авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |

«Содержание CONTENTS..................................................................................................................................................... 1 ...»

-- [ Страница 7 ] --

Около трети погребений, составляющих строгую выборку, совершены по обряду ингумации. Большинство из них (71%) - в относительно небольших могильных ямах. Для этого типа трупоположений характерна западная ориентировка погребенных и небольшое количество вещей. До 29% трупоположений было совершено в обширных земляных камерах, дополненных в некоторых случаях деревянными конструкциями. Камерные погребения встречены во всех курганных группах за исключением Левобережной. В пределах каждой из курганных групп ни трупоположения в ямах, ни камерные погребения не образуют локальных скоплений и не имеют какой-либо закономерности в размещении, располагаясь вперемешку и рядом с курганами, содержащими кремации.

Изучение половозрастной принадлежности погребенных в гнёздовских ингумациях показывает, что пропорция мужских и женских погребений приблизительно одинакова в обоих типах курганов с остатками трупоположений. Детские захоронения встречены только в могильных ямах, а парные погребения - исключительно в камерах.

Анализ особенностей погребального обряда гнёздовских курганов позволяет выделить две культурные традиции. С первой связаны курганы высотой более 2,5 м с кремациями и такими чертами погребального ритуала, как сожжение в ладье и порча оружия. Вещевой материал этих погребений характеризуется украшениями и амулетами скандинавских типов, комплексами вооружения из трех и более видов, наборами конского снаряжения, стеклянными сосудами и ритонами, металлическими котлами, торговым инвентарем, игральными шашками из кости и стекла, остатками золотного шитья. К той же традиции принадлежат и трупоположения в камерах. Эти комплексы следует рассматривать в качестве наиболее яркого проявления присутствия скандинавской группы населения, отраженного в погребальном обряде.

Вторая традиция определяется отсутствием элементов, характерных для первой. К ней относится часть трупосожжений и трупоположений в обычных ямах. По мнению Ю. Э.

Жарнова, характер "второй культурной традиции" определятся как скандинавами, по Жарнов Ю. Э. Погребальный обряд в Древней Руси по материалам Гнездовского некрополя. Автореф. М., 1992.

С. 7.

стр. гребения которых по ряду причин не содержали упомянутых этнокультурных показателей, так и иным "нескандинавским" населением. Вероятно, находки височных колец в "нескандинавских" погребениях и славянский характер керамического материала в целом позволяют рассматривать часть погребений второй группы как славянские10.

Погребения, принадлежащие обеим традициям, обнаружены во всех курганных группах гнёздовского могильника.

В целом около 17% погребений, вошедших в выборку, содержали предметы вооружения.

В большинстве своем это трупосожжения, и лишь в курганах Правобережной Ольшанской группы находки оружия преобладают в ингумациях11. Чаще всего в погребениях встречаются наконечники стрел - обычно по 1 - 2, но в ряде случаях зафиксированы наборы из 6 и более экземпляров. Более значимыми для характеристики Гнёздова являются находки других видов наступательного и защитного вооружения, представленного мечами, скрамасаксами, копьями и т.д., хотя количественно они и уступают находкам стрел. Практически все виды вооружения, за исключением защитного, встречены как в трупосожжениях, так и в трупоположениях. Наряду с обычным расположением клинкового оружия или копья (плашмя на кострище или рядом с погребенным) в 9 случаях предметы были предварительно сломаны или согнуты (меч) и затем положены в яму или на кострище либо вонзены в кострище или стенку камеры (меч, скрамасакс, копье). Особое обращение с оружием зафиксировано в погребальном обряде как крупных, так и незначительных по размерам курганов, исследованных во всех группах могильника.

На определенную социальную неоднородность гнёздовского населения, отраженную в особенностях погребального обряда, первым обратил внимание В. И. Сизов.

Исследователь писал о "варяжско-аристократическом или дружинном" характере части могильника, о "военно-торговой" части населения, или купцах-воинах12. По мнению Д. А.

Авдусина, высказанному им по итогам первых сезонов раскопок гнёздовских курганов, в составе населения можно было выделить две основные группы: дружинники и ополченцы-общинники. Причем среди дружинников одну категорию представляли военные вожди и верхушка дружины, другую - рядовые дружинники или воины-купцы.

Кроме того, Д. А. Авдусин указывал Жарнов Ю. Э. Погребальный обряд в Древней Руси... С. 20 - 21;

Он же. Гнездовские курганы с остатками трупоположения // Историческая археология. Традиции и перспективы. С. 98 - 103.

Каинов С.Ю. К вопросу о количественной оценке погребений с предметами вооружения в Гнёздовском могильнике // XVI конференция по изучению скандинавских стран и Финляндии. Ч. 1. М., 2008. С. 201.

Сизов В. И. Курганы Смоленской губернии. Ч. 1. Гнездовский могильник // MAP. СПб., 1902. N 28. С. 119 - 125.

стр. и на социальную дифференциацию женских погребений: богатые погребения свободных женщин, погребения представительниц среднего и низшего социального слоя13. Следует заметить, что позднее он указал на еще одну группу - погребения ремесленников, поскольку Гнёздово не только контролировало, но и обслуживало волоки Днепровского отрезка пути из варяг в греки14.

Рассматривая Гнёздово в качестве торгово-военного центра, В. А. Булкин считал возможным говорить о становлении здесь дружинной организации, обособлении кладбищ, в том числе "аристократических"15. Сложный характер социального состава гнёздовского населения подчеркивал Ю. Э. Жарнов, который видел в нем не менее двух социальных групп ("знать" и "рядовое население"), в которых скандинавы являлись органичной частью, не доминируя ни в одной из них. При этом автор рассматривал погребения в камерах в качестве обряда, характерного для преуспевающих варягов (воинов и купцов) и их семей16. Нам представляется (вслед за Жарновым) более правильным говорить о двух социальных группах, не пытаясь определить профессиональную принадлежность погребенных (дружинники, купцы, ремесленники и т.д.). Можно отметить, что погребения обеих социальных групп, так же как и "скандинавские" или "нескандинавские" захоронения, встречены в каждой из исследованных частей некрополя.

По оценкам специалистов, население Гнёздова в период его расцвета достигало 800 - человек, т.е. масштаб его намного превосходит характеристики рядовых родовых или сельских поселений того времени.

Судя по характеру находок (формам украшений, амулетов и бытовых предметов и керамики), особенностям ремесленного производства и погребальному обряду, в Гнёздове изначально обитало неоднородное по своему этническому и социальному составу население. Среди жителей присутствовали скандинавы и славяне, воины и ремесленники, свободные и зависимые, рядовые члены общества и знать.

Сопоставление данных по гнёздовскому могильнику с материалами таких известных раннегородских центров Руси, как Киев, Псков, Старая Ладога и Чернигов, выявило определенное сходство между ними. Для этих раннегородских могильников характерно длительное существование обряда трупосожжения и сосущество Авдусин Д. А. Отчет о раскопках Гнездовских курганов в 1949 г. // МИСО. Вып. 1. Смоленск, 1952. С. 323.

Авдусин Д. А. Гнёздово и Днепровский путь // Новое в археологии. М., 1972. С. 163 - 164.

Булкин В. А. Гнездовский могильник и курганные древности Смоленского Поднепровья. Л., 1973. Автореф.

канд. дисс. 1973. С. 16.

Жарнов Ю. Э. Погребальный обряд в Древней Руси...: Автореф. С. 21 - 22.

стр. вание его с практикой трупоположения, начиная с середины X в. до рубежа X-XI вв.

Среди трупоположений выделяются погребения в подкурганных ямах в камерах разной конструкции, особенно хорошо представленные в материалах Киева, Пскова и Гнёздова.

Высокий статус обряда погребения в камерах особенно хорошо подтверждается рядом находок в Киеве, Пскове и Гнёздове/Смоленске богатых женских погребений с набором редких привозных изделий и скандинавских украшений, наиболее вероятная дата которых - последняя четверть X в. В результате комплексных археологических исследований в различных частях поселения открыты нескольких мастерских - ювелирных и косторезной, обнаружены остатки кузнечных горнов и яркие свидетельства местного производства различных украшений из цветных и драгоценных металлов, предметов быта и предметов вооружения18.

Конструктивные особенности гнёздовских производственных сооружений, характеризующиеся наличием углубленной части на площади построек и небольших каменных "очажков", прослежены в мастерских других раннегородских центров на территории Восточной Европы19. Изготовление изделий из цветных металлов и их сплавов в ряде случаев сочеталось с кузнечной обработкой железа, о чем свидетельствуют многочисленные шлаки, полуфабрикаты и отходы20.

Гнёздовские мастера изготавливали высококачественные кузнечные изделия из железа и стали, применяя сложную технологию многослойной кузнечной сварки21. Ювелиры отливали сложные Пушкина Т. А. Раннегородские могильники Древней Руси IX-XI вв. (несколько общих наблюдений) (в печати).

Пушкина Т. А. Изделия косторезного ремесла из Гнёздова // Средневековые древности Восточной Европы.

Труды ГИМ. Вып. 82. М., 1993. С. 66 - 67;

Ениосова Н. В. Медная матрица из Гнёздова: функция и контекст // Великий Новгород в истории средневековой Европы. К 70-летию В. Л. Янина. М., 1999. С. 74;

Ениосова Н. В.

Скандинавские рельефные фибулы из Гнёздова // Гнездово. 125 лет исследования. Труды ГИМ. Вып. 124. С. 83 92;

Розанова Л. С., Пушкина Т. А. Производственные традиции в железообрабатывающем ремесле Гнёздова // Гнездово. 125 лет исследования памятника. Труды ГИМ. Вып. 124. С. 77 - 82;

Ениосова Н. В. Новые находки скандинавских амулетов в Гнездове // Хорошие дни. Памяти А. С. Хорошева. Великий Новгород;

СПб.;

М., 2009.

