авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 21 |

«ISSN 2072-2087 ВЕСТНИК Брянского государственного университета The Bryansk State University Herald №2 2012 ...»

-- [ Страница 7 ] --

последние имели определенные правила составления), однако в определенном смысле они гербам близ ки, а именно в аспекте их наследственности и стабильности. Действительно, как в общем стаде отличить свой скот, если каждая большая семья (аил) или род (курень) начнет произвольно менять форму тамги, ко торой его (скот) клеймят? «Геральдические» бляшки на поясах и сбруе имели, естественно, иное назначе ние, но также подчеркивали принадлежность воина к той или иной социальной общности, возможно, обо значали её предводителя (тамга на перстне [2. Рис. 61]).

В этой связи наличие того или иного знака также не может быть случайностью. И пентаграм ма IX-X вв. действительно имеются, и именно у болгар - но дунайских точнее западнопричерномор ских, в окрестностях Варны и Силистрии. Правда, вовсе не на бляшках боевого пояса и вообще не на предметах воинского снаряжения, а на такой прозаической вещи, как глиняный кувшин (рис. 3) [11.

Фото 37:1;

12, рис.5в] из погребения 178 некрополя Ножарево, датирующимся VIII- серединой IX вв.

[11. С. 92]. Правда, резиденция правителя того рода, которому принадлежал кувшин, находилась в ином месте. Погребение 614 в самой Варне содержало скелет воина, перстень которого украшала ис комая пентаграмма! (рис 4.) [11. Фото 27:7]. Датируется могильник IX-X вв. [11. С. 91].

Характерно, что из изученных 783 погребений «геральдические» перстни с разными изобра жениями находились лишь в четырех. С учетом длительности функционирования могильников, в нем нашли свое упокоение вожди (если принять как гипотезу «вождескую» версию «геральдических»

Вестник Брянского госуниверситета. №2(2) (2012) перстней) четырех родов-куреней, т.к. для больших семей-аилов население, погребенное здесь, слишком велико, а для племен –орд –мало. Появление родовой тамги в виде пятиконечной звезды на Балканах объясняет её отсутствие как в салтово-маяцкой культуре, так и её наследнице – Волжской Болгарии. Предшественники рода – владельца тамги – покинули Причерноморские и Поволжские степи еще до создания этих образований вероятно, с ханом Аспарухом в 679 г. н.э.

Глава рода, а, скорее всего и весь род, после 865 года (подавление мятежа тюркской языческой знати ханом (князем) Борисом I Святым) приняли христианство, а не погибли во время мятежа. Об этом косвенно свидетельствует пентаграмма, помещенная в граффити на стене южной части входа в нартекс круглой церкви в Преславе. Пентаграмма расположена над крестом в круге (обычно знак торжествующего Христа) и перевер нутым полумесяцем, сопровождаемой, отчасти кириллической надписью (четко читаются только буквы «есть» и «отъ») (рис. 5) [13. Табл. IX:3]. Интересно, что кроме пентаграммы, на стенах круглой церкви в Пре славе, помещено еще около 15 предположительно родовых тамг, встреченных лишь по одному разу [13. Табл.

XXI]. Это резко бросается в глаза на фоне нескольких десятков крестов разного вида, нескольких стилизован ных свастик, рисуночных изображений сюжетного характера и надписей на кириллице и глаголице, отдель ных букв греческого и, возможно, тюркского рунического («орхонского») алфавита.

Однако хотылевская звезда по иконографии существенно отличается от пентаграмм: концы её лучей не соединены во внутреннем поле (оно гладкое) и не образует пятиугольник, как в балкано болгарских образах. Зато в центре её поля помещены две концентрические окружности, а сама звезда помещена в третий круг (бордюрный). Не исключено, что тамга того рода, который и после присо единения Брянского ополья к Руси остался на месте, и изображение, помещенное в качестве вида 1М [1. С. 48] (рис.6) является её развитием при разделении рода.

In 2012, during the joint Russian-Bulgarian expedition in Khotilevo, a round billon badge of the battle waistband of Saltovo-Majatskaja archaeological culture was found. The badge is decorated with the five-pointed star with concentric circles in the center. In Rus a similar ornament is very rare, but in Danube Bulgaria it is remarked in the regions of Var na, Silistra, Preslav, especially on the tribal leader ring and on the wall of the Christian church in the form of graffiti including the cross in the circle turned as a crescent and an inscription. All the finds are dated to the IX-X centuries AD and mark one of the most northern (on Desna) and southern (on the western shore of the Black Sea) Turkic clans – prabulgarian, pointing out the longstanding ties of these regions.

The key words: pentagramma, Saltovo-Mayatsky culture, plaque, five-pointed star Приложение Рис.1. Рис. 2 Рис. Рис. 4 Рис. 5 Рис. Список литературы 1. Мурашева В.В. Древнерусские ременные наборные украшения (X-XIII вв.). М.: Издательство УРСС, 2000.

2. Плетнева С.А. На славяно-хазарском пограничье // Дмитриевские археологический ком плекс. М.: Наука, 1989.

3. Аммиан Марцеллин. История. Пер. Ю. Кулаковского. Киев, 1906-1908.

4. Laslo G/ Etudes archeologiques sur L`histoire de La societe des avars // Agchaelogia Hungarica.

История Vol.XXXIV. Budapest, 1955.

5. Шинаков Е.А. Хотылевская агломерация памятников и проблемы её музеефикации// Про блемы сохранения исторических городов и объектов историко-культурного наследия Брянской области //. Брянск, 2004.

6. Шинаков Е.А. Образование Древнерусского государства: сравнительно- исторический ас пект. Брянск: Издательство БГУ, 2002.

7. Заверняев Ф.М. Раннесредневековые восточнославянские древности // Селище в устье р.

Гасомы. Ленинград.: Издательство «Наука», 1974.

8. Ляпушкин И.И. К вопросу о памятниках волынцевского типа. СА, XXIX –XXX. 1959.

9. Ляпушкин И.И. Славянские памятники второй половины I тысячелетия н.э. верхнего течения р. Десны.КСИИМК. 1959.

10. Степи Евразии в эпоху Средневековья. Под ред. С.А. Плетневой. М.: «Наука», 1981.

11. Българите и техните съседи през V-X век. Варна 2004.

12. Иван Хр. Джамбов. Средновековното селище над античния град при Хисар.Асеновград.

Изд. «Тракия».2002.

13. Медынцева А.А. Попконстантинов К.П. Надписи из круглой церкви в Преславе. София.:

Изд-во Болгарской академии наук, 1985.

Об авторах Шинаков Е.А.- доктор исторических наук, профессор Бряского государственного университе та имени академика И.Г. Петровского.

Селиверстов Д.М.-Брянский государственный университет имени академика И.Г. Петровского Гурьянов В.В.- Брянский государственный университет имени академика И.Г. Петровского УДК-94 (47+57) Р 1881/ ПРИЧИНЫ ВЫБОРА ПРЕДСТАВИТЕЛЯМИ РУССКОГО ОФИЦЕРСКОГО КОРПУСА ПРОТИВОБОРСТВУЮЩЕЙ СТОРОНЫ В КОНЦЕ 1917 – НАЧАЛЕ 1918 Г.

А.А. Шувалов Первоочередной задачей офицеров была попытка найти средства к существованию себе и своим родным, своим се мьям в новых экономических и политических условиях, когда развивающийся продовольственный кризис, обесце нивание денег «ударили» по материальному благосостоянию всего населения. Вторая задача - не стать жертвой сти хийного террора. Но для подавляющей части офицерского корпуса контрреволюционная позиция не была характер на. Скорее, можно вести речь о выжидательной или настороженно-выжидательной позиции большинства офицеров.

Уклонение от участия в Гражданской войне представителей офицерского корпуса было вполне осознанной позици ей. Но по мере расширения масштабов Гражданской войны офицеры в силу разных причин определялись с выбором противоборствующей стороны, но зачастую на этот «выбор» влияли принудительные мобилизации.

Ключевые слова: гражданская война;

офицеры;

белогвардейские армии;

рабоче-крестьянская Красная Армия;

противоборствующие стороны.

Первоначально после победы Октябрьской революции против нее из всего офицерского корпуса (250 тыс. чел.) сразу же выступили 5 500 офицеров. Это менее 3 % от их общей численности. В Гатчинском походе Керенского и Краснова участвовало не более 300 офицеров. В юнкерском мятеже в Петрограде не более 150. В Москве в борьбе приняли участие не более 250. На Дону, в Оренбуржье и в Забайкалье не бо лее 400. В Добровольческой армии накануне ее выступления в Первый Кубанский поход – 2 350. Всего примерно 3 500 офицеров. Кроме указанных очагов контрреволюции в отдельных частях действующей ар мии и в тыловых военных округах (выступление юнкеров и офицеров в Киеве, Омске, Иркутске и др. горо дах) выступили против революции примерно 2 тыс. человек. Итого 5 500 офицеров. [1, С. 37].

Почему же большинство офицеров не выступили на защиту Временного правительства? От вет очень прост. После всего того, что офицерство претерпело по вине Временного правительства, особенно после августовских событий 1917 г., оно в массе своей не хотело защищать его. Н.Н. Голо вин так объяснял причины пассивности: «Во-первых, офицерство было обезглавлено. Вожди, за ко торыми оно пошло бы с самоотвержением, были или арестованы, или удалены. Лица, поставленные правительством им на замену, не только не пользовались уважением, но часто даже презирались. Во вторых, офицеры, распыленные в толще армии, были бессильны что-либо сделать после неудачи корниловского выступления. Солдатская масса видела в офицере своего врага». [2, С. 38] Генерал А.И. Деникин писал: «События застали офицерство врасплох, неорганизованным, растерявшимся, не принявшим никаких мер даже для самосохранения». [3] Контрреволюционная позиция не была характерна для подавляющей части офицерского корпу Вестник Брянского госуниверситета. №2(2) (2012) са. Скорее, можно вести речь о выжидательной или настороженно-выжидательной позиции офицеров.

