авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 28 |

«Янко Слава || Библиотека Fort/Da || || || slavaaa || yanko_slava ШРИФТ «АЛЬФА» необходим для древнегреческого, правда, для трех слов. ...»

-- [ Страница 6 ] --

При этом граница между науками о природе и науками о культуре не является ни строго фиксируемой, ни тем более непреодолимой: во-первых, сами науки о природе входят в состав культуры, являются культурными феноменами (и, значит, в них действуют все те отношения, о которых я только что рассказывал). Во-вторых, большая часть объектов культуры может быть сделана предметом наук, пользующихся генерализирующим методом: так история становится социологией, история возникновения капитализма в России предстает как пример социально-эко номического развития, а творчество Гогена превращается в пример психической патологии. Это обстоятельство, с одной стороны, может расцениваться как аргумент в пользу общего методологического тезиса неокантианства о предметном характере научного знания («мы мыслим не предметы, а предметно»);

с другой, отсюда открывается путь преобразования неокантианской методологии в «жизнефилософскую» онто логию, в культурологию, в философскую антропологию. Мы будем говорить об этих течениях европейской философской мысли несколько позднее (и там, надеюсь, снова вспомним о Кассирере, о «позднем» Кассире-ре). Но для того чтобы переход этот не показался случайным, нам нужно обратиться еще к одному направлению европейской мысли эпохи глубоких преобразований, которое условно можно было бы назвать «историческим». Его наиболее ярким представителем, и, пожалуй, даже основоположником является один из интереснейших мыслителей второй половины XIX — начала XX века. Вильгельм Дильтей.

9. В. ДИЛЬТЕЙ: ФИЛОСОФСКИЕ И МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ ИСТОРИИ КАК НАУКИ Представляя общую картину философской мысли начала XX столетия, никак нельзя пройти мимо концепции истории и исторического знания, которая представлена в сочинениях В. Дильтея (1833—1911 ). Несмотря на то что концепция эта у историков философии нашего времени отодвинута в тень по сравнению с неокантианской, ее влияние у современников было не меньшим, а многие из базовых положений близки установкам такого влиятельного в наши дни философского течения, как феноменология. А представления этого философа о познавательном процессе, сформированные в процессе дискуссий с неокантианством, с одной стороны, и с позитивизмом, с другой, находят сегодня отзвук в противоборстве аналитической философии и герменевтики.

Его философская позиция вообще формировалась в спорах, в характерной обстановке того времени, когда происходили глубокие мировоззренческие изменения. Сначала это общая критика прежней метафизики и панлогизма (прежде всего, гегелевского);

потом были дискуссии с по зитивизмом и неокантианцами по вопросам теории познания. Его собственные тезисы тоже подвергались жесткой критике. Правда, наиболее серьезными его оппонентами были Э. Трельч и Г. Риккерт, которые были намного (на три десятилетия) старше. К тому же критика эта была вполне «академической», достойной и по содержанию, и по форме — в отличие от той, которой прославились марксисты. Сам он не принадлежал ни к одной из наиболее известных и соперничавших друг с другом философских школ.

Жизнь его протекала довольно спокойно: после нескольких лет бытия свободным писателем, он в год защиты диссертации, в 1864 г., полу чает профессуру в Базеле, потом преподает в Киле и Бреслау, и наконец, с 1882 г., в Берлине.

Каких-либо драматических коллизий с публикацией трудов тоже не было, хотя не все они увидели свет при его жизни. Так что к лику философских диссидентов, переворачивателей основ» и разрушителей прежнего мировоззрения, отнести его нельзя. Хотя, как я только что отметил, немало страниц в его сочинениях, особенно раннего периода, тоже обращены против панлогизма гегелевского типа (причем, подобно Шопенгауэру, острие критики направлено против закона основания», истолкованного как универсальный логический закон, что способствовало оформлению панлогистской метафизики). Однако куда больше внимания Дильтей уделил более современной проблематике, а именно, связанной с разграничением наук о духе и наук о природе, Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com так что критика панлогизма оказалась подготовительной ступенью к исследованиям подлинного духовного начала», призванного заменить тот Дух, о котором учила старая метафизика.

Соответственно общим настроениям времени, исследовать реальный (т.е. «земной», человеческий) дух должна была специальная «позитивная» наука, психология. Но вот относительно области компетенции, предмета и метода этой науки у философов не было согласия. Большинство было согласно с тем, что на место прежнего пан-логизма» следовало бы поставить психо-логизм», что и проявилось в попытках психологистических трактовок логики. С одним из вариантов психологизма в логике мы познакомимся, когда займемся философией Э. Гуссерля. Здесь же достаточно отметить, что психологизм рассматривал логические законы как «привычки мышления», как нечто относительное и касающееся деятельности человеческого мышления. Но вот какого — мышления как индивидуальной человеческой способности, или же мышления как существенно социального феномена? Если первого, то возникала опасность трактовать логику как сугубо личное достояние, что никак не вяжется с существованием науки как интерсубъективного феномена, а также общезначимых научных методов, и с практикой юриспруденции, не говоря уж о несомненных фактах известного согласия разных людей относительно того, что значит мыслить правильно (или рассуждать в соответствии с правилами логики). Но если мышление надынди видуально, то какова его субстанция»? Кто, собственно, мыслит? Индивид или сообщество, т.е.

нечто суверенное, хотя и состоящее из отдельных, и притом очевидно способных мыслить личностей?

Скорее всего, реальное, «действительное» мышление воплощено в языковых конструкциях — в противном случае, как можно было бы говорить о том, что сочинения древних философов полны глубоких мыслей? Но тогда логические правила сближаются с правилами языка, с грамматикой и синтаксисом, поскольку язык организуется именно такими правилами. Однако подобная трактовка мышления в тот период казалась излишне «формальной», поскольку исключала из сферы сознания фактор эмоциональные, а также личностные, индивидуальные, которые весьма существенны в реальной жизни реальных людей. Но тогда придется разводить друг от друга — если не противопоставляя — индивидуальное и коллективное мышление: ведь бывают люди умные и люди придурковатые...