С. 270 - 271;

Мурашева В. В., Ениосова Н. В., Фетисов А. А. Кузнечно-ювелирная мастерская пойменной части Гнездовского поселения // Гнездово. Результаты комплексных исследований памятника. СПб., 2007. С. 31 - 77.

Горюнова В. М. Ремесленные комплексы X - начала XI в. Городка на Ловати // Труды V Международного конгресса археологов-славистов. Секция III. Т. 2. Киев, 1988. С. 51 - 52.

Вешнякова К. В., Булкин В. А. Ремесленный комплекс гнездовского поселения (по материалам раскопок И. И.

Ляпушкина // Гнездово. 125 лет исследования. Труды ГИМ. Вып. 124.

Пушкина Т. А., Розанова Л. С. Кузнечные изделия из Гнёздова // РА. 1992. N 2. С. 201 - 220.

стр. женские украшения и различные детали костюма, используя каменные и глиняные литейные формы, владели техникой тиснения и гравировки22. Изготовление керамики, обработка кости и рога, черная и цветная металлообработка сложились на основе производственных традиций различных этнических групп, населявших Гнездово, и носили стационарный характер. Ювелирные мастерские выпускали продукцию для всех социальных слоев: дорогие, сложные по исполнению украшения из драгоценных металлов и латуни, а также рядовые массовые изделия из сплавов на основе меди, олова и свинца23.

Показательно, что в местном ремесле X в. прослеживаются отчетливые свидетельства сосуществования различных по происхождению производственных традиций: южной славянской и северной - скандинавской. Судя по формам глиняной посуды, в это время Гнездово было единственным крупным центром производства круговой славянской керамики на территории Верхнего Поднепровья.

Полевые исследования всего комплекса гнёздовских памятников дали богатый материал, позволяющий говорить не только о высоком уровне местного ремесла, но и об активном использовании монетного серебра в качестве платежного средства.

Активное участие населения Гнёздова в торговой деятельности подтверждают находки торгового инвентаря, монет и кладов. Бронзовые, железные и свинцовые гирьки различных форм и веса и значительное число восточных, византийских и западноевропейских монет происходят из культурного слоя гнёздовского поселения и курганов. Достаточно сказать, что 14 целых комплектов весов из 15, найденных в пределах Смоленской земли, происходят из гнёздовских курганов24. Немногочисленные восточные и единичные византийские монеты за пределами Гнёздова известны всего в трех пунктах25.

На территории Гнёздова, не считая кладов, найдено около 430 монет, выпущенных с VI по XI в. - из них 25% происходит из курганов и 75% - с территории поселения.

Ениосова Н. В. Ювелирное производство Гнёздова (по материалам курганов и поселения). Автореф. канд. дисс.

М., 1999;

Мурашева В. В., Авдусина С. А. Исследования притеррасного участка пойменной части Гнёздовского поселения // Гнездово. Результаты комплексных исследований памятника. С. 67.

Ениосова Н. В. Ювелирное ремесло раннегородского центра Гнёздова // Вестник РГНФ. Бюллетень. Вып. 3. М., 2002. С. 5 - 16;

Розанова Л. С., Пушкина Т. А. Производственные традиции в железообрабатывающем ремесле Гнёздова // Гнездово. 125 лет исследования памятника. Труды ГИМ. Вып. 124. С. 77 - 82.

Пушкина Т. А. Торговый инвентарь в курганах Смоленского Поднепровья // Смоленск и Гнездово. М., 1991. С.

226 - 244.

Нефёдов В.С. Новоселки и Гнездово // XIV конференция по изучению скандинавских стран и Финляндии.

Тезисы докладов. Москва;

Архангельск, 2001. С. 157;

Нефёдов В.С. Исследования в Смоленской области // Археологические открытия 2003 года. М., 2004. С. 178.

стр. В целом находки монет одинаково характерны для мужских и женских погребений, однако в первом случае чаще встречаются целые монеты или их обломки, а во втором монеты, превращенные в подвески. В украшения переделывали дирхемы, денарии, фоллисы, номисмы и милиарсии. Как правило, ожерелье из бус дополняли одной монетой подвеской. В пяти погребениях найдено от 4 до 11 восточных монет в виде обломков, что, несомненно, олицетворяет некий "капитал". Именно так охарактеризовал находку из слипшихся в огне погребального костра дирхемов X в. один из первых исследователей гнёздовских курганов26.

Значительное число находок монет и их обломков, происходящее из культурного слоя поселения и курганов, указывает на активное использование населением Гнёздова восточной монеты. Обломки составляют почти 77% среди восточных монет, найденных на территории городища и в разных частях селища. Они преобладают также в погребениях. Обилие фрагментированных монет в сочетании с находками весов и гирек в слое поселения, по мнению некоторых исследователей, указывает на высокий уровень развития экономики. Напротив, преобладание в нумизматическом материале монет подвесок, скорее, говорит о слабой вовлеченности населения в торговые и обменные операции27. Дирхемы, разрезанные на половины, четверти и более мелкие фракции свидетельствуют, что различные группы гнездовского населения активно использовали серебро как средство платежа в повседневной жизни, взвешивая драгоценный металл на точных складных весах. Кроме того, арабские монеты были основным источником сырья для местных ювелиров. Небольшая группа ранних монет, выпущенных в Сасанидском Иране, Византии и Западной Европе, не играла никакой роли в экономике раннегородского центра Гнёздово.

Монетные находки на территории Гнездовского поселения распределяются неравномерно, хотя и встречены практически на всей его площади. Совершенно очевидно, что большая их часть связана с площадкой Центрального городища (60%). Неравномерность в распределении монет может объясняться различным характером использования и динамикой освоения разных участков поселения.

С территории Гнёздова происходят 12 кладов, открытых в процессе раскопок и случайно28. В составе кладов более 1400 серебря Сизов В. И. Курганы Смоленской губернии. Ч. 1. Гнездовский могильник // MAP. СПб., 1902. N 28. С. 120.

Blackburn M. The Coin-finds // Means of Exchange. Dealing with Silver in the Viking Age. Kaupang Excavation Project Publication Series. Vol. 2. Norske Oldfunn XXIII. Aarhus, 2007. P. 63 - 67;

Hardh B. Silver in the Viking Age. A Regional-Economic Study // Acta Archaelogica Lundensia. Series in 8, N 25. Stockholm, 1996. S. 86.

Корзушна Г. Ф. Русские клады IX-XIII вв. М.;

Л. 1954. С. 87 - 89;

Пушкина ТА. Новый гнездовский клад // Древнейшие государства Восточной Европы. 1994.

стр. ных восточных монет (целые, в обломках, с пробитыми отверстиями или приклепанными ушками) и две византийские номисмы, превращенные в подвески, а также различные предметы, преимущественно украшения. Украшения, образующие вещевую часть семи кладов, представляют парадный убор древнерусской знати середины X - первой половины XI в. В их числе 190 предметов из серебра и золота. По морфологическим, стилистическим и технологическим признакам среди них отчетливо выделяются украшения славянского, скандинавского и восточного происхождения. Наиболее изысканные украшения, относящиеся к женскому убору, выполнены в технике зерни и скани в традициях как скандинавского, так и славянского ювелирного искусства.

Гнёздовские клады, время выпадения которых традиционно определяется датой младшей монеты, образуют две относительно компактные хронологические группы с разными характеристиками состава. Три клада, состоящие только из восточных монет, входят в первую группу: время выпадения этих кладов определяется концом 20-х - концом 30-х гг.

X в. Состав этих кладов хронологически очень компактен, что свидетельствует об их быстром формировании. Вторую группу образуют 9 кладов, состав которых имеет смешанный характер. Кроме монет и их обломков в них входят украшения, а также гирьки. Время выпадения пяти из этих комплексов - вторая половина 40-х - начало 60-х гг.

X в. Еще две находки, входящие в эту группу, можно датировать менее определенно, временем не ранее середины X в. или даже его третьей четвертью. Эти два клада (комплекс 1940 г. и клад 1867 г.), состоящие преимущественно из позолоченных серебряных (1867) и золотых и серебряных украшений (1940), вполне соответствуют понятию "сокровище", воплотив в себе символ богатства и престижа его владельцев. Г. Ф.

Корзухина считала, что клад 1867 г. мог принадлежать богатому дружиннику или боярину, связанному с княжеским двором29. По особенностям состава среди смешанных гнёздовских кладов можно выделить один так называемый производственный клад, в состав которого входят весы, гирьки, обломки монет и моток серебряной проволоки запас сырья и инвентарь для его взвешивания, возможно, принадлежавшие мастеру ювелиру30. Эта находка Новое в нумизматике. М., 1996;

Пушкина ТА. Нумизматические материалы из раскопок в Гнёздове // Великий Новгород в истории средневековой Европы;

Пушкина ТА. Новые монетно-вещевые клады из Гнёздова (Сборник к 80-летию В. Л. Янина). М., 2009;

Зозуля С. С., Каинов С. Ю., Фомин А. В. Новый гнёздовский клад (2010) //Труды III (XIX) Всероссийского археологического съезда. Т. П. Новгород;

Ст. Руса, 2011. С. 35 - 36.

Корзухина Г. Ф. Русские клады IX-XIII вв. М.;

Л., 1954. С. 48.

Пушкина Т. А. Новые монетно-вещевые клады из Гнёздова (Сборник к 80-летию В. Л. Янина). С. 526 - 530. Рис.

1.

стр. логично дополняет картину активной жизни древнего Гнёздова - единственного развитого в экономическом отношении пункта Верхнего Поднепровья периода викингов.