Большинство просто хотело переждать «революционное смутное время», «отсидеться в своих домах».

Первоочередной задачей офицеров была попытка найти средства к существованию себе и своим родным, своим семьям в новых экономических и политических условиях, когда развивающийся продо вольственный кризис, обесценивание денег «ударили» по материальному благосостоянию всего населе ния. Вторая задача - не стать жертвой стихийного террора. Проблема спасения собственной жизни для офицеров в период с конца 1917 г. до весны 1918 г. стала неотъемлемой частью повседневных забот.

Нарастание продовольственных трудностей и бытовой неустроенности, постоянной угрозы стать жертвой новой власти рождала в настроениях офицеров озабоченность и ожесточение. Из разрозненных номеров газет было трудно представить целостную картину происходящих событий, приходилось доволь ствоваться в основном слухами и догадками, которые еще более нервировали. Никто не знал, что будет зав тра, все надеялись на лучшее, ожидая худшего. Но для подавляющей части офицерского корпуса контрре волюционная позиция не была характерна. Скорее, можно вести речь о выжидательной или настороженно выжидательной позиции большинства офицеров. Белогвардейский офицер вспоминал: «В начале 1918 г. я приехал с германского фронта в Самару в свой очередной отпуск, да так и задержался. Устав от фронтовой жизни и еще не войдя в жизненную колею тыла, я старался держаться в стороне от политики». [4, С. 57] Приведем еще одно высказывание участника Белого движения: «Офицерство представляло собой физически и морально больных людей». [5, С. 41] Сказывалась продолжающаяся глубокая апатия, развившаяся после всего перенесенного на фронте мировой войны. Неверие в возможность что-либо исправить, чувство отчаяния, безнадежности. Стремление прежде всего спасти себя, своих близких и родных. Надо было как-то обеспечивать в условиях тогдашней анархии существование своим семьям. Главный инстинкт любого нормального человека – это чувство само сохранения. Поэтому с человеческой позиции «бездействие» со стороны бывших офицеров нельзя ставить им в вину. Но тем не менее вся тогдашняя обстановка, естественно, способствовала становлению у них антисо ветской позиции. По словам Н.Н. Головина, «применение террора к офицерству возымело определенный результат. Устрашение действовало на слабых, и они отпадали, стремясь укрыться от взора большевиков, они растворились в той среде, из которой они вышли. С другой стороны, этот террор укреплял дух сильных.

Большевистские гонения способствовали отбору в среде офицерства героического элемента». [6, С. 100] Большинство офицеров продолжало «отсиживаться в домах», активно не сопротивляясь со ветской власти и не вступая в контрреволюционные формирования.

Каковы были побудительные мотивы офицеров, которые после Октябрьской революции заня ли ту или иную противоборствующую сторону? Классификацию причин перехода офицеров на сто рону РККА привел еще в 1919 г. полковник Я.М. Лисовой [7, С. 101-102] – офицер Добровольческой армии, а также публицист-эмигрант А.С. Белорусов [8, С. 43] и генерал А. Андогский [9, С. 499] – начальник академии Генштаба, перешедший от красных в армию Комуча, а затем – в армию адмира ла Колчака. Так или иначе они перечисляли одни и те же причины, на основе чего можно выделить несколько групп мотивов службы офицеров у советов.

Первую, малочисленную, составляли лица, служившие по идейным соображениям, разделяв шие коммунистические убеждения. Но такие люди придерживались своих левых убеждений и до то го, как попали во время мировой войны в императорскую армию, получив офицерские погоны.

Вторую составляли добровольно пришедшие весной 1918 г. для отпора германского вторжения.

Третью составляли умышленно оказавшиеся в РККА для ее расстройства и разложения.

Четвертую – лица, почувствовавшие в условиях дефицита специалистов возможность выдви нуться при новой власти.

Пятую, самую многочисленную (до 80 %), составляли лица, мобилизованные советской вла стью и служившие под угрозой репрессий в отношении их семей или ввиду отсутствия средств к суще ствованию. [10, С. 309] Офицеров, юнкеров и кадетов, которые выбрали путь вооруженной борьбы против советской власти, можно разделить на несколько групп.

Первая группа – убежденные противники советской власти. Они составляли 2–3 % от общего числа офицеров.

Вторая группа – лица, которые связывали со свержением Советов свои личные выгоды, преж де всего материальные (2–5 %).

Третья группа – обиженные на советскую власть за оскорбление, унижение, питавшие к ней злобу и чувство мести. (2–5 %).

Четвертая группа, самая многочисленная, – это сражавшиеся для самообороны, ради «куска хлеба», из-за жалования (90 %).

Пятая группа, таких было меньшинство, – люди тщеславные, желавшие всегда играть первые роли и быть на виду независимо от своих идейных убеждений. [11, С. 36] История Офицеры военного времени из низов русского общества, за время войны заслужившие награ ды и чины, не хотели от них отказываться. Они также считали честью стоять в одном ряду в белых формированиях с кадровыми военными. [12, С. 189] Новоиспеченный офицер вспоминал: «15 августа 1917 г. я был произведен в прапорщики.

Новая форма, погоны, шашка, револьвер, шпоры, снаряжение страшно мне нравились. Мне было лет». [13, С. 20] Молодость первых добровольцев (юнкеров, кадетов, офицеров военного времени – прапорщиков и подпоручиков) объясняет тот налет театральности, который окрашивал их поведе ние. В сознании многих из этих юношей Гражданская война превращалась в романтический кресто вый поход за спасением дореволюционной Родины.

Только весной 1918 г. в связи с усилением стихийно-анархических репрессий над офицерами, отсутствием дифференцированного подхода к ним со стороны советской власти (большую часть офицеров Советы рассматривали как своих потенциальных врагов), бытовыми трудностями жизни основное количество офицеров начало определять, какую из противоборствующих сторон занять.

Дислокация дореволюционной армии до войны (в каких городах и частях ранее служили офицеры) и изменения, происшедшие в ходе нее и революций (возникновение антисоветских очагов), определили дальнейшие судьбы многих офицеров (на какой подконтрольной территории оказались, за того и были вы нуждены служить). Наибольшее число офицеров скопилось к началу зимы 1918 г. на юге страны около тысяч. Этим можно объяснить большое количество офицеров в белогвардейских армиях на юге России.

Таким образом, уклонение от участия в Гражданской войне представителей офицерского кор пуса было вполне осознанной позицией. Но по мере расширения масштабов Гражданской войны офицеры в силу разных причин определялись с выбором противоборствующей стороны, но зачастую на этот «выбор» влияли принудительные мобилизации.

Officers’ primary objective was the attempt to find means of existence for themselves, their families and relatives in the new economic and political conditions, when the proceeding food crisis, money depreciation hit all people material well-being. The second objective was the attempt not to become a victim of spontaneous terror. But the counterrevolu tionary position wasn’t distinguishing for the majority part of the officers. That was rather temporizing or a wary- tem porizing position. The Russian officers’ avoidance of participation in the civil war was a fully perceived position. In the conditions of the civil war escalation, the officers, due to various reasons, chose the warring party, but frequently that were forced mobilizations that impacted on their choose.

The key words: Civil War;

the officers of white guard armies;

workers' and peasants’ Red Army;

warring partys.

Список литературы 1. Кавтарадзе. А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов, 1917-1920 гг. / А.Г.

Кавтарадзе. М.: Наука, 1988. 276 с.

2. Волков С.В. Трагедия русского офицерства. / С.В. Волков. - М.: ЗАО Центрполиграф, 2002. 509 с.

3. Деникин А.И. Очерки русской смуты. Борьба генерала Корнилова. Т.2. / А.И. Деникин. Бе лое движение: История русской революции. (Электронный ресурс). М., 2000.

4. Вырыпаев В.О. Каппелевцы. / В.О. Вырыпаев. Каппель и каппелевцы. Сборник архивных документов, воспоминаний, дневников. / сост. С.С. Балмасов. М.: Посев, 2003. С. 52-68.

5. Лисовой Я.М. Революционные генералы. / Я.М. Лисовой. Белый архив: Сборники материа лов по истории и литературе войны, революции, большевизма, белого движения. Т. 2-3. / под ред.

Я.М. Лисового. Париж, 1928. С. 41.

6. Головин Н.Н. Российская контрреволюция. Ч. 2. Кн. 3. / Н.Н. Головин. California, 1937. 114 с.

7. Ганин А.В. О роли офицеров Генерального штаба в гражданской войне. / А.В. Ганин. // Вопросы истории. 2004. № 6. С. 98-111.

8. Каминский В.В. Русские генштабисты в 1917 – 1920 годах. Итоги изучения. / В.В. Камин ский. // Вопросы истории. 2002. № 12. С. 40-51.

9. Домнин И. Грехи и достоинства офицерства. / И. Домнин. Офицерский корпус русской армии.

Опыт самопознания. / под ред. И.И. Ефремова. М.: Военный университет, «Русский путь», 2000. С.484-513.

10. Волков С.В. Указ. соч.

11. Волков Е.В. Колчаковские офицеры: опыт исторического исследования. / Е.В. Волков. Че лябинск: Изд-во Южно-Уральского государственного университета (Челябинск), 2001. 335 с.

12. Устинкин С.В. Трагедия Белой гвардии. / С.В. Устинкин. Нижний Новгород: Изд-во Ниж негорского университета, 1995. 404 с.

13. Мамонтов С. Не судимы будем. Походы и кони. / С Мамонтов. М.: Воениздат, 1999. 349 с.

Об авторе Шувалов А.А. – кан. ист. наук, капитан полиции, старший преподаватель кафедры теории и ис тории государства и права Московского областного филиала Московского университета МВД России.