Мыслительный процесс в качестве предмета науки о духе (или комплекса таких наук) должен быть не просто ближе к реальной, практической жизни — он просто обязан быть включенным во все многообразие этой изменчивой жизни! Значит, мышление не только относительно к субъекту (как утверждал Милль и его последователи) — оно еще и относительно к сменяющим друг друга во времени жизненным ситуациям.

Тогда не является ли история подлинной наукой о жизни людей, «наукой о человеке», которая, под определенным углом зрения, может нам рассказать о духе через проявления этого духа в реальной жизни? Не является ли «объективная» история, реальный исторический процесс, демистифицированной «феноменологией духа»?

В русле подобных рассуждений и формируются два взаимосвязанных и дополняющих друг друга предмета, которым посвятил себя Дильтей: история и психология (причем последнюю Дильтей трактует весьма широко, и с современной точки зрения весьма вольно).

Большая часть публикаций зрелого Дильтея посвящена вопросам исторического бытия и истории как науки: в 1883 г. — «Введение в науки о духе. Опыт оснований изучения общества и истории»;

в 1910 г. — «Строение исторического мира в науках о духе». После смерти философа были опубликованы: в 1933 г. — «О немецкой поэзии и музыке. Штудии по истории немецкого духа»;

в 1949 г. — «Очерк всеобщей истории философии»;

в 1960 г. — двухтомник «Мировоззрение и анализ человека с Ренессанса и Реформации». Общемировоззренческие контексты этих исследований разрабатывались в других работах, наиболее известны из которых «Жизнь Шлейермахера» (1870), «Творческая сила поэзии и безумие» (1886), «Духовный мир. Введение в философию жизни» (1914), «Переживание и поэзия. Лессинг, Гете, Новалис, Гельдерлин» (1905).

Умер Дильтей 1 октября 1911 г. в г. Сейсе-на-Шлерне.

Теперь перейдем, как принято говорить, к его философскому наследию.

«Критика исторического разума»: предмет и метод истории Важнейшая область интересов Дильтея — это история, и в качестве особой науки, и как специфический способ человеческого бытия. Оба эти аспекта во второй половине столетия были весьма актуальны. История в Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com качестве особой науки (т.е. чего-то иного, нежели свод летописей и сказаний) только еще формировалась, причем в атмосфере общей оппозиции гегельянству. К тому же в условиях глубоких социально-политических преобразований историзм стал чуть ли не само собой разумеющейся мировоззренческой установкой еще и во времена господства гегелевской философии: что такое диалектика как не универсальное учение о всеобщем развитии? Что такое феноменология духа, как не философская концепция развития? Однако гегелевская концепция истории была отнюдь не самостоятельной, отделившейся от философии, наукой — она была именно философией истории. И в этом качестве она была объективно-идеалистической концепцией исторического развития культуры, понятого как инобытие Абсолютного духа.

Профессиональные историки, подобно естествоиспытателям этого времени, стремились освободить свой предмет от метафизики, произведя соответствующую переоценку ценностей, т.е.

предлагая «отбросить» метафизического Духа как ненужную подпорку истории, обратиться к реальной жизни людей и рассматривать именно конкретику исторического процесса, исторические факты, в качестве базиса исторического научного знания.

Совершенно естественно, что у историков получили влияние представления, аналогичные установкам позитивизма в естествознании: аналогом естественно-научных «наблюдательных фактов» здесь предстали исторические сведения о жизни людей, т.е. тексты, в которых сообща ется о конкретных исторических событиях. Связная совокупность таких текстов, соответствующим образом проанализированных, подвергнутых критической проверке, и есть наука история.

Этот поворот, с одной стороны, совершался в русле теории познания, которая, как мы уже знаем, у философов второй половины XIX века была средством искоренения метафизики, поскольку должна была привести к реальным истокам (реальному базису) знания. Но если бы теоретико познавательная установка соблюдалась строго, то ее результатом мог быть либо позитивистский эмпиризм (в составе знания — в том числе и в составе «картины мира» — не должно быть ничего, кроме разрозненных фактов), либо неокантианский трансцендентальный методологизм (знание есть трансцендентальная рациональная конструкция, превращающая эмпирический материал, разрозненное множество фактов, в систему понятий). Онтологические проблемы, в традиционном для прежней философии смысле, в обоих случаях расцениваются как рецидив метафизики. Хотя, конечно, их выведение за границы научной философии не означало их полного обесценивания:

неокантианцы отбросили «вещь-в-себе», но признавали «допредметный» «лепет ощущений»;

эм пириокритики объявили элементами мира ощущения, но признавали в качестве реальности изначальный «поток опыта», который, так или иначе, есть нечто большее, чем субъективные ощущения.

Однако тема специфики человеческого способа бытия в этот исторический период принимала и явную форму философской онтологии, что было вполне естественно, если учесть происхождение этих концепций из гегелевской картины мира. Этот вид она обрела, например, в концепции Фейербаха, в марксистском материалистическом понимании истории, в ницшевской «философии жизни»: во всех этих случаях место Абсолютного духа в роли «субстанции» бытия занимает хоть и более «земное», но, тем не менее, духовное начало: любовь, интересы, «воля к власти». Они и выступают в роли подлинных онтологических сущностей, будучи слиты с действиями людей. Они находят выражение в исторических событиях (каковые суть вместе с тем результат человеческих действий);

потом сведения об этих событиях выступают как базис позитивной (не спекулятивной) исторической науки.

Так проблематика исторического процесса в философии второй половины XIX века образует два уровня: онтологический (уровень исторического бытия) и теоретико-познавательный (уровень исторического знания).

