявление свободы человеческих телодвижений – ста новится еще одним местом заточения черкесок.

Особое значение в словесных портретах, представленных на страницах мемуарно автобиографических произведений второй половины XVIII – первой трети XIX веков, отводится изображению болезненной телесности, особенно это касается мемуарно-автобиографических произ ведений, написанных в первой трети XIX столетия, что продиктовано самими историческими собы тиями. Тема болезни и смерти в мемуарах не случайна, ведь этот жанр литературы, словно обращен ный монолог в вечность, часто он устремлен именно к тому времени, когда самого мемуариста уже не будет. Рассмотрим некоторые примеры из текстов.

Ф.Ф. Вигель рисует портрет Николая Ивановича Гнедича, которого природа поставила «…на той самой точке, где кончается глупость и начинается ум;

но в него с этой точки довольно часто умел он делать набеги. Лицо его, которому, говорят, суждена была красота, изуродовано и изрыто было оспою, которая в опустошительной ярости своей лишила его глаза…» [22, с. 478]. Очевидно, автор относился не очень-то доброжелательно к портретируемому, ведь в портрете изображены не только телесные недостатки, но и умственные способности этого человека, о которых Вигель доста точно иронично отзывается. И сама телесность представлена как бы оторвано от самой личности.

Совсем по-другому рисует мемуарист портрет Василия Львовича Пушкина, который был «…весьма некрасив. Рыхлое, толстеющее туловище на жидких ногах, косо брюхо, кривой нос, лицо треугольником, рот и подбородок la Charles-Quint [как у Карла V (фр.)], а более всего редеющие волосы не с большим тридцать лет его старообразили. К тому же беззубие увлаживало разговор его, и друзья внимали ему хотя с удовольствием, но в некотором от него удалении. Вообще дурнота его не имела ничего отвратительного, а была только забавна…» [22, с. 448].

«Дурнота» этого человека, столь скрупулезно описанная автором, вместе с тем не имела ни чего отвратительного, вследствие того, что сама личность этого человека была весьма оригинальна и интересна, и своей внешностью и по своему духовному содержанию. Поэтому никак не могла пройти мимо наблюдательного взгляда Филиппа Филипповича Вигеля.

Примечания достоин портрет барона Роткирха, безрукого и безногого соседа Н.Н. Муравьева:

«Этот барон Роткирх родился без рук и без ног;

на место ног у него две маленькие лапки длиною вершков в 6 с пальцами. Туловище и голова его очень большие. Он получил некоторое образование и около 50 уже лет сидит неподвижно на своих лапках, занимаясь чтением. Листы лежащей пред ним на пюпитре книги переворачивает он языком и зубами. Выражение лица его приятное и умное, раз говор занимательный;

он хорошо пишет своими лапками, даже рисует и вырезает из бумаги разные игрушки для детей...» [23, с. 82-83]. Автор с явным сочувствием и теплотой изображает этого челове ка, симпатию у мемуариста вызывают и выражение самого лица - «умное» и «приятное», и «занима тельный разговор», и та стойкость, с которой этот человек переносит свою немощность.

Н.Н. Муравьев, участвовавший в войне 1812 года, большое место в своих мемуарах отводит также изображению лиц военных: генералов, солдат, давних и случайных знакомых, встретившихся мемуаристу на его пути. Есть в его воспоминаниях и описания раненых, убитых, выполненные очень натуралистично: «Тут был убит знакомый мне подпоручик князь Грузинский. Труп его, накрытый окровавленною шинелью, пронесли мимо нас. Князь Грузинский был очень высокого роста и худоща вого телосложения;

его перекинули через два ружья, так что он совершенно вдвое сложился;

с обе их сторон висели его руки и ноги, едва не волочась по земле. Грузинского любили в полку, где его знали за хорошего офицера и доброго товарища. Зрелище сие меня первый раз несколько поразило;

но впоследствии я свыкся с подобными сценами и с большим хладнокровием смотрел на убитых и раненых...» [23, с. 82-83]. Для автора это первое ужасающее впечатление, конечно, было крайне важ ным, и, наверное, много изменило в его мировосприятии и мироощущении.

Смерть, боль, страдания – обычные спутницы войны, и солдаты иногда проявляют поистине ге роическую стойкость, встречая их на своём пути. Н.Н. Муравьев описывает Григория Орлова, лишив шегося ноги от взрыва пушечного ядра во время сражения: «Он сидел на лошади, поддерживаемый под мышки казаками, оторванная нога его ниже колена болталась;

но нисколько не изменившееся лицо его не выражало даже страдания…» [23, с. 118].

Мемуариста, по всей вероятности, поразила эта картина мужества и бесстрашия – это портрет героя. Опять-таки в описании тела не последнее место занимает изображение внутреннего мира.

Таким образом, можно заметить, что для русской мемуарно-автобиографической литературы пер вой трети XIX столетия характерна склонность к большей точности и достоверности, иногда доходящей до натурализма, в изображении людей, особенно когда речь идет о каком-либо необычном телесном со Вестник Брянского госуниверситета. №2(2) (2012) стоянии человека – болезнь, смерть, боль, страдания. А это уже приметы реалистического метода.

В словесной портретописи взаимодействие телесного и духовного в природе человека отра жено достаточно глубоко. Это связано с тем, что на искусство словесного портретирования в мему арно-автобиографических текстах этого периода, как справедливо отмечает А.В. Антюхов, большое влияние оказали нравственно-философские идеи о внесословной ценности личности, учение сенти менталистов о психологической природе человека, внешним проявлением которой являются «лицо»

и поступки литературных героев, учение Иоганна Каспара Лафатера, согласно которому существует возможность постигнуть характер человека по его внешнему облику, строению головы, очертаниям тела, лица [24, с. 56-77]. Описаний чисто физических состояний человека в портрете персонажа практически не встречается, это свидетельствует об особом интересе мемуаристов к познанию чело веческой личности во всём многообразии её проявлений.