Вестник Брянского госуниверситета. №2(2) (2012) ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ УДК-83. ОРЛОВСКИЙ ГУБЕРНСКИЙ ТЕКСТ Н.С. ЛЕСКОВА:

КОНСЕРВАТИЗМ И УДАЛЬСТВО В ХАРАКТЕРЕ ПЕРСОНАЖА М.В. Антонова В статье анализируется орловский губернский текст в рассказе «Грабеж» и очерке «Продукт природы» Н.С.

Лескова. Доказывается, что одной из черт орловского текста является наличие сочетания удальства и консерва тизма в характерах персонажей — орловских жителей.

Ключевые слова: орловский текст, Н.С. Лесков, консерватизм, буйство, стереотип поведения.

Общеизвестно, что Орел занимает важное место в творчестве Лескова, что орловские впечатления, ор ловские прототипы положены в основу многих произведений писателя. Понятно, что за счет этих лиц и собы тий в наследии Лескова «пишется» особый текст, который с полным основание можно назвать «орловским».

При анализе рассказа «Грабеж» мною были выделены несколько конструктов, которые позволяют говорить о существовании единого «орловского текста» в произведении. К ним относятся: 1)особое го родское пространство, топонимика Орла, которая весьма точно воспроизводится в «Грабеже», 2) город ская мифология, а имнно: легенда о подлетах, которая функционирует в форме слухов, устных расказов и актуализируется в конкретном событии, описанном в рассказе, и, наконец, 3) характерологические свой ства орловских жителей. На этом последнем конструкте мне и хотелось бы остановиться [См.: 1: 40-44].

В «Грабеже» орловцы отличаются специфическим сочетанием двух свойств: консервативно сти и удальства, смиренности и буйства, сдержанности и страстности.

С одной стороны, рассказчик Миша живет «по воле родительской», «у матушки в полном пови новении», «баловства и озорства» не дозволяет», «ни в театр, ни даже в трактир «Вену» чай пить «ма тушка ни за что не дозволяли». «Ничего, дескать, там, в «Вене», хорошего не услышишь, а лучше дома сиди и ешь моченые яблоки» (5,292). Дядюшка Иван Леонтьич в беседе с родственниками о причинах своего приезда в Орел пренебрежительно восклицает: «Да ведь у вас когда же о чем-нибудь интересном слышат! Такой уж у вас город глохлый!» (5,297). В той же беседе: «У вас и город-то не то город, не то пожарище – ни на что не похож, и сами-то вы в нем все как копчушки в коробке заглохли!» (5,297).

С другой стороны, буйство, удальство героя реализуется через невинное увлечение гусиными боями и не столь невинное участие в молодецкой забаве – кулачных боях. Миша, выросший в здоровенного детину, наделенного немалой физической силой, несмотря на утверждение, что он не дозволяет «баловства и озор ства», тайком от матушки бьется на кулачках. Да и невесты в Орле тоже, как считают матушка и тетушка, нехороши: «здешние орловские все как переверчены – не то купчихи, не то благородные» (5,294).

Упомянутые два качества уживаются в одном человеке. Так, Миша весьма опасается других проявлений «буйства»: он боится прослыть «непутным» человеком, гулякой либо «наемщиком», ко торые только и могли, по местному представлению, ездить на живейных извозчиках, поэтому он «от стыда» «свешивается с извозчика», когда едет с дядей к часовщику.

Я полагаю, что под «орловским текстом» у Лескова следует понимать не только собственно го родской текст Орла, но в целом текст Орловского края в его краеведческом понимании, то есть в грани цах Орловской губернии XIX века. Другие города Орловской губернии обладают сходным конструктом в плане особенностей характеров его обитателей. Интересно, что в том же рассказе «Грабеж» консерва тивность и удальство отличают и жителей Ельца. Тамошние купцы также богомольны и богобоязненны, а невесты в Ельце «есть настоящие девицы: не щепотницы, а скромные – на офицеров не смотрят, а в платочке молиться ходят и старым русским крестом крестятся» (5,294). В то же время «елецкие купцы любят перед орловскими гордиться и в компании часто бывают воители» (5,292), дядюшка «бивал во славу божию так, что по Ельцу знали и в Ливнах» (5,312), да и приехавший с дядюшкой первый прихо жанин Павел Мироныч – кулачный боец, «первый елецкий силач» (5,310). Конечно, кроме сближений, есть и отталкивание, локальный елецкий текст, входя в общий орловский текст, тем не менее, обладает своей спецификой. Но на этом аспекте сейчас останавливаться не будем.

Если мы обратимся к жителям или уроженцам других городов и поселений Орловской губер нии у Лескова, то можно вспомнить и мценских жительниц Домну Платоновну, и Катерину Измайло ву, в которых также отмечается парадоксальное соединение пассивности и страстности. За закрытыми ставнями купеческих усадеб, казалось бы, однообразное, замкнутое, правильное существование чре вато кипением страстей. Можно возразить, что данная особенность персонажей есть качество, при сущее купеческой среде вообще, и оно хорошо описано, например, в драматургии Островского. Но Языкознание здесь есть существенное возражение. У Островского консервативность и удальство в своем соедине нии отличают весьма ограниченное число персонажей, тогда как у Лескова именно сочетанность этих качества составляют основу характеров орловских обитателей, стиль жизни вообще. Кроме того, ве роятно, названные качества у представителей купеческого сословия в пьесах Островского типологи чески иные, чем у лесковских героев.

Парадоксальное соединение консерватизма и удальства, смиренности и буйства не имеет со словной приуроченности, это характеристика «орловского народа». В «Грабеже» на кулачках бьются молодцы и из купечества, и из мещан. Дядя подозревает, что «трепачи из кромчан» вполне способны на разбой и смертоубийство (5, 299). Живейный извозчик непременно седока «оберет, да и с санок долой скинет» (5, 305). Никитский дьякон в драке сумел постоять за себя, укусил обидчика и сбежал.

Черный дьякон силою ворвался к будочнику и заснул там, правда, впоследствии недосчитался часов и денег. В Пушкарной слободе некая девка, по бедности не имеющая возможности прокормит ребенка, «даже под орлицкую мельницу уже топить носила» (5, 327). Конечно, это опять примеры всплесков буйства, нарушения правил из одного текста, но здесь мы видим, что консервативность и удальство характеризуют и мещан, и ремесленников, и духовенство.

По наблюдениям Лескова, эти качества в своей сочетанности и в прошлом были свойственны орловскому жителю как таковому, в том числе и орловскому крепостному мужику. Собственно выра жение «орловский народ» заимствован из рассказа Лескова «Продукт природы», в котором обнару живается доказательство вышеприведенного суждения. В этом произведении рассказывается о пере селении большого числа крестьян центральных губерний в степные помещичьи хозяйства. «Людей, которых вели сюда, - замечает писатель, - скупали на вывод у разных помещиков в губерниях Орлов ской и Курской, отчего «сводные люди» делились на два народа: «народ орловский» и «народ кур ский». «Орловский народ» считался «пошельмоватее», а куряне - «ведомые кмети» - подразумевались якобы «подурасливее» (12, 124). Рассказчик принимает участие в перевозе одной из партий крестьян и рисует ужасающие картины страданий этих бедняг во время переезда на барках («стругах»): ску ченность, голод, грязь, нечистоты, вошь.

«Народы» по время переезда размещались на трех барках: на двух «шельмоватые» орловцы, на третьей - «дурасливые» куряне. Интересно, что орловцами руководил в качестве старосты улыбчи вый и молчаливый тележник Фефёл, который незадолго перед этим ни за что ни про что убил оглоб лей человека, который пришел звать его на ужин. Считалось, что с орловцами может справиться толь ко такой человек. Курянами распоряжался тоже орловец — добрый и степенный мужик Михайло, по тому что «курский народ — что цыплята!» (12, 127). В первое посещение барок рассказчик не усмот рел ничего особенно страшного, «горького или угнетающего»: «Сидели люди босые, полураздетые, словом, такие жалкие и обездоленные, как их обыкновенно видишь в русской деревне» (12, 127). И далее: «Смирение их было обычное в их положении» (12, 127). Народы орловские и курские на пер вых порах ведут себя одинаково. Смирение, покорность – ожидаемое поведение, проявления своего рода консерватизма, в равной мере присущего курянам и орловцам.

Но вот начинается поход, жара и «вшивая болезнь», то есть страдания, которые невозмождно вытерпеть. В Нижнем и курский, и орловский народы кричат и шумят, требуя, чтобы их сводили в баню, но жестокосердный руководитель партии Петр Семенов им в этом отказывает. Через несколько дней «на орловской барке обнаружилось оригинальное и дерзкое покушение против власти: в стенке каюты Петра Семенова была просверлена дырочка, и в нее «вправлена соломинка». Приспособление это сделал какой-то «орловский шельма» для того, чтобы перепускать через соломинку вшей» (12, 130). После того как это злодеяние осталось безнаказанным, «в стенках горенки было открыто уже три пропускных дырки» (12, 130). Да и то правда: зачем же Петру Семенову взбрело в голову разме стить свою резиденцию именно на орловской барке!

Проявления эмоций возможны в рамках консервативного стереотипа поведения. Но дальше этих эмоциональных всплесков дело пока не идет. Казалось бы, барки идут по реке, купайся! Ан нет! купаться в Оке крестьяне отказываются: нельзя мыться и стирать в холодной воде. Только банька! Рассказчик раз дает бабам мыло. Бабы благодарны за добросердечие, но от вши мыло не поможет, считают они, только щелок или выжаривание. Погибаем от грязи и завшивленности, но даже и пытаться не будем соблюдать чистоту! Это тоже проявление консерватизма в равной мере характерное для любого крестьянина.

Буйство же проявляют только орловцы. Именно они придумывают оригинальный способ мести Петру Семенову, а в дальнейшем совершают попытку побега, тогда как куряне продолжают проявлять пассивность.

