авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 24 | 25 || 27 | 28 |

«Янко Слава || Библиотека Fort/Da || || || slavaaa || yanko_slava ШРИФТ «АЛЬФА» необходим для древнегреческого, правда, для трех слов. ...»

-- [ Страница 26 ] --

Это нетрудно прочитать в самом термине «метафизика», который использовал Аристотель.

Как, между прочим, в большой степени и в марксизме.

ми «позитивной» науки. Поэтому процесс познания, даже в первом приближении, нельзя трактовать только как простой рост, как увеличение числа научных достижений — даже в конечном счете (когда предполагается, что от ошибки не застрахованы самые выдающиеся умы и самые осторожные исследователи, что ошибка иногда принимается за истину — ведь заблуждения, вкравшиеся в состав научного знания, рано или поздно будут выявлены, и наука от них очистится). Более того, и ученые, и философы-методологи давно уже поняли, что ошибка (например, ошибочная гипотеза) часто скорее приводит к истине, чем «Монблан фактов», даже если в нем нет неверных сведений. Бывает даже так, что ложные гипотезы помогают делать великие открытия1. То, что мимоходом, как нечто само собою разумеющееся, декларировали великие ученые задолго до ХХ века (вспомним хотя бы знаменитое выражение Ньютона: «Мы видим так далеко только потому, что стоим на плечах гигантов»), мало-помалу трансформировалось в важный методологический принцип, значение которого к тому же выходит далеко за пределы науки. Сначала он получил название генетического подхода, потом превратился в принцип историзма. Применительно к научному знанию принцип этот был, например, использован уже в трудах Э. Маха по истории механики. Распространение и разработка эволюционных концепций в палеонтологии, эмбриологии, общей биологии (завершившееся в дарвиновской концепции происхождения видов), а также в астрофизике и в социальных науках завершились тем, что вся наука второй половины XIX и начала ХХ века приняла принцип историзма как общеметодологический, имеющий силу в отношении всей культуры.

Что же находили исследователи, прибегая к этому принципу, в качестве первоначала современного предмета своей науки? Эволюционисты-биологи предположили, что истоки жизни следует искать в неком неопределенном, киселеобразном растворе разнообразного неорганиче ского материала, где образуются сложные углеводородные молекулы, из которых возникают простейшие организмы, напоминающие амеб (гипотеза советского академика Опарина);

историки предположили, что истоки общества — в хаотичных сексуальных отношениях между особями в первобытных племенах полуобезьян, из которых мало-помалу возникает семья как «ячейка общества»;

психологи обратились к детскому сознанию, казавшемуся им чем-то вроде мягкого воска, которому так легко придать любую форму;

философы-эмпириокритики усмотрели в качестве начала знания бесформенный «поток опыта» и т.д. и т.п. Так, в новых условиях, в новом материале, с помощью новых формулировок Хрестоматийный пример — открытие закона сохранения энергии. Один из его первооткрывателей, Кольдинг, исходил из предположения, что физические силы — это бессмертные духи...

снова и снова воспроизводился древний как само человечество мыслительный архетип: всякое Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com изначальное состояние есть «хаос», который затем трансформируется в более или менее организованный «космос». Такую установку, повторяю, мы находим как у философов — исследователей познавательного процесса, так и в эволюционистских концепциях естествоиспытателей 1. Кстати, нечто подобное мы без особого труда обнаружим также и в представлениях многих деятелей современного искусства об их творческом процессе. Так что мы имеем здесь дело не только с архетипом научного мышления, но и с парадигмой мышления вообще.

С самых первых страниц «Логики смысла» Делёза, с ее предисловия, мы узнаем знакомые черты.

Для этого от нас самих даже не требуется специальной работы по исторической реконструкции, поскольку автор сразу же указывает на своих предшественников: в заголовке предисловия значится — «от Льюиса Кэрролла к стоикам». Конечно, нужно учесть, что когда Делез обращается к классическим и неклассическим философским концепциям и текстам, он здесь вовсе не выступает в роли традиционного историка философии, который хотел бы максимально объективно представить идеи прошлых философских концепций, т.е. по возможности адекватно реконструировать смыслы цитируемых первоисточников — те смыслы, которые эти тексты и эти концепции имели в соответствующие исторические эпохи. Установка Делёза — не установка историка и только частично установка герменевтическая. Здесь, при обращении к материалу истории философии (включая современную), а также к истории литературы, искусства, архитектуры, имеет место интерпретация, цель которой — освоение автором уже имеющегося интеллектуального материала, то, что можно было бы назвать укоренением его собственных идей в наличной культурной почве. Отвлечемся же от историко-философской стороны его текста: ведь мы взяли в руки книгу Делёза не для того, чтобы познакомиться таким способом с античной философией. Будем воспринимать цитаты, исторические аналогии, ссылки и т.п. прочее как продолжение авторского текста;

иначе говоря, постараемся увидеть в платоновских или кэрролловских образах, когда к ним обращается Делез, не «самих» Платона или Кэрролла, а Делёза, который выражает собственные мысли, обращаясь к подходящим к случаю текстам и образам, созданным Платоном и Кэрроллом.

На первых страницах «Логики смысла» мы встречаем идею, которая останется одной из ведущих для всей книги и важнейшей для понимания онтологической концепции Делёза. Она выражена в образе «хао Прочность этого «архетипа» весьма убедительно демонстрирует то чудовищное сопротивление, с которым встретила научная мысль физиков классического периода второе начало термодинамики.

са-космоса»1 как символе чистого становления, во многом аналогичного содержанию сознания в состоянии умопомешательства2;

здесь, на этом уровне, перемешаны «сначала» и «потом», «верх»

и «низ», «рост» и «уменьшение», «больше» и «меньше». Кэрролл оказался интересным для Делёза не потому, что попытался языком сказки рассказать своей маленькой ученице о способе мышления, свойственном тем, кто работает в области высшей математики, о воплощенной в рассуждениях математиков интеллектуальной активности, которая представляет собой экспери ментирование с правилами и способами построения, со знаками и значениями. И даже не потому, что в образе математической мысли, нарисованном Кэрроллом, можно увидеть также и образец языкового творчества вообще. Кэрролл, в интерпретации Делёза, показал, как выглядит любая мысль, любая идея в ее истоках, которые вместе с тем суть и ее питательная почва. Поэтому образы кэрролловской «Алисы» оказываются у Делёза чем-то вроде введения в онтологию, которая еще более фундаментальна, чем «фундаментальная онтология» Хайдеггера. Почему же?

Потому, что, согласно мнению Делёза, в человеческом бытии изначальна (может быть, лучше сказать — базисна) не система экзистенциалов4, не «конструкция» из них (как у Хайдеггера), а именно xaoc!

«Когда существительные и прилагательные начинают плавиться, когда имена пауз и остановок сметаются глаголами чистого становления и соскальзывают на язык событий, всякое тождество из Я, Бога и мира исчезает»5.

И начало этого «распада», нечто вроде запала всеохватывающего процесса, превращающего все «твердые вещи мира»6 в «плазму», — это «потеря собственного имени», утрата личной самотождественности человеком как субъектом собственного мира. Так выглядит клиника шизофрении. Однако Делез был уверен, что он, как и Кэрролл, рассказывает не о «странном мире», придуманном математиками, и не о душевном заболевании: таков, по его мнению, исток всякого мышления, коль скоро оно по самой своей сути процесс творчества. Поэтому он прежде Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com всего обращает внимание читателей на феномен парадокса: ведь он, парадокс, способен разрушить любое устойчивое образование Восходит этот образ к античным стоикам.

См.: Делез Ж. Логика смысла. М., 1995. С. 13.

Прочитав Кэрролла, понимаешь, почему «математика есть язык».

Во многом аналогичных кантовскому априори.

Делез Ж. Логика смысла. С. 15.

Здесь, понятно, речь идет о предметном мире человека, мире культуры.

«здравого рассудка», совместив и «столкнув лбами» различные или противоположные смыслы.

Парадокс — это не шутка;

даже если и верно, что он есть «игра досужего ума», то возможность такой игры, если вдуматься, свидетельствует о весьма серьезных вещах;

он, парадокс, соприкасается с важнейшими характеристиками мыслительного процесса. Не случайно парадокс принимает разные обличья — от анекдота или двусмысленного замечания до логического или математического противоречия, которые потрясают основы научных концепций.

Коль скоро парадоксы из различных областей легко поддаются «совмещению» — пример тому и древний грек, который имел рога только потому, что он их не терял, и тот несчастный, страдавший выпадением волос, который так и не разобрался, когда же он стал лысым;

и более современный расселовский брадобрей, который стал в тупик, задавшись вопросом, следует ли ему, оставаясь брадобреем, брить самого себя, — то нельзя ли попытаться восстановить (если хотите, «сконструировать») в чистом виде, даже более рафинированном, чем математическая конст рукция, тот мир, те онтологические принципы устройства мира, в котором есть, так сказать, «исконное место» парадоксам} Вот здесь-то нам и помогут, согласно Делёзу, античные стоики.