Нетрудно понять, что к первому относятся, например, попытки определения человека как социального существа, как совокупности всех общественных отношений, как политического существа, как «практического» существа, а также трактовка истории как «подлинной науки о человеке». Во всяком случае, та критика идеализма «сверху», чуть ли не общепринятого у послегегелевских философов, которую предпринял Маркс, оппонируя братьям Бауэрам, Фейербаху, Штирнеру и прочим младогегельянцам, была не столько методологической, сколько мировоззренческой, и касалась «онтологических» проблем: она велась в общем всем участвовавшим в дискуссии проблемном поле онтологии как теории исторического бытия. Правда, и критикуемый ими идеализм был уже не гегелевского типа, скорее Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com «субъективным», чем «объективным», поскольку роль движущей силы истории в нем исполняла человеческая мысль, почти нацело редуцированная к идеям выдающихся личностей. С другой стороны, и материализм, который марксисты противопоставляли идеализму в понимании истории, весьма существенно отличался от материализма в понимании природы: в первом случае речь шла о материальных интересах (или о материальном базисе общества — производственных отношениях), т.е. о совсем другой реальности, чем та, которую называют «физической реальностью» применительно к природе (несмотря на то, что как раз это последнее понятие в своих общефилософских работах марксисты используют как синоним понятия «материи»). В самом деле, материальный интерес отличается от идеального интереса совсем не так, как отличается кирпич от мысли (пусть даже это будет мысль о кирпиче): «материальное» означало здесь прежде всего связь с «природным»;

подчеркивание этой связи позволяло преодолеть традиционное для прежней философии противопоставление духовного и природного.

Дильтеевская концепция содержит оба вышеназванных «уровня», являя собою одновременно и концепцию исторического бытия, и концепцию исторического познания. Однако это, по сути, вовсе не разные разделы его учения, а скорее аспекты разработанной им картины исторической действительности (или, что то же самое, исторического бытия, исторической реальности), каковую Дильтей трактует как целостность, континуальность знания и действия1. Философским обоснованием этого тезиса у Дильтея служит, и это символично, критика картезианского подхода (его Дильтей даже называет «картезианским мифом»), разделившего мир на «внешний» и «внутренний». Материализм и идеализм как разновидности метафизики были в нововременной европейской философии, и в самом деле, наследием картезианства. Такое разделение, по мнению Дильтея, не годится — как минимум, применительно к специфически человеческому, историческому бытию: ведь реальная жизнь человека представляет собою поток переживаний, а вовсе не совокупность неких изначально независимых «вещей», которые суверенный че ловеческий субъект, индивид как субъект познания, «опосредует» собственными восприятиями и представлениями.

Исследуя эту тему, Дильтей подверг критике «великие мифы» философии XIX века: миф изолированных элементов сознания в концепции ассоциаций, которая рассматривает элементы сознания как аналог физических вещей, а связи элементов сознания пытается описать такими же законами, как природные процессы;

далее, миф замкнутого в себе самом сознания, содержания которого возникают в результате действия внешних этому сознанию вещей;

наконец, миф психофизического дуализма, который лежит в основе субъектно-объектной модели познания. В конечном счете, все эти «мифы» восходят, согласно Дильтею, к вышеупомянутому картезианскому дуализму, за которым последовали и кантовский рационалистический трансцендентализм, и гегелевский панлогизм (и, добавим, философский материализм тоже).

Что касается гегелевского идеалистического панлогизма, то во времена Дильтея с ним, в принципе, было покончено;

человеческая активность (скажем так — свобода человеческого существа — не как «познанная необходимость», а как творческая спонтанность) практически стала общепризнанной. Обновленное кантианство предстает как стадия этого «возвращения к человеку». Но и обновленное кантианство сохранило существенные моменты «сухого», схематизированного, акцентиро Здесь, кстати можно провести известную аналогию с марксистской трактовкой практики, в которой слиты субъективное и объективное, знание и его использование, условия и их преобразование, формулировка целей и их достижение.

ванного на теорию, рационализма: он проявился в неокантианской редукции проблематики наук о духе вообще (исторической науки в частности) к проблемам метода, т.е. формы деятельности исследующего научного разума. Поэтому Дильтей предпринял «критику исторического разума», т.е. критику рационалистической трактовки исторического бытия как в гегелевском, так и в кантианском его понимании.

По его мнению, кантова критика разума была недостаточно глубока, поскольку она, прежде всего, относится к «чистому», т.е. теоретическому разуму, а разум «практический» оказался отделенным от этого «чистого» и критическому анализу подвергнут не был.

Далее, кантова критика «чистого» разума направлена на априорные основания наук, но не затронула вопроса о предпосылках познания, находящихся вне сферы самого разума:

онтологических оснований знания, контекста исследовательской практики, конкретной работы опытного, практического познания и его конкретных достижений. А ведь они, как показывает Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com история, могут приводить к пересмотру априорных познавательных предпосылок.

Наконец, Кант считал, что всякое знание предметно, т.е. является результатом рациональной, опредмечивающей активности познающего субъекта. Дильтей, напротив, считает возможными непредметный (до-предметный) опыт и соответствующее знание, т.е. такое, которому еще или уже чуждо разделение на субъект и объект, и потому здесь нельзя говорить о субъектно-объектном отношении.

В довершение этого критического разбора, Дильтей ревизует кантовское понимание метафизики.

Согласно Канту, она должна была быть наукой о всеобщих, необходимых и безусловных, вечных принципах;

поэтому она обязана была представить абсолютную систему чистого разума. Однако реальный разум имеет историю, он меняется;

и потому критика теоретического разума в его исторически конкретных формах, воплощенных в метафизических системах, выступает, в качестве критики философской, существенным основанием для изменения самого разума. Причем она сразу и причина для ревизии теоретической мысли историков, и обоснование ее обновленной формы. Поэтому критика исторического разума, с одной стороны, это исследование способности человека понять себя и свою историю, продукт собственной реальной деятельности разума;

с другой — она есть критика того «чистого разума», который обладает своей исторической действительностью в виде конкретных метафизических систем. Другими словами, Дильтей ставит на место вневременного разума, не связанного с практической деятельностью, неизменного и бесконечного, человеческую познавательную активность, процесс реального познания — процесс конечный, изменчивый, связанный с условиями деятельности. Поэтому, например, гегелевская «феноменология духа» может быть заменена «феноменологией метафизи ки», т.е. изложением и критикой истории метафизических систем как исторически конкретных «явлений разума».