В отсутствии грозного начальника, который съехал на берег накануне большого церковного праздника, народы обратили к милосердному рассказчику «вопль единодушный и ужасный», в резуль тате чего сорок мужиков были отпущены на берег в баню. Но эти мужики, пристав к берегу на лодках, Вестник Брянского госуниверситета. №2(2) (2012) отнюдь не отправились в якобы топящиеся бани, а «пошли в Орловскую губернию», оставив на барках жен, детей и рухлядь (12, 132). Именно шельмоватые орловцы оказываются способными на нестан дартное поведение. Однако при встрече с начальством снова включается консервативный стереотип.

Бунтовщиков остановил секретарь исправника силою одной лишь шинели с форменной пряжкой и трех калек-казаков с пиками. Их вернули обратно, перепороли и, посадив на барку, повезли далее.

Лесков из этого происшествия делает обобщающие выводы относительно «продукта природы», то есть русского мужика вообще. Как легко «народы» поднимаются неведомо куда, подчиняясь власти, как безропотно, или почти безропотно, терпят, как быстро и бессмысленно воспламеняются и так же быстро угасают и возвращаются в свое бессмысленное состояние! Конечно, можно здесь вспомнить и многочис ленные рассуждения о «долготерпении» русского народа, и расхожую этнологическую концепцию «спе ленутой русской души». Несомненно, в своих горьких обобщениях писатель прав: смиренность и бунтар ство в их сочетанности суть качества русского народа, признаваемые многими общественными деятеля ми, мыслителями и исследователями. Но в то же время факт остается фактом: в рассказе «Продукт приро ды» терпели все, но изощренную месть немилосердному начальнику придумали именно орловские шель моватые крестьяне и взбунтовались (хотя по-глупому!) именно орловские мужики.

Рассказанное Лесковым происшествие позволяет нам утверждать: отмеченное парадоксальное сочетание консерватизма и удальства, смирения и буйства свойственно жителю Орловской губернии вообще, без учета сословия и конкретного места обитания, что собственно и составляет один из кон структов орловского губернского текста в его широком значении.

In this article is devoted Orel province text in the article «Robbery» and essey «Nature product» by N.S. Leskov. One of the trait of Orel province text is combination of rage and conservatism in the orel's peoplecharacter.

The key words: Orel province text, N.S.Leskov, conservatism, rage, behaviour stereotype.

Список литературы 1. Антонова М.В. Городская легенда в рассказе Н.С. Лескова «Грабеж»: к вопросу об орловском тексте // Лесковский сборник 2011. Орловский текст русской словесности: творческое наследие Н. С. Лескова (к 180-летию со дня рождения писателя): Сборник статей. Орел, 2011. С. 40-44.

2. Лесков Н. С. Собр. соч.: В 12 т. М., 1989. Ссылки на данное издание даются в тексте с ука занием тома и страницы в круглых скобках.

Об авторе Антонова М.В. –доктор филологических наук, профессор Орловского государственного уни верситета, gavrila@orel.ru УДК-83. ПРОБЛЕМА СООТНОШЕНИЯ КАТЕГОРИЙ «СМЕХА» И «КОМИЧЕСКОГО»

В ТРУДАХ ЛИТЕРАТУРОВЕДОВ С.Ю. Антюхова В статье рассматривается теоретическая проблема соотношения смеха и комического. Особенное место уделено этапам функционирования данных категорий в историко-литературном процессе. Выявляется характер взаимо действий между смехом, комическим, пародийной смеховой культурой, архаическим смехом, разнонаправлен ными смеховыми вариациями (юмор, ирония, сатира, сарказм).

Ключевые слова: смех, комическое, редуцирование смеха, народная смеховая культура, разнонаправленные смеховые вариации.

Комическое постоянно привлекало внимание исследователей, начиная еще с древности. К осмыслению этой эстетической категории обращались такие известные мыслители, как Аристотель, Платон, Спиноза, Кант, Гегель, Шеллинг, Жан-Поль, Белинский, Чернышевский, Кьеркегор, Шопен гауэр, Ницше, Фрейд, Бергсон и т.д.

Одним из первых свое определение комическому дал Аристотель, понимавший его как "некоторую ошибку и уродство, но безболезненное и безвредное". Предложенная концепция пояснялась древнегрече ским ученым примером, который соотносил комическое со "смешной маской", "безобразной и искаженной, но без боли" [1, т. 4, c. 650]. Определение, данное Аристотелем, - лакмусовая бумажка, проявляющая всю сложность методологического подхода к проблеме комического. "Время создания концепции Аристотелем, когда связь комического с его первоисточником мифом еще не была забыта культурным сознанием, тоже Языкознание подтверждает начавшийся процесс дифференциации видов комического, еще не получивший окончатель ного эстетического осмысления, но уже разделивший смех обличительный и смех добрый", - отмечает со временный исследователь юмористического мироощущения в русской прозе Н. Выгон [2, с. 19-20]. Замеча ние, которое делает литературовед, правомерно: определение, данное Аристотелем, органично связано с древним архаическим смехом. Между тем сатира, выделившаяся в ходе дифференциации видов комическо го, противоречит концепции древнегреческого ученого.

Таким образом, возникает следующая методологическая проблема: рассмотреть комическое в контексте смеховой традиции. Однако при таком ракурсе исследования изначально необходимо учи тывать и характер отношений между смехом и комическим.

Безусловно, характер отношений между смехом и комическим не является раз и навсегда опреде лившимся, стабильным, а меняется на протяжении мирового историко-литературного процесса. Н.Д. Та марченко в словарной статье "Смех" выделяет два подхода исследователей к теории карнавальной куль туры М. Бахтина. Первый представляет точку зрения классической эстетики. Ю.Манн, разработавший эту концепцию, утверждал, что автор монографии "Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневе ковья и Ренессанса" - основатель "теории комического", которая оправдывает область "смешного", нося щую "название грубой комики" [3, с. 154]. С позиции Н.Д. Тамарченко, «...в центре внимания ученого именно смех, но не категория комического...охватывающая, по его мнению, лишь исторически поздние и разрозненные явления, которые не могли сохранить прежний подлинный смысл вне рамок единой народ ной смеховой культуры. Отсюда и предпочтение слова "смеховой"» [4, с. 1003]. Концепции, предложен ные литературоведами, отличаются подходами. На наш взгляд, Н.Д. Тамарченко более адекватно интер претирует теорию "карнавализации" М. Бахтина. Автор монографии "Творчество Франсуа Рабле и народ ная культура средневековья и Ренессанса" разработал категорию "единой народной смеховой культуры", во многом близкую к "архаическому" ("ритуальному") смеху.

Эстетическая категория " комического" выделялась уже в трудах древнегреческих и древне римских философов, ученых (Аристотель, Платон, Цицерон и др.), и существование "комического" как термина насчитывает многовековую историю. Что касается определений комического в совре менном литературоведении, то сложился довольно широкий смысловой диапазон трактовок данного теоретико-литературного понятия. Так, в "Литературной энциклопедии терминов и понятий" дается обобщенное определение комического как "вызывающего смех" [4, с. 384]. Ю. Б. Борев в "Эстетике.

Теории литературы. Энциклопедическом словаре терминов" приводит трактовку X. Бенака: " Коми ческое (устар.) 1) все то, что касается театров и актеров, 2) основной принцип комедии" [5, с. 200].

Такого рода подходы диктуют необходимость абстрагироваться от слишком "широких", обобщаю щих и от "узких", относящихся к одному какому-то виду (ирония, сарказм, юмор, сатира) или жанру (комедия, стихотворная сатира и т.д.) определений комического.

В "Краткой литературной энциклопедии" комическое осмысливается как "эстетическая кате гория, подразумевающая отражение в искусстве явлений, содержащих несоответствие, несообраз ность или алогичное противоречие и оценку их посредством смеха" [6, т. 3, с. 689]. В подобном клю че понимает данное теоретико-литературное понятие и Ю. Борев: "Комическое - категория эстетики;

общественно значимое жизненное противоречие, которое является объектом особой, эмоционально насыщенной эстетической критики осмеяния" [5, с. 198]. Автор литературоведческой статьи о коми ческом, опубликованной в "Литературной энциклопедии терминов и понятий", С.И. Кормилов, рас сматривая эту эстетическую категорию, приходит к выводу, что её сущность определяется каким-то противоречием: "Противоречие норме порождает внешний комизм (физиологический, случайных ситуаций), противоречие идеалу - комизм обобщающий, комизм внутренней неполноценности, ни чтожности" [4, с. 385]. Таким образом, большинство литературоведов, разрабатывающих категорию "комического", определяют его основную черту как противоречие, несоответствие, несообразность.

Отмеченное противоречие и приводит к "рождению" специфической конфликтной ситуации, которая может быть разрешена лишь с помощью особой человеческой реакции - смеха.

По мнению литературоведов, комическое проявляется и в использовании различных оттенков смеха: от веселого, озорного, дружелюбного до бичующего, изобличающего, отрицающего. С разви тием историко-литературного процесса усиливается и дифференциация юмора и сатиры. Такое раз деление зафиксировано исследователями уже у древнегреческих поэтов (Архилох, Гиппонакт), с ко торых и начинается история сатиры.

Сопоставление концепций комического и "единой народной смеховой культуры" М.М. Бах тина позволяет сделать вывод: позиция литературоведов, считающих данные явления однотипными, неправомерна. Для "единой народной смеховой культуры" противоречие как способ организации эс тетической ситуации не играет никакой роли. Напротив, по мнению ученых, амбивалентность как Вестник Брянского госуниверситета. №2(2) (2012) отличительная черта "архаического" и "карнавального" смеха снимает зарождающиеся в явлении противоречия. Совершенно иначе организуется поэтика комического: именно противоречие и опре деляет сущность эстетической ситуации и меру смеха. Если попытаться определить характер отно шений между "единой народной смеховой культурой" и комическим, то они могут быть уподоблены соотнесенности между синкретичным первобытным искусством и выделившимся позднее из него различным видам - литература, скульптура, живопись и т.д. В контексте сказанного необходимо вы делить и концепцию Л. Пинского, который отождествляет архаический "всенародный обрядово игровой и праздничный смех" с изначальным, первичным "безличным типом комического" [7, с. 522].