Они учили, что «в конечном счете, существует единство всех тел в стихии первичного Огня»1.

Тела возникают и существуют изначально так, что для них и их положений есть только одно измерение времени — настоящее. В самом деле, если их «изначальное и подлинное» бытие — это бытие «в составе» Огня (или, что то же самое, в том потоке, суть которого составляет «текучесть»), то у «вещей» как таковых, у «вещей» в их истоках, нет и даже не может быть ни прошлого, ни будущего: ведь здесь «по определению» нет никаких устойчивых структур (соответственно нет и изменений — несмотря на то, что философы нередко твердят, что, согласно Гераклиту, «все течет, все изменяется»). А если это верно, то в таком мире таких «вещей» не может быть и причинно-следственных связей. Их единство, т.е. их совместное существование, может быть выражено разве что понятием «судьбы», которое вовсе не тождественно понятию абсолютной обусловленности, связывающей их прошлое с их настоящим и будущим (принцип детерминизма). У них «общая судьба». Это значит, что они подобны безразмерным точкам на евклидовой поверхности;

они входят в состав изначальной мировой магмы, составляют «ризому», из которой прорастают «вещи», так же точно, как «проявляются» на евклидовой поверхности геометрические линии и фигуры, которые, коль скоро они заданы той или иной функцией, не что иное, как «гео Делез Ж. Логика смысла. С. 17.

метрические места точек». Все то, что в этом изначальном материале происходит, лучше всего выражает слово «случай»1.

Порождение того, что «случается» (или «бывает»), может быть выражено словом «эффект».

«Нельзя сказать, — пишет Делез, — что эффекты существуют. Скорее они суть нечто такое, что в чем-то содержится или чему-то присуще, обладая тем минимумом бытия, которого достаточно, чтобы быть не вещью, не существующей сущностью»2. В языке этому соответствуют не существительные (которые выражают более или менее стабильные «вещи» любого рода) и не прилагательные (которые выражают свойства «вещей»), а глаголы. Точнее, неопределенные формы глаголов, такие, в которых нет (еще нет!) ни места, ни времени3.

Мир вещей, таким образом, всегда может быть представлен как «смесь» других «вещей», вроде атомов, или же свойств, вроде размера, цвета или твердости. Но когда мы говорим, что дерево зеленеет, что ребенок взрослеет, что температура падает, что солнце садится, — мы имеем дело уже не со «смесями», а скорее с «бестелесными событиями на поверхности». Заслугу усмотрения этого «бытия на поверхности бытия» Делез и приписывает стоикам, которые шли по другому пути, чем творцы метафизики — Платон, Аристотель и их последователи, с самого начала «определившие» мир, приписав ему некую изначальную, базовую структуру, разделив его на Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com «идеальное» и «материальное»4. Поэтому, обращаясь к подлинному первоначалу мира, «идеальность» как особый вид бытия, в том смысле, в каком это понимал Платон, следует отбросить вместе со всем прочим «метафизическим хламом». Но после этого «подлинное»

идеальное, т.е. бестелесное и «безвидное», останется — это «поверхностные эффекты», «эффекты события».

Вот на этой-то «поверхности» бытия и рождаются парадоксы: они суть не что иное, как «синтезирование событий». Диалектика в античном смысле, согласно Делёзу, — это (только и исключительно!) «наука о На мой взгляд, перевод французского термина «vnement» русским «событие» не совсем корректен — тот смысл, который хотел бы подчеркнуть Делез, это не «то, что свершилось, состоялось», а скорее то, что «бывает», «случается». Правда, если толковать «событие» как «причастность» к бытию, так сказать, еще «не совсем бытие», но уже «не небытие», то все становится на свое место. Мы еще вернемся к этой теме чуть ниже, обратившись к образам Кэрролла, которые так нравились Делёзу.

Делез Ж. Логика смысла. С. 17.

Шалтай-Болтай, видимо, имел это в виду, когда говорил Алисе: «Некоторые слова очень вредные. Ни за что не поддаются! Особенно глаголы! Гонору в них слишком много! Прилагательные попроще — с ними делай что хочешь. Но глаголы себе на уме!» (см. Алиса в Стране чудес и в Зазеркалье. С. 177.

Правда, у Платона, согласно Делёзу, такого четкого разделения еще не было;

у него есть еще нечто, что «упорно избегает Идеи». Впрочем, под тем углом зрения, под которым мы читаем книгу Делёза, эта деталь, понятно, совершенно несущественна.

бестелесных событиях, как они выражены в предложениях, а также наука о связях между событиями, как они выражены в отношениях между предложениями»1. Нет поэтому нужды разыскивать исторические и биографические сведения о том критянине, который, согласно известному парадоксу, попал в затруднительное положение, объявив, что «все критяне лгут». Если принять этот тезис, тогда и рассуждения любителя парадоксов Хрисиппа (вроде следующего: «То, что ты говоришь, проходит через твой рот. Ты говоришь "телега" — значит, телега проходит через твой рот») — не примитивная шутка, которая неспособна даже вызвать улыбку, а как раз эффект на поверхности языка: она рождена там, где проходит граница между вещами и предложениями, где нет разницы между телегой из дерева и словом «телега», где многозначность еще, так сказать, «в зародыше», где каждое из возможных значений виртуально. Здесь, как мы уже знаем, происходит «игра глагола»: и «личности», и «свойства» размягчились и распались, остались одни «эффекты». Улыбка чеширского кота, симпатичного обитателя Зазеркалья, способная оставаться после того, как исчезает сам кот, — это только первое приближение к изображению ситуаций, которые происходят «на поверхности». И Кэрролл, согласно Делёзу, только вернулся к открытию стоиков: ведь в его книжке рассказано не о приключении, случившемся с Алисой, а об «Алисином приключении»! Как говорится в телерекламе, «почувствуйте разницу»: Алиса как личность, маленькая девочка, которая, оставаясь сама собой, попадает в разные занимательные ситуации, в книжке Кэрролла, в самом начале своего приключения «распалась» как самотождественный субъект, «растворилась» в своем приключении, она трансформируется совместно с ситуациями.

Такое «растворение» стало возможным потому, что в Стране Чудес и в Зазеркалье все переведено в «нейтральное» пространство языка: предложения языка могут быть равно высказаны и о субъектах-личностях, и о вещах, и о событиях. Язык подобен гераклитову огню, который способен принять в себя все это, и породить все это. Но как это происходит?

События, как поверхностные эффекты, могут быть высказаны в предложениях. И здесь вступают в действие отношения (функции) предложения. Во-первых, денотация или индикация (т.е.

обозначение или указание) переводят «положение вещей» в «пространство языка», делают его осознанным и тем самым индивидуализируют положение вещей. Общая форма этой операции обозначения (или, что то же самое, порождения «положения вещей» в качестве индивидов мира сознания) сама может быть выражена в предложении «это — то» или «это — не то». Мы имеем здесь дело с пустой формой обозначения любого по Делез Ж. Логика смысла. С. 22.

ложения вещей. Когда такая операция произведена, т.е. когда форма обозначения наполнена содержанием, тогда можно говорить об «истине» или «ложности» предложения.

Во-вторых, высказывания выполняют функцию манифестации: они могут выражать желания и веру. И таким образом они тоже относятся к «положению вещей»: это положение может быть желанным, или можно верить, что оно есть, или, наконец, коль скоро оно высказано, то в нем уже выражен определенный интерес высказывающего. Нетрудно понять, что манифестация Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com предшествует денотации, она условие денотации: ведь называют то, чего желают, чего боятся, чего ждут, на что надеются и т.п. — короче, то, что так или иначе интересно. И потому Я выступает как «принцип всех возможных денотаций»1.

Третье отношение — сигнификация (приписывание значения) фиксирует связь слова с общими понятиями. Это очевидно при доказательстве и в обозначающих процесс доказательства ключевых терминах: «следовательно» или «поэтому». Если называние есть непосредственное отношение, то приписывание значений есть процедура косвенная, такая, которая организует связь с другими предложениями внутри мира предложений. Поэтому здесь можно говорить не об истинности или ложности (ведь эти характеристики связаны с называнием или обозначением непосредственно), а только об условии истинности выводимых предложений. Эти условия истинности не обязательно выполняются, всегда существуют возможности ошибки процедуры организации связи между предложениями. Поэтому следствием процедуры доказательства может стать предложение ложное, такое предложение, которое нельзя верифицировать, или следствием может стать несуществующее положение вещей. Несуществующее положение вещей, которое проистекает из процедуры доказательства, есть абсурд.

Такая совокупность характеристик обнаруживается, если рассматривать «пространство речи»:

здесь, в деятельности «говорения», манифестация и в самом деле предшествует денотации и сигнификации «по самой природе» речевых актов. Если мы не забыли уроки структурализма, то знаем, что есть еще и «другой порядок» — порядок, свойственный самому языку, «языку как таковому». Этот порядок безразличен к существованию или не-существованию как субъекта, так и какого бы то ни было «положения вещей» — ведь он остается, когда мы не будем обращать внимания ни на то, кто высказал предложение, ни на конкретное содержание предложения.