Как отмечала Г. Ф. Корзухина, многие кладовые комплексы складывались в результате систематического пополнения убора рядом его владельцев, наследовавших фамильные ценности. Однако ни один из смешанных кладов Гнёздова невозможно считать кладом длительного накопления. Во-первых, из-за практически одинаковых типологических характеристик составивших их украшений;

во-вторых, из-за компактности династического и хронологического состава монетных частей. Восемь из этих кладов можно охарактеризовать как денежно-вещевые.

Всего в пределах Смоленской земли известно около 20 кладов IX-X вв. Отметим, что все комплексы IX в. происходят с территорий мелких речных систем, связывающих Днепр с Западной Двиной (Даугавой). Почти все находки X в. сделаны вблизи Смоленска и на его территории, 11 кладов этого времени - в Гнёздове. Топография находок восточного монетного серебра и скандинавских древностей показывает, что в середине X в.

происходит их концентрация в центральном районе Смоленской земли в Гнёздове и его ближайшей округе. Кроме того, в Гнёздове зафиксирована ощутимая концентрация предметов византийского круга. В настоящее время это самая представительная коллекция для древнерусских памятников X - начала XI в. В 20 погребениях Гнёздовского некрополя обнаружены предметы, привезенные из метрополии или с территорий, на которых ощущалось ее сильное влияние. Среди них есть дорогие и редкие шелковые одежды, поливная посуда, ларец, амфора, золотая и серебряные монеты, превращенные в подвески. В некоторых курганах найдены и более скромные вещи - перстень, поясные пряжки и медные монеты-подвески. Одиннадцать из двадцати курганов расположены в одной из самых больших и исследованных курганных групп - Центральной, но византийские вещи присутствуют и в погребениях Лесной, Ольшанской, Заолыпанской и Днепровской групп. Большая часть погребений с находками византийского происхождения относится к 15 наиболее богатым из исследованных на территории могильника. Некоторые из них содержат две или три редкие и дорогие вещи из Византии. По ряду критериев, используемых традиционно для выявления скандинавских погребений (сожжение в ладье, трупоположения в камерах, присутствие в комплексах оружия и этноопределяющих украшений), к таковым Ениосова Н. В., Пушкина Т. А. Находки византийского происхождения из раннегородского центра Гнездово в свете контактов между Русью и Константинополем в X в. // Сугдейский сборник. Вып. VI. Судак, 2012. С. 34 - 85.

стр. можно отнести 17 из 20 обсуждаемых курганов. В них похоронены мужчины и женщины высокого социального статуса, включая представителей дружинной верхушки 32.

Исключение составляют две женские одиночные ингумации со славянскими височными кольцами: в одной найдена ручка поливного сосуда, в другой - византийский бронзовый перстень. Отсутствие в этих комплексах вещей северного происхождения позволяет считать их славянскими.

Мы можем предположить, что люди, похороненные в гнёздовских курганах с вещами византийского происхождения, принадлежали к кругу участников военных походов, торговых и дипломатических миссий. Об их пребывании в Константинополе говорят такие находки, как полихромная поливная керамика, одежда из шелка, золотые и серебряные монеты, ларец розеточного типа. Производство предметов роскоши в Византии предназначалось не для рынка, а для потребностей двора, армии, дипломатических даров, дани и строго контролировалось государством. Нельзя не учитывать и тот факт, что изделия дворцовых мастерских на территории Руси могли менять своих владельцев в результате дарения, грабежа или торговли.

Поясные пряжки, перстни, украшения из стекла и медные монеты не принадлежат к категории статусных находок. Судя по территории распространения находок этих предметов на территории Восточной Европы, их могли покупать, обменивать или получать как добычу не только в метрополии, но и на провинциальных византийских рынках в Крыму и Нижнем Подунавье.

Предметы византийского происхождения обнаружены также в культурном слое Центрального городища и селища. На некоторых участках прослеживается ощутимая концентрация византийских монет, обломков амфор, фрагментов поливной керамики.

Среди находок на площадке городища найдено 3 свинцовые печати, фрагменты обгоревшего шелка и золотых нитей, украшения и утилитарные предметы из бронзы, предназначенные, вероятнее всего, для вторичного использования в местной ювелирной мастерской. В юго-западной части городища обнаружен комплекс 1940 г., содержащий помимо золотых и серебряных скандинавских украшений две редчайшие номисмы Александра I (912 - 913), превращенные в подвески, и фрагмент костяной ложки, о византийском происхождении которой мы можем говорить с большой долей вероятности.

Не исключено, что эти вещи являлись частью клада, попавшего в землю во второй половине X в.

Растущее с каждым годом раскопок число обломков амфорной тары свидетельствует, что в различных частях Гнездовского ком Жарнов Ю. Э. Женские скандинавские погребения в Гнездове // Смоленск и Гнездово (к истории древнерусского города). М., 1991. С. 203 - 211.

стр. плекса проживали потребители дорогих и престижных продуктов, импортируемых из Византии во второй половине X в.

Некоторые исследователи скептически относятся к традиционному взгляду на путь "из варяг в греки" как единую сквозную магистраль от Балтики до Черного моря уже с конца IX - начала X в.33 Однако такие находки, как византийские монеты и печать IX в., обнаруженные на Рюриковом городище, энколпион в слое первой четверти X в. из Старой Ладоги, византийские сосуды из погребения Л-13 в Гнёздове говорят о том, что Днепровско-Волховский путь уже функционировал ранее середины X столетия34.

Судя по тому, что комплексы с находками византийского круга первой половины середины X в. являются единичными, контакты между раннегородским центром на Верхнем Днепре и Византией не были интенсивными. Согласно русско-греческим договорам и трактату "Об управлении империей" Константина Багрянородного, Киев играл ключевую роль в дипломатических и торговых отношениях Руси и Константинополя. Однако византийские импорты не часто встречаются в культурных напластованиях и погребениях столичного города конца IX - X вв.35 Немногочисленные находки греческих импортов, относящиеся к первой половине X в., из Киева, Шестовицы, Старой Ладоги и Рюрикова городища свидетельствуют о том, что даже после заключения договоров 907 и 911 гг. русско-византийскую торговлю нельзя назвать процветающей.

Незначительным было и число участников экспедиций в Константинополь - 5 и 15 в первом и втором договорах36.

По мнению Д. Шепарда, торговые привилегии, полученные русами благодаря договорам 907 и 911 гг., и привлекательность столичных рынков для продажи и покупки товаров заставляли их преодолевать огромные трудности на пути из Киева в Константинополь.

Они проходили через опасные Днепровские пороги и передвигались по печенежским территориям с живым грузом - рабами, которые, вероятно, были единственным товаром, поставляемым русами в Византию, согласно трактату Константина Багрянородного "Об управлении империей".

Мурашева В. В., Довгалюк Н. П., Фетисов А. А. Византийские импорты с территории пойменной части Гнездовского поселения // Краеугольный камень. Археология, история, искусство, культура России и сопредельных стран. Т. I. СПб.;

М., 2010. С. 259.

Мусин А. Е. Находки херсоно-византийских монет на территории Древней Руси и "путь из варяг в греки" // Диалог культур и народов средневековой Европы. К 60-летию со дня рождения Е. Н. Носова. СПб., 2010. С. 40 41.

Каргер М. К. Древний Киев. Т. I. М.;

Л., 1958. С. 215;

Сагайдак М. А. Хронология археологических комплексов Древнего Киева // Труды V Международного Конгресса археологов-славистов. Т. 2. Киев, 1988. С. 140.

Shepard J. Constantinople - gateway to the North: the Russians // Constantinople and its hinterland / Ed. by С Mango and G. Dagron. Cambridge, 1995. P. 253 - 254.

стр. Ощутимый рост объема торговли зафиксирован в договоре 944 г., согласно которому вводились ограничения на покупку русами шелковых тканей, производимых столичными мастерскими. Судя по материалам раскопок погребений и поселений, в середине - второй половине X в. в Гнёздове появляется значительная часть находок византийского круга:

амфоры, поливная керамика, текстиль, стекло, монеты и другие изделия из металла.

Престижные вещи отражают тягу господствующей "варварской" верхушки к богатствам империи и достаточно высокий уровень жизни гнёздовской элиты. Вместе с тем нельзя не заметить их очевидной связи с начальным этапом распространения христианства среди высшего слоя аристократии, поддерживающих прямые контакты с Византией. На территории селища найдены энколпионы, изготовленные в Константинополе или провинциальных мастерских Херсонеса и Нижнего Подунавья37. В четырех гнёздовских погребениях шелк и золотные нити обнаружены вместе с атрибутами христианской веры серебряными крестиками или свечами. Христианские символы присутствуют на белоглиняных полихромных кружках из погребений. Семнадцать золотых, серебряных и медных византийских монет-подвесок из погребений, слоя поселения и клада 1940 г.

также могут расцениваться как свидетельства христианизации.

Значительная концентрация находок византийского происхождения в Гнёздове позволяет предположить, что этот раннегородской центр занимал особое место в отношениях с Константинополем с первых десятилетий до последней четверти X столетия. О прямых контактах с греческими чиновниками свидетельствуют находки четырех свинцовых печатей. Возможно, среди греков, путешествующих из столицы, городов Крыма или Нижнего Подунавья на Север, были и миссионеры.

Нельзя исключить, что древнерусская столица не была единственным центром дипломатических и торговых отношений с Византийской империей вплоть до последней четверти X в. Как полагают некоторые исследователи, тексты договоров 907, 911 и 944 гг.