Итак, из работ литературоведов можно сделать вывод, что "единая народная смеховая культу ра" и комическое - явление разного порядка и до определенного этапа они развиваются параллельно.

Критериями, определяющими границу между ними, служит амбивалентность и синкретичность.

"Карнавальный смех" и архаический смех изначально включают все виды комического, основанные на многозначности ощущений, когда смысловая противоположность образует равноправность в рам ках единого целого. Амбивалентность и синкретичность, обусловившие единство "высшей степени зла" и "высшей степени добра", смерти и возрождения, хвалы и хулы, разрушаются в процессе диф ференциации "народной смеховой культуры". Результатом отмеченных изменений стало появление в художественной практике разнонаправленных смеховых вариаций, противопоставленных друг другу - юмор, ирония, сатира, сарказм (что, собственно, определяет и идентифицирует комическое в твор честве поэтов и прозаиков). Однако если на ранних этапах развития историко-литературного процес са "единая народная смеховая культура" занимает доминирующее место в мировой литературе, то с эпохи Возрождения постепенно комическое начинает вытеснять карнавальное начало.

"Начиная с XVII века народно-карнавальная жизнь идёт на убыль: она почти утрачивает свою всенародность, удельный вес её в жизни людей резко уменьшается, её формы обедняются, мельчают и упрощаются. Ещё с эпохи Возрождения начинает развиваться придворно-праздничная маскарадная культура, вобравшая в себя целый ряд карнавальных форм и символов (преимущественно внешние декоративного характера)", - отмечает М.М.Бахтин [8, с. 150-151].

Автор монографии "Проблемы поэтики Достоевского" видит итог процесса "измельчания" кар навального народного мироощущения в том, что карнавал, с одной стороны, уступает место "карнава лизованной литературе" или карнавальной "литературно-жанровой традиции", а с другой, в "редуциро вании смеха" [8, с. 151-152, с. 191]. Следует отметить: М.М. Бахтин "редуцирование смеха" увязывает с дифференциацией комического ("В карнавализованной литературе XVIII и XIX веков смех, как прави ло, значительно приглушается - до иронии, юмора и других форм редуцированного смеха" [8, с.192].

Итак, дифференциация синкретичной народной смеховой культуры привела, во-первых, к вы делению различных видов несатирического и сатирического комизма, а во-вторых, к развитию при дворно-праздничной маскарадной культуры (основанной на внешних, декоративных карнавальных формах и символах). Последнее явление определено в монографии Д.С. Лихачева, А.М. Панченко, Н.В.

Понырко "Смех в Древней Руси" как "государственный смех" (по мнению исследователей, к нему от носятся "смеховые богослужения", "смеховые чтения отцов церкви о воздержании и посте во время трапез- оргий", "смеховые разговоры о законе и законности во время пыток", практиковавшиеся оприч никами и Иваном Грозным;

"маскарады, пародические и шутовские празднества, шутовские шествия", "коллегия пьянства", "сумасброднейший, всешутейный собор" времен Петра Первого и т.д.).

Таким образом, концепция того, что единая народная смеховая культура и комическое - явле ния разного порядка и на основе процессов дифференциации первой и происходит "редуцирование смеха" и выделение различных видов - юмора, иронии, сатиры, - важнейшая теоретико методологическая предпосылка исследования. Другой основополагающей идеей следует признать существование различных "векторов развития" в традиции смеховой культуры - "архаический смех", "карнавальный смех", "государственный смех".

Безусловно, проблема поэтики комического русской провинциальной мемуарно автобиографической прозы второй половины XVIII века не может быть решена без выявления кон цепции смеха в литературе Древней Руси. В трудах исследователей наметилось несколько подходов, по-разному трактующих характер древнерусского смеха. Так, по мнению В.Я. Проппа, "в древнерус ской письменной литературе стихия смеха и комического полностью отсутствует" [9, с. 21]. В.П. Ан дрианова-Перетц обнаружила в "ведущих памятниках древнерусской литературы" сатирические эле менты, которые "в большей или меньшей степени связаны с сатирической стихией устной народной речи": "Сатирические эпизоды древнерусской литературы до XVI века включительно, как и народная сатира, построены не на смехе-шутке, а на язвительно-едкой иронии, сарказме, уничтожающих про тивника, делающих его посмешищем" [10, с. 230]. Совершенно другой подход представлен у извест Языкознание нейшего исследователя древнерусской литературы Д.С. Лихачева. "В древнерусском смехе есть одно загадочное обстоятельство: непонятно, каким образом в Древней Руси могли в таких широких мас штабах терпеться пародии на молитвы, псалмы, службы, на монастырские порядки и т.п. Считать всю эту обильную литературу просто антирелигиозной и антицерковной мне кажется не очень правиль ным, - считает ученый. - Люди Древней Руси в массе своей были, как известно, в достаточной степе ни религиозными, а речь идет именно о массовом явлении" [11, с. 8]. Литературовед объясняет "зага дочность" древнерусского смеха следующим образом: антицерковные (с современной точки зрения) произведения создают и высмеивают "изнаночную", "кромешную" действительность, противостоя щую святости, это не осмеяние реальности, а создание образа антимира - антитезы идеальной, луч шей жизни. Другими словами, это смеховое назидание и осмеяние от противного. Д.С. Лихачев счи тал, что древнерусская стихия смеха строится на преобладании несатирического комизма, основные принципы которого - противопоставленность / соотнесенность "кромешного", "изнаночного" и иде ального миров, стремление авторов "смешить собой", то есть направленность смеха не на окружаю щий мир, а на субъекта, призванного "презентировать" эту реальность.

Исследователь обнаруживает древнерусский несатирический смех в "Молении" и "Слове" Да ниила Заточника, в произведениях, написанных в XII - XIII веках. "Житие протопопа Аввакума, им са мим написанное" для Д.С. Лихачева - одно из последних произведений, в котором проявился феномен древнерусского "незлого" смеха. В дальнейшем, в XVIII веке, приоритетное развитие получает сатири ческий смех, основанный на остром, обличающем, злободневном, социально-критическом пафосе. Эта концепция Д.С. Лихачева полностью разделяется большинством современных исследователей. Так, исходя из теории авторов книги "Смеховой мир Древней Руси", Н.С. Выгон считает, что "именно в смеховом мире Древней Руси истоки юмористической тенденции современной литературы" [2, с. 75].

Таким образом, концепция Д.С. Лихачева о превалировании в литературе Древней Руси незлого, не сатирического комизма, просуществовавшего вплоть до XVII века, и последующем приоритетном положе нии сатирического комизма - еще одна важнейшая методологическая предпосылка исследования.

Многие исследователи комического отмечали, что его часто автоматически приравнивали к смешному. Однако уже Г. Ф. Гегель возражал против такого отождествления. Немецкий философ считал, что "часто путают смешное и собственно комическое. Смешон может быть всякий контраст существенного и его явления, цели и средств, противоречие, благодаря которому явление снимает себя в самом себе, а цель в своей реализации упускает себя. К комическому же мы должны предъ явить еще одно, более глубокое требование. Сатира, резкими красками живописующая противоречие действительного мира тому, чем должен был бы быть добродетельный человек, дает нам весьма су хое доказательство этого положения. Глупости, нелепости, заблуждения сами по себе тоже далеко не комичны, как бы ни смеялись мы над ними" [12, т. 3, с. 579]. Подобную мысль высказывал и В.Г. Бе линский: "Комическое и смешное - не всегда одно и то же" [13, т. 3, с. 448]. Концепция о несовпаде нии или частичном совпадении комического и смешного объясняется теми требованиями, которые исследователи предъявляют к последнему. Так, Г.В.Ф. Гегель различал два типа смеха - "субъектив ный смех", исходящий из "самого себя", зависящий от эмоциональности личности творца, и смех как "плод... серьезного отношения... гения" к "мертвому" официозу окружающего мира, определяемый "субстанциальным интересом". Именно с последним типом прежде всего и соотносит немецкий фи лософ "объективное комическое" [12, т. 1, с. 71,73,75].

Конечно, не вызывает сомнения положение, которое встречается практически у всех исследо вателей: "Теория комического изначально учитывала момент осмеяния" [4, с. 385]. Однако в трудах ученых, разрабатывающих проблему комического, приводятся примеры, ярко характеризующие слу чаи несовпадения комического и смешного (это и смех, вызванный щекоткой, горячительными напитками, веселящим газом, инфекционно-эпидемическим заболеванием (случаи такого заболева ния известны в Африке, его симптомы - долгий, изнурительный смех), и смех наследника, о котором с ужасом думает барон из "маленькой трагедии" "Скупой рыцарь" А.С. Пушкина ("Украв ключи у трупа моего, он сундуки со смехом отопрет"), и хихиканье "тонкого", выражающее восторг по поводу карьеры своего друга детства из рассказа "Толстый и тонкий" А.П. Чехова, и "радостная улыбка", ко торой Воланд встречает барона Майгеля, приглашенного на бал сатаны, в романе "Мастер и Марга рита" М. Булгакова, и т.д.). Именно многочисленные факты, наподобие приведенных, позволили Ю.Бореву сделать вывод: "... не все смешное комично, хотя комическое - всегда смешно. Комическое - прекрасная сестра смешного, порождающая одухотворенный эстетическими идеалами светлый, "высокий" (Гоголь) смех, отрицающий одни человеческие качества и утверждающий другие. В зави симости от обстоятельств явление или смешно, или комично... Комизм социален своей объективной (особенности предмета) и своей субъективной (характер восприятия) стороной [5, с. 413]. Ученый Вестник Брянского госуниверситета. №2(2) (2012) считает, что смех комичен лишь при условии, когда смешное обретает "социальное содержание" в соединении с комедийностью. Можно рассмотреть еще одну сторону соотношения этих двух теоре тико-литературных понятий. Комическое обозначает и характеризует общую направленность искус ства, обусловленную овладением противоречиями действительности с помощью смеха, тогда как смешное с этих позиций - эмоциональная насыщенность, проявляющаяся в единстве мыслей и чув ства и порожденная светлыми, высокими идеалами. Еще одна граница между этими двумя понятия ми, по концепции Н.Д. Тамарченко, определяется различными "антиподами": для смеха - это страх и серьезность, а для комического - трагическое [4, с. 1003]. Подобный подход еще раньше был разрабо тан О.М. Фрейденберг в книге "Происхождение пародии". Исследовательница понимает сущность пародии как "введение второго аспекта" в трагическое мировосприятие. Другими словами, О.М.