Следовательно, он, этот порядок, безразличен в отношении говорящего человеческого существа, он некоторым образом суверенен в отношении говорящего, и, значит, он «выше» него. По Делез Ж. Логика смысла. С. 28.

этому порядок этот должен быть приписан либо Богу, либо Миру. Не означает ли это примата сигнификации по отношению к денотации? Не предшествуют ли здесь некие значения процедуре называния, в результате которых в человеческом мире «всплывают» предметы? Но ведь вначале казалось очевидным, что денотация предшествует значениям? Опять «порочный круг»? И опять же, по Делёзу, это не так — здесь перед нами еще одно, дополнительное, четвертое отношение, несводимое ни к одному из предыдущих — теперь мы встречаемся не с вещами и их отношениями, а со смыслами.

Смысл выше истинности, поскольку смыслом обладают и ложные предложения. Но вместе с тем осмысленность — условие истинности: ведь бессмысленные предложения не могут быть истинными. Это требование безусловно, поэтому оно — «само по себе», оно образует некий идеальный слой на поверхности событий. Смысл, как пишет Делез, «не сливается ни с предложениями, ни с их терминами, ни с объектом или положением вещей, обозначаемым предложением, ни с «живым», будь то представление или ментальная деятельность того, кто выражает себя в предложении, ни с понятиями или даже выражаемыми сущностями»1.

Можно сказать, что смысл обладает иной природой, чем все вещи или мысли о вещах, поскольку он не имеет «ни физического, ни ментального существования»2. Смысл аналогичен гуссерлевской ноэме: например, дерево (денотат предложения) можно сжечь, а вот со «смыслом дерева» этого сделать нельзя! К тому же у одного денотата может быть много смыслов. Мы уже знаем, что смысл существует только в выражающем его предложении, хотя с ним не сливается;

что он сразу и то, что выражается в предложении, и выраженное предложением «положение вещей», что он — «чистое событие» («совместное бытие» как таковое). Вариации на эту тему и разыгрывает Л.

Кэрролл в «Алисе». Правда, как считает Делез, Кэрролл сосредоточил все внимание на теме значения и процессе рассуждения, отодвинув тему смысла на второй план;

но эта тема сама вторгается в процесс рассуждений, как только в нем обнаруживаются парадоксы. Так обстоит дело в математике и математической логике. Но область предложений шире области математического рассуждения;

шире она и любого «реалистического» рассуждения, где работает «здравый смысл» и где он погряз, не желая видеть ничего другого. Но вот в сказках, например, правила логической работы здравого смысла сознательно нарушаются, и потому тема смысла здесь вводится непосредственно: парадокс здесь предстает не как парадокс, т.е. нечто на границе, В тексте книги этот тезис выражен в форме риторического вопроса, который я здесь трансформировал в позитивное утверждение.

Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com Делез Ж. Логика смысла. С. 35.

разделяющей «предложения» и «вещи»;

не как то, что обнаруживается в «чистом» рассуждении, где «вещи» если и появляются, то только как воплощенные в наглядные образы предложения, а как данность.

Таким образом, в языке в разных аспектах обнаруживает себя проблема дуальностей. Сама по себе в философии она отнюдь не нова: отношение материи и духа, природы и сознания — это та «архаическая» дуальность, в которой Делёз, обратившись к семантике, увидел новые нюансы, отбросив, в стиле позитивистской традиции, ее метафизическую составляющую. У Делёза все дуальности — это характеристики мира, «состоящего» из предложений и того, что этими предложениями выражается, а не из двух противостоящих друг другу или взаимодействующих друг с другом онтологических (метафизических) начал. Поэтому в его онтологии исчезает «пропасть», которая возникла в человеческом мире вместе с «самоопределением» человека, с образованием двух миров — субъективного и объективного. Предшествовавшая философия стремилась к тому, чтобы как-то этот разрыв преодолеть;

эта задача предстала перед философами прошлого как главная, как «основной вопрос философии». Гносеология целиком была посвящена этой теме, она была призвана объяснить, как связаны эти два мира, как превращается объективная реальность в субъективное знание о ней. У Делёза, в семантике, превращенной в онтологическую конструкцию, когда предметом изучения стал мир языка, все дуальности существуют на «поверхности»;

там все они возникают, когда в отдельных точках этой «поверхности»

осуществляются переходы одного в другое. Если мы это поняли, то рассуждения Кэрролла, когда странным образом разрушается разница между «есть» и «говорить», между «кусочками пирога» и «кусочками Шекспира», не будут вызывать у читателя только недоуменную гримасу1. Кстати, если обратиться к нашей собственной повседневной языковой практике, то ведь мы встречаемся с чем-то подобным буквально на каждом шагу: мы не ощущаем никакого интеллектуального неудобства, когда читаем, слышим и сами произносим фразы, вроде следующих: «при виде такого богатства у нее загорелись глаза», «печаль разрывает мое сердце», «его рассудок помутился» и т.д. и т.п. Так что Кэрролл, всего-навсего, чтобы акцентировать внимание на логико семантических проблемах, выразил лингвистическую, теоретическую ситуацию в форме наглядного образа «мира Зазеркалья», сдобренного изрядной дозой английского юмора. И не только английского — вспомним хотя бы притчу о Ходже Насреддине, который, признав справедливым требование торговца заплатить за запах шашлыка, которым бедняк пропитал свой кусок Кстати, в структуралистской литературе (например, у Леви-Строса), мы с этим уже встречались.

хлеба, тотчас посоветовал последнему расплатиться за это звоном монет.

Подобным же образом в онтологии Делёза открывается дуальность «причин и эффектов, телесных вещей и бестелесных событий. Но поскольку события-эффекты не существуют вне выражающих их предложений, эта дуальность переходит в дуальность вещей и предложений, тел и языка» 1.

Конечно же, такой переход совершается опять-таки в пространстве всепоглощающего мира сознания, мира языка, в пространстве дискурса. В нем дуализм «вещественное — невещественное» (материальное — идеальное) совершенно равноправен дуализму «есть — гово рить»: ведь все коллизии теперь развертываются на «поверхности». И как только дуальность, по словам Делёза, «сдвинулась внутрь предложения», исчезает абсолютный приоритет традиционной метафизической оппозиции («дуальности») — материи и духа, бытия и сознания. В пространстве языка обнаруживается уже несколько разных типов дуальностей: помимо дуальностей «причин и эффектов», «телесных вещей и бестелесных событий»2, а также дуальностей «тело и язык», «есть и говорить» обнаруживается еще один, и притом весьма принципиальный, тип дуальностей: «вещь — предложение» и «событие — положение вещей».

Теперь общая конституция мира — мира языковых образований — выглядит следующим образом:

«На стороне вещей — физические качества и реальные отношения, задающие положения вещей, но есть еще и идеальные логические атрибуты, указывающие на бестелесные события. На стороне предложений — имена и определения, обозначающие положение вещей;

но есть еще и глаголы, выражающие события и логические атрибуты. С одной стороны, единичные собственные имена, существительные и общие прилагательные, указывающие на пределы, паузы, остановки и наличие;

с другой — глаголы, влекущие за собой становление с его потоком взаимообратимых событий, и настоящее, бесконечно разделяющееся на прошлое и будущее» 3.

Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com Как раз здесь, так сказать, исконное место смысла. «В каком смысле?» — задаем мы вопрос, касающийся некоторых, притом многих, предложений. Это значит, что предложение, оставаясь одним и тем же, может обладать несколькими разными смыслами. Разными смыслами могут обладать и слова. Тот или иной смысл слова обнаруживается в кон Делёз Ж. Логика смысла. С. 40.

Что, очевидно, уже иной аспект, чем дуальность «причина — следствие», к которой мы так привыкли.

Делёз Ж. Логика смысла. С. 41.

тексте разговора, в «пространстве дискурса». Некоторые из слов не только обладают этим качеством в превосходной степени, но и оказываются связующими звеньями дискурса, посредниками между разными предложениями в составе дискурса. Вот пример из «Алисы», который приводит Делёз в своей книге: когда графы решили передать корону Вильгельму Завоевателю, архиепископ Кентерберийский «нашел это благоразумным». Здесь, во-первых, очевидна неоднозначность смысла слова «найти». Не очевидно ли, что «найти благоразумным решение графов» — не то же самое, что «найти червяка или гусеницу», когда речь идет о курице?

Во-вторых, здесь кардинально двусмысленно слово «это»: оно сразу и обозначает нечто, существующее «на стороне вещей» (здесь «это» — решение графов), и отсылает от одного предложения к другому, связывает их в пространстве дискурса, выражает в последующем предложении смысл другого (предыдущего). Оно, таким образом, и в самом деле находится «на границе»: в одном случае оно связано с «говорением», в другом — с «поеданием». В одних языках это смешение происходит легче, чем в других: например, для русского уха выражение «куски из Шекспира» звучит вовсе не так привычно, как для английского. Поэтому, пожалуй, английский язык можно назвать более «пищеварительным», чем русский.