Article is devoted to research of interrelation spiritual and corporal in descriptions in Russian memoirs and autobiograph ical literature of the second half of XVIII – the first third of the XIX centuries. The author reveals deep features of process of comprehension by Russian memoirists internal essence portretiruyemy through a reconstruction of its external shape.

The key-words are: memoir-autobiographical literature, poetics, description portrait Список литературы 1. Никитин В.Н. Человеческая телесность: онтогносеологический анализ: Автореф. дис… доктора. философ. наук. Москва, 2007. 32 с.

2. Бачинин В.А. Человеческие лица и живописные портреты (Введение в художественно эстетическую антропологию) // Бачинин В.А. Христианская мысль: социология, политическая теоло гия, культурология. Т. II. СПб.: Изд-во «Новое и старое». 2004. С. 109 -119.

3. Быховская И.М. Человеческая телесность как объект социокультурного анализа (история проблемы и методологические принципы ее анализа)// Труды ученых ГЦОЛИФКа: 75 лет: Ежегодник. М., 1993. С. 58-68.

4. Замощанский И.Г. Телесность как смыслообразующий фактор культуры: Автореф. …канд.

философ. наук.Екатеринбург, 2007. 26 с.

5. Гребнев И.В. Концепт взаимосвязи духовности и телесности в философии и культуре: Ав тореф. …канд. философ. Наук. Чебоксары, 2009. 21 с.

6. Круткин В.Л. Телесность человека в онтологическом измерении// Общественные науки и современность. 1997. № 4. С. 143-151.

7. Лохов С.А. Феномен тела как проблема философской антропологии: Автореф. дис.… канд.

философ. наук.Москва, 2003. 21 с.

8. Лосев А.Ф. Диалектика мифа. М.: Правда, 1990. 647 с.

9. Скалон С.В. Воспоминания /Русские мемуары. Избранные страницы. 1800-1825 гг./ Сост., вступ. ст. и прим. И.И. Подольская М.: Правда, 1989. С. 329-351.

10. Екатерина II. Сочинения /Сост., вступ. Ст. и примечания В.К. Былинина и М.П. Одесского:

художн. Д.А. Константинов.М.: Современник, 1990.- 557 с.

11. Исупов К. Г. Лик-лицо-личина// Культурология. XX век. Энциклопедия. Т.1. - СПб.: Уни верситетская книга;

000 «Алетейя», 1998. 447 с. С. 403-404.

12. Неверова И.А. Художественный портрет как форма постижения человека в истории куль туры: Автореф. дис.... канд. культурологии. СПб., 2008. 18 с.

13. Сероштан С.И. Маска и её место в триаде «лик-лицо-личина»// Ученые записки ТНУ. Се рия: Философия. 2006. Т. 19 (58). № 1. С. 182-184.

14. Спивак М.Л. Дисгармония и её виды в портретных зарисовках Ф.М. Достоевского// Портрет в худо жественной прозе: Межвузовский сборник научных трудов. Сыктывкар: Пермский университет, 1987. С. 25-35.

15. Ямпольский М. Демон и лабиринт: диаграммы, деформации, мимесис. М.: Новое литера турное обозрение, 1996. 336 с.

16. Дашкова Е.Р. Записки/ Загадки русских женщин XVIII- первой половины XIX века. М.:

Современник, 1990. С. 67-281.

17. Марков Б.В. Лицо: национальное и общечеловеческое// Человек: соотношение национального и общечеловеческого: сб. материалов международного симпозиума (г. Зугдиди, Грузия, 19-20 мая 2004 г.).

Вып. 2/ Под ред. В.В. Парцвания. СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2004. С.171-186.

18. Подольская И.И. Заметки о русских мемуарах 1800-1825 годов//Русские мемуары. Избран ные страницы. 1800-1825 гг./ Сост., вступ. ст. и прим. И.И. Подольская М.: Правда, 1989. С. 5-19.

19. Поджио А.В. Записки /Русские мемуары. Избранные страницы. 1800-1825 гг./ Сост., вступ.

ст. и прим. И.И. Подольская М.: Правда, 1989. С. 352-387.

20. Муханова М.С. Из записок Марии Сергеевны Мухановой // Русский архив, 1878. Кн. 1.

Вып. 2. С. 209-215. Вып. 3. С. 299-329.

Литературоведение 21. Турухина Е.А. Аксиология телесности в контексте социокультурного развития: Автореф.

дис.… канд. философ. наук. Саратов, 2008. 18 с.

22. Вигель Ф.Ф. Записки// Русские мемуары. Избранные страницы. 1800-1825 гг./Сост., вступ.

ст. и прим. И.И. Подольская М.: Правда, 1989. С.435-523.

23. Муравьев Н.Н. Записки / Русские мемуары. Избранные страницы. 1800-1825 гг. /Сост., вступ. ст. и прим. И.И. Подольская М.: Правда, 1989. С. 57 – 158.

24. Антюхов А.В. Становление жанра литературного портрета в мемуаристике XVIII века// Вестник Брянского государственного университета. 2007. № 2. С. 56-76.

Об авторе Руднева И.С. – кандидат филологических наук, старший преподаватель Брянского государ ственного университета имени академика И.Г. Петровского.

УДК-821.161. ПСЕВДОАВТОБИОГРАФИЧЕСКОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ В «ПОВЕСТИ ОБ АКИРЕ ПРЕМУДРОМ»

Е.И. Сарин В данной статье рассматривается «Повесть об Акире премудром» как пример псевдоавтобиографического повествова ния с некоторыми элементами относительной агиографии, одном из первых случаев в древнерусской литературе, где вымышленный повествователь рассказывает историю своей жизни от первого лица как достоверное повествование.

Ключевые слова: псевдоавтобиография, агиография, древнерусская литература.