Фрейденберг, отрицая концепцию пародии как "комического передразнивания возвышенного", обос новывает оппозицию комическое/трагическое [14, с. 497, с. 490].

О культуре средневековья и эпохи Возрождения, организованных по принципу "двумирно сти" (смеховое / серьезное), писал М.М. Бахтин: "Все эти обрядово-зрелищные формы, как организо ванные на начале смеха, чрезвычайно резко, можно сказать, принципиально, отличались от серьез ных официальных - церковных и феодально-государственных - культовых форм и церемониалов. Они давали совершенно иной, подчеркнуто неофициальный, внецерковный и внегосударственный аспект мира, человека и человеческих отношений: они как бы строили по ту сторону всего официального второй мир и вторую жизнь... Это - особого рода двумирность, без учёта которой ни культурное со знание средневековья, ни культура Возрождения не могут быть правильно понятыми" [15, с. 10].

Данная точка зрения не единственная: Ю.Н. Тынянов, В.Я. Пропп, Н.С. Выгон и др. считали, что "единственная допустимая оппозиция - комическое / серьезное".

Ю.Н. Тынянов отмечал, что юмор, оперируя "двумя семантическими системами, даваемыми на одном знаке", приводил к эффекту "подмалевки". Конечно, литературовед осуществляет исследо вание в рамках формального метода (отсюда и язык, и приемы анализа). Однако при всей специфике подхода несомненно следующее: Ю.Н. Тынянов под "одним знаком" понимает реалии окружающего мира, а под "двумя семантическими системами" - оппозицию комическое / серьезное. Подтверждени ем данной гипотезы служит и концепция пародии, предложенная одним из ведущих представителей формальной школы. Не останавливаясь на нюансах теории, разработанной Ю. Тыняновым, отметим, что исследователь оперирует двумя противоположными понятиями - комическое / серьезное, на раз ности потенциалов которых и основывается эстетика смешного [16, с. 290].

В.Я. Пропп, анализируя в своих работах вопрос об "антиподах" комического, приходит к вы воду о бесперспективности рассмотрения комизма по отношению к другим видам пафоса. По мнению ученого, наиболее продуктивным является противопоставление комическое / серьезное [9, с. 5-8]. К подобному выводу приходит на основании изученной научной литературы и Н.С. Выгон в моногра фии "Юмористическое мироощущение в русской прозе" [2, с. 16].

Особо следует отметить позицию Д.С. Лихачева, который считает главной сущностью смеха та кую функцию, как "раздвоение": "Существо смеха связано с раздвоением. Смех открывает в одном дру гое, не соответствующее: в высоком - низкое, в духовном - материальное, в торжественном - будничное, в обнадеживающем - разочаровывающее. Смех делит мир надвое, создает бесконечное количество двойни ков, создает смеховую "тень" действительности, раскалывает эту действительность" [11, с. 35].

Таким образом, в трудах литературоведов обозначилось несколько позиций: выделяются раз личные антиподы по отношению к смешному и комическому (страшное, серьезное, трагическое) или делается акцент на такую функцию смеха, как "раздвоение".

На наш взгляд, непродуктивно в качестве аксиомы изначально закреплять в противовес коми ческому серьезное или трагическое. Очевидно, данная оппозиция рождается в целостном мире произ ведения, когда и характер изображенного, и мировоззрение писателя способствуют художественному "проявлению" и оформлению второго элемента оппозиции, выступающему в значении "анти" по от ношению к комическому. Выявить "антипод" комического возможно только в конкретном случае, при анализе конкретного произведения, учитывая возникающие в тексте взаимодействия.

Анализ научной литературы позволил выявить целый ряд продуктивных концепций:

Во-первых, это понимание смеха как мировоззрения, зависящего "от существующих в это время взглядов на действительность", как "части культуры" [11, с. 204]. Именно главой "Смех как ми ровоззрение" открывается монография Д.С. Лихачева, А.М. Панченко, Н.В. Понырко "Смех в Древ ней Руси". К данной точке зрения близок подход А.Б. Есина и Т.А. Касаткиной, которые обосновы вают юмор, сатиру, иронию (разновидности комического) "в качестве эмоционально-ценностных ориентаций", являющихся "типом глубинного отношения человека к миру, причем инвариантным к Языкознание конкретным ценностям, могущим осуществляться в разные исторические эпохи, у разных народов, в разных социокультурных ситуациях" [17, с. 16]. Эта точка зрения "укоренилась" и в работах со временных исследователей (в частности, у Н.С. Выгон), рассматривающих "феномен комического в качестве "важного фактора, воздействовавшего на философско-эстетическое осознание мира и чело века в "большом контексте" культуры" [2, с. 15-16]. Соответственно, в работе этой же исследо вательницы один из видов комического - юмор - понимается как "философско-юмористическое ми роощущение, как исторически развивающийся тип художественного сознания" [2, с. 22]. Анализ ра бот М. Бахтина, Д. Лихачева, В. Проппа и др. позволил Н. Выгон сделать плодотворный и важный вывод: "комическое... осознается как самостоятельный завершенный в себе универсум, который об ладает пространственными, временными, причинно-следственными и иными показателями, контра стирующими с аналогичными параметрами "серьезного" мира" [2, с. 15].

Во-вторых, это идея М. Бахтина, О. Фрейденберг, Д. Лихачева, В. Проппа и др. о рассмотре нии смешного / комического в контексте "фольклорной первоосновы". Отмеченное положение во многом предопределило дальнейшее изучение данных теоретико-литературных понятий, что свиде тельствует о перспективности разработанной исследователями методики.

В-третьих, это концепции Д.С. Лихачева и С. Аверинцева о специфике "русского смеха". Так, в работе "Смех в Древней Руси" исследователь выделяет две основные черты национального "незлого смеха": принципы "смешить собой" как отрицание гордыни и выражение святости и "ободрение сме хом в самый патетический момент смертельной угрозы" [11, с. 61]. С. Аверинцев считает, что специ фика русского смеха с наибольшей полнотой получила свое выражение - воплощение в поэтической формуле М. Цветаевой ("Смеяться, когда нельзя"): «"Смеяться, когда нельзя" - переживание куда бо лее острое, даже оргиастическое, нежели смеяться когда "можно", зная, что "можно". Чего смертным не дано, так это соединить и пережить одновременно - спокойное пользование дозволенным и тре вожную остроту запретного..." [18, с. 342]. Отмеченные исследователями национальные особенности русского смеха также позволяют продуктивно рассмотреть проблему комического в провинциальной мемуарно-автобиографической прозе второй половины XVIII века.

В-четвертых, это теория комического, определяющая его "как следствие взаимоотношений субъекта и объекта", когда под первым понимается "способности личности" к моделированию и вос приятию смешного, а под вторым - "свойство предмета", способное вызвать веселие [5, с. 459].

В-пятых, это концепции, на основании которых разграничиваются разные виды комического (ирония, сатира, юмор, сарказм и т.д.) в трудах Ю. Борева "Комическое, или о том, как смех казнит несовершенство мира, очищает и обновляет человека и утверждает радость бытия", Л. Спиридоновой (Евстигнеевой) "Русская сатирическая литература начала XX века", "Бессмертие смеха. Комическое в литературе русского зарубежья", Н. Выгон "Юмористическое мироощущение в русской прозе" и т.д.

И, в-шестых, это очень важное и плодотворное наблюдение В. Новикова. Исследователь не ограничивается констатацией негативной, обличительной и созидательной, позитивной функций, а подчеркивает, что комическое играет важную роль "в выработке новых, эстетически продуктивных конструкций - сюжетных, образных, языковых" [19, с. 25].

In article the theoretical problem of a ratio of laughter and comic is considered. The special place is given to stages of functioning of these categories in historico-literary process. Nature of interactions between laughter, comic, parody hu morous culture, archaic laughter, multidirectional humorous variations (humour, irony, satire, sarcasm) comes to light.

The key words: laughter, comic, laughter redutsirovaniye, national humorous culture, multidirectional humorous variations.

Список литературы 1.Аристотель. Сочинения: В 4-х тт. Т. 4. М.: Мысль, 1975-1984. 830 с.

2. Выгон Н.С. Юмористическое мироощущение в русской прозе. М.: Книга и бизнес, 2000. 368 с.

3. Манн Ю.В. Карнавал и его окрестности // Вопросы литературы. 1995.-№1. С. 154-182.

4. Литературная энциклопедия терминов и понятий/ Гл. ред. и сост. А.Н. Николюкин. М.:

НПК “Интелвак”, 2001. 1600 с.

5. Борев Ю.Б. Комическое, или О том, как смех казнит несовершенство мира, очищает и об новляет человека и утверждает радость бытия. М.: Искусство, 1970. 275 с.

6. Краткая литературная энциклопедия: В 9-ти тт. М., 1962 - 1978.

7. Пинский Л.Е. "Комическое", "Юмор" / Литературный энциклопедический словарь. М.:

Большая Российская энциклопедия, 1987. С. 162-163.

8. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М.: Советская Россия,1979. 320 с.

9. Пропп В.Я. Проблемы комизма и смеха. М.: Алетейя, 1997. 284 с.

Вестник Брянского госуниверситета. №2(2) (2012) 10. Древняя русская литература в исследованиях. Минск: Изд-во БГУ, 1979. 312 с.