Науки о духе, по мысли Дильтея, должны быть избавлены от представления о гносеологическом субъекте как рецидива прежней метафизики: в жилах такого субъекта течет «не настоящая кровь, а утонченный сок разума, как исключительно мыслительной деятельности». Задачей комплекса «наук о духе» должно стать понимание целостной жизненной активности, жизненной практики, того «нечто», которое охватывает все три главных момента сознания: представления, чувства и волю. Моменты эти — не «составные части», поскольку, например, в представлениях ощутимы интерес, цель, воля;

здесь — «правда трансцендентализма». То же самое, соответственно, можно сказать о каждом из остальных моментов. В акте переживания сознание и не замкнуто на себя, и не относится к Иному как »внешнему» — оно сразу и «само», и «причастно» чему-то иному, нежели оно само. На этом «уровне» отсутствует разделение на «мир внутренний» и «мир внешний», вместе с казуальным отношением, которое было призвано философами в свои конст рукции, чтобы связать эти «миры», на котором базируется «стандартная» теория познания, «теория репрезентации». Место такой теории познания, «причинной», в концепции Дильтея заменяет герменевтическая — точнее, теория герменевтического процесса прогрессирующего переживания (которое вместе с тем и выражение, и понимание).

Жизненный процесс, прогрессирующее переживание, по Дильтею, существенно спонтанны;

процесс этот не подчинен закону необходимости — будь то логическая необходимость в стиле Гегеля, будь то ее «негатив», природная необходимость, о которой говорит «позитивное»

естествознание. В определенном смысле здесь можно говорить о «самодетерминации», своеобразной «самоиндукции» жизненного процесса, в котором постоянно обмениваются импульсами «испытание» и «действие». Жизненный мир человека — это не «окружающий» мир, а мир, в котором мы живем («жизненный мир»). В контексте этой концепции бессмысленно говорить о самосознании, в отличие от познания мира, поскольку переживаемые «вещи» сразу суть и «переживание вещей»;

здесь самосознание слито с осознанием иного. Можно сказать, что Я — это «мой мир», и vice versa. Поэтому всякая попытка сказать что-то о себе оказывается рассказом об отношениях к «иному» (в том числе и к Ты, как «другому Я»). Декарт, а за ним Кант, Гегель и даже Фихте «интеллектуализировали» субъекта (точкой отправления было картезианское Cogito) — поэтому перед ними и возникала проблема либо доказательства существования внешнего мира, либо конструирования этого мира в качестве инобытия разума в процессе саморефлексии. Такой проблемы не возникает, если содержание сознания и акт сознания для самого сознания не предстают как «внешние» друг другу, т.е. не превращаются в полюсы субъект-объектного отношения. В переживании они слиты: здесь можно говорить о Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com тождестве субъекта и объекта — конечно, не в стиле «абсолютного самоутверждения Я» у Фихте или «абсолютной рефлексии духа» у Гегеля, а в смысле относительного утверждения о переживаниях и их — столь же относительной — рефлексии в процессе понимания. Благодаря этой относительности жизнь человеческого духа оказывается процессом постоянного самопреодоления, самотрансценденции». Никакого абсолютного» разрешения познавательных проблем быть не может, поскольку нет какой-то жесткой объективной реальности», с которою внешним образом соотносится сознание. В герменевтическом познании не может быть заключения», потому что оно — процесс самоизменения. Никакого абсолютного кантовского априори, задающего абсолютные рамки предметности, согласно Дильтею, не существует — действительные условия сознания и его исторические предпосылки, как Я их понимаю», в их постоянном «кругообразном» изменении друг другом, суть жизненный исторический процесс.

Поэтому-то действительные условия сознания следует искать не в субъекте, противостоящем объекту, пусть даже трансцендентальном, как это делают неокантианцы, а во всей совокупности жизненных связей. А отсюда вывод: нельзя обосновывать философию на базе самоочевидностей Cogito;

это можно сделать лишь изучая «круговращение» познавательного процесса, включенного в процесс переживания. Поэтому, кстати, «герменевтический круг» — вовсе не специфическое «качество» познавательного процесса, которое, наконец, обнаружило теоретико-познавательное исследование, а следствие перманентно изменяющейся исторической ситуации, в которую включены также и наука, и философия. Поэтому, обнаружив герменевтический круг, нужно не отказываться от попыток логического анализа и обоснования знания, а, напротив, вновь и вновь выяснять, в какой степени логическое понимание того, что входит в состав переживаемого в настоящее время, может быть понято с использованием логических средств, а в какой этих наличных средств уже недостаточно. Ведь только такое, конкретно-историческое, исследование позволяет ответить на вопрос, почему и в какой мере моменты пережитого делают возможным познание природы. Собственно, так и должна создаваться подлинная, т.е. относительная к контексту конкретно-исторической ситуации, наука об основах познания.

Конечно, этот тезис у Дильтея противопоставлен прежде всего позитивизму, с его установкой на простое, безыскусное описание «даного» и с его стремлением редуцировать эти «данные» к ощущениям. Наука о познании должна включить в себя и учет ценностных установок, не говоря уж об условиях и способах деятельности. Это опять же весьма похоже на широкую марксистскую трактовку социальной практики, которая предстает в этой концепции и критерием истины, и основой познания. Но следует иметь в виду, что акцент у Дильтея иной, чем в марксистской теории познания: его интересует процесс самоосмысления человека и тем самым его «включения» в мир, а не механизм формирования образа познаваемого объекта в сознании познающего субъекта. Можно сказать, что теория познания Дильтея подчинена чему-то вроде общей «теории натурализации человека»: от попыток самоосмысления нужно перейти к герменевтике, которая и откроет путь к пониманию механизмов того «соединения» с природой, которое и есть, собственно, подлинное познание.

Правда, позднее Дильтей произвел ревизию своего подхода, поставив в центр внимания не постижение природы человеком, а постижение им самого себя — конкретно того аспекта «человечности», который состоит в способности придавать значение, ценить, ставить цели. Все это определяет и работу ученого. Если в первом случае исследование все еще тесно соприкасается с трансценденталистской проблематикой, где «центром действительности» выступает познающий и действующий субъект, вокруг которого выстраивается его предметный мир, то во втором обнаруживается что-то вроде «другого центра другой действительности». Субъект «исторического мира», в противоположность ситуации естествознания и метафизики, это субъект, относящийся к самому себе. Мир духовный, конечно же, творение самого познающего субъекта;

однако изучение этого духовного мира имеет целью получить о нем объективное знание.