«Повесть об Акире Премудром» на русской почве бытовала в четырех редакциях, Древнейшая из которых появилась, как полагают исследователи, еще в Киевский период. Сюжет повести был рас пространен на Востоке, имеются ее сирийский, арабский и армянский варианты, причем именно по следний, вероятно, стал источником славянского перевода. [1, с.1-7] В коллективной монографии «Истоки русской беллетристики» «Повесть об Акире Премуд ром» подробно проанализирована с точки зрения особенностей сюжетного развертывания [2, с.163 180]. В частности, при рассмотрении Древнейшей редакции отмечается, что, «как и в восточных вер сиях, она [повесть – Автор] представляет собой рассказ, ведущийся от первого лица, – литературный прием, почти неизвестный древнерусской литературе (если не считать авторских комментариев у ле тописцев и агиографов) вплоть до XVII в., до «Жития» протопопа Аввакума» [2, с.165]. Заметим, что в повести в качестве рассказчика выступает центральный герой – Акир Премудрый. Именно это об стоятельство позволяет нам включить данное произведение в орбиту исследования формирования автобиографического начала в древнерусской литературе.

Средневековый читатель, несомненно, осознавал необычность повествования в «Повести об Акире Премудром». В первую очередь, очевидно, это было связано с особенностями сюжета, события которого составляли злоключения героя. Его предал и оклеветал приемный сын Анадан. Разгневан ный правитель Синагрип приговаривает героя к казни, но друг Акира Набугинаил казнит преступника Арпара и сообщает царю, что его приказ выполнен, а самого Акира прячет в специально вырытое под домом подземелье. Затем египетский Фараон требует прислать к себе мудреца, который мог бы вы полнить его задание, в противном случае Синагрип должен будет выплатить трехлетнюю дань. Ана дан, занявший место советника царя, отказывается отравляться в Египет. В этот момент выясняется, что Акир жив, Синагрип его милует и повелевает вступить в соревнование с Фараоном. Победив еги петского правителя своим хитроумием, Акир возвращается на родину, его восстанавливают в правах советника царя и отдают ему Анадана для казни.

В этом сюжетном развертывании разного рода испытаний героя можно усмотреть «романную»

структуру. В центре находится фигура вымышленного героя Акира, который обладает весьма изощрен ным умом, способностью при помощи хитрости противостоять коварству антагониста. Доказано, что в средневековой русской литературе преобладала установка на достоверность изображаемого и вымышлен ные персонажи встречаются весьма редко. Более того, даже заведомо недостоверные события и образы героев воспринимались читателем в качестве действительно бывших. «В глазах средневековых читателей, – замечают авторы исследования «Истоки русской беллетристики», – Девгений (Дигенис Акрит) или Акир Премудрый едва ли были менее историческими фигурами, чем герои сказок или попавшие в летопись юноша-кожемяка и белгородский мудрый старец. Отличие заключалось скорее в том, что рассказы о Дев гении и об Акире существовали не внутри исторического свода, а сами по себе, и что герои этих письмен Вестник Брянского госуниверситета. №2(2) (2012) ных памятников не были вместе с тем святыми, имеющими право на отдельное житие» [3, с.29].

Повествование в повести от первого лица воспринималось, соответственно, древнерусским читателем вовсе не как литературный прием, а как свидетельство достоверности, поскольку рассказ чик являлся не просто «самовидцем» или соучастником событий, но и центральной фигурой развора чивающегося сюжета. Таким образом, мы встречаемся с одним из первых случаев в древнерусской литературе, когда перед нами возникает фигура вымышленного повествователя, рассказывающего историю своей жизни, что позволяет говорить о чертах псевдоавтобиографии в данном произведении.

Возможно, название страны, в которой живут персонажи повести – Адорская и Наливская земля, представляет собой искаженное именование «Ассирии и Ниневии» [4, с.363]. Но в целом при меты действительности, которые помогли бы «опознать» пространство отсутствуют: упоминаются «поле Егупетьское», «Аналивьскый град», «Адорьская земля», которые имеют условный характер, по сути дела эти именования маркируют пространство Востока, указывают на то, что события происхо дят где-то за пределами Руси.


Столь же условны, на наш взгляд, и имена царей. По мнению О.В.Творогова, под правителем Синагрипом подразумевается царь Синаххериб, реально существо вавший и правившей Ассирией и Ниневией в 704-681 гг. до н.э. [4, с.363], но он не имеет никаких конкретных черт, подчеркивающих его принадлежность к Восточным землям и какому-то определен ному времени. Именование титула египетского правителя в повести становится именем собственным – Фараон, что также лишает этот персонаж какой-либо исторической конкретности. Упоминается также некий «перский цесарь Алон», которому племянник Анадан пишет подложное письмо от имени Акира. Египетский и персидские цари, их имена, экзотические названия стран и городов – это необ ходимый антураж, создающий определенный колорит Восточных земель и относящий события пове сти к древним временам. В глазах средневекового читателя именно эти подробности, которые нами воспринимаются как вымышленные и условные, сообщали сюжету достоверность и воспринимались как реальные и исторические. Соответственно и повествователь, несмотря на свою реальную недо стоверность, подложность, рассматривался читателем как конкретно-историческое лицо, а все собы тия, произошедшие с ним и им рассказанные, трактовались как достоверные факты его биографии.

Итак, произведение воспринимается как достоверное повествование, как биография героя рассказчика, несмотря на то, что реально-исторического Акира не существовало. Составитель произведе ния точно и конкретно воспроизводит памятные для Акира факты, события, детали, к каковым относятся обстоятельства его жизни, связанные с противостоянием с племянником и с Фараоном.