свидетельствуют, что регулярная ежегодная дань, выплачиваемая Византией за соблюдение мирных отношений, давалась не Киевскому государству, а на "грады" Киеву, Чернигову, Переяславлю, Полоцку, Ростову, Любечу и прочим городам. "Светлые князья" посылают в Константинополь для заключения договоров самостоятельных послов наравне с великокняжескими. Их исчезновение из Асташова Н. И., Пушкина Т. А. Христианские древности Гнёздова // Хорошие дни. Памяти А. С. Хорошева.

Великий Новгород;

СПб.;

М., 2009;

Мурашева В. В. Крест-мощевик из Гнёздова // Archaeologica Abrahamica.

Исследования в области археологии и художественные традиции иудаизма, христианства и ислама. М., 2009. С.

169 - 177.

стр. договора 971 г. указывает на установление единства Руси38. Согласно "Повести временных лет", скандинавские князья, не подчинявшиеся Киеву, "держат" власть в Полоцке и Турове во время событий 980 г.39 Вероятно, могущественная и независимая скандинавская династия управляла раннегородским центром на Верхнем Днепре и прилегающими неукрепленными поселениями вплоть до последней четверти X в., несмотря на политическую и территориальную экспансию Киева.

Изучение вещевого комплекса гнёздовских курганов и поселений дает основания полагать, что здесь была сосредоточена большая часть находок скандинавского происхождения, известных на территории Древней Руси40. Кроме того, в Гнёздове обнаружены украшения, основной территорией распространения которых были Верхнее Поднепровье и Подвинье (ареал культуры смоленских длинных курганов);

западнославянские земли, Среднее Поднепровье и Волжская Болгария41. Топография находок на самых ранних участках поселений свидетельствует, что с самого начала здесь жили скандинавы, славяне и местные кривичи42. Эти наблюдения подтверждаются данными о погребальном обряде, формах оружия и орудий труда и глиняной посуды43.

Некоторые исследователи полагали, что Гнёздово - это пункт по обслуживанию и контролю над волоками с Днепра на Двину, "открытое торгово-ремесленное" поселение с колеблющимся составом населения, "приливы и отливы" которого связаны с обслуживанием водной коммуникации: перемещением купцов и воинских отрядов по Днепру, а также с функционированием торжища44.

Греков Б. Н. Киевская Русь. М., 1949. С. 295;

Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия. М., 1978. С. 194.

Повесть временных лет. Литературные памятники. СПб., 1996. С. 36.

Pushkina T. Scandinavian finds from Old Russia. A survey of their topography and chronology // The Rural Viking in Russia and Sweden. Orebro, 1997. P. 83 - 91.

Eniosova N., Murasheva V. Manufacturing techniques of belt and harness fittings of the 10th century AD // Journal of Archaeological Science. 26. 1999. P. 1093 - 1100.

Авдусин Д. А. Актуальные вопросы изучения древностей Смоленска и его ближней округи // Смоленск и Гнёздово (к истории древнерусского города). М., 1991. С. 13 - 17;

Ениосова Украшения культуры смоленско полоцких длинных курганов из раскопок в Гнёздове // Археология и история Пскова и Псковской Земли.

Материалы научного семинара. Псков, 2001. С. 207 - 219;

Мурашева В. В., Авдусина С. А. Исследование притерассного участка пойменной части гнёздовского поселения // Гнёздово. Результаты комплексных исследований памятника. СПб., 2007. С. 8 - 30.

Жарнов Ю. Э. Погребальный обряд в Древней Руси по материалам Гнёздовского некрополя. Дисс;

Пушкина Т.

А. Гнёздово - на пути из варяг в греки // Путь из варяг в греки и из грек... Каталог выставки ГИМ. М., 1996. С. 21 24.

Авдусин Д. А. Гнёздово и Днепровский путь // Новое в археологии. М., 1972. С. 165;

Булкин В. А., Лебедев Г. С.

Гнёздово и Бирка (к проблеме становления города) // Культура средневековой Руси. Л., 1974. С. 17;

Shepard J.

Constantinople - gateway to the North... P. 258.

стр. Согласно другой теории, Гнёздово - один из пунктов в общегосударственной сети поселений во главе с Киевом, погост, связанный с административно-фискальной деятельностью дружины великого князя - полюдьем45. Обширный некрополь этого памятника интерпретируется как дружинное кладбище. Население Гнёздова помимо дружинников состояло из ремесленников и прочих людей, служивших в княжеских угодьях. Не отрицая огромной роли торговли и ремесла в жизни поселения, сторонники этой идеи полагают, что его кузнечное и ювелирное производство было ориентировано прежде всего на потребности дружины и войска, включая изготовление дорогих вещей, призванных украсить быт дружинных верхов46. Согласно третьей концепции, Гнёздово раннегородской центр периода становления Древнерусского государства с развитыми ремесленно-торговыми функциями, стабильной демографической структурой (учитывая естественный характер соотношения различных половозрастных групп проживавших здесь людей) и очевидной социальной дифференциацией населения. Судя по материалам курганного некрополя и поселений, гнёздовское общество включало в себя группы людей, связанных с воинской службой, дальней и ближней торговлей, ремеслом и сельскохозяйственной деятельностью. В Гнёздове пребывала аристократическая верхушка - хорошо вооруженные воины, в большинстве своем скандинавского происхождения47.

Однако среди "преуспевающих" членов социума могли быть купцы, ювелиры и кузнецы, владельцы пахотных участков, лугов и скота, а также представители их семей. Средние по размерам и обилию инвентаря погребения принадлежали, вероятно, и рядовым жителям гнездовских поселений.

Обработка земли и разведение скота обеспечивали жизненные потребности людей, населявших Гнёздово, хотя, возможно, и не в полной мере48. Результаты изучения сельскохозяйственных занятий гнездовского населения на протяжении последних 15 лет подтверждают гипотезу, выдвинутую шведским археологом И. Янссоном в 1997 г. Он считает, что помимо центральной части - протогорода в огромную по площади агломерацию поселений входили неукрепленные поселки-сателлиты, вовлеченные в аграрную деятельность, что не исключало участия их разноэтничных жителей в ближней и дальней торговле, ремесле и воинской службе. Обилие Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории Руси IX-XI веков. М., 1995. С. 155 - 158.

Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории Руси IX-XI веков. М., 1995. С. 161;

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв. М., 1982. С. 325.

Жарнов Ю. Э. Погребальный обряд в Древней Руси по материалам Гнездовского некрополя. Дисс. С. 164 - 165, 169.

Кирьянова Н. А., Пушкина Т. А. Сельскохозяйственная деятельность населения древнего Гнёздова // Сельская Русь в IX-XVI веках. М., 2008. С. 171 - 177.

стр. находок скандинавского происхождения на различных участках гнёздовского комплекса, включая многочисленные женские украшения, дает основание говорить о миграции на эту территорию свободного крестьянского населения из Скандинавии, преимущественно из Средней Швеции49.

Самые поздние погребения Гнёздовского некрополя могут быть датированы последней четвертью X - рубежом X-XI вв.50 На основе анализа керамического материала и других находок был сделан вывод о "затухании" интенсивной жизни на поселениях в начале XI в.

Однако жизнь непрерывно продолжается на небольшой площади центральной части гнёздовского комплекса до рубежа XII-XIII столетий. Вероятно, здесь, в пригороде Смоленска, располагалась феодальная усадьба51.

Как полагают, утрата функций раннегородского центра была связана с постепенным прекращением импорта исламских монет в последней четверти X в. и переходом от эксплуатации внешних источников - дальней торговли и военных походов - к освоению внутренних ресурсов52.

Не исключено, что одним из факторов упадка Гнёздова стало изменение к худшему экологической ситуации в микрорегионе, которое специалисты относят к XI-XII вв. Несмотря на долгую и плодотворную историю исследований Гнёздова, остаются дискуссионными многие вопросы, связанные с его хронологией, количеством и характером поселений, их соотношением с курганными группами и т.д. Однако имеющийся материал со всей очевидностью указывает на неординарность поселения X начала XI в. в Гнёздове, его резкое отличие от родовых сельских поселений не только в пределах Смоленского Поднепровья, но и территории Руси в целом, и на ярко выраженный характер раннегородского центра периода формирования государства.

Jansson I. Warfare, trade or colonization? Some general remarks on the eastern expantion of the Scandinavians in the Viking period // Rural Viking in Russia and Sweden. Orebro, 1997. P. 47 - 51, 53.

Авдусин Д. А., Пушкина Т. А.. Три погребальные камеры из Гнёздова // История и культура древнерусского города. М., 1989. С. 203;

Жарнов Ю. Э. Погребальный обряд в Древней Руси по материалам Гнёздовского некрополя: Дисс. С. 18.

Каменецкая Е. В. Керамика IX-XIII вв, как источник по истории Смоленского Поднепровья. М., 1977: Автореф.

канд. дисс. С. 12;

Пушкина Т. А. Гнёздово - на пути из варяг в греки // Путь из варяг в греки и из грек.... Каталог выставки ГИМ. С. 27.

Jansson I. Op. cit. P. 25;

Noonan Т. Scandinavians in European Russia // The Oxford illustrated history of the Vikings.

Oxford;

New York, 1997. P. 154.

Зазовская Э. П., Бронникова М.А. Палеоландшафты Гнёздова: реконструкции, перспективы исследования // Гнёздово. 125 лет исследования. Труды ГИМ. Вып. 124. С. 199 - 201;

Бронникова М. А, Успенская О. Н. 2007.

Позднеголоценовая эволюция растительности и ландшафта на территории Гнёздовского археологического комплекса // Гнёздово. Результаты комплексных исследований. С. 179.

стр. Список литературы 1. Авдусин Д. А. Отчет о раскопках Гнездовских курганов в 1949 г. // МИСО. Вып. 1.

Смоленск, 1952.

2. Авдусин Д. А. Краткая история полевых исследований // Гнёздовский могильник. Ч. 1.