Теперь можно попытаться в общей форме ответить на вопрос, который не раз уже возникал в книге Делёза раньше: что же такое смысл и где он «живет»? Поскольку положение «смысла» в дуальностях, о которых речь шла выше, так сказать, двойственно (он ведь сразу и «граница», и «сочленение» в этих дуальностях), то было бы странно не обратиться к парадоксам смысла, что и делает Делёз в главе (в «серии»), специально посвященной этой теме. Первый из них — парадокс регресса. Суть его в том, что акт обозначения предполагает, что смысл уже понят, что он «налицо»: «Смысл всегда предполагается, как только я начинаю говорить»1. Поэтому смысл в обозначающем предложении и не проговаривается эксплицитно. Однако смысл высказанного предложения может стать, и на этот раз вполне явно, объектом следующего предложения, которое, однако (точно так же, как и первое), предполагает неявно то, что уже является его собственным смыслом. Так возникает регресс подразумеваемого в бесконечность. Эта ситуация имеет место, конечно же, в пространстве языка: «... всесилие языка состоит в том, чтобы говорить о словах»2.

Математикам (и логикам) эта ситуация известна как «парадокс Фреге».

Делёз Ж. Логика смысла. С. 45.

Там же.

Другой парадокс — «стерильного раздвоения». Он возникает при попытке избежать бесконечного регресса. Смысл можно «выделить из предложения» (этого конкретного, какого угодно, только «замороженного» на любой стадии процесса говорения) и рассматривать его как нечто самостоятельное. Но тогда оказывается, что его бытийный статус необычен: «Как атрибут положения вещей смысл сверх-бытиен».1 Проще говоря, будучи выделенным, смысл не выражает ни определенного положения вещей, ни его отрицания — он безразличен по отношению к тому и другому. В грамматике этому соответствует глагол — он, так сказать, движение без движущегося, пламя свечи без свечи, улыбка чеширского кота, обретшая автономию от улыбчивого кота.

Третий парадокс смысла — «парадокс нейтральности». Смысл «как таковой» безразличен к тому, утверждает ли предложение нечто или отрицает это:

«... предложения "Бог есть" и "Бога нет" должны иметь один и тот же смысл благодаря автономии последнего по отношению к существованию денотата»2.

Вот как звучит у Делёза общий итог его рассуждений о бытийном статусе смысла: «Смысл безразличен к универсальному и единичному, общему и частному, личному и коллективному, а также к утверждению и отрицанию и так далее. Короче, он безразличен ко всем оппозициям, пото му что последние — только модусы предложения, взятые в отношении денотации и сигнификации, а не аспекты смысла, выражаемого предложением»3.

Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com И, скорее в качестве дополнительной детали, появляется еще один парадокс: «парадокс абсурда, или невозможных объектов». Если согласиться с вышесказанным, то имеют смысл также и предложения, обозначающие несовместимые объекты. Но ведь это значит, что существуют предложения, для которых ни операция денотации, ни операция сигнификации не выполнимы.

Получается, что «эти объекты существуют без значения, то есть они абсурдны»4. Примеры таких объектов хорошо известны: непротяженная материя, квадратный круг, гора без долины. Это, как пишет Делёз, «чистые, идеальные события, не реализуемые в положении вещей»5.

Делёз Ж. Логика смысла. С. 49.

Там же. С. 50.

Там же. С. 52.

Там же. С. 53.

Там же.

Отсюда следует важное заключение, касающееся бытия: есть бытие реального (материал денотаций), бытие возможного (форма значений) и «сверх-бытие» — то, что оказывается общим в реальном, возможном и невозможном. Признак этого последнего — на него не распространяется «юрисдикция» логического закона противоречия.

Так множества предложений группируются в разнородные «серии»: серию событий и серию вещей, где эти события либо осуществляются, либо нет;

серию обозначающих предложений и обозначаемых вещей;

серию глаголов и серию существительных с прилагательными;

серию вы ражений со смыслами и серию денотаций с денотатами. Из двух одновременных серий одна относится к означающему, другая — к означаемому. И между ними существует «зазор»:

означающая серия всегда богаче означаемой. Несоответствие между ними — источник «беспокойства», а субъект этого беспокойства — человек, поскольку он обладает языком как средством обозначения, а возможности языка выходят за пределы названных объектов. И тогда получается вот что: человек, так сказать, обречен на то, чтобы быть «революционером»: к этому принуждает его устройство языка, его природная незавершенность, открытость. Поэтому безнадежно дело «тоталитаризма», который стремится к тому, чтобы любая ситуация была полностью «означена» как данность, представлена как идеал и потому законсервирована «раз и навсегда»: такая надежда и эти стремления противоречат природе языка. Столь же безнадежно, кстати, и дело реформизма, который надеется жить в ситуации перманентных мелких усовершенствований. Вполне логично, что Делёз сближает (фактически отождествляет) ситуации в сфере экономики и политики с ситуациями в сфере науки: ученый-естествоиспытатель, коль скоро он пользуется языком, тоже создает «означающие серии» научных понятий и законов, которые всегда богаче означаемого, с которым он имеет дело в опыте.

Отсюда вырастают две равно ошибочных стратегии познания и поведения: «тоталитаристское»

стремление подогнать эмпирические факты под научные законы (некая аналогия операции «втискивания» путников в прокрустово ложе) или «реформистское» стремление постоянно изме нять научную конструкцию, подгоняя ее к конкретной ситуации, сделав из нее что-то вроде безразмерных колготок. Более адекватна, по мнению Делёза, все-таки позиция «революционера», в том числе и революционера в науке, который выступает врагом всякого сложившегося порядка:

его мечта о «перманентной революции» есть революционное действие, это «сама реальность». Но, повторяю, корень, исток, база этой реальности, ее движущая сила, как считает Делёз, — в языке.

«Революционер» в себе самом несет всепожирающий огонь неудовлетворенности любым «порядком», любым наличным состоянием;

при этом силу жить ему дает уверенность, что его мечта осуществима уже потому, что нет не только пропасти, но даже и жесткой границы между мечтой и реальностью.

Таков, по Делёзу, и источник любого искусства, поэзии, мифологии и пр. 1, а также любых операций символизации, которая включает в себя такие «странные» слова — термины, как «это»

(или нуль в математике). Отношения между подобными разнородными «сериями» предстают как основание образования структуры: для того чтобы могла возникнуть любая структура, необходимой предпосылкой является отношение означающего к означаемому. В составе означающего должно быть в наличии некоторое множество обозначающих терминов, которым соответствует некоторое множество терминов в означаемой серии. Каждый термин одной серии задается отношением к термину в другой серии. Конфигурация терминов и образует структуру — но только потому, что отношениям между терминами в связанных друг с другом отношением изо Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com или гомоморфизма сериях соответствуют «события», которые представляют собой «сингулярности», особые, выделенные точки «поверхности». Структура как таковая, в чистом виде — не что иное, как свод столь же идеальных, «чистых» событий;

структура в ее наглядном виде, в ее «например» — это, применительно к языку, специфические для данного языка фонетические характеристики.

Связывает две серии друг с другом, заставляя их постоянно меняться, «парадоксальный элемент», «различитель», который принадлежит сразу им обеим. Но в одной он выступает как неистощимый «избыток» (поэтому его и можно связать с другой серией), а в другой — как «недостаток»

(поэтому эта другая «серия» и может его принять). Это напоминает ситуацию пассажира в поезде, когда в его билете не указано место, и потому он занимает освобождающееся, как только его покидает «законный» пассажир с местом, но сразу же уступает место другому, «законному», пассажиру, у которого в билете указано это место;

но поезд устроен так, что в нем постоянно какое-то место вновь освобождается, так что пассажиру «без места» снова можно присесть. Так и кочуют они — в одной «серии» место без пассажира, а в другой — пассажир без места... Этот парадоксальный, дуальный элемент в дискурсе — сразу и «эзотерическое» слово, которое всегда готово стать именем любого, еще не названного, объекта, и «эзотерический» объект, готовый к тому, чтобы получить любое имя. Благодаря этому разворачивается нескончаемый процесс «наделения смыслом как означающей, так и означаемой серий»2.

Так, кстати, Делёз интерпретирует и концепцию «структурной антропологии» К. Леви-Строса.

Делёз Ж. Логика смысла. С. 72.

Если вернуться к ситуации несчастного «пассажира без места», который без конца меняет место в поезде, но вместе с тем никогда без места не остается, поскольку незанятое, но тоже «кочующее»

место в этом поезде всегда есть, то эта ситуация может быть представлена как динамическая структура. Ее основа — «сингулярность». Соответственно, основа любой возможной подобной структуры — сингулярность «вообще», или «идеальное, чистое событие».

«Это, — пишет Делёз, — сингулярность, или скорее совокупность сингулярностей, сингулярных точек, характеризующих математическую кривую, физическое положение вещей, психологическую или нравственную личность. Это — поворотные пункты и точки сгибов;

«узкие места», углы, преддверия и центры;

точки плавления, конденсации и кипения;

точки слез и смеха, болезни и здоровья, надежды и уныния, точки чувствительности»1.