Акир излагает события своей собственной жизни, пытается передать читателю свои реакции на то или иное происшествие. Он постоянно именует себя по имени, использует местоимение первого лица един ственного числа «азъ» или глагольные формы соответствующего лица и числа. Например: «Синагрипъ це сарь Адоровъ и Наливьской страны, в того время азъ, Акиръ, книгьчий бЪх» [3, с.28];

«И царь ми тако рече... И тако отвЪщахъ...» [3, с.28];

«И азъ, Акир, не оставихъ сына си и от учения своего. Егда насытихъ и, яко хлЪба и воды, учения моего, и глаголахъ ему тако...» [3, с.30];

«И сему всему научих азъ, Акиръ, сестри чича своего Анадана. Азъ, Акиръ, тако рЪх въ сердци своемь...» [3, с.38] и пр.

Повествователь отмечает значимые для развития своего повествования факты, которые условно можно назвать памятными. Некоторые сведения имеют характер общего описания, таковы например, рассказ о воспитании Анадана: «И младъ бЪ, и дах одоити и, воскормих и медом и вином, и одЪхъ и бебромъ и брачиномъ, и яко възрасте, и научихъ и всякой грамотЪ» [3, с.28];

или рассказ о бесчинствах Анадана в доме приемного отца: «И нача Анаданъ (...) растачати домъ мой безъ милости, и бияше рабы моя и рабыни моя, и милыя моя прЪд очима моима великими ранами, и коня и ослята моя умаряюще безъ милости» [3, с.38]. Как видим, здесь нет подробностей, точных деталей, но создается общая карти на того или иного длящегося процесса.

Заметим попутно, что повествователь нарочито противопоставляет радость и веселие Анадана по поводу смерти своего приемного отца и скорбь всех жителей «земли АдорьстЪй и НаливстЪй», о которой каким-то образом ему стало известно: «Вси людии слышавше въсъплакашася, и жены ихъ сЪтовахуся и глаголаху: «Акиръ ПрЪмудрий, книгций земля нашея, убоенъ бысть;

иже бЪ твердь гра домъ нашимъ, и си аки убийца убиенъ бысть. ОтселЪ такого не имамъ налЪсти» [3, с.44].

Подробно и многословно излагает Акир и свое отеческое поучение, обращенное к Анадану, в чем также мы видим проявление псевдоавтобиографизма.

Сообщает повествователь и о своих догадках относительно замыслов племянника, его настро ений, отмечая попутно свою неспособность распознать недобрые его помыслы: «Не увЪдЪх, яко Анаданъ не послушаеть рЪчи моея. Азъ тщахся научити и, а онъ помышляше о смерти моей. И тако дЪяшеть: «Отець мой старъ есть, и ближе ему къ смЪрти, а уже умом скуденъ есть [3, с.44];

«И не вЪдяхъ, яко сынъ мой Анаданъ подо мною ровъ копаеть» [3, с.40].

Литературоведение К подробностям и сильным деталям следует, очевидно, отнести и сообщаемые Акиром факты по ведения Анадана в его доме после мнимой смерти повествователя: он не только творит «пиры великыя с веселиемь», казнит «казнями великими» и мучает «муками лютими» всех слуг и домочадцев, «но и к женЪ моей глаголюще, яко быти ей с ним». Сам же Акир пребывает «во тмЪ и сЪни смертнЪй», слышит, что творит племянник, вздыхает от сердечной муки, и лишь посетивший его друг пытается его утешить [3, с.44]. Повествователь замечает: «Изнеможе тЪло мое от бЪды, юже видихъ» [3, с.44]. Выйдя из убе жища, Акир более подробно описывает изменения в своем физическом состоянии после длительного пре бывания в подземелье: «И бяху власи главнии ниже чреслъ моих, и брада моя ниже персей моихъ сошла бЪ. И тЪло мое в персти прЪмЪнилося бЪ. Ногти мои подобни бяхуть оръловымъ» [3, с.46]. Это описа ние внешности можно характеризовать как сильную деталь, ибо оно позволяет зримо представить себе облик героя и опосредованно передает в первую очередь душевные страдания, перенесенные им.

Если в поучениях, обращенных к племяннику в первой половине произведения и в его конце, прояв ляется мудрость Акира, то в его действиях, направленных на собственное спасение и на спасение царства в противостоянии с Фараоном, подчеркивается его хитроумие. Повествователь демонстрирует свою дально видность, свое знание человеческой природы. Так, он повелевает жене приготовить прощальный пир нака нуне своей казни. Расчет Акира оправдывается, так как все «начаша пити и Ъсти и упишася, и леже кождо ихъ спати» [3, с.42], что позволило герою привести в исполнение свой замысел: упросить любимого друга казнить приговоренного в смерти преступника, сидящего в темнице, а его самого спрятать в подземном убежище, которое, кстати, имеет краткое, но довольно точное описание: «4 локотъ въ долготу, 4 в ширину, въ глубину, и ту внесоша ми хлЪбъ и воду» [3, с.44].

Заранее Акир обдумывает план действий, которые позволяют ему победить Фараона, потребо вавшего построить дворец между небом и землей. По его приказу обучают орлиц и мальчика. Орлицы поднимают к небу корзину с мальчиком, который кричит, требуя подавать строителям материалы. Не случайно выдает он себя за царского конюха и называется именем Обекам. Это также своего рода силь ная деталь, поскольку Фараону до поры неизвестно, что ему противостоит премудрый Акир. Правда, из текста повести не совсем понятно, на каком этапе происходит опознание героя.

Повествователь рассказывает о своих переживаниях, обозначая чувства, которые он испыты вает в той или иной ситуации. Акир негодует по поводу расточительного и жестокого поведения Ана дана: « И яко видЪх Анадана тако дЪющя и възнегодовах, съжалих си и пощадЪхъ имЪния моего...»

[3, с.44]. Он весьма красочно передает свое эмоциональное состояние в момент, когда, прочитав под ложные грамоты, осознает коварное предательство Анадана и предчувствует свою погибель: «Яко прочьтох, и составы костий моих разслабЪша, и связяся языкъ мой. И взисках премудрости в собЪ, и не обрЪтеся мнЪ, зане ужасъ великъ наиде на мя» [3, с.42].