Общезначимые суждения относительно истории возможны, поскольку познающий субъект здесь вообще не нуждается в том, чтобы задаваться вопросом об основаниях согласия, существующего между его 1 категориями и независимым предметом (как это, согласно Канту, имеет \ место в естествознании);

ведь связь общественно-исторического мира задана, определена («объективирована») самим субъектом. Это значит, что изначально объективность исторического знания базирована на том, что сам субъект, так сказать, по самой своей сути — это историческое существо, и историю изучает тот же, кто ее творит. Собственно, тезис этот не нов: мы находим его уже у Вико, а затем, в разных вариациях, у Канта, Гегеля, Маркса. Но Дильтей развертывает его в Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com программу создания теории оснований наук о духе, которая должна разрешить три главных проблемы: во-первых, определить всеобщий характер связи, благодаря которой в этой области возникает общезначимое знание;

далее, объяснить «конституцию» предмета этих наук (т.е.

«духовного» или «социально -исторического» мира), то, как предмет этот возникает в ходе совместных действий этих наук из самой их исследовательской практики;

наконец, ответить на вопрос о познавательной ценности этих действий: какая степень знания о сфере духа возможна в результате совместной работы этих наук.

В первой своей части исследование, руководствующееся такой теорией, представляется Дильтею самоосмыслением человеческого духа и одновременно выполняет функцию смыслового обоснования всякого знания. Это значит, что она выступает как теория знания, или как нау коучение. Она не может ограничиться лишь формами мышления, но должна анализировать и «данное», т.е. «переживания».

Кстати, на место миллевского принципа «относительности к сознанию» Дильтей ставит принцип «относительности к переживанию». Он считает, что этот принцип полнее миллевского, поскольку, во-первых, здесь учтено время, и тем самым не теряется связь с целостностью жизненного процесса;

во-вторых, переживание отождествлено со специфическим актом «в»

сознании — актом превращения во «внутреннее»;

важно и то, что этот акт выделен из совокупности других актов сознания, таких, как восприятие, мышление и прочих, в качестве предмета специального внимания — ведь благодаря ему можно сделать вывод о несо стоятельности картезианского разделения мира на «внутренний» и «внешний», границу между которыми Кант превратил в непроходимую пропасть, ввергнув тем самым последующую философию в пучину бессмысленных трудностей и бесполезных споров.

Переживание, утверждает Дильтей, это не только изначальный модус временного бытия содержаний сознания в качестве данных, но и модус сознания вообще: здесь, например, нет разницы между чувственным переживанием боли и математическим отношением как сознанием связи. Дильтей отводит упрек в том, что таким образом он совершил «субъективацию» или «психологизацию» познавания, поскольку переживание в его трактовке не содержит в себе ничего, кроме связи с предметом или положением вещей — так же, как и феноменологическое описание.

В том и другом случае, таким образом, не идет речь о личности, «в» которой этот процесс происходит:

«Если на сцене страдает Гамлет — для зрителя его собственное Я оказывается приглушенным»1.

Это «приглушение» собственного Я в любом переживании — важный аргумент против тезисов, что разумное познание, якобы, коренится в «чистом Я», или что оно-де базируется на характеристиках всеобщего трансцендентального субъекта познания;

и одновременно, это довод в пользу «герменевтической логики», которая никогда не упускает из виду «единичности»

переживания познающего субъекта. Важно иметь в виду, что переживание как таковое никогда не «дано» в качестве предмета и Даже не может быть мыслимо в предметном модусе;

его изначальный модус — «быть присущим» (Innesein). Вместе с тем отдельные пережива Dilthey W. Studien zur Grundlegung der Geist-wissenschaften. Erste Studie. VII. 21.

ния не похожи на бусинки на нитке;

впрочем, и на бергсонов «поток переживаний» тоже не похожи. Они строятся, будучи ориентированы на некое единство, в качестве которого существует любое переживание.

Само переживание — это всегда связь, которая осуществляется в нем между актом и предметом.

Дильтей обозначает ее термином «структурное единство»: в нем слиты формальное, материальное и функциональное «начала» (которые были противопоставляемы друг другу в виде трансценденталистской оппозиции «материала» и «формы», или же «рецептивности» и «спонтанности»). Поэтому они без всякого «сопротивления» и в действии, и в высказывании переводимы в более широкую, и столь же целостную, систему. Соответственно, реальный познавательный процесс не расчленен на достаточно резко отделенные одна от другой стадии чувственного и логического (рационального) познания. Напротив того, они «структурно» связаны друг с другом: любое понятие, будучи «центром» познавательного переживания, «на периферии»

связано с чувственными моментами. Это можно проиллюстрировать на примере восприятия двух листов одного цвета, но разных оттенков: различия этих оттенков, по Дильтею, осознаются не в результате простой, «пассивной» рефлексии данного, а тогда, когда именно цвет становится предметом внимания. Аналогично дело обстоит с оценками, волевыми импульсами, желаниями.

Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com За общим, теоретико-познавательным, обоснованием всякого знания у Дильтея следует специальное обоснование знания исторического, и тем самым вообще наук о духе (поскольку история есть действие духа — в этом и состоит и в действии, и в высказывании в ее отличие от природы). Дильтей не ограничивается защитой тезиса о единичности исторических фактов, в оппозиции панлогизму гегелевской философии истории, как это было и у профессиональных историков (принадлежавших к исторической школе), и у неокантианцев: он идет дальше, отвергнув основания, которые лежали в основе этого тезиса у тех и других. С одной стороны, он не хотел бы трактовать историю как некое множество, состоящее из чего-то существующего «само по себе», вроде птиц в лесу или звезд на небе;

с другой — он не считает единичность исторического факта следствием метода. Результатом исторического познания не должно быть простое воспроизведение в знании «того, что было»: ведь историческое знание должно расширять, дополнять знание фактов прошлого и критически судить об этих фактах, когда субъект строит из этого материала «историческую картину мира»;

именно она должна дать понимание прошлого, сделать его «своим» прошлым, что и является сокровенной задачей исторической науки. Так достигается знание действующих связей истории. И поскольку история — вовсе не «внешняя действительность», то связи эти, прежде всего, взаимодействие мотивов человеческого поведения и соответствующих человеческих действий.