Короче, можно сказать, что сингулярности — характерные моменты, переломные точки, критические ситуации2 в развитии любого объекта, когда он способен измениться — причем так, чтобы это изменение не было простым продолжением свойственного ему прежнего состояния.

Поэтому есть тонкость, касающаяся такого способа бытия, отличающая его от любого «положения вещей» и никоим образом не сводимая к тому стабильному различию, которое существует между «вещами» или между «положениями вещей»:

«...такие сингулярности не следует смешивать ни с личностью того, кто выражает себя в дискурсе, ни с индивидуальностью положения вещей, обозначаемого предложением, ни с обобщенностью или универсальностью понятия, означаемого фигурой или кривой. Сингулярность пребывает в ином измерении, а не в измерении обозначения, манифестации или сигнификации. Она существенным образом доиндивидуальна, нелична, аконцептуальна. Она совершенно безразлична к индивидуальному и коллективному, личному и безличному, частному и общему — и к их противоположностям. Сингулярность нейтральна. С другой стороны, она не «нечто обыкновенное»: сингулярная точка противоположна обыкновенному»3.

В точке сингулярности существующее «положение вещей» способно преобразоваться в совсем иное (например, вода может стать паром, и наоборот;

человек может разрыдаться или успокоиться). Состояние в этой точке можно характеризовать как критическое, или как состояние неустойчивого равновесия. После того как эта точка пройдена, образуется то Делёз Ж. Логика смысла. С. 73.

То, что Сартр называл «пограничными ситуациями» человеческого бытия.

Там же. С. 73.

или иное «нормальное» состояние, которое уже не стоит называть «событием». Событие только потому событие, что с него, здесь и теперь, начинается нечто новое. В идеальном («чистом») событии как бы свернуты разные варианты. Как уже было отмечено выше, его форма в языке — инфинитив. Поэтому «модус события — проблематическое»1. Проблемная ситуация, по Делёзу, Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com вовсе не субъективное состояние неуверенности, возникающее как следствие недостатка информации;

она — совершенно объективный, притом особый, вид бытия, бытие «сингулярной точки».

Коль скоро речь идет о человеческих проблемах (других, разумеется, не бывает — превращение воды в пар для самой воды не является проблемой2), то в человеческом мире проблема — это «место вопроса». Вопрос придает проблеме тот или иной смысл (даже в том случае, если он остается без ответа, а проблема — без решения). В самой общей форме вопрос должен быть задан с использованием «пустого слова» (например: «что это такое?»);

здесь он остается «вопросом как таковым», поскольку в нем еще не содержится и не может содержаться, пусть даже неявно, тот или иной определенный ответ. Такой вопрос предстает как «парадоксальный элемент» дискурса, который обладает «минимумом бытия» — мы еще не знаем, и даже не догадываемся, что именно «это», но знаем (скорее, чувствуем), что это «что-то» есть.

Человек, способный спрашивать, тем самым стоит «у истоков бытия»: он, и только он, способен разыграть ту или иную «партию» бытия, так или иначе ответив на вопрос, обозначив ситуацию, наделив «вещь» или «положение вещей» определенным именем и тем самым выделив «это» из «всего прочего». Но условием реализации любой из таких «партий бытия» является объективная возможность какой бы то ни было бытийной «игры». Это «чистая возможность». Ее тоже можно определить как игру — но игру без установленных правил, без определенной цели, без выигрыша или проигрыша;

здесь нет никакого распределения шансов, никаких различий между ходами, что можно было бы выразить в понятиях «удачного» или «неудачного» хода. Эта «вырожденная», или «чистая», игра целиком развертывается в пространстве «чистых сингулярностей», и поэтому место «смысла» здесь занимает «нонсенс», бессмыслица. «Пустое слово», парадоксальный элемент любой Делёз Ж. Логика смысла. С. 75.

Соответственно точка кипения или конденсации для самой воды — несобытия.

Обратите внимание на этимологию этого последнего слова: именно значит «поименованное, получившее имя».

бытийной игры, с равным успехом может сам быть и «словом», и «вещью», и даже вообще быть лишенным денотата1.

Но коль скоро предметный мир человека связан с вопрошанием, обращенным к бытию, то язык, как писал уже Хайдеггер, есть «дом бытия»;

а свойства этого «дома» (если это и в самом деле «дом», а не сарай, погреб, поле для игры в гольф или аквариум, т.е. то, что, в принципе, пред назначено для жилья) весьма существенны для онтологии. Поэтому, если парадоксы органично свойственны языку, то нельзя отмахиваться от них ссылками на то, что расселовского брадобрея в реальном мире не существует. Невозможное, которое существует только в пространстве языка (об этом свидетельствуют парадоксы) и на которое не распространяется логический закон противоречия (расселовский брадобрей, как и движущаяся точка, сразу и существуют, и не существуют «в одно и то же время, в одном и том же месте и в одном и том же отношении»), может оказаться даже более фундаментальным, нежели действительное и возможное в пространстве «обжитого» предметного мира, если все предметы этого мира в конце концов возникают в результате сигнификации. Парадокс находится у истоков этого возникновения: ведь здесь рождается имя, которому не предшествует бытие именуемого как реального, или хотя бы возможного, объекта. Уже после именования вступает в действие «здравый смысл», который стабилизирует изначальный поток, проводя отождествление нетождественного;

в результате об разуется и «вещь» как «то же самое», и самотождественное Я, субъект и центр этого мира.

«Общезначимый смысл отождествляет и опознает так же, как здравый смысл предвидит. В субъективном отношении общезначимый смысл связывает собой различные способности души и дифференцированные органы тела в совокупное единство, способное сказать "Я". Одно и то же Я воспринимает, воображает, вспоминает, знает и так далее. Одно и то же Я дышит, спит, гуляет и ест... Язык невозможен без этого субъекта, который выражает и манифестирует себя в нем, проговаривает то, что делает. С объективной точки зрения общезначимый смысл связывает данное разнообразие и соотносит его с единством конкретной формы объекта или с индивидуализированной формой мира. Я вижу, обоняю, пробую на вкус или касаюсь одного и того же объекта;

я воспринимаю, воображаю и вспоминаю тот же самый объект... Я дышу, гуляю, просыпаюсь и засыпаю в одном и том же мире так же, как я двигаюсь от одного объекта к другому по законам детерминированной системы»2.

Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com Как в парадоксах теории множеств.

Делёз Ж. Логика смысла. С. 102. Кажется несколько странным, что, весьма подробно рассматривая эту проблему, Ж. Делёз даже не упомянул о своем соотечественнике Э. Меерсоне, книга которого «Тождественность и действительность» целиком ей посвящена.

В этой сфере смысл уже дарован языком вещам мира. Для того чтобы добраться до истока, приходится освободить «дом бытия» от его обитателей, разрушив тем самым и мир устойчивых, самотождественных предметов, и здравый смысл. Это можно назвать сумасшествием;

но тогда следовало бы добавить, что сумасшествию генетически предшествовало становление «ума», его образование, его формирование. «На границе предложений и вещей», в той области, где обитает парадокс, ум и безумие встречаются друг с другом. Пытливый ум ребенка, образующего совершенно невероятные ситуации и выдумывающего неожиданные слова-имена, и шизофренический бред трудноотличимы друг от друга.

Делёз все-таки считал, вопреки чуть ли не господствующей сейчас тенденции, что есть разница между изысками современных поэтов и художников (а также «детскими считалками»), с одной стороны, и шизофреническим бредом — с другой, что сходство между ними «внешнее» и «грубое». Но вместе с тем картина «нарастающей творческой дезорганизации» в современной культуре, которую он рисует в «Тринадцатой серии» своей книги, заставляет думать, что сближение друг с другом, вплоть до их отождествления, не так уж и «грубо», поскольку «язык ши зофрении» для культуры является изначальным. Не случайно не только язык сказки Кэрролла (где, по мнению соотечественника Делёза, Антонена Арто, человека и в самом деле психически больного, «фекальность... присутствует повсеместно»1), но и английский язык вообще характери зуется Делёзом как «пищеварительный и экскрементальный». На этом бытийном уровне, где все разорвано и смешано, где нет ни «глубины», ни «поверхности», четкие смыслы не живут. Но смысл рождается там, где возникает различие между «поверхностью» и «глубиной», где имеют место события и предложения, где возникают отношения обозначения, называния и «положения вещей», выражения (манифестации) и выражаемого.

Кант и Гуссерль (который, как мы уже знаем, определил смысл как «ноэму акта»), по мнению Делёза, скорее прикоснулись к проблеме смысла как такового, чем разобрались с нею. Они связывали порождение смысла с деятельностью трансцендентального сознания, каковое у них было тождественно понятию субъекта, сохраняющего свою идентичность. Поэтому и у того, и у другого смысл принимается только как общезначимый, как «здравый смысл», который предстает как прирожденная человеческая способность. Отсюда следует вывод, что усматриваемые сознанием объекты возникают в результате бесконечного процесса Делёз Ж. Логика смысла. С. 111. Кстати, по мнению Делёза, «Арто — единственный, кто достиг абсолютной глубины в литературе, кто открыл живое тело и чудовищный язык этого тела» (С. 120).