Впрочем, довольно быстро Акиру удается справиться со своим страхом, и он придумывает хит роумный способ остаться в живых: просит царя умертвить его в собственном доме и назначить палачом лучшего друга. Чтобы обман удался, герой передает повеление жене совершить приготовления для бо гатого поминовения. Испытывая глубокие душевные страдания («И тогда азъ, Акиръ, въстона из глуби ны сердца своего» [3, с.42]), Акир обращается к другу с просьбой помочь ему спастись: отсечь голову приговоренному к смерти разбойнику и предъявить его тело царю, предварительно одев в платье Акира.

Подобные душевные переживания постоянно отмечаются и в последующем развитии сюжета.

Любопытно, что в повести фиксируется эмоциональное состояние и других персонажей. Так, царь, узнав о мнимом предательстве Акира, «велми оскорбЪ». Смятение испытывает и друг героя, кото рому необходимо сделать выбор между любовью к Акиру и долгом перед царем: «И яко услыша от мене рЪць сию, прискорбна бысть душа его...» [3, с.44]. Надо сказать, что не все ситуации, которые описаны в повести, происходят на глазах Акира, он не мог наблюдать, например, поведение царя и Анадана, когда последний предъявлял подложные послания, или реакции Синагрипа, когда тот прочел ультиматум от Фа раона. Предполагается, что определенные сведения рассказчик мог получить от очевидцев. Однако дан ный прием позволяет зримо представить события. Причем, рассказчик передает только те обстоятельства и те переживания персонажей, которые непосредственно связаны с его поучительной историей.

Анадан, которому царь пытается поручить выполнение требования Фараона, вопит от ужаса:

«Яко се слыша Анаданъ, великим гласомъ рече: «Господи мой, царю! Егоже Фараон просит, то поне бози могуть створити и како могут человhчи?» [3, с.46]. В свою очередь Синагрип пребывает в скорби и унынии, осознав, насколько опрометчиво он погубил своего хитроумного советника, а затем бурно радуется, узнав о его спасении: «Се слыша царь, велми оскорбЪ, и съступи съ престола своего злато го, и облечеся въ вретище, и нача скорбЪти...» [3, с.46]. Увидев Акира, который сильно изменился за время заточения, царь плачет: « Якъ узря мя царь, великимъ плацемъ въсплакася, и устыдЪся царь мене, зане преже в велицЪ чти имяше мя» [3, с.46].

Вестник Брянского госуниверситета. №2(2) (2012) Как видим, описания внутренних переживаний героя и персонажей создают в повествовании иллюзию достоверности. Ту же функцию выполняют и многочисленные диалоги, которые воспроизво дит рассказчик. Причем, реплики и монологи персонажей содержат не только информацию о тех или иных событиях и поступках, но также передают эмоциональное состояние. Так, Синагрип, одевшись в грубые одежды, стенает: «О, како тя погубих, Акире, премудрый книгцие моея земля, дЪтьска послу шавъ! Въ единъ час погубих тя! И ныне подобна тебЪ не могу обрести, егоже быхъ послалъ к Фараону.


ГдЪ ныне обрящу тя, о Акире! И яко въ едино помышление свое погубихъ тя!» Узнав, что Акир жив, царь радостно восклицает, обращаясь к другу галвного героя: «Глаголи, глаголи, угоднице мой! Якоже глаголюще по правдЪ, представиши ми Акира жива, и вдамъ ти дары...» [3, с.46].

Подобные примеры можно привести и относительно эпизодов противостояния Акира и Фара она, Акира и Анадана и пр.

Иллюзию достоверности повествования также создают и цитируемые в произведении посла ния: подложные письма Анадана, писание египетского царя. Тому же способствуют диалоги и отече ские наставления рассказчика, обращенные к усыновленному племяннику, в частности последнее увещевание, которое по повелению Акира должен был записывать специально приставленный для этого слуга: « И посадих и под сЪнми своими, и дах ему хлЪба и воды в мЪру, и поручих отроку сво ему блюсти и, имя ему Анабугилъ. И ркох ему тако: «Еже ти азъ, вылЪзъ и влЪзъ, молвлю къ Анада ну, ты то пиши». И потомъ азъ начахъ молвити къ Анадану, сыну своему» [3, с.52].

Следует вспомнить, что в средневековой русской литературе «право» на отдельное повество вание о себе имели исключительно святые. «Повесть об Акире Премудром», с нашей точки зрения, не лишена ряда агиографических черт.

Начинается произведение эпизодом, который можно назвать «разговором с Богом». Если быть точным, то подобного рода общение с Богом происходило, как минимум, дважды. В начале Акиру было «речено» от Бога: «От тебе чадо не родиться» [3, с.28]. К шестидесяти годам Акир владеет значитель ным состоянием, которое некому завещать. Тогда герой вновь обращается с просьбой к Богу о сыне. Как сообщает повествователь, «Господь послуша моления» и ответил ему, но отказал в рождении сына и повелел взять племянника Анадана на воспитание. Такой ответ Акира не радует, и он «пакы възъпих», моля о сыне, но ответа не последовало, и Акиру пришлось выполнить повеленное. Агиографичность данного эпизода весьма относительна. Во-первых, не совсем традиционно поведение Акира во время обращения к Богу, он «создах требники и възгнЪтих огнь». Мотив возжигания жертвенника и огней, предшествующего обращению к богам, указывает на весьма древнее, дохристианское происхождение повести, которая впоследствии была приспособлена к господствующей идеологии. Господь, к которому обращается Акир, по существу имеет черты языческого божества. Во-вторых, и, возможно, это является следствием первого, функционально данный эпизод в тексте занимает иное положение и имеет иное значение, чем в традиционном житии. Как правило, родители, обращающиеся с молением о сыне, яв ляются не главными, а второстепенными героями повествования. В том случае, когда герой получает «плод чрева своего», то вымоленный ребенок оказывается святым. Здесь же акценты существенно сме щены: Акир не получает просимого, Господь отказывает ему в рождении чада, племянник Анадан, на которого указывает Божественный глас, оказывается в итоге преступником.