11. Лихачев Д.С., Панченко А.М., Понырко Н.В. Смех в Древней Руси. Л.: Наука, 1984. 295 с.

12. Гегель. Эстетика. В 4-х тт. / Под ред. М. Лифшица. М.: Искусство, 1978.


13. Белинский В.Г. Полное собрание сочинений: В 13-ти тт. М.: АН СССР, 1953 1959.

14. Фрейденберг О.М. Происхождение пародии / Семиотика. Труды по знаковым системам.

Вып. 308. - Ученые записки Тартуского гос. университета. Тарту. 1973. С. 490-497.

15. Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса.

М.: Худож. лит, 1990. 543 с.

16. Тынянов Ю.Н. О пародии / Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 284-310.

17. Есин А.Б., Касаткина Т.А. Система эмоционально- ценностных ориентаций // Филологиче ские науки. 1994. № 5-6.-С. 10-18.

18 Аверинцев С.С. Бахтин и русское отношение к смеху // От мифа к литературе. М.: РГГУ, 1993. С. 341-345.

19. Новиков В. О месте Зощенко в русской литературе. Предшественники и последователи от Даниила Заточника до Михаила Жванецкого // Литературное обозрение. 1995. №1. С. 25-28.

Об авторе Антюхова С.Ю. – кандидат филологических наук, доцент Брянского государственного уни верситета имени академика И.Г. Петровского.

УДК-83. ОСОБЕННОСТИ СТРУКТУРЫ ПОСЛАНИЯ АНДРЕЯ КУРБСКОГО МАРКУ САРЫХОЗИНУ О.С. Аракчеева В настоящей статье рассматривается строение письма А.М. Курбского с точки зрения традиционной древне русской эпистолографии. Характеризуются основные части эпистолы: внешний адрес, прескрипт, семантема, клаузула. Выявляются особенности структуры данного текста и их значение для создания образа автора письма.

Ключевые слова: древнерусское послание, Андрей Курбский, Марк Сарыхозин, структура письма.

Письмо Андрея Курбского Марку Сарыхозину, датируемое концом 1575 года, отличается весьма точным соблюдением эпистолярного этикета. Известно, что князь Курбский ориентировался на западно-европейскую риторическую традицию, в частности на Эразма Роттердамского. Тем не ме нее и отечественные правила составления посланий, усвоенные русскими книжниками еще в XI-XIII вв., реализуются в сочинениях Андрея Курбского. Одним из примеров является послание к Марку Сарыхозину, анализ структуры которого представлен в данной статье.

Как известно византийское, а за ним и древнерусское послание, должно иметь внешний адрес или инскрипт, прескрипт, семантему и клаузулу. В послании А. Курбского к Марку Сарыхозину с внешним адресом соотноситься самоназвание: «Лист князя АндрЂя Курбскаго да Марка, ученика Артемия».[2;

518] Впрочем, самоназвание, вероятно, позднее и принадлежит не Курбскому, и редак тору-переписчику. Тем не менее, можно отметить, что в инскрипте представлены все обязательные топосы этой эпистолярной части: именование автора, адресата и жанровое определение — в данном случае, «лист», что переводится как письмо и является одним из способов называния сочинений та кого рода у князя А.М. Курбского наряду с терминами «эпистолия» и «послание».

Прескрипт в данном тексте следующий: «Юноше, свЂтлых обычаевъ навыкшему, брату и приятелю моему милому, господину Марку обышное поздравление» [2;

518]. Как правило, в пре скрипте совмещаются две традиционные формулы: указание имен корреспондентов и так называемое «вступительное приветствие» [1;

14]. Именование адресата сопровождалось комплиментарными эпи тетами, а именование автора – уничижительными. В данном случае отсутствует указание на адресан та, то есть князя Курбского, но указано имя адресата – «господин» Марк, что подчеркивает уважи тельное отношение Курбского к своему корреспонденту. Кроме того, здесь определяется возраст ад ресата – юноша, его добронравие - «свЂтлых обычаевъ навыкшему», а также качество взаимоотно шений между корреспондентами - «брату и приятелю моему милому». Все это позволяет говорить о полноте представления Андреем Курбским своего адресата.

Наиболее распространенной формой приветствия древнерусского послания является пожелание Языкознание радости, здоровья или благополучия. В письмах Курбского используются формулы «радоватися» и по желание здоровья (см. первое послание Кузьме Мамоничу и письмо княгине Чарторыйской). В анализи руемом тексте представлен вариант пожелания здоровья адресату: «обышное поздравление» [2;

518].

Семантема в посланиях является основной содержательной частью, состоит из устойчивых формул и собственно сообщения, причем, традиционные формулы преимущественно должны распола гаться в начале и в конце семантемы [1;

17]. Кроме того, семантема, как правило, имеет логико семантическое членение, которое позволяет автору наиболее ясно и последовательно реализовать свои цели. В данном случае основной задачей А. Курбского является изложение просьбы к Марку Сарыхо зину о помощи в благородном деле перевода на русский язык ряда богословских книг.

Формально главной целью послания является именно просьба, высказываемая в собственно сообщении, которое находится во второй половине семантемы, начиная со слов «А того ради прозбу и моление братцкое к вашей милости простираю: союза ради любовнаго Христа нашего, такоже и раба его, старца твоего, а моего отца, святаго преподобного Артемия, — яви любовь ко единопле мянной Росии, ко всему словенскому языку!» [2;

520]. Тем не менее, и первая часть связана в основ ной целью послания, так как представляет собой обоснование данной просьбы и, по словам самого автора, является вводной «краткою повестию». Семантема послания, таким образом, четко делится на две части: первая представляет собой сюжетно-повествовательную структуру, имеющую автобио графические черты, причем, повествовательный характер сообщается самим автором, что подчерки вается определением «краткою повестию»;

вторая — содержит собственно сообщение, то есть прось бу и некоторые пояснения относительно нее.

В первой части Андрей Курбский рассказывает о том, как он пришел к идее перевода боже ственных писаний с латинского языка, как общался со старцем Артемием по этому поводу, а также о том, что им уже сделано в этом направлении за время, проведенное в Польше и в Италии, и что он со бирается делать сейчас. Сюжетно-повествовательный характер этой части придает воспроизведение ситуации беседы Курбского со старцем Артемием, где приводится прямая речь (диалог) участников общения. Беседа Артемия и Андрея Курбского оказывается отправной точкой для последующих дей ствий автора, которые он и описывает далее: «Азъ же, сие слышахъ ото устъ преподобнаго, не токмо о таковых людехъ попечение учиних, набываючи их к такому дЂлу, но и самъ немало лЂт изнурих по силЂ моей, уже в сединах, со многими труды, приучахся языку римъскому» [2;

520]. Он рассказывает, что привлекает к переводу других людей, сам совершенствуется в искусстве перевода в Кракове и в Италии, изучая латинский язык, покупает книги и стремится организовать их переводы. Данная преам була к основной части семантемы, то есть к высказыванию просьбы, очевидно, в связи со своим сю жетно-повествовательным характером, лишена устойчивых эпистолярных формул.

По существу, эпистолярные топосы и формулы появляются только во второй половине семанте мы. Одной из наиболее устойчивых и ключевых эпистолярных формул является модифицированная фи лофронетическая формула, то есть выражение братской любви и обращение к адресату «любви во Хри сте». В данном случае автор адресует Марку Сарыхозину братскую просьбу: «моление братцкое к вашей милости простираю: союза ради любовнаго Христа нашего» [2;

522]. Причем Курбский хотел бы, чтобы Марк Сарыхозин осуществил некие деяния, приехал к нему и проделал бы определенную переводческую работу. Однако на первое место ставится не эта конкретика, а некое глобальное богоугодное дело: «яви любовь ко единоплемянной Росии, ко всему словенскому языку». Из этой глобальной просьбы вытекает все остальное – и переводческая деятельность, и совет отказаться от денежного содержания у князя Слуц кого, а заработанные средства раздать нищим: «аще бы еси имЂлъ и покинул сот копъ от его милости княжати Слуцкаго юркгелту, мнимаю, честнейший и похвальнЂйший пред Богом братцким прозбом в духовных вещах уступити, нежели текущаго и влекомого держатися. А данное ти сребро от Господа торжником дати, талант умножати, ктому еще во единоколенных просвещение» [2;

522].

Дополнительным мотивом собственно сообщения оказывается объяснение Курбского о том, что он Марка Сарыхозина зовет не на службу себе, как пологают некоторые люди, а для благоугодного дела.

Завершает семантему комплиментарное по отношению к адресату утверждение, что без его помощи Андрей Курбский не сможет справиться с задачей перевода божественных книг: «О том, ми лость ваша, ведай, естьли ея коснет той превод: ни за чем, токмо того ради, иже бЂз помощи не мо жемъ, а не смЂемъ дерзнути» [2;

522]. Формально это может расцениваться как реализация одного из эпистолярных топосов, а именно мотивировки письма и высказанной в нем просьбы.

Клаузула в данном послание весьма краткая, она представлена только словом «аминь» и, как ви дим, лишена традиционных пожеланий мира, любви или здоровья. Впрочем, это ни коим образом не от ражается на формальных взаимоотношениях автора и адресата, которые соответствуют традиционной топике: автор с глубоким уважением относиться к адресату, о чем говорят и последние слова семантемы:

Вестник Брянского госуниверситета. №2(2) (2012) о невозможности приступить к переводам без участия Марка Сарыхозина и о том, что последнее слово в решении данного вопроса остается за адресатом: «А всяко пущаю производению воли твоей». [2;

522].

Таким образом, письмо к Марку Сарыхозину имеет весьма любопытное строение. Оно довольно четко структурировано с точки зрения эпистолярного канона. В прескрипте имеются ярко выраженные эпи столярные формулы. По характеру семантемы данное письмо представляет собой просительное послание (моление), в нем достаточно точно воспроизводится топика эпистолярных образов автора и адресата, и реа лизуется мотив «любви во Христе». В тоже время, к специфике семантемы можно отнести отсутствие большого числа эпистолярных формул: из 14 шаблонных формул, предложенных В.А. Сметаниным, мы обнаружили только три (восхищение адресатом и его восхваление, модифицированная филофронетическая формула, мотивировка собственного письма). Кроме того, семантема осложнена сюжетно повествовательным биографическим эпизодом, предваряющим собственно сообщение.