Различие между науками о духе и науками о природе состоит, таким образом, не в том, что в их лице мы имеем дело с объективацией двух разных методов, а в степени возможной объективации.

В случае наук о дyxe объективация более затруднительна, чем в науках о природе, вследствие большей разнородности материала и большей очевидности способов его обработки и освоения.

Историк не должен стремиться к простому описанию индивидуальных событий (к этому, кстати, не призывали и неокантианские приверженцы идеографического метода — ведь без «отнесения к ценностям» не могло бы образоваться никаких понятий исторической науки) — он хочет достичь общего понимания событий и процессов. Об этом свидетельствуют и такие понятия, как «средневековое общество», «национальная экономика», «революции Нового времени». Даже когда историк занят биографиями, то события или документы (письма, воспоминания, дневники, сообщения современников и пр.) выступают в роли сырого материала. К примеру, историк хотел бы понять Бисмарка как великого политического деятеля — что оказывало на него влияние, что было для него значимым, к каким целям он стремился и почему именно к ним;

кто и почему был его союзником или противником, как он использовал сложившиеся условия или мог изменить их в своих интересах;

почему в Пруссии и в Европе сложились такие условия;

какое значение имело государство в этой стране, и чем оно отличалось от других европейских, и т.д. и т.п. Для всего этого ему, историку, и нужны общие понятия. Поэтому задача не в том, чтобы каким-то образом попытаться «слиться» с Бисмарком психологически, «идентифицировать» себя с ним как личностью;

историк, который хотел бы «разобраться» с Бисмарком, обязан изучить и государственную структуру Пруссии, и состояние ее хозяйства, и особенности и традиции внутренней и внешней политики, и расстановку сил в Европе и мире, и конституцию страны, и особенности религии, и многое, многое другое. Понимание исторической личности предполагает «опосредование» этого «общего знания».

Таким образом, дильтеевские представления об историческом познании довольно далеки от распространенного мифа о том, что он-де требует от историка мистического психологического «вчувствования». Миф этот запустили в обращение его позитивистские критики, начиная с книги О. Нейрата «Эмпирическая социология», вышедшей в 1931 г. в Вене;

потом этот упрек повторили Р. Мизес в «Кратком учебнике позитивизма» (Гаага, 1939), Э. Нагель в «Логике без метафизики»

(Гленко, Иллинойс, 1956), и др., а потом его подхватили и советские историки и философы).

Наконец, «поздний» Дильтей постоянно подчеркивал, что невозможно вообще провести резкую границу между пониманием и объяснением, и потому не следует отказываться от поиска причинных связей, как и общих логических методов, дедукции, индукции, сравнения или анало гии.

Чтобы несколько конкретизировать эти общие утверждения, отмечу, что Дильтей говорил о трех классах высказываний, имеющих законное место в науках о духе. Это: 1 ) высказывания о фактах;

2) теоремы касательно одинаковых отношений исторической действительности;

3) ценностные суждения и правила, предписывающие характер поведения. При этом первые и последние существенно отличаются друг от друга: например, политическое суждение, отрицающее Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com государственное устройство, не истинно или ложно, а справедливо или несправедливо, в зависимости от цели и ценностной ориентации, существующей в обществе. Но политическое суждение, которое говорит об отношении одного государственного института к другому, может быть как истинным, так и ложным.

Нетрудно видеть, что в основе всех этих рассуждений и в самом деле, лежит достаточно неординарная философская картина мира. Ее Дильтей представил сам, сведя в несколько тезисов главные мысли своей философии. То, что в этой философии заменило прежнего духа метафизики, Дильтей называет «интеллигенцией». Эта «интеллигенция» — не то духовное начало, которое существует в отдельном индивиде: она — процесс развития рода человеческого, который и есть «субъект», обладающий «волей познавать». Вместе с тем «как действительность» начало это существует в жизненных актах отдельных людей, каждый из которых обладает и волей, и чувством. Но существует оно именно «в тотальности человеческих натур». В итоге исторического прогресса совместной жизни людей образуются (или, как пишет Дильтей, «абстрагируются» из нее) мышление, познавание и знание. Эта целостная «интеллигенция» содержит в себе и религию, и метафизику: без них она и не «действительна», и не «действующая». Отсюда следует, что философия — это наука о действительном. Если позитивные (частные) науки (из комплекса «наук о духе» такие, как юриспруденция, этика, экономика) имеют дело с частичным содержанием этой действительности, то философия предлагает ее общее понимание, т.е. рассказывает об основаниях, на которых развиваются, взаимодействуя друг с другом, все частные науки. И потому философия, в отличие как от частных наук о духе, так и от искусства или религии, только анализирует, а не продуцирует. Поэтому ее метод можно назвать методом описательно-психологическим;

будучи обращен он к тому материалу, который дает поэзия, религия, метафизика, история, он не приводит ни к каким содержательным толкованиям, принимая этот материал как данность — но затем философия усматривает универсальные связи, например, связь, которая существует между «Натаном» Шеллинга, религиозными сочинениями Сполдинга и философскими идеями Мендельсона.

Это значит, что философия способна представить способ, каким понимали в определенную эпоху Бога, мироздание и самого человека. Или, под другим углом зрения: опираясь на знание поэзии Лессинга и других современных ему поэтов, философия способна понять тот жизненный идеал, который был характерен для той эпохи. Но — и это весьма важно — она никоим разом не может ни заменить, ни превзойти ни поэзию, ни литературу, ни метафизику: во всех них есть иррациональные момен ты, которые тоже вполне легитимны как моменты жизнепереживания и моменты познавательного процесса, входящего в состав жизнепереживания и жизнедеятельности.