Акир, воспитывая своего приемного сына, дает ему обширные наставления, что соотносится с житийным каноном, поскольку герой зачастую обращается с поучениями к разного рода лицам, в том числе и к детям. Названная черта наиболее агиографична, хотя сами нравоучения имеют общемо ральный смысл, включающий и проповедь самых основных христианских заповедей, и не дают ожи даемого воспитательного результата.

И, наконец, находясь в тайном земляном убежище, Акир вновь обращается с молитвой к Богу:

«Святъ еси, Господи, и праведенъ, истиненъ. И ныня помяни раба своего и изведи ис тЪмницЪ сея, и на тя възложилъ упованье свое. Егда бо бЪхъ въ сану своемь, телци упитанныя и агнеци приношах ти, Владыко. И се ныне яко мерьтвЪць в земли погребенъ бысть и не видить свЪта твоего. НынЪ, Господи Боже, призри, изведи мя ото рва сего, послушай молитвы сея, еюже молюся тобЪ» [3, с.44]. Слова мо ления о тельцах и агнцах, приносимых в жертву, убеждают нас в дохристианском происхождении текста и окончательно разрушают кажущуюся агиографичность данного эпизода. Однако последовательность событий имплицитно поддерживает читательское восприятие текста как близкого к житийной тради ции, поскольку именно после данной молитвы ситуация существенно меняется: проявляет коварство и агрессивные намерения египетский правитель Фараон, у Синагрипа возникает потребность в мудром и хитроумном советнике, и Акир, получая прощение, возвращается к нормальной жизни.

Агиографические черты в «Повести об Акире Премудром», как видим, весьма относительны, поскольку в них «просвечивает» дохристианское начало. Самое же основное отличие данного памятни Литературоведение ка от жития состоит в характере главного героя, который не проявляет черт святости и смиренности.

Так, Акир не полагается на волю провидения, но демонстрирует хитроумие в самых сложных жизнен ных ситуациях;

при всей мудрости и знании человеческого характера, в нем нет прозорливости, по скольку он ошибается в своем племяннике и пр.;

Акир вовсе не собирается добровольно пойти на смерть по повелению царя, не желает он и прощать предателя Анадана, а, наоборот, жаждет наказать и поучить его и пр. Признавая, что в произведении отмечается минимальное количество агиографических черт и в облике героя преобладают качества праведности, а не святости, можно утверждать, что повесть не ассоциировалась в сознании древнерусского читателя с житийным жанром. Косвенно это подтвер ждает тот факт, что ныне утраченная рукопись №323 из собрания А.И. Мусина-Пушкина, в которой чи талось «Слово о полку Игореве», помимо других светских беллетристических памятников включало список «Повести об Акире Премудром» [2, с.165].

В литературе Нового времени произведение, в котором центральный вымышленный персо наж, не равный автору, рассказывает от первого лица историю своей собственной жизни, не принято рассматривать как автобиографическое или псевдоавтобиографическое, если только этот прием спе циально не подчеркивается его автором-создателем (примером такого рода может служить «Капитан ская дочка» А.С. Пушкина). В средневековой литературе, где автобиографические элементы повест вования являются достаточно большой редкостью, а жанры биографии и автобиографии находятся на стадии зарождения, «Повесть об Акире Премудром» следует признать уникальной. Данный памятник переводной беллетристики Киевского периода мы можем с уверенностью квалифицировать как псев доавтобиографическое повествование. Повесть имеет форму автобиографического рассказа о вы мышленных событиях и лицах, и автором-рассказчиком также является вымышленный персонаж.

Псевдоавтобиографический герой подробно и обстоятельно повествует об истории собственной жиз ни, воспроизводит конфликтные ситуации, заостряет внимание читателя не только на неожиданных сюжетных поворотах, но и на эмоциональном состоянии участников событий.

This article follows "The Story of Akira The Wise" as an example of a not authentic biographical story with some elements of the hagiography. It is one of the first cases in the ancient Russian literature, where the fictional narrator tells his own life story as a reliable narration.

The key words: not authentic autobiography, hagiography, ancient Russian literature.

Список литературы 1. Мартиросян А.А. История и поучения Хикара Премудрого. Автореферат доктор.

диссертации. Ереван, 1970.

2. Истоки русской беллетристики. М., 1970.

3. Повесть об Акире Премудром. // БЛДР. Т.3. СПб., 2004.

4. Повесть об Акире Премудром. Комментарии. // БЛДР. Т.3. СПб., 2004.

Об авторе Сарин Е.И. – аспирант Брянского государственного университета имени академика И.Г. Петровского.

УДК-821.161. ЭЛЕМЕНТЫ АВТОБИОГРАФИЗМА В «ЖИТИИ НИФОНТА КОНСТАНЦСКОГО»

Е.И. Сарин В статье рассматривается Житие Нифонта Констанцского как пример сочетания автобиографии и агиобиогра фии. Составитель жития рассказывает биографию святого и передает факты собственной биографии. Реальные жизненные детали усиливают атмосферу достоверности.

Ключевые слова: древнерусская литература, биография, агиография.

Создание житийного произведения в качестве целей имело не только прославление святого, но и доказательство достоверности сведений о нем. В связи с этим агиографические произведения, как пра вило, изобилуют ссылками на источники информации и «самовидцев» - участников и очевидцев тех или иных событий. Зачастую в качестве создателей текстов называются непосредственные ученики святых, которые были их спутниками, друзьями и соратниками. Подобная тенденция приводила к формированию специфического сочетания «абстрагированного» облика святого [1, с.17] и «иллюзии достоверности»

изображаемого, в результате чего в агиобиографию могли проникать элементы автобиографического рас сказа о повествователе- агиографе. На русской почве первые примеры подобного сочетания агиобиогра фического и автобиографического начал фиксируются в ряде переводных житий.