In this article the structure of the message of A.M.Kurbsky is considered from the point of view of traditional old Rus sian pistolografii. The basic parts of an epistle are characterized as the external address, prescript, semanthema, clau sula. Features of structure of the given text and their value for creation of the author’s image are exposed in the article.

The key words: the old Russian message, Andrey Kurbsky, Mark Saryhozin, structure of the message.

Список литературы 1. Антонова М.В. Древнерусское послание XI-XIII веков: поэтика жанра. - Брянск, 2011.

2. Послание Андрея Курбскогог Марку Сарыхозину // Библиотека литературы Древней Ру си. Т.11: XVI век. СПб., 2001. С.518-523.

Об авторе Аракчеева О.С. -Орловский объединенный государственный литературный музей И.С. Турге нева, helgaz@bk.ru УДК-83. РОЖДЕНИЕ РЕБЕНКА В «ПОВЕСТИ О ДНЯХ МОЙ ЖИЗНИ» И. ВОЛЬНОВА:

ФОЛЬКЛОРНО-ЭТНОГРАФИЧЕСКИЙ КОММЕНТАРИЙ И ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ СМЫСЛ Л.А. Власова В статье комментируются фольклорно-этнографические элементы родильного обряда, которые обнаруживают ся в «Повести о днях моей жизни» И Вольнова, выявляется их художественная роль.

Ключевые слова: И. Вольнов, фольклоризм, родинный обряд, апотропей.

Продолжение рода, наличие в семье детей всегда рассматривалось в крестьянской среде как счастли вое обстоятельство, а отсутствие детей, наоборот, - как несчастье, горе. Но рождение ребенка и его воспитание были окружены в народном сознании таинственностью и потому были регламентированы чуть ли не с момен та зачатия. Например, известно, что повивальная бабка была важным лицом не только при родах. Она участ вовала и в других обрядах жизненного цикла. Так, она начинала заботиться о будущем потомстве еще на сва дьбе, где повивальная бабка, которую в настоящее время заменила крестная жениха, угощала молодых моло ком с ягодами брусники, черники или черемухи, «чтобы, значит, дети белые и румяные были» [6, с.94].

Обряды рождения и имянаречения относятся к одним из самых важных в жизни человека, так как являются обрядами перехода: «..я рассматриваю все обряды, направленные на то, чтобы ввести ребенка в начальный период жизни, - отмечает А. Ван Геннеп, - продолжающийся у разных народов от двух до со рока и более дней после рождения, как обряды перехода» [4, с.53].Суть этих обрядов заключается в том, что правильное поведение матери и окружающих влияют на будущую судьбу новорожденного, обеспе чивая ему удачные роды и благополучный приход в этот мир. Обряды, сопровождающие роженицу и объединенные под названием родильный обряд, «относятся не только к матери, но и к ребенку… Здесь вновь мы встречаем последовательность обрядов отделения, промежуточного периода и включения» [4:

51]. Многие исследователи отмечают, что «процесс беременности и родов связан с особым пограничным состоянием, представление о котором в мифологической картине мира всегда подразумевает усиление опасности для человека и особенной его уязвимости в это время» [7]. Именно с помощью родильного об ряда (обряды отделения) можно уберечь ребенка и его мать, а также всех окружающих от порчи, сглаза и других опасностей: «во время беременности женщина должна быть изолирована или как существо нечи стое и опасное, или же потому что она временно оказывается в противоестественном состоянии (и соци ально, и физиологически). Само собой разумеется, что к женщине в этот период относятся как к больно Языкознание му, чужаку и т.п.» [4,с. 43]. Считается, что и сам ребенок появляется на свет «из другого, чуждого челове ку мира, причем роженица в это время как бы переживает «маленькую смерть». В связи с этим роженица в течение сорока дней после родов считается «нечистой», т.е. чужой, как и ее ребенок до обряда крещения (имянаречения), после которого он становится «своим», принимается в социум» [7].

Активными участниками родового обряда обычно являются мать будущего ребенка и повитуха (по вивальная бабка), которая чаще всего и была носителем специальных обрядовых знаний: «знания о помощи роженице передавались из поколения в поколение, обычно от матери к старшей дочери, реже от бабушки к старшей внучке» [6,с. 93]. Успешное прохождение родов во многом зависело от умения повивальной бабки.

Повитуха должна была быть женщиной, имеющей детей, но уже не живущей половой жизнью, т.е. «чи стой». Она не только помогала женщине при родах, но и могла окрестить родившегося слабым ребенка, а также совершала все нужные послеродовые очистительные и охранительные обряды» [7].

Сложные и важные для деревенской среды обряды перехода не могли не отразиться в творче стве одного из самых «крестьянских» писателей начала ХХ века – Ивана Вольнова. Уже первые стра ницы «Повести о днях моей жизни» содержат в себе много интересной для этнографа информации.

Так, например, Вольнов пишет, что мать родила его «в коровьей закуте» [3,с. 21]. И это законо мерно, так как «роды проходили обычно в нежилом, удаленном помещении, например, в бане, хлеву, чулане, так как роженица считалась «нечистой». Место, где рожали, называли родимым. Д.А. Баранов отмечает особое значение поиска и обретения родимого места: «…место родов — это особая точка про странства, чаемый центр, где происходит рождение — творение микрокосма — человека. Поэтому главная задача роженицы — обрести это место» [1,с. 16]. При этом важно, что у Маланьи Володимеро вой умирали маленькие дети: «Мать имела одиннадцать детей, но в живых осталось только двое: сестра и я — последыш» [3,с. 31]. По этому поводу Баранов пишет: «Судьба ребенка зависит от результата поиска, от правильного выбора места, ср., например: «Когда у женщины умирают дети, то ее при при ближении родов переносят в чужой дом, где она и остается до разрешения от бремени» [1,с. 16]. Воз можно, что выбор коровника в этом плане важен, так как корова – «наиболее почитаемое из домашних животных, требующее особой защиты от нечистой силы, способной отобрать молоко… Корова у во сточных и западных славян считалась обязательной частью приданого невесты;

в свадебном обрядовом комплексе и сопутствующем фольклоре корова ассоциировалась с женщиной, невестой» [9,с. 298-299].

А закут (закута) – это соломенное сооружение для дойки коров, пристраиваемое на зиму ко двору. И в этом отношении выбор матери родимого места является наиболее благоприятным для младенца.

Вольнов не указывает, была ли при его родах повитуха. Скорее всего, была, на что указывает форма высказывания («когда принесли меня в избу»). Вполне понятно, что апотропеическая символика пространства была известна матери. Поэтому, несмотря на то, что роды проходили в крещенские моро зы и мальчика принесли в теплый дом «синего от сутжи и заиндевевшего» и все решили, что он «не жилец на белом свете» [3,с. 21], мать убеждена в его живучести. И, кстати, оказывается права.

Описание родильного комплекса более детализировано автором в рассказе о беременности и родах сестры Моти. Во-первых, указывается, что долгое время у женщины не было детей, и это вос принималось окружающими как нечто противоестественное. Во-вторых, известно, что у нее были пер вые неудачные роды. И ответственность за это Мотя полностью возлагала на себя: «Роды перенесла легко, но с тем, что девочка неживая, долго не могла примириться, себя считая в чем-то виноватой. На лице легли горькие складки, опустилась вся, потом совсем слегла. Никому не жаловалась, стала еще больше нелюдимой, даже мать, между делом забегавшая проведать ее, не могла добиться путного» [3:

208]. Но после появления сына сердце женщины оттаяло: «Ильюша, как цыпленок скорлупу, пробил горький нарост на сердце, и оно опять засветилось и заликовало» [3,с. 207].

Из этой цитаты мы видим, что на Мотю рождение сына повлияло очень сильно, в отличие от ее мужа Сорочинского, который даже после такого знаменательного события так и продолжал оста ваться пьяницей, да и сама Мотя понимала, что на него никакой надежды нет: «Подчинилась неиз бежности, направив свою деятельную силу на дом и хозяйство. Упорно, не покладая рук, не зная от дыха ни в будни, ни в праздник, как лошадь, работала за пятерых и в доме и в поле. Мишка кое-как помогал, но дело с непривычки тяготило, и при первой возможности он отлынивал: выдумает обще ственную сходку, на которую ему непременно нужно поспеть, неотложное дело на станции или в со седской деревне и, пока Мотя на работе, как бездомный кобель, слоняется около избенки, вбивает там какие-то колышки или кропотливо, с жаром примется мерять аршином свою усадьбу, высчиты вая что-то на пальцах, прикидывая и так, и эдак, и сбоку, и спереди...» [3,с. 207].

Автор не описывает конкретных обрядовых действий в связщи с рождением Илюши. Но из исследовательской литературы мы знаем, что чаще всего женщина до самых родов продолжала тру диться. Как говорится в народной присказке: «Наши бабки на стерне рожали, и ничего!» [2].

Вестник Брянского госуниверситета. №2(2) (2012) Именно потому не удивительно, что роды проходили в поле: «На Ильин день сестра родила в поле. Пошла дергать лен, до обеда проработала, а к вечеру начались роды» [3,с. 206].

Вольнов так описывает разговор родных роженицы:

«Вошел Мишка Сорочинский.

- Видно, Иван, покумимся с тобой: Матрена чижика приперла из Оближного, завтра крестить думаем.

За чужой спиной Мишка раздобрел, выглядит чище;

вместо обычного полушубка, кишащего насеко мыми, на нем своего сукна однорядка с плисовым воротником, на ногах новые «чуни».

- Не знаю, как вон отец... молотить было собирались.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 21 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.