Труды ГИМ. Памятники культуры. Вып. XXXVI. М., 1999.

3. Авдусин Д. А. Отчет о раскопках гнездовских курганов // Материалы по изучению Смоленской области. Вып. 1. Смоленск, 1952.

4. Авдусин Д. А. Гнёздово и Днепровский путь // Новое в археологии. М., 1972.

5. Авдусин Д. А. Актуальные вопросы изучения древностей Смоленска и его ближней округи // Смоленск и Гнёздово (к истории древнерусского города). М., 1991.

6. Авдусин Д. А. Краткая история полевых исследований // Гнёздовский могильник. Ч. 1.

Труды ГИМ. Памятники культуры. Вып. XXXVI. М., 1999.

7. Авдусин Д. А., Пушкина Т.А. Три погребальные камеры из Гнездова // История и культура древнерусского города. М., 1989.

8. Асташова Н. И., Пушкина Т.А. Христианские древности Гнездова // Хорошие дни.

Памяти А. С. Хорошева. Великий Новгород;

СПб.;

М., 2009.

9. Булкин В. А. Гнёздовский могильник и курганные древности Смоленского Поднепровья:

Автореф. канд. дисс. Л., 1973.

10. Булкин В. А., Лебедев Т. С.. Гнёздово и Бирка (к проблеме становления города) // Культура средневековой Руси. Л., 1974.

11. Бронникова М. А, Успенская О. П. Позднеголоценовая эволюция растительности и ландшафта на территории Гнездовского археологического комплекса // Гнёздово.

Результаты комплексных исследований. СПб., 2007.

12. Вешнякова К. В., Булкин В. А. Ремесленный комплекс гнездовского поселения (по материалам раскопок И. И. Ляпушкина) // Гнёздово. 125 лет исследования. Труды ГИМ.

Вып. 124. М., 2001.

13. Горский А. А. Кривичи и полочане в IX-X вв. (Вопросы политической истории) //Древнейшие государства Восточной Европы. 1992 - 1993. М., 1995.

14. Горюнова В. М. Ремесленные комплексы X - начала XI в. Городка на Ловати // Труды V Международного конгресса археологов-славистов. Секция III. Т. 2. Киев, 1988.

15. Греков Б. Н. Киевская Русь. М., 1953.

16. Булкин В. А., Лебедев Г. С. Гнёздово и Бирка (к проблеме становления города) // Культура средневековой Руси. Л., 1974.

17. Даркевич В. П. Светское искусство Византии. Произведения византийского художественного ремесла в Восточной Европе X-XII века. М., 1975.

18. Ениосова Н. В. Ювелирное производство Гнездова (по материалам курганов и поселения): Автореф. канд. дисс. М., 1999.

19. Ениосова Н. В. Медная матрица из Гнездова: функция и контекст // Великий Новгород в истории средневековой Европы. М., 1999.

20. Ениосова Н. В. Скандинавские рельефные фибулы из Гнездова // Гнёздово. 125 лет исследования памятника. Труды ГИМ. Вып. 124. М., 2001.

21. Ениосова Н. В. Украшения культуры смоленско-полоцких длинных курганов из раскопок в Гнездове // Археология и история Пскова и Псковской Земли. Материалы науч.

семинара. Псков, 2001.

22. Ениосова Н. В. Ювелирное ремесло раннегородского центра Гнездова // Вестник РГНФ. Бюллетень. Вып. 3. М., 2002.

стр. 23. Ениосова Н. В. Новые находки скандинавских амулетов в Гнездове // Хорошие дни.

Памяти А. С. Хорошева. Великий Новгород;

СПб.;

М., 2009.

24. Ениосова Н. В., Пушкина ТА. Находки византийского происхождения из раннегородского центра Гнездово в свете контактов между Русью и Константинополем в X в. // Сугдейский сборник. Вып. VI. Судак, 2012.

25. Жарнов Ю. Э. Женские скандинавские погребения в Гнездове // Смоленск и Гнездово (к истории древнерусского города). М., 1991.

26. Жарнов Ю. Э. Погребальный обряд в Древней Руси по материалам Гнездовского некрополя: Дисс.... канд. ист. наук. М., 1992.

27. Жарнов Ю. Э. Гнездовские курганы с остатками трупоположения // Историческая археология. Традиции и перспективы. М., 1998.

28. Зазовская Э. П., Бронникова М. А. Палеоландшафты Гнездова: реконструкции, перспективы исследования // Гнездово. 125 лет исследования. Труды ГИМ. Вып. 124. М., 2001.

29. Зозуля С. С., Каинов С. Ю., Фомин А. В. Новый гнёздовский клад (2010) // Труды III (XIX) Всероссийского археологического съезда. Т. П. Новгород;

Ст. Руса, 2011.

30. Каинов С. С. К вопросу о количественной оценке погребений с предметами вооружения в Гнёздовском могильнике // XVI конференция по изучению скандинавских стран и Финляндии. Ч. 1. М., 2008.

31. Каменецкая Е. В. Керамика IX-XIII вв, как источник по истории Смоленского Поднепровья: Автореф. канд. дисс. М., 1977.

32. Каргер М. К. Древний Киев. Т. I. M.;

Л., 1958.

33. Кирьянова Н. А., Пушкина Т. А. Сельскохозяйственная деятельность населения древнего Гнездова // Сельская Русь в IX-XVI веках. М., 2008.

34. Корзухина Г. Ф. Русские клады IX-XIII вв. М.;

Л., 1954.

35. Лявданский А. Н. Материалы для археологической карты Смоленской губернии // Труды Смоленских гос. музеев. Вып. 1. Смоленск, 1924.

36. Мельникова Е. А., Петрухин В. Я. Формирование сети раннегородских центров и становление государства (Древняя Русь и Скандинавия) // История СССР. 1986. N 5.

37. Мурашева В. В. Крест-мощевик из Гнездова // Archaeologica Abrahamica. Исследования в области археологии и художественные традиции иудаизма, христианства и ислама. М., 2009.

38. Мурашева В. В., Авдусина С. А. Исследование притерассного участка пойменной части гнездовского поселения // Гнездово. Результаты комплексных исследований памятника.

СПб., 2007.

39. Мурашева В. В., Ениосова Н. В., Фетисов А. А. Кузнечно-ювелирная мастерская пойменной части Гнездовского поселения // Гнездово. Результаты комплексных исследований памятника. СПб., 2007.

40. Мурашева В. В., Довгалюк Н. И., Фетисов А. А. Византийские импорты с территории пойменной части Гнездовского поселения // Краеугольный камень. Археология, история, искусство, культура России и сопредельных стран. Т. I. СПб.;

М., 2010.

41. Мусин А. Е. Находки херсоно-византийских монет на территории Древней Руси и "путь из варяг в греки" // Диалог культур и народов средневековой Европы. К 60-летию со дня рождения Е. Н. Носова. СПб., 2010.

42. Нефёдов В.С. Новоселки и Гнездово // XIV конференция по изучению скандинавских стран и Финляндии. Тезисы докладов. М.;

Архангельск, 2001.

43. Нефёдов В.С. Исследования в Смоленской области // Археологические открытия года. М., 2004.

стр. 44. Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории Руси IX-XI веков. М., 1995.

45. Петрухин В. Я. Большие курганы Руси и Северной Европы // Историческая археология. Традиция и перспективы. М., 1998.

46. Пушкина Т.А. Торговый инвентарь в курганах Смоленского Поднепровья // Смоленски Гнездово. М., 1991.

47. Пушкина Т.А. Изделия косторезного ремесла из Гнездова // Средневековые древности Восточной Европы. Труды ГИМ. Вып. 82. М., 1993.

48. Пушкина Т. А. Новый гнёздовский клад // Древнейшие государства Восточной Европы.

1994. Новое в нумизматике. М., 1996.

49. Пушкина Т. А. Гнездово - на пути из варяг в греки // Путь из варяг в греки и из грек....

Каталог выставки ГИМ. М., 1996.

50. Пушкина Т. А. Нумизматические материалы из раскопок в Гнёздове // Великий Новгород в истории средневековой Европы. М., 1999.

51. Пушкина Т. А. Новые монетно-вещевые клады из Гнездова (Сборник к 80-летию В. Л.

Янина). М., 2009.

52. Пушкина Т. А., Мурашева В. В., Нефёдов В.С. Новое в изучении Центрального селища в Гнёздове // Гнездово. 125 лет исследования памятника. Труды ГИМ. Вып. 124. М., 1999.

53. Пушкина ТА., Розанова Л. С. Кузнечные изделия из Гнездова // Российская археология.

1992. N 2.

54. Розанова Л. С., Пушкина Т. А. Производственные традиции в железообрабатывающем ремесле Гнездова // Гнездово. 125 лет исследования памятника. Труды ГИМ. Вып. 124. М., 1999.

55. Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв. М., 1982.

56. Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия. М., 1978.

57. Сагайдак М. А. Хронология археологических комплексов древнего Киева // Труды V Международного Конгресса археологов-славистов. Т. 2. Киев, 1988.

58. Сизов В. И. Курганы Смоленской губернии. Ч. 1. Гнёздовский могильник // MAP.

СПб., 1902. N 28.

59. Спицын А. А. Гнездовские курганы в раскопках С. И. Сергеева // ИАК. Вып. 15. СПб., 1905.

60. Blackburn M. The Coin-finds // Means of Exchange. Dealing with Silver in the Viking Age.

Kaupang Excavation Project Publication Series. Vol. 2. Norske Oldfunn XXIII. Aarhus, 2007.

61. Eniosova N., Murasheva V. Manufacturing techniques of belt and harness fittings of the 10th century AD // Journal of Archaeological Science. 26. 1999.