Заключая, можно сделать достаточно общий, но вместе с тем существенный под углом зрения истории философии, вывод: в философской концепции Дильтея можно найти многие черты тех тенденций, которые нашли выражение и в более или менее специализированном виде оказались воплощенными в концепциях главных конкурирующих течений той эпохи: позитивизма, неокантианства, «философии жизни». В этом смысле она представляет собою промежуточный этап между классической и современной философией. Но вместе с тем она — прообраз философ ского синтеза XX столетия.

Ситуация здесь во многом аналогична той, которая была в истории европейской философии с кантианством. Ведь, с одной стороны, кантовский трансцендентализм был предшественником (не только историческим, но и генетическим) гегелевской философской конструкции: Гегель преодолевает непоследовательность кантовского дуализма. С другой стороны, та же позиция кантовского трансцендентализма оказалась в концепциях неокантианцев способом преодоления гегелевского идеалистического панлогизма: история философии как бы повернула вспять. Нечто похожее, кажется, произошло и с концепцией Дильтея. Этим можно объяснить рост интереса к наследию Дильтея в наши дни.

Познакомившись с философскими взглядами Дильтея, мы покидаем век XIX и прочно перемещаемся в следующее столетие. Поэтому, как и предыдущий раздел, мы начнем его с общего обзора проблем и тенденций этого периода, которому посвящена большая часть этой книги.

10. ЗАПАДНАЯ ФИЛОСОФИЯ В XX ВЕКЕ Что же принесла с собою новая эпоха, которую мы обозначаем этим условным термином (поскольку суть его вовсе не в хронологии) — «XX век»?

Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com После того как завершился период экономических, технических, социальных, ценностных, и наконец, философско-идеологических преобразований в Европе (хронологически это начало нашего века, а «событийно» — первая мировая война и октябрьская революция в России), те ма критического преодоления панлогистского философского идеализма мало-помалу стала неактуальной. Центр внимания перемещается на позитивные разработки. Утрата общего противника, который задавал определенное тематическое единство «критическому»

философскому течению второй половины прошлого столетия, в том числе и в отношении его конструктивных программ (ведь они тоже разрабатывались как конкурентоспособные в отношении критикуемых, и, следовательно, в той или иной степени занимались теми же проблемами, что и традиционная философия) первым следствием имела рост разнообразия тем и методов. Прежнее, почти полное, единодушие относительно основного вопроса и предмета философии кануло в Лету. Даже тогда, когда в марксистской литературе, популяризаторской или учебной, декларировалась верность их прежней трактовке, глубокие перемены фактически произошли и здесь: ведь когда ленинизм его приверженцы стали определять как «марксизм эпохи империализма и пролетарских революций», то было бы странно по-прежнему считать, что главная задача философов-ленинцев сводится к тому, чтобы снова и снова доказывать, пусть и на новом материале, первичность материи в отношении сознания. Так, собственно, никто и не считал:

говорили, что В.И. Ленин внес существенный вклад прежде всего в развитие марксистского учения о государстве, о диктатуре пролетариата, о революции, о партии и т.п., а вовсе не в аргументацию в пользу тезиса о первичности материи. Что же касается традиционной проблематики, в которой всплывает пресловутый «основной вопрос», тс отыскать что-то более весомое, чем ленинское определение материи как объективной реальности, данной нам в ощущениях (что, впрочем, тоже сомнительно, поскольку примерно так же трактовал ее еще Кондильяк), или познания как вида отражения, каковое присуще всей материи, не удавалось. К тому же и сам В.И. Ленин подчеркивал, что все это он воспринял из классических произведений, принадлежащих перу Маркса и Энгельса.

Но трудно отрицать и другое, что все философы XX века, в принципе, используют в основном понятийный аппарат прежней философии, что свидетельствует и о преемственности смыслов, предметного поля философских исследований. Поэтому даже при самой поверхностной работе по реконструкции исторических связей обнаруживается, что новые подходы и новые идеи XX века в немалой степени питаются теоретическими источниками предшествовавшей эпохи, даже если ее представления объявлены не только давно превзойденными, но даже критически преодоленными и отброшенными. При этом такая связь с предшественниками, по меньшей мере, двухслойна:

глубинный слой определен преемственностью языка;

этот уровень связи оказывается более общим, «стратегическим»: он предстает как глубинная, и потому весьма устойчивая, преем ственность всего корпуса философской мысли «европейского типа» в целостном процессе развития европейской культуры. Существует также связь между специализированными областями современных философских исследований с теми или иными конкретными философскими школами, которые в составе прежней философии сформировали специфические, относительно самостоятельные, области исследования и разработали применительно к их предметам особые методы. Так, вряд ли можно отрицать, что философская антропология XX века генетически связана с установками Л. Фейербаха;

что марксова критическая политэкономическая концепция стала источником — более того, основой — многих современных радикальных социальных теорий;

что неопозитивизм и сменивший его постпозитивизм переняли не только антиметафизический заряд позитивизма, но также его методологические принципы и его трактовку логики, превратив и то, и другое в хорошо разработанные исследовательские программы. И, конечно, никак невозможно недооценивать влияния на философию нашего времени идей Ф. Ницше (который, впрочем, и был по сути уже философом XX века — настолько отличается от «стандартов» философии XIX века, не говоря уже о классической нововременной философии, и проблематика его произведений, и стиль его мысли, и язык — хотя 15 октября 1994 года философы отметили уже стопятидесятую годовщину со дня его рождения).

Следовательно, придется несколько скорректировать представление (если оно сложилось в результате ознакомления с предшествовавшими разделами моей книги), будто бы философия второй половины прошлого века была критикой всего и вся, безоглядным разрушением прежней Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com философской культуры, революцией в сфере духа, тотальным «сожжением кораблей» и полным разрывом с европейской философской традицией. Тогда ведь философская мысль XX века предстала бы «потомком без предков», и искать у нее идейных предшественников было бы делом безнадежным. Дело, конечно же, обстоит не так. Мыслители конца прошлого столетия в позитивном плане отнюдь не были идейно бесплодны, а их критические труды практически никогда не превращались в что-то вроде негатива критикуемых ими концепций.