идентификации. Но это, по мысли Делёза, «только рациональная или рационализированная карикатура на подлинный генезис, на наделение смыслом, который должен вызвать этот генезис посредством самореализации внутри серии;

наконец, это карикатура на двойной нонсенс, который должен предшествовать дарованию смысла, выступая как квази-причина последнего»1.

Делёз скорее солидарен с Сартром, поскольку он ввел в свою онтологию понятие безличного трансцендентального поля, которое не имеет формы субъективной самотождественности. Это трансцендентальное поле не обладает характеристиками личности;

оно не является ни общим, ни индивидуальным. Впрочем, Делёз идет дальше Сартра, поскольку считает, что это трансцендентальное поле не может быть определено и как поле сознания. Казалось бы, учитывая сказанное несколько ранее о мире шизофреника, что этот мир больше подходит к роли первоистока смысла. Правда, мир шизофреника все же остается миром сознания, хотя и больного.

Не потому ли Делёз утверждает, что «все противоречит» его тезису? И в самом деле, сознание всегда «синтез объединения», оно предполагает наличие Я, «точку зрения Эго», а то трансцендентальное поле, о котором рассуждает Делёз как об изначальном, не индивидуально и не лично. Единственное, что можно о нем сказать, — это то, что оно является «источником сингулярностей», из которых возникают личности, которые тем самым предстают как «самоактуализация» и «самоосуществление» этого поля2. Поэтому даже трансцендентализм Гуссерля представляется Делёзу «метафизикой»;

метафизикой того же типа, что и религиозное представление о Боге: предикаты Божества просто переносятся Гуссерлем на человека, а Бог трактуется как отчужденный человек. Идее Делёза об изначальном «поле», по его собственному мнению, ближе «дионисийский» мир и ницшеанский мир «воли к власти», мир «свободной и Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com несвязанной энергии»:

«Есть что-то такое, что ни индивидуально, ни лично, но сингулярно;

что, в отличие от недифференцированной бездны, перескакивает от одной сингулярности к другой и бросает кость, делая всегда один и тот же бросок — заново построенный и расчлененный в каждом бросании.

Это и есть дионисийская смыслопорождающая машина, где нонсенс и смысл уже не просто противостоят друг другу, а скорее соприсутствуют вместе внутри нового дискурса. Новый дискурс больше не связан с определен Делёз Ж. Логика смысла. С. 126.

На мой взгляд, многочисленные метафоры и аналогии из области биологии и кристаллографии, использование понятий этих наук в качестве изобразительных средств не делают рассуждения Делёза о способе бытия смысла более убедительными. Самое большее, читатель воспринимает эти рассуждения как неясный намек, способный помочь реконструировать ход мысли автора, но не убедить в справедливости его идеи.

ной формой, но он и не дискурс бесформенного;

это, скорее, дискурс чистого неоформленного...

Субъектом здесь выступает свободная, анонимная и номадическая, сингулярность, независимо от материи их индивидуальности и форм их личности»1.

*** Теперь обратимся к тому, как из того «поля», в котором наличествуют только «чистые сингулярности», возникают «мир» и «индивидуальности» (которые, согласно мнению Делёза, от «мира» неотделимы). Это возникновение — «первый этап генезиса»2. Сингулярности способны становиться «сериями», обладающими свойством сходимости 3 (если бы сингулярность не порождала таких «серий», то в «мире» не было бы устойчивости, даже относительной). Среди сингулярностей есть такие, которые могут присоединять и осваивать (т.е. определять в соответствии с собственными характеристиками) известное (конечное) число сингулярностей из множества, составляющего изначальный мир. Так возникают «индивидуальности», вокруг которых образуется их специфический мир 4.

Делёз считает, что «преобразующую силу можно признать в мире только за индивидуальностями, и то лишь на время — время их живого настоящего, относительно которого прошлое и будущее окружающего мира приобретают, наоборот, фиксированное и необратимое направление»5.

Эти представления во многом близки монадологии Лейбница. Однако у Лейбница «монады» — это своего рода «души» (во всяком случае духовные сущности). У Делёза не совсем так, поскольку в приводимых им примерах и «грешный Адам», и «зеленеющее дерево» равным образом суть «образовавшиеся субъекты», аналитическими предикатами которых соответственно являются «быть грешным» и «быть зеленым»;

так что среди равных друг другу индивидуальностей есть такие, которые, как мог бы сказать О. Хаксли, «равнее других».

Делёз Ж. Логика смысла. С. 137.

Там же. С. 139.

Понятие из области математики: если математический ряд «сходится», то это значит, что уравнение может быть решено за конечное число ходов, что процедура решения не ведет в бесконечность.

Нетрудно видеть, что Делёз здесь пересказывает на языке своей концепции известную идею Гуссерля о «коррелятивности» мира и сознания (а также более ранний, марксистский, тезис о «предметном мире»

человека).

Делёз Ж. Логика смысла. С. 140.

Возникновение индивидуальностей вместе с коррелированными им мирами — это «первый уровень осуществления». Мир индивидуальности предстает как выражение этой индивидуальности, и поэтому является ее «принадлежностью» (а «событие» этого мира — «аналитическим предикатом субъекта»). Иначе говоря, совокупность «событий» и есть, так сказать, «субъект в действии».

На втором этапе осуществления образуются такие «монады», которые, будучи конституированы таким же способом, как и все прочие, способны выйти за пределы «имманентной трансцендентности» (см. пятое из «Картезианских размышлений» Гуссерля) и конституировать особого рода предмет — «другого субъекта» с его собственным «окружающим миром», причем отличных от него самого и от его мира. Так появляются человеческие индивидуальности, «личности», которые отличаются от других тем, что содержат нечто «двусмысленное», источник «случайности», т.е. являются причиной самих себя (causa sui). И в этом своем качестве «личность — это Улисс, или Никто, собственно говоря. Она — производная форма, порожденная безличным трансцендентальным полем. А индивидуальное — всегда нечто, рожденное, подобно Еве из ребра Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com Адама, из сингулярности, простирающейся по линии обычных точек вплоть до до индивидуального трансцендентального поля»1.

Пытаясь разобраться во всем этом, мы, опять же, ни на минуту не должны забывать, что рассуждения Делёза касаются пространства образований языка, как его понимает структурализм;

а его «онтология» прежде всего имеет предметом призрачный «мир» «чистых различий» и «отношений самих по себе». Поэтому и индивидуальность, и субъект, и личность, и дерево здесь не конкретные объективные реальности (и даже не их классы), а идеальные образования, аналогичные математическим. Тогда мы сможем справиться и с переходом мысли Делёза ко второй стадии генезиса — стадии «статичного логического генезиса»;

нас тогда не удивят первые строки «Семнадцатой серии» его книги, в которых сказано:

«Индивидуальности — это бесконечные аналитические предложения: бесконечные в отношении того, что они выражают, но конечные в своем явном выражении в отношении своих телесных зон.

Личности суть конечные синтетические предложения: конечные в своем определении, но неопределенные в отношении своего приложения. Индивидуальности и личности сами по себе являются онтологическими предложениями — личности основываются на индивидуальностях (и наоборот, индивидуальности основываются на личности)». Делёз Ж. Логика смысла. С. 148.

Там же. С. 149.

В самом деле, почему бы и нет? Если перевести человеческую индивидуальность, как здравый смысл понимает это качество, в универсальное абстрактное пространство языка, стерильно чистое и свободное от любых истолкований, то она и в самом деле моделируется в аналитическом предложении, возможное содержание которого бесконечно. Что же касается «телесной зоны», то она, «в своем явном выражении», конечна, поскольку конечно, пусть и довольно велико, число живущих людей. То, что личности (конкретные человеческие личности), суть «конечные син тетические предложения», может быть подкреплено тем фактом, что исчерпывающая характеристика человека в принципе возможна только после его смерти, когда он совершил («сказал») все, что смог 1.

Подобную же трактовку можно дать и определению «мира», которое мы находим у Делёза: «Мир уже охватывает бесконечную систему сингулярностей, прошедших отбор на схождение», «мир может сформироваться и мыслиться только вокруг населяющих его и заполняющих его индивидуальностей»2, как и прочих деталей той абстрактной онтологической картины, которую рисует Делёз, время от времени прибегая к образам монадологии Лейбница3. Изначальны здесь, в генетическом плане, как мы уже знаем, сингулярности, которым соответствуют неопределенные формы глаголов — «зеленеть» или «грешить». В «окрестностях» этих сингулярностей образуются объекты — «дерево» или «Адам». Первое способно быть зеленым, второй способен быть согрешившим, и это уже «аналитические предикаты образовавшихся субъектов» 4. Субъекты вступают в отношения (например, Адам съел яблоко с древа познания добра и зла). Все это, согласно Делёзу, происходит на первой стадии осуществления, в пределах образования «монады»


и ее «мира» (каковой, говоря словами Гуссерля, предстает как результат «имманентной трансценденции»)5. На второй стадии происходит выход за пределы имманентного — к «окружающему миру» и к другим Я с их «мирами», входящими (как и мое собственное Я с моим индивидуальным миром) в общий «окружающий мир». Наличие «доиндивидуального»

пространства сингулярностей обеспечивает объективную основу такой трансценденции, поскольку сингулярность способна развернуться и в эту индивидуальность, и в другую (подобно тому как общее уравнение канонических Такова, напомню, характеристика бытия у Сартра.