62. Hardh B. Silver in the Viking Age. A Regional-Economic Study // Acta Archaelogica Eundensia. Ser. 8. N 25. Stockholm, 1996.

63. Jansson I. Warfare, trade or colonization? Some general remarks on the eastern expantion of the Scandinavians in the Viking period // Rural Viking in Russia and Sweden. Orebro, 1997.

64. Noonan T. Scandinavians in European Russia // The Oxford illustrated history of the Vikings. Oxford;

New York, 1997.

65. Pushkina T. Scandinavian finds from Old Russia. A survey of their topography and chronology // The Rural Viking in Russia and Sweden. Orebro, 1997.

66. Shepard J. Constantinople - gateway to the North: the Russians // Constantinople and its hinterland / Ed. by C. Mango, G. Dagron. Cambridge, 1995.

стр. "ЯВЛЕНИЕ ХРИСТА НАРОДУ" В 1858 г. НАКАНУНЕ Заглавие статьи СУДЬБОНОСНОГО ВЫБОРА Автор(ы) М. М. Алленов Вестник Московского университета. Серия 8. История, № 5, Источник 2012, C. 197- Место издания Москва, Россия Объем 55.5 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи "ЯВЛЕНИЕ ХРИСТА НАРОДУ" В 1858 г. НАКАНУНЕ СУДЬБОНОСНОГО ВЫБОРА Автор: М. М. Алленов М. М. Алленов (профессор кафедры истории отечественного искусства исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова)* Как соотносятся "текст" - представленное картиной А. Иванова зрелище людского "собора" в первоявлении Христа, и контекст - историческая ситуация в России 1858 г.


накануне объявленной реформы освобождения крестьян? Такая постановка вопроса позволяет в самом факте передислокации картины из Италии в Россию именно в это время увидеть творческий поступок, имеющий прямое отношение к содержанию, художественной концепции картины. Иванов превратил свою картину в образ "вещего зеркала" для любого критически-переходного момента символической и исторической неопределенности, когда человеческое сообщество оказывается перед лицом свободного решения, вообще перед лицом свободы.

Ключевые слова: Александр Иванов, Василий Суриков, историческое как символическое, Явление Христа, контекст.

How do correlate the "text", - presented by the picture of A. Ivanov spectacle of human assembly in the face of the first Christ appearance, and context - the historical situation in Russia in on the eve of emancipation reform? Such formulation of the question allows to see in the fact of the relocation of painting from Italy to Russia at this very time the creative act, having direct relevance to the content and the concept of artistic paintings. Ivanov turned his prophetic picture into the image of the mirror for any mission-transition moment of symbolic and historical uncertainty, when the human community is faced with a free solution, with freedom in common.

Key words: Alexander Ivanov, Vasily Surikov, historical as symbolic, appearance of Christ, context.

*** "В произведении 5х6, шесть повторяется пять раз, пять - шесть раз, и так каждый фактор перенесен в форму другого. Вот теория или общее выражение всякой синтезы. Так, например, в идее фантазия должна принять форму разума, разум - форму фантазии и т.д.

...Таким образом математика в общих идеях своих совершенно выражает форму или организм мира;

такая математика есть, без сомнения закон мира, есть наука".

Веневитинов Д. И. О математической философии Иванов поначалу называл свое сочинение просто "Явление Мессии" или "Появление Мессии". Название "Явление Христа народу" появилось только в момент ее представления в Петербурге.

* Аленов Михаил Михайлович, тел.: (495) 939 - 26 - 84;

e-mail: allenov@bk.ru стр. Таким образом, в изображаемом событии акцентировано присутствие, наряду с Христом, еще одного "персонажа", коим является народ. То есть людское сообщество, которому суждено преобразоваться явлением Христа. Но ведь к такому же сообществу обращается и сама картина Иванова. Переименованием картины на "Явление Христа народу" вроде бы пассивный воспреемник провозвестий, исходящих "от слова", народ, оказывается собранием лиц на пороге судьбоносного выбора, возводится в ранг исторического субъекта. Наименованием, с которым картина "вышла к публике", ей, публике, было указано, что перед этой картиной она уже не толпа, не "широкая зрительская масса", а народ. Иванов словно бы предвидел, что народ становится отныне той инстанцией, которой обяжет себя служить искусство, - он показал и тем самым предупредил, какие общечеловеческие коллизии могут ожидаться на пути такого служения.

В картине воплощена сформулированная обращенным из иудаизма апостолом Павлом проблематика обращения, когда человек, "совлекшись ветхого человека с делами его и облекшись в нового, который обновляется в познании по образу Создавшего его, где нет ни Еллина, ни Иудея...". Вообще, но также и для ивановской картины, существенно продолжение этого периода апостольского послания: "где нет... ни варвара, Скифа, раба, свободного..." (Послание к Колоссянам святого апостола Павла, 3,10 - 11). Тем самым предопределено, что "явление воплотившегося Слова Божия" (формулировка Иванова) было исполнением вести, упраздняющей всяческий couleur local и обращенной к роду человеческому, вступающему на стезю самосознания в качестве коллективного субъекта, т.е. облеченного даром со-ответности, со-вести. А собрание лиц этой предстоящей одухотворению плоти рода человеческого в земном, историко-топографическом измерении издавна именуется народ. Но в российском обиходе это еще и образ существования, издавна будоражащий совесть, только не верноподданных империи, а граждан Отечества:

Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный И рабство, падшее по манию царя...

И вот время увидеть это как будто настало... В виду формулировки темы весьма ожидаемо-предсказуемой является реконструкция исторического контекста, в котором прибывшая из Рима картина Иванова предстала взорам соотечественников. Но вот как формулирует заключенную в таких реконструктивных мероприятиях апорию А. В.

Михайлов: "Всякий художественный текст есть удостоверение всех своих контекстов".

Вопрос, стало быть, поворачи стр. вается так: как, в какой форме этот самый исторический контекст "запрограммирован", предсказан и может быть прочитан в тексте ивановского произведения? Ведь если такой обратной связи между текстом и контекстом, связи, эвристическим светом преображающей художественную материю избранного текста, если такой связи нет или ее не удается воссоздать, то все реконструктивные операции, направленные к воскрешению контекста, обессмысливаются. Как ни странно, одним из возможных решений является здесь особого рода "теория вероятности", а именно, вероятность перехода количественных показателей в качественные, т.е., попросту, расширение контекста.

Первая картина Сурикова "Утро стрелецкой казни" появилась на выставке, открывшейся марта 1881 г., - в день, когда был убит Александр П. Заговорщики были приговорены к виселице. На месте покушения воздвигнут храм Воскресения, получивший дополнительное наименование "на крови". В классическом архитектурном ландшафте Петербурга силуэт храма - своего рода архитектурная тень московского храма Василия Блаженного. В картине Сурикова московский собор окружен у подножия "орудиями" казни: круглое Лобное место - это, помимо прочего, плаха, и справа - виселицы. Иначе говоря, Василий Блаженный символически представлен как храм "на крови". Эта символика, так сказать, возводится в квадрат тем обстоятельством, что Александр II родился в Кремле: получается, что обрисовавшийся в месте смертельного кровопролития силуэт московского собора возвращает к месту и даже моменту рождения (год рождения 18 зеркально отображает год смерти 81), т.е. знаменует Воскресение (Александр появился на свет в среду Пасхальной недели).

Суриков, разумеется, никак не мог предвидеть такой рифмовки целого комплекса современных событий с тем, что изображено в его картине. В таких странных совпадениях мы имеем дело с "неслучайностью в форме случайности". А это, собственно, и есть парадокс, который образует саму материю того, что в сцеплении событий отмечается званием "историческое". Он, этот парадокс, составляет специфику предмета и основную художественную проблему исторической живописи как жанра среди жанров.

Однако такое, совсем не обязательно осмысленное различение событий и происшествий в череде исторических превратностей вовсе не исключает возможности сознательного выбора. Известно, например, что из двух видов казни - плахи и виселицы - которые были уготованы стрельцам, Суриков "выбрал" именно казнь с виселицами (у стен Кремля была тогда казнь с плахами). В таком предпочтении нельзя исключить аллюзивного момента, а именно, воспоминания (и, соответственно, напоминания) о значительно стр. более близком событии - восстании декабристов, окончившемся виселицами, которыми было омрачено еще одно "утро" еще одного царствования. Будучи вставлено в историческую перспективу, это событие тогда же было ассоциировано со стрелецкими бунтами - в знаменитых "Стансах" Пушкина: "Начало славных дней Петра / Мрачили мятежи и казни". Образ "омраченного начала" задает не только сюжетную - "Утро...

казни", - но и живописно-колористичекую драматургию суриковского полотна: рефлекс горящих свечей на белом смертных одежд делает ощутимым остаток ночных сумерек, постепенно тающих в холоде туманно брезжащего рассвета.

Если же иметь в виду что мрачные события, образующие характерологию "переломов" в национальной истории, являются одновременно экспозицией следующего и развязкой предыдущего царствования, то в пределах отмечаемых здесь символических отношений и перекличек пушкинское "начало славных дней Петра" определенно перекликается со столь же знаменитым "дней Александровых прекрасное начало". По той же иронии истории эта формула полностью приложима к началу царствования Александра II Освободителя. Эхо знаменитых пушкинских слов о "начале", озвученное в пространстве русской истории XIX в., выявляет симметричную диспозицию, в которой совмещаются два "Александровских" царствования, имевшие "прекрасное начало", а в развязке виселицы - в качестве наследства, доставшегося "началу дней" следующего государя.