Вестник Брянского госуниверситета. №2(2) (2012) «Житие Нифонта Констанцского», появившееся на русской почве не позднее конца XII века, воспроизводит ситуацию беседы между учеником святого - составителем произведения и героем, кото рые перемежаются с повествовательными эпизодами, рассказывающими о некоторых чудесных собы тиях и видениях святого. Данное житие на русской почве известно в двух пространных и одной краткой редакции, к анализу наиболее древнего списка, которой помещен в Выголексинском сборнике (РГБ.

Муз. Собр., № 62), мы и обратимся.

В начале текста составитель сообщает: «Азъ худыи. опасьнЪ вЪдыи яже о б(о)жествьнЪмь Ни фонтЪ. написахъ елико видЪхъ и слышахъ от него» [2, с.70]. В части воспроизведения авторской топики данное замечание, несомненно, есть дань традиции, однако сюжетное построение анализируемого жития действительно находится в зависимости от способа получения автором информации о своем герое. Агио биографический рассказ, таким образом, не подчинен принципу хронологического постепенного повест вования о жизни героя от рождения до блаженной кончины, последовательность сюжетных эпизодов и дидактических монологов Нифонта мотивируется логикой диалога с агиографом. Именно поэтому рас сказ об обращении героя к христианскому служению располагается не в начале, а в конце повествования.

Общение агиографа и святого - это биографический факт применительно к истории жития Нифонта Констанцского, который, вероятно, незадолго до смерти беседует со своим учеником, рассказывая ему о своей жизни и давая наставления. Автор записывает содержание бесед, его в большей степени интересует не история жизни и подвигов святого, а скорее его внутреннее духовное состояние, которое раскрывается в отеческих наставлениях и находит подтверждение в сюжетных эпизодах. Чудесные способности Нифонта видеть и побеждать бесов, дарованные ему свыше, о чем рассказывается в начале Жития, позволяют ему вести неусыпную борьбу с дьяволом и побеждать греховные помыслы. Примерами чудесных подвигов свя того являются повествовательные эпизоды, записанные автором с его слов. Как правило, рассказы о чудесах вводятся фразами, которые позволяют читателю понять, что это воспроизведение речи персонажа:

«ВидЪхъ, бо рече, мужа дЪлающа, и приде нЪкто къ нему муринъ чьрнъ...» [2, с.89];

«И пакы ходя святый Нифонтъ, видЪ человека сЪдяща обЪдающа съ женою своею и съ дЪтьми» [2, с.90];

«ВидЪвъ же преподо бьныи и се: дъва ангеля възнесоста душю на небо...»[2, с.102];

«И си видЪвъ блаженыи. Идяше въ церковь святыя Богородиця и людем поющемъ утрьнюю, узрЪ блаженыи Нифонтъ...» [2, с.207]: «Иногда молящу ся святому о[но]му и се видЪ пьряща ся бЪсы межю собою о крьстЪ» [2, с.123-124]. Разворачивание повество вания о житии Нифонта через воспроизведение диалогов с учеником-агиографом создает весьма специфи ческий беллетристический эффект: чудесные способности святого представляют некую загадку и для чита теля, и для автора, поскольку тайна обращения героя раскрывается только в конце произведения.

В одном из последних эпизодов Нифонт рассказывает своему ученику о видении им бесов, которые спорят о силе крестного древа.

В этой же весьма парадоксальной беседе, как бы подслушанной святым, сообщается и о том, ка ким образом Нифонт начал свое служение. Загадка, возникающая перед читателем и агиографом в начале произведения, ибо остаются не совсем понятными причины, по которым Господь дарует ему «силу и крЪпость на окаяньныя б'Ьсы» [2, с.70], получает свое объяснение: «Ч(е)л(о)в(е)къ бЪ Костянитини градъ именьмь Нифонтъ. И жестокъ нам зЪло. тЪмь въ уности его. веселя- хомъ ся побЪжыие и. и хваляхомъ ся пишюще грЪхы его. Онъ же томь часЪ начять зазирати себе гл(гола)ти: О како тЪло чьрвьмъ готовлю себе, творю похоти сквьрньныя яже мя въ въ огнь повлекуть. се рекъ акы разгнЪва ся на ны. бывъ преже другъ намъ въ уности своей, мы же ругахомъ ся ему. И рече намъ: покажю вамъ растьлЪние. и абие назнамена надъ нама рукою своею образъ древа 1с(усо)ва. еже есть крьстъ. и приде яко и пламЪнь огнънъ и пожьже ны. и томь часЪ без вЪсти быхомъ. Онъ же въшьдъ въ ц(е)рк(о)вь. и поклони ся до землЪ. 4 шьды. и падъ ниць къ Б(ог)у г(лаго)ла: «Г(оспод)и ч(е)л(о)в(е)къ есмь грЪшьнъ...». и то ему рекъшю.

Пришьдъ анг(е)лъ с (не)б(е)се и вЪнча и покаяния ради» [2, с.126-127]. Процитированный эпизод соотно сится с первым в данном тексте, поясняет его и мотивирует чудесные способности святого.

Вообще Нифонт сообщает своему слушателю многие эпизоды из своей жизни: о борьбе с дья волом, который наслал на святого жажду, о борьбе с бесами, которые «оморочили» ум святого и дол гое время не давали ему молиться, о преодолении греха тщеславия, о «черном мурине», о некоем че ловеке и его жене за трапезою, о некоем нищем, о сребролюбце, о мытарствах души, о дряхлом му рине, о скоморохе и скоморошестве, о своих ночных бдениях и, наконец, о видении спорящих бесов.

Таким образом, можно сказать, что в роли истинного повествователя выступает сам агиографический герой, чьи речи списатель лишь фиксирует.