Делёз Ж. Логика смысла. С. 139.

Например, что «каждая индивидуальная монада выражает целый мир» и пр.

Там же. С. 142.

Или, в гегелевских терминах, самоотчуждения субъекта, не достигающего стадии объективности.

сечений при изменении коэффициента образует и круг, и эллипс, и гиперболу, и параболу, и прямую линию).

«Следовательно, нужно понять, что несовозможные миры, несмотря на их несовозможность, все же имеют нечто общее — нечто объективно общее, что представляет собой двусмысленный знак генетического элемента, в отношении которого несколько миров являются решениями одной и той Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com же проблемы... Значит, внутри этих миров существует, например, объективно неопределимый Адам, т.е. Адам, определяемый позитивно только посредством нескольких сингулярностей, которые весьма по-разному могут комбинироваться и соответствовать друг другу в разных мирах (быть первым человеком, жить в саду, породить из себя женщину и так далее)»1.

Так и личность: изначально она — «Никто», «произвольная форма, порожденная безличным трансцендентальным полем»2, а конкретное, индивидуальное Я — это нечто, рождающееся из сингулярности «трансцендентального поля».

*** Такова, в общих чертах, онтология Ж. Делёза — как я стремился показать, продолжающая структуралистскую (и еще более раннюю, позитивистскую) традицию современной западной философии. Если теперь глазами Делёза посмотреть на историю философской мысли (точнее, на тот спектр онтологических учений, авторы которых не прошли горнило феноменологической критики, способной очистить философию от метафизической скверны), то возникают «три образа философов». Наиболее архаичный (и вместе с тем наиболее популярный до сего времени) — это «образ философа, витающего в облаках», соединяющий в себе аскетический идеал и представление об особой сфере мысли, стоящий выше всего «земного»:

«Собственно говоря, высота — это платонический Восток. И философская работа всегда задается как восхождение и преображение, то есть как движение навстречу высшему принципу, определяющему само это движение — как движение самополагания, самоисполнения и позна ния». Если расценить онтологические воззрения самого Делёза (поскольку они-то, по его мнению, свободны от традиционных метафизических болезней) в качестве «нормального состояния», то платонизм выглядит как Делёз Ж. Логика смысла. С. 145.

Там же. С. 146.

Там же. С. 158.

случай маниакально-депрессивного синдрома. «И даже в смерти Сократа есть что-то от депрессивного самоубийства»1.

«Философия жизни» (наиболее выразительный случай — Ницше) оппозиционна такому способу философствования: ее онтология объединяет акт мыслителя, совершающийся в его сознании, с целостным процессом жизнедеятельности и жизнепереживания. Ницше стремится «найти ту скрытую точку, где житейский анекдот и афоризм мысли сливаются воедино — подобно смыслу, который, с одной стороны, есть атрибут жизненных ситуаций, а с другой — содержание мыслимых предложений»2.

Эта, вторая, позиция, как нетрудно понять, больше импонирует Делёзу3. Он усматривает глубокие корни такого способа философствования у Диогена Лаэртского в его жизнеописаниях знаменитых философов, а также в сочинениях досократиков и стоиков. Ведь именно у них образом мира становится «смесь»:

«Истолковывая этот мир как физику смесей в глубине, Киники и Стоики отчасти отдают его во власть всевозможных локальных беспорядков, примиряющихся только в Великой смеси, то есть в единстве взаимосвязанных причин»4.

То «отчасти», которым Делёз сопровождает свою оценку взглядов предшественников Ницше, весьма важно: по его мнению, как раз стоики обратили внимание на «автономию поверхности», на которой обретаются «смыслы», «эффекты», «бестелесные события», не сводимые ни к платоновским Идеям, ни к досократическим «глубинам тел».

«Все, что происходит, и все, что высказывается, происходит и высказывается на поверхности, поверхность столь же мало исследована и познана, как глубина и высота, выступающие в качестве нонсенса. Принципиальная граница сместилась. Она больше не проходит ни в высоте — между универсальным и частным;

ни в глубине — между субстанцией и акциденцией... Граница пролегла между вещью как таковой, обозначенной предложением, и выраженным в предложении, не существующим вне последнего. (Субстанция — не более чем вторичное определение Делёз Ж. Логика смысла. С. 158.

Там же. С. 159.

Вряд ли случайно его, уже как историка философии, так привлекала и концепция Ницше, и его биография:

в 1962 г. вышла в свет его весьма основательная монография «Ницше и философия», за нею, в 1965 г., последовала небольшая книжка «Ницше» (имеется русский перевод);

в 1964 г. Делёз вместе с М. Фуко организовал солидный международный коллоквиум по философии Ницше в Руаймоне;

затем Делёз вместе с Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com Фуко работает над новым изданием Полного собрания сочинений Ницше на французском языке;

имеется также несколько статей Делёза о разных аспектах творчества Ницше.

Там же. С. 163.

вещи, а универсальное — не более чем вторичное определение выраженного в предложении.)»1.

«Поверхность», о которой здесь (и постоянно) идет речь у Делёза, как я уже многократно повторял,— это местопребывание языка. И когда в языке на авансцену выходит его функция обозначения, доведенная до «казательства», то он «проваливается» в глубину «вещей», становится «физическим», языком шизофрении (и миром шизофреника). Когда акцент ставится на свойстве именования, превращенного в «чистое», здесь появляются языковые образования, существующие без значения, и язык рискует стать «идеалистическим», языком паранойи (соответственно мир становится параноидальным). Границу между ними обозначают парадоксы, вроде Хризиппова («ты имеешь то, чего не потерял;

следовательно, ты имеешь рога»)илидзеновского(«еслиутебя есть трость — я дарю ее тебе;

если у тебя нет трости — я ее у тебя отбираю»).

Аналогично вопрос «кто говорит» не имеет единственного ответа. В одном случае (Делёз называет его «классическим») говорит «индивид»;

то, о чем он говорит,— это «частное своеобразие», а язык, выступающий в данном случае как средство передачи информации, есть «конвенциональная всеобщность». В другом случае говорит «личность», которой свойствен «романтический дискурс»;

душа романтической личности — это душа поэта, «вечная странница» по воображаемым мирам. В третьем случае говорит «сам язык», что приводит (в пространстве языка) и к разрушению идеального языка, и к распаду личности как носителя реального языка. В истоке их всех — уже упоминавшиеся «свободные номадические сингулярности». Они — не «мир вещей», и даже не «мир языка», а только условие того и другого, их абстрактная возможность, как мог бы сказать Гегель об изначальном состоянии своего «Абсолютного Духа».

В человеческой языковой практике, в культурных человеческих мирах проявление многообразия и взаимопроникновения разных аспектов языка — юмор и ирония.

«Если ирония — это соразмерность бытия и индивидуальности или Я и представления, то юмор — это соразмерность смысла и нонсенса. Юмор — искусство поверхностей и двойников, номадических сингулярностей и всегда ускользающей случайной точки, искусство статичного ге незиса, сноровка чистого события и «четвертое лицо единственного числа», где не имеют силы ни сигнификация, ни денотация, ни манифестация, а всякая глубина и высота упразднены»2.

Делёз Ж. Логика смысла. С. 165.

Там же. С. 173.

Поэтому ирония близка паранойе — умопомешательству, непомерно возносящему сознание человека над «поверхностью» реального бытия. Юмор, напротив того, сродни шизофрении, в которой смешиваются низкое и высокое. Правда, юморист все-таки не шизофреник, а ироничный человек — не параноик;

они скорее играют в разные игры, которые равным образом позволяет язык, эта тонкая пленка на «поверхности», одновременно и отделяющая «глубину» от «высоты», и соединяющая их.

Аналогичное (если не то же самое) отношение мы обнаруживаем, если обратимся к проблемам статуса этики: она столь же двулика, как и «поверхность». Если использовать стоический образ, то этика и в самом деле подобна белку в составе яйца — он ведь тоже сразу и соединяет скорлупу с желтком, и разделяет их. Так и этические суждения: они касаются и «телесной глубины» мира (есть «этика пищи»), и его «духовной высоты» (есть «этика речи»);

а стоический этик — мудрец, как пишет Делёз, «располагается на поверхности, на прямой линии, пробегающей поверхность, или, точнее, в случайной точке, блуждающей по самой этой линии»1. Он подобен стрелку, который, пуская стрелу, тем самым сразу создает и цель, в которую должна попасть стрела. К тому же цель эта — он сам: ведь он постигает происходящее, преобразуя это происходящее в «события»

своей жизни;

он их желает;

в результате совокупность «событий» обретает «смысл» со свойственной этому смыслу «логикой», и стоик-моралист принимает цепь событий как собственную судьбу.