Получается, следовательно, что "начало дней" (даже если это "прекрасное начало", "начало славных дней") и виселицы, казнь как-то фатально обусловлены, связаны, - и связь эта выступает как своего рода архетип национальной истории в новоевропейской фазе. А самым резким и поразительным воплощением этой взаимообусловленности является то, что открывает саму эту "фазу", а именно - "начало славных дней Петра". В этом отношении сама нечаянность "рифмовки" суриковской картины с современными ее появлению событиями конца и начала царствований символизирует постоянную, непреходящую готовность русской истории повторить в иных обстоятельствах, костюмах и декорациях то, что изображено художником на полотне. Иначе говоря, мистическим светом случая, этого, по выражению Пушкина, "мощного, мгновенного орудия провидения", освещена именно неслучайность или, что то же самое, символическая природа исторического "случая", которому посвящена суриковская картина. Но, повторимся, этого мистического отсвета не возникло бы, не будь в самом поэтическом строе произведения воплощено тождество исторического и символического. Мы его, этого отсвета, не заметили бы.


стр. Главным и постоянным собеседником Сурикова в процессе сочинения "Утра стрелецкой казни" была хранившаяся в Румянцевском музее картина А. Иванова. Первым делом бросается в глаза, что в "Утре стрелецкой казни" Суриков на свой лад воспроизвел "поединок взглядов", который у Иванова происходит между Крестителем и фарисеями.

Рыжебородый стрелец у Сурикова явно цитирует роль Крестителя у Иванова, но взгляд стрельца направлен не прямо и параллельно плоскости холста, а по диагонали вверх и адресуется всаднику (Петр на фоне кремлевской стены). Знаменательно, что на той же композиционной диагонали у Иванова - тоже всадники, правда, не один, а два, и находятся они не в поле притяжения взгляда, а в поле притяжения жеста Иоанна Крестителя. Этой перестановкой Суриков как бы откомментировал, сделал заметным то, что у Иванова незаметно вплетено в жест пророчествующего Иоанна. Указательные пальцы его воздетых рук, в одной из которых крест, образуют ясно ощутимый угол.

Следуя взглядом по этим чуть расходящимся траекториям, мы слева упираемся в фигуру Христа, а справа - во всадников. Увидев это, Суриков не мог не увидеть продолжение этого символического пунктира. Удвоенным поворотом в профиль, как по команде, всадники фиксируют траекторию, уводящую, минуя Христа, куда-то в крону дерева.

Здесь, на уступе холма, в далекой перспективе, спрятана группа людей, в которой прочитывается горестно согбенная фигура с поникшей главой, и фигура с воздетыми руками - иероглифы скорби и плача. Взирающие на происходящее из-за кулис, эти фигуры, минуя пространство открытой сцены, словно зрят там, напротив, закулисную же, запредельную сторону совершающегося: в начале земного поприща Христа они уже видят конец - казнь, распятие. Общий очерк этой группы имеет аналогию в акварельном рисунке Иванова из позднего цикла "библейских эскизов" под названием "Знавшие Иисуса и женщины, следовавшие за ним, смотрят на распятие".

Суриков, несомненно, увидел и оценил значение, символику того композиционного "пунктира", одним из моментов которого в картине Иванова является группа, спрятанная между ветвями дерева. В ней легко узнаваемы традиционные очерки фигур из иконографии "Распятия" и "Положения во гроб". При простом сопоставлении "Утра стрелецкой казни" с этим фрагментом ивановской картины и особенно с близким ему акварельным рисунком "Знавшие Иисуса..." можно убедиться в цитатном характере фигуры стрельца, прощающегося с народом, словно пребывающего во внутренней покаянной молитве, и группы преображенца и стрельца, ведомого на казнь, и фигуры стрельчихи с заломленными руками, выплескивающей свое отчаяние вовне. Так же, как у Иванова, они представляют собой эмоционально контрастный комментарий стр. к драматургической и смысловой доминанте картины, образуемой "поединком взглядов" рыжебородого стрельца и Петра I, - диалогу, который, в свою очередь, в психологическом и композиционном отношениях является цитатой из ивановской картины.

Но знаменательна и та трансформация, которую у Сурикова претерпевают эти цитатные мотивы. У Иванова это один из зашифрованных в виде как бы "заметки на полях" знаков, указующих на тождество исторического и символического, т.е. на присутствие в картине символического измерения: изображенный здесь момент вступления Христа на земное поприще в качестве того, о ком пророчествует Иоанн, - в качестве явившегося Слова есть начало крестного пути, "шествия к казни". Эти фигуры имеют у Иванова условно знаковый, эмблематический и как бы внепространственный характер. Суриков же "оплотняет" эти изобразительные письмена, дает им пространственно-пластическое существование. Тем самым он переносит вневременные символические эмблемы в историческое измерение, показывая одну из конкретно-исторических развязок вечной коллизии. Изображенный Ивановым за кулисами, в виде намека "конец" Суриков выдвигает на сцену, где изображается "начало", "утро".

Поскольку картина Сурикова и картина Иванова символически олицетворяют идею соотнесенности "начала" и "конца", обращает на себя внимание то обстоятельство, что сами события явления этих картин глазам русской публики удивительно обрамляют начало и конец царствования Александра-Освободителя. Но если Суриков никоим образом не мог знать о том, что "выход в свет" его произведения ознаменует роковой конец одного и начало другого царствования, то с Ивановым дело обстояло как раз наоборот: он определенно знал, что его полотно, изображающее "утро", начало поприща, в развязке которого маячит мученическая гибель того, кто сам олицетворяет "утро мира", появится в начале царствования нового государя.

Суриков "овеществил" в материале русской истории вневременную символику ивановской картины. Иванов привез и показал свою картину в Петербурге в 1858 г. сначала в Зимнем дворце, потом в Академии художеств. В письме к брату в Рим Иванов отмечает, что император специально спрашивал его о значении фигуры раба в картине. В ивановских альбомах сохранились зарисовки раба в позе поверженного хлебодара из "Иосифа, толкующего сны", но со вскинутой головой и просиявшим от счастья лицом виночерпия1. Здесь придется совершить экскурс в предысторию.

Виночерпий и хлебодар у Иванова - близнецы, одно лицо, они взаимозаменяемы, каждый мог бы оказаться на месте другого. Ир ГТГ, отдел графики, альбом 13833 (N 15), лист 15.

стр. рациональной тайной поэтому остается и для нас, зрителей, и для героев, не является ли жребий, доставшийся каждому из них в отдельности, ошибкой, недоразумением. Здесь царствует не благое провидение, наблюдающее и охраняющее меру, а обезличивающая иррациональная, властительная сила - рок2. История Иосифа в целом и связь эпизодов внутри нее являются идеальным материалом для воплощения проблематики, касающейся взаимоотношений человека с провидением в таких его ипостасях, как судьба, рок, божественный промысел. Замечательна в этой связи симметрия, существующая между сюжетами "Иосиф, толкующий сны" и "Братья Иосифа находят чашу в мешке Вениамина". Работа над "Братьями Иосифа..." была, пожалуй, самой эвристически плодотворной неудачей Иванова. Следствием ее стал сюжет, а главное, план "Явления Мессии", который должен был заключать в себе идею целого, причем целого во всемирном масштабе. Иванов называл этот сюжет "всемирным". Это удалось точно сформулировать Овербеку: "Он-то мне заметил, - записывал Иванов, - что предмет мой есть эпизод истории Иосифа;

всякий эпизод есть привходящая часть истории, и поэтому лучше выбирать сюжеты для больших произведений, составляющие целый объем чего либо (поэму)". И в следующих строках Иванов впервые говорит о появлении Мессии как сюжете, сосредоточивающем в себе "сущность всего Евангелия", а значит, составляющем "целый объем истории"3.

Итак, что же такое было (или отсутствовало) в "Братьях Иосифа", что препятствовало ему быть зеркалом "всей истории", отчего оно становилось непригодным для изображения в форме исторической картины? Это должно быть то же самое, чем ситуация возникшей из этого затруднения картины "Явление Мессии" перво-наперво и принципиально отличается от ситуации с чашей Вениамина. Поставив так вопрос, мы сразу увидим следующее: явление Христа перед народом равнозначно явлению народа пред очами Христа. Ему, этому "двойному явлению", предпослано слово Иоанна Крестителя.

Благодаря этому слову люди знают, что приближается тот, пред кем они должны держать ответ - и не за что-то одно или другое, а за всё. В ситуации с чашей Вениамина братья точно так же на пути к тому, чтобы, снова представ пред Иосифом, держать ответ, и вовсе не за чашу, а именно - за всё. Но они этого не знают, все их существо занято несуществующей виной за подложенную чашу. Стало быть, внутри этого, в буквальном смысле привходящего, эпизода они переживают "дело о воровстве", которого на са О соотношении понятий "рок" и "провидение" в воззрениях романтической эпохи см., например, в кн.: Реизов Б.

Г. Из истории европейских литератур. Л., 1970. С. 33.

Мастера искусства об искусстве: В 7 т. Т. 6. М., 1969. С. 278.

стр. мом деле нет - оно есть пустой шум, полностью заволакивающий символический характер события как события исторического. Значит, предметом исторической картины (а не, скажем, бытовой) "мешку Вениамина" мешала стать неосведомленность братьев о том, что это ниспосланное самим Иосифом испытание.

Но вот, допустим, кто-нибудь из братьев догадался, что как-то подозрительно исполняется старый сон Иосифа (где они и все племя преклонялись пред неким властелином их судьбы, как перед божеством, и им оказывался Иосиф), и что тем самым взыскивается их вина, как если бы Иосиф был жив. Но даже если бы эта догадка превратилась в абсолютную уверенность, решение братьев все-таки оставалось бы свободным, т.е., следующим внутреннему велению совести, ибо даже полная осведомленность о том, что инцидент с чашей есть испытание, ниспосланное Иосифом, сам факт такой осведомленности никак не мог бы мотивировать решение братьев, поскольку никакому "осведомителю" не могли бы быть известны внутренние намерения Иосифа, его "расположение духа": ведь он и сам не может этого знать до того решения, какое будет принято братьями. Так что, производя этот эксперимент, Иосиф снова связывает себя с братьями воедино, вверяясь тому самому провидению, пути которого здесь остаются неисповедимыми.