Самопрезентация лично-памятных эпизодов героем агиографического повествования имеет двоякое художественное значение. С одной стороны, кажущееся самоустранение автора способствует созданию эффекта достоверности (кстати, не исключено, что агиограф действительно воспроизводит реальную ситуацию), поскольку свидетельство святого о самом себе имеет большую ценность для читателя. С другой стороны, таким образом: реализуется каноническое требование смирения и само уничижения к облику автора жития.

Литературоведение Передача повествования устами самого героя способствует реализации задачи создания «внутреннего образа» святого. Вообще в житиях молитвы, обращения к Богу, проповеднические речи героя являются обязательными компонентами. В этом смысле «Житие Нифонта» следует традиции. В данном произведении обращения святого к самому себе, его внутренняя речь позволяют агиографу зафиксировать духовные переживания героя. Например, в эпизоде борьбы и прений с бесом недоуме ния Нифонта по поводу сильного шума передаются в качестве внутренней речи: «и вънезапу сдъша шюмъ зЪло шумящь. приходящь съдесна. И абие с[вя]тыи ужасьнъ бывъ. и г(лаго)ла: что убо будЪть се. и се ему размышляющу. и се диавол преде ревы» [2, с.78-79]. Повествователь пересказывает при знания героя в том, что под влиянияем бесов его ум оказался «оморочен» и «отемнен», он утратил чистоту разума, его одолели леность и скорбь, навалилась сонливость. Преодоление искуса достига ется душевным усилием, которое передается через обращение к себе: «и рече къ себе: о грЪшьныи Нифонте, ныня придоша на выю гр'Ъси твои, искушение его же ся еси боялъ. зъло умъ ми отьмьнивъ ослЪпи. вънеми убо твьрдЪ да не живъ вънидеше въ черево его. и се г(лаго)ля знаменаше ся об разъмь крьста. И нападаше на нь несыты бЪсъ. г(лаго)ля: отверзи молитву и не кланяи ся образу то му, бяше бс» икона Г(оспод)а нашего И(су)с Х(рист)а. бл(а)ж(е)ныи же г(лагол)аше: азъ нечистому бЪсу не покорю ся...» [2, с.78-79]. Борения с дьяволом продолжаются длительное время, четыре года нечистый понуждает Нифонта перестать творить молитвы, и четыре года святой противостоит ему, молитвой же укрепляя себя. Внутренняя работа над собой и противостояние дьяволу завершаются чудесным знамением - видением сияющего образа Христа. Это знак божественной поддержки, знак победы над Врагом. В результате фиксируются изменения в поведении святого, которые по словам агиографа, заметили окружающие Нифонта люди: «чьто убо бысть ему. яко колико лЪт ходи дряхлъ и унылъ. а нынЪ веселить ся и радуеть ся» [2, с.83]. И далее в тексте приводятся молитвы и речи свя того с обличением дьявола. Можно предположить, что не только реальные факты биографии Нифон та, отразившиеся в сюжетно-повествовательных эпизодах, стали известны «списателю» жития со слов святого, из бесед с учителем повествователь узнавал о его духовных переживаниях. Впрочем, вероятная ориентация агиографа на достоверные припоминания своего героя не исключает доли вы мысла и использования традиционных топосов. Так, удивление окружающих переменами в состоя нии Нифонта может быть отнесено к разряду этикетных ситуаций.

В то же время беседы с Нифонтом следует рассматривать как автобиографический элемент применительно к повествователю, который обращается к святому с вопросами не только о событиях его жизни, но и с просьбами в наставлении и поучении, например: «И глаголахъ: отче како съмЪрю ся. и глагола ми: глаголи сице: яко всЪхъ человекъ грЪшьнЪи есмь азъ. и зьри на землю глаголя яко земля есмь. и в землю пойду по малЪ...» [2, с.74]. Получив рекомендации, автор фиксирует и свою реакцию на отеческое научение: «Си слышавъ ужасьнъ быхъ. и оттолЪ стою въ ц(е)ркви съ страхъмъ.

поминая слово его. и съдьрьжю ся анг(е)лъ Б(о)жии» [2, с.76].

Последний эпизод, рассказывающий об успении Нифонта, также можно интерпретировать как сочетание автобиографического и агиобиографического: в отношении автора - это факт биографии, по скольку он является свидетелем и участником успения святого, в отношении героя - это факт агиобио графии, так как здесь персонаж изображается в соответствии с каноническими жанровыми требова ниями. Лицо Нифонта просветляется «яко солнце». Пришедшие к одру «бл(а)ж(е)ныи Афанасии, и народъ многъ» выслушивают его последнее приветствие: «радуйте ся святии отци. яко придосте къ старцю грЪшьному» [2, с.131], после чего Нифонт предает свою душу Господу. Как замечает агиограф, люди пытаются расхитить ризы святого, чего не допускает патриарх. Погребают Нифонта «въ земли глубоко» в церкви Святых Апостолов в соответствии с его завещанием. Последнее сообщение о многих исцелениях на могиле святого соотносится с требованиями агиографического канона. В то же время в рассказе об успении, кроме черт традиционной житийной топики, есть детали, которые мог увидеть только очевидец-повествователь. Так, ученик Нифонта отмечает точное время, когда святой почувство вал сильную предсмертную боль: «абие билу ударивъшю и всЪмъ въ ц(е)рк(о)вь вълЪзъшемъ. начя св(я)таго огнь жещи зЪло» [2, с.130]. Фиксирует он и жест слабости немощного старика — «малы въсклонивъ ся», и последнюю, обращенную к нему просьбу - «чядо поверзи на земл1 рогозиницю», и время, когда священники приходят прощаться с умирающим - «осветъшу же дни» [2, с.130-131]. Эти реальные жизненные детали, несомненно, усиливают особую атмосферу достоверности, которая созда на в «Житии Нифонта Констанцского» за счет воспроизведения ситуации общения агиографа и его ге роя, имеющей в равной степени автобиографический и агиографический характер.

Можно предположить с большой долей уверенности, что «Житие Нифонта Констанцского»



Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 21 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.