Собственно, так представленная этическая позиция стоика тоже напоминает психическое заболевание. И не случайно рассуждения из сочинений Жое Боске, Мориса Бланшо и Клода Роя вроде следующего: «Психопатология, которую осваивает поэт, — это не некое зловещее маленькое происшествие личной судьбы, не индивидуальный несчастный случай. Это не грузовичок молочника, задавивший его и бросивший на произвол судьбы, — это всадники Черной Сотни, устроившие погром своих предков в гетто Вильны... Удары сыплются на головы не в Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com уличных скандалах, а когда полиция разгоняет демонстрантов... Если поэт рыдает, оглохший гений, то потому, что это бомбы Герники и Ханоя оглушили его»2 — эти современные литературные иллюстрации, которые использует Делёз, совершенно открыто отсылают к области психопатологии. Правда, с той поправкой, что шизофреник, который не стал известным Делёз Ж. Логика смысла. С. 177.

Там же. С. 185.

поэтом, обычно не проводит различия между мелкими личными неприятностями и трагическими социально значимыми событиями — заболев психически, он утрачивает и способность их соизмерять1.

Как раз это, кстати, предмет следующей «серии» книги Делёза, «Фарфор и вулкан», где речь идет о мировосприятии алкоголика, великолепно выраженном в автобиографических рассказах Ф.С.

Фицджеральда и М. Лоури, или же шизофреника, не менее блистательно представленном у Бланшо и Арто. Если интерес к этим темам (и притом не только «теоретический») — это вообще характерный признак современной культуры и массового сознания, то у Делёза-философа (как и у множества его коллег по философскому цеху) интерес этот приобретает исследовательский характер благодаря методологической установке, согласно которой распад сознания, «деконструкция» его структур могут быть истолкованы как возвращение к первоначалу, первоистокам, первооснове;

если угодно, к его «субстанции», напоминающей плазму, в которой и из которой образуется все более позднее, — включая само время с его модусами «настоящего», «прошлого» и «будущего». Ведь для того, чтобы появился временной порядок, уже нужны структурированные, относительно стабильные объекты с их связями, их развитием и, значит, с той или иной формой преемственности. Так же как глубокая шизофрения проявляется в полном распаде членораздельной речи, так и коррелятивный членораздельной речи предметный мир превращается в хаос — если прорвать тонкую пленку «поверхности» и устремиться в бездонную глубину того, что еще не организовано в предметный мир культуры, не нашло выражения в языке, т.е. не поименовано.

«Если по самому порядку поверхности пошли трещины, то разве он при этом не рушится, и как спасти его от стремительного разрушения, пусть даже ценой утраты всех сопутствующих благ — организации языка, а то и самой жизни?...Когда Фицджеральд и Лоури говорят о бестелесной метафизической трещине и находят в ней как место своей мысли, так и препятствие для нее;

как ее живительный источник, так и иссушающий тупик;

как смысл, так и нонсенс, — то они говорят от имени всех выпитых литров алкоголя, вызвавших трещину в их телах. Когда Арто говорит об эрозии мысли как о чем-то одновременно и существенном, и случайном;

как о полной импотенции и, в то же время, великой силе, — то это уже речь со дна шизофрении»2.

Согласно Делёзу, ни алкоголизм, ни шизофрения сами по себе — это не болезнь тех или иных конкретных людей, а феномены, позволяющие Впрочем, для поэтов это тоже не редкость. Вспомним В. Маяковского: «Я знаю, гвоздь у меня в сапоге кошмарней, чем фантазия у Гете!»

Делёз Ж. Логика смысла. С. 189. если не решить, то приблизиться к решению старой философской задачи: познать самого себя, и притом «кратчайшим путем»1. Для этого философу придется «быть немножко алкоголиком, немножко сумасшедшим, немножко самоубийцей, немножко партизаном-террористом — так, чтобы продолжить трещину, хотя и не настолько, чтобы непоправимо углубить ее»2.

Такому видению мира, по мнению Делёза, и следует учиться у стоиков. Но способ, который рекомендует он использовать на этих уроках, надо сказать, несколько экстравагантен — во всяком случае для тех, кто не принадлежит к философскому авангарду:

«Мы не должны терять надежду, что наркотические и алкогольные эффекты (их «откровения») можно будет пережить и открыть для себя на поверхности мира без использования этих веществ, — надо только, чтобы механизмы социального отчуждения, приводящие к их употреблению, превратились в революционное средство исследования»3.

Пример такого исследования подает сам автор книги — интерпретируя соответствующим образом два античных «прочтения времени», «время Хроноса» и «время Эона». В первом, Хроносе, во времени существует лишь настоящее;

прошлого и будущего в подлинном смысле слова не существует — ведь они не «наличествуют» как некие данности, они лишь относительны к настоящему. Правда, и настоящее здесь выглядит довольно странно, поскольку его способ существования предстает как «поглощение» того, что только что было «будущим», и Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com «отторжение» того, что только что было настоящим. Поэтому изменение во времени, становление, предстает как знак «разлома»: «...время обладает настоящим лишь для того, чтобы показать внутреннее низложение настоящего во времени — именно потому, что низложение происходит внутри и в глубине»4.

Однако есть еще другое время, «время Эона», которое отвергает «хроническое» настоящее, и вообще «хроническое время», где будущее и прошлое вторичны, поскольку присутствуют в нем только в их соотнесении с «телесным» настоящим. В этом времени подлинным бытием обладают как раз будущее и прошлое;

только в нем существует собственно временная размерность;

они, прошлое и будущее, «делят между собой Невольно вспоминается старое латинское изречение: in vino veritas...

Делёз Ж. Логика смысла. С. 190.

Там же. С. 195.

Там же. С. 198.

каждый момент настоящего, дробя его до бесконечности на прошлое и будущее»1.

Если в Хроносе время оказывается «проглоченным» в безмерном настоящем, то в Зоне оно истончилось до поверхности, не имеющей толщины. Но, при всей их противоположности, их разделяет, как нетрудно понять, лишь «ориентация». Противоположности «движения шизофре нии» (распадение всего сущего на части вместе с утратой временных дистанций между ними2) и движения маниакальной депрессии (отвержение «телесного» настоящего во имя «бестелесных»

будущего и прошлого) сходятся — ведь это два способа «уклониться от настоящего», представ ленные в умопомешательстве. Доведенные до предела философской рефлексией, «Хронос»

сводится к хаотичной смеси тел и телесных действий, а «Эон» — к бестелесным событиям и атрибутам, лишенным качеств;

это — «чистая пустая форма времени»3.

На этой «поверхности» и существует (способен существовать) язык: в словах языка звуки перестают быть только шумом, исходящим от тел, слова способны «выражать события» (которые, как мы уже знаем, в своем «чистом» виде безличны и до-индивидуальны). Благодаря этому в языке «звуки обретают метафизическое свойство: во-первых, чтобы обладать смыслом, и, во вторых, чтобы служить сигнификацией, манифестацией и денотацией и не принадлежать при этом телам в виде их физических качеств»4.

Это еще один аргумент в пользу тезиса, что смысл «принадлежит поверхности»: он кардинально отличен от звуковых и иных телесных качеств произносимых или написанных предложений;

вместе с тем он существует лишь в предложениях, как выраженное в них «событие». И здесь нет никакого противоречия, поскольку нам уже известно, что «события», как их понимает Делёз, также существуют не в телесной «глубине», там, где существуют «тела» и связывающие их причины, а «на поверхности», где связь выражают бестелесные «эффекты»5. Когда Лейб Делёз Ж. Логика смысла. С. 199.

Как у Фицджеральда в воспоминаниях алкоголика, где даже в языке смешаны настоящее и будущее:

«бывало, я напьюсь...»

Делёз Ж. Логика смысла. С. 200.

Там же.

То, что связь «событий» не то же самое, что причинная связь в телесном мире, иллюстрирует любимый пример стоиков: предложение «Если день, то светло» выражает отношение «эффектов» и говорит о совместимости «событий», а не отражает в форме понятий причинную связь явления «телесного» мира.

Можно поэтому согласиться с мнением Делёза, что астрология, возможно, «была первой грандиозной попыткой основать теорию алогичных несовместимостей и некаузальных соответствий» (цит. соч., стр. 206).

ниц говорит о «совозможности событий», речь идет отнюдь не о системе причинных связей:

«...монада Адама-грешника содержит в предикативной форме только прошлые и будущие события, совозможные с грехом Адама» 1. Может (в сознании Бога) существовать и иной мир, с иным Адамом, который не согрешил;



Pages:     | 1 |   ...   | 24 | 25 || 27 | 28 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.