Испытание в одинаковой мере происходит и для той, и для другой стороны.

Следовательно, по обе стороны черты испытуемые поставлены перед неизвестностью, в которую вдруг превратилась жизнь, двигавшаяся, как казалось доселе, по проторенным, предсказуемым путям. Замечательно, что содержание этой неизвестности известно: оно в том, что неизвестно, сколько содержится доброй воли - великодушия, милосердия, самоотверженности или, собственно, способности "возлюбить ближнего как самого себя" - сколько всего этого осталось там, на другой стороне. Замечательно и то, что продолжать действовать, предпринимать, поступать, вообще длить существование в такой ситуации можно лишь в доверии - не в принудительно, а свободно, на веру принятом предположении, что этого "добра" на небесах и на земле достаточно, чтобы человеческий род был спасен от самоистребления. И, следовательно, чаша в данном случае всего лишь возвещает, знаменует, символизирует момент вхождения в эту неизвестность, начало испытания, в котором воплощается вся история в "целом объеме". Роль чаши в "целом объеме истории" - это не роль провокационной улики, которую откапывали и откопали в мешках с зерном, а роль звука, глагола, боя часов, предупреждающего о наступлении урочного часа. Соответственно, из предмета она превращается в фигуру: в "звучащую", глаголющую фигуру возвестителя, предзнаменователя - Предтечи. Событие из житейского казуса становится сим стр. волическим подобием всей истории. На место истории с чашкой в мешке становится история о чаше - символической чаше страдания, возмездия и искупления. Но в какой мере она есть чаша возмездия, в какой искупления, и в какой мере - страдания? И какова сама эта мера? И не об этом ли вопрошал и молился Христос в Гефсиманском саду: "да минует меня чаша сия"? Это и есть та самая неизвестность, неисповедимость, каковой (в истории с чашей) являлись друг для друга незримо предстоящие друг другу Иосиф и его братья, и каковой являются в глазах друг друга зримо предстоящие друг другу Христос и людской собор, оглашаемый словом пророка, в "Явлении Мессии".

Итак, способ выйти из тупиковой "истории с чашей" был один-единственный: сделать героев знающими о том, что "она взыскивается" - не плата за несуществующее прегрешение, а цена всей жизни в "целом объеме" истории. Но к любому настоящему времени этот "объем" не может быть целым, поскольку его образует только прошлое.

Сделать его целым можно, лишь сведя его на черте настоящего с "другой половиной" целого - будущим. В нем, образуя то, что метафорически именуется кругом мировых судеб, прошлое восполняется, а, следовательно, и получает свою меру. Но опять-таки, этой меры не может знать никто, поскольку "объем", мера будущего неизвестны. Это сама неопределенность, вненаходимость. Единственно, что о ней точно известно, так это то, что в ней в неуловимой, неопределенной "нулевой" точке начинается универсально градуированный "противовес", благодаря которому все в мире может получить свою меру.

Но вблизи этой точки, где приходит в движение рычаг мировых весов, человек вдруг сам, внутренним образом начинает ощущать, насколько он "легок" или "тяжел", сколько накоплено "праха", который нужно "отрясти с ног своих", чтобы вступить на "узкий путь", где измеряется, испытывается сама готовность каждого узнать и получить "свою меру".

Итак, нужен был знающий герой, оповещенный о том, что он находится на символической черте, где ему самому предстоит поднять весь груз прошлого, чтобы положить его на эти весы. Эту-то ситуацию увидел Иванов в первой главе Евангелия от Иоанна. Пребывание на этой черте есть вечная ситуация;

она, как та чаша, которая "не минует", неотвратимо исполняется всегда и везде, поскольку любое настоящее есть встреча и сопредстояние прошлого с грядущим, а потому человек всегда в середине круга мирских судеб, независимо от того, насколько это им осознаваемо: спрошен, призван к ответу он может быть в любой непредсказуемый момент - всегда. Вполне понятно, почему Иванов усмотрел здесь "сюжет всемирный", "первый сюжет в свете".

стр. Фигурой Иоанна Крестителя в изображение был введен наглядный образ звучащего слова.

Слово упреждает явление. Слово поднимает из глубины души весь прошлый опыт, в том числе опыт чтения и слушания пророчеств Ветхого Завета, и вместе с тем испытывает крепость доверия к этому слову. Ситуация вопрошания, где слышимое соизмеряется с видимым и обратно, есть, следовательно, не что иное, как взвешивание себя, своего опыта на весах веры. А оно и есть то самое, к исполнению чего призывает Иоанн, но что с появлением Христа и перед его лицом исполняется само собой. Христос здесь - это буквально исполнившееся, воплотившееся Слово, что отвечает воззрению Иванова на предмет своего произведения как заключающий "сущность всего евангелия", касательно, главным образом, евангелия от Иоанна4. Слышимое относит к прошлому, зримое - к тому, что там, вдали, что еще будет. Событие развертывается внутри неопределенности из неопределенно длящейся точки подвижного равновесия между прошлым и будущим.

Точки, которая, поскольку она длится, превращается в линию - траекторию пути. В фигуру - позу и жест, показывающие, как человек примеривается, вступает и держит себя на этом пути, т.е., как, в какую меру душевных и физических затрат достигается "баланс", удерживается равновесие в этой позиции.

"То, что наблюдатель, куда бы он ни шел, переносит с собой центр проходимой им местности, - это довольно банальное и, можно сказать, независимое от него явление. Но что происходит с прогуливающимся человеком, если он случайно попадает в естественно выгодную точку (пересечение дорог или долин), откуда не только взгляды, но и сами вещи расходятся в разные стороны? Тогда субъективная точка зрения совпадает с объективным расположением вещей, и восприятие обретает всю свою полноту. Местность расшифровывается и озаряется. Человек видит"5, - изумительно просто выражена здесь ситуация преобразования физического в метафизическое, преходящего в непреходящее, частного во всеобъемлющее, когда зрение, глазение, обращается в видение, имеющий глаза в видящего. То есть происходит именно то, что "удостоверено" картиной Иванова и изображено в ней на стороне Христа и, соответственно, на стороне предстоящего ему людского собора - происходит благодаря композиционному соотношению И опять-таки Иванов математически точно осознает и формулирует эту соотносительность Слова и явления, коей (соотносительности) посвящена картина как продукт "вдохновения, приведенного в математическую форму": "Разбирая важные эпохи в истории человечества, я остановился на том месте, где меньший из Пророков возвещает нам явление воплотившегося слова Божия" (Набросок речи в связи с посещением Николаем 1 студии Иванова в Риме 4(16) дек. 1845 г. ГБЛ, 111,2.3, л. 8).

Тейяр де Шарден П. Феномен человека. М., 1987. С. 38.

стр. пространственных траекторий, представляющему точную "математическую" аналогию тому, что описано Тейяром де Шарденом.

Понимая сюжет своей будущей большой картины как "сюжет всемирный", Иванов с самого начала мыслит свой труд итогом коллективного уразумения предмета и предлагает "всем и каждому заняться теоретическим сочинением моей картины". Такой, как теперь принято выражаться, "проект" можно было бы расценить как нечто среднее между "обнимитесь миллионы" Шиллера-Бетховена и русской народной сказкой про репку. Но вот заключающая это предложение оговорка выдает не наивность социального утописта, предвосхищающего советский "бригадный метод" производства картин, а проясняет совершенно обратное - сугубую уникальность его сугубо персонального этюдного метода.

Итак - "всем и каждому заняться теоретическим сочинением моей картины, если не из вспоможения мне мыслями, то из понятия будущих моих..." (выделено мною. - М. А.)6.

Иванов, стало быть, мыслит себя устроителем, слушателем-зрителем и хроникером своего рода симпозиума на тему, что такое я, ты, он, мы, они, порознь и вместе перед лицом откровения. Но ведь таковой "симпозиум" и есть то, что составляет предмет ивановской большой картины. Именно это и осуществляет Иванов в своих этюдах: "моя метода силою сравнения и сличения этюдов подвигать вперед труд", - писал он, делая при этом весьма существенное пояснение: "способ сей согласен с выбором предмета"7. А если так, то выбор Иванова среди того многоголосия, в которое ввергает "метод сличений и сравнений", должен быть сугубо избирательным. Например, в фигуре Иоанна Богослова воспроизведен мотив фигуры того же Иоанна из падуанской фрески Джотто "Воскрешение Лазаря", где Иоанн впрямую обращен к воскресшему. Этой повторностью предуказано такое же повторение в мистерии боговоплощения: первое явление Христа предзнаменует явление Его ученикам после воскресения. Этой же повторностью знаменуется эсхатологическая перспектива совершающегося. Сама "форма плана" картины обладает смысловой обратимостью: сопредстояние Христа и человеческого сообщества в момент Его первого пришествия равноправно прочитывается как прообраз последнего предстояния всех и каждого перед Ним во втором пришествии, в день Последнего суда.

Указанная обратимость проявляется и в таких символических оборотах повествования, как то, что Иоанн встречает Христа крестом - пророчествуя в начале мученический конец его земного пути. "Нет черты, которая бы не стоила мне строгой обдуманно Зуммер Вс.М. Эсхатология Ал. Иванова // Учен. зап. научно-исследовательской кафедры истории европейской культуры. Вып. III. Харьков, 1929. С. 388.

Мастера искусства об искусстве. С. 304.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.