Тем более это верно касательно философов той эпохи, которая начиналась с Ф. Ницше и представлена его младшими современниками1, такими, как Л. Бергсон (1859—1941 ), 3. Фрейд (1856—1939), Э. Гуссерль (1859—1931 ), Г. Фреге (1848—1925). Все они были уже в куда большей степени новаторами, чем критиками концепций своих предшественников. Хотя в еще меньшей степени их можно было бы характеризовать как наследников и верных продолжателей дела предшественников.

Это не совсем точно, поскольку, по большей части, они были ненамного моложе, хотя прожили значительно дольше. Поэтому я их и отнес к следующему за Ницше поколению.

Теперь обратимся к конкретным деталям противоречивой связи философии XX века с предшествовавшей ей, «рубежной» философией, для которой равно характерны как преемственность, так и отрицание.

Если попытаться выделить главные проблемы, которым посвящены наиболее значительные работы этого периода, и обратить внимание на ведущие темы, которые были обсуждаемы наиболее активно на философских форумах, то, пожалуй, на первое место выйдет вопрос о смысле истины.


Сначала могло бы показаться, что эта тема — только продолжение движения философской мысли в наезженной прежде колее: разве не был вопрос об истине и о возможности ее достижения главным содержанием теории познания, которая, по мнению классиков марксизма, была тем немногим, что осталось от предшествовавшей философии и которая, бесспорно, стала ведущей проблемой для философов второй половины прошлого века? И разве она не сводится к попыткам ответить содержательно на тот самый «основной вопрос философии», который в начале этой гла вы был объявлен ушедшим из фокуса внимания философского сообщества? Да, конечно, преемственность тематики налицо, я и не помышляю о том, чтобы ее отрицать. Но я не случайно поставил на первое место не вопрос о возможности достижения истины (это одна из приоритет ных тем уже и у Канта, и у Юма, не говоря уж о марксистской философии), а именно проблему смысла самого понятия истины. Вопрос о возможности ее достижения, разумеется, остался, но изменения в понимании того, что такое истина, привели и здесь к радикальным переменам. У философов XX века пропало наивное доверие к результатам «положительной» науки, которое было широко распространено в ученой среде предшествовавшей эпохи (что и нашло выражение в идеологии «первого» позитивизма, несмотря на частые агностические декларации его ведущих представителей;

последние, кстати, тоже касались не содержания положительной науки, а лишь претензий прежней метафизики на постижение скрытой сущности явлений). Новые «философы науки», которые пришли на смену двум предшествующим генерациям позитивизма, развернули критику попыток безусловно рассматривать естественные науки в качестве образцовых и распространить методы этих наук на всю сферу знания. За такой критикой последовал радикальный отказ и от кумулятивистской модели развития науки, и от прежней трактовки ис тины, связанной с этой моделью. А заодно и от онтологических предпосылок теории познания в ее прежнем понимании как средства избавиться от метафизических, натурфилософских «картин мира» и заменить их проверенным, научным знанием, каковое, в его главных моментах, и объявля ется подлинным, т.е. научным, мировоззрением. Это значит, что нельзя считать, что происходило что-то вроде мелкого «текущего ремонта», замена отдельных обветшавших или отслуживших свой срок деталей преж- него здания философии как такой науки, которая воздвигнута на надежном основании достижений опытных наук, навечно сохраняющих свою ценность. Прежде всего естествознание уже нельзя стало, по большому счету, называть «опытным»: оно становилось все в большей мере «тео ретическим». Вместо того чтобы искать новые факты и ставить новые опыты, ученые занялись измышлением радикально новых идей. Здесь были получены впечатляющие результаты:

достаточно вспомнить о теории относительности и квантовой механике в физике, или о хромосомной теории в биологии. И западная философия, если оценивать ее под тем же углом зрения, не очень отставала, вопреки широко распространенному тогда в нашей стране мнению, что Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com в философии-то на Западе был тогда если не сплошной маразм, то, самое большее, жалкое эпигонство.

В чем же состояли главные новации, которые были характерны для западной философии в те годы?

Первой из таких новаций, на мой взгляд, представляет собою новая идея истины.

Не будет большим преувеличением утверждать, что философское мышление XX века и в самом деле вырабатывает новую концепцию истины. Рождается она в попытках справиться с противоречием между традиционным тезисом, который совсем недавно казался самоочевидным, — что истина одна и единственна, а также оптимистической уверенностью ученых, с которой солидаризировалось и большинство философов, что она постижима (хотя бы в принципе), и фактом многообразия сменявших друг друга и соперничавших одно с другим представлений об истине, выработанных в ходе исторического развития религии, науки и философии.

Правда, предпосылкой того, чтобы философы здесь усмотрели и противоречие, и проблему, а не тривиальную ситуацию углубления знания и преодоления досадных, но по человечески понятных ошибок, была смена приоритетов, которая произошла в предшествовавшую историческую эпоху:

религиозное, мистическое знание, базировавшееся на вере, и знание философское (метафизическое), основанное на априорных принципах, которые представлялись непосредственно очевидными, должны были сначала предоставить что-то вроде широкой автономии разным формам опытного знания и опытной науке, систематизировавшей такие знания, а потом и отойти на второй план по сравнению с ними1.

О том, что такая перемена произошла, свидетельствовало сначала появление индуктивной логики, потом устойчивое повышение ее статуса по сравнению с традиционной дедуктивной, а затем широкое распространение индуктивистских трактовок происхождения математики.

Это противоречие сначала было проблематизировано в комплексе вопросов, связанных с относительностью подлинного, т.е. научного, знания, или о статусе относительной истины.

Главными среди этих вопросов были два. Во-первых, можно ли вообще считать истинным знание относительное, т.е. несовершенное (в частном случае, неполное) знание, либо такое знание, истинность которого ограничена каким-то временным интервалом. Если все-таки можно, тогда входит ли момент заблуждения, который мы пока еще не способны определить как заблуждение, в состав относительно истинного знания? Если входит, то не становится ли граница между истиной и заблуждением слишком зыбкой и вообще неопределенной? А если не входит, то какое мы имеем право принимать за истинное то знание, которым мы только и можем обладать, т.е. знание относительное, знание несовершенное, такое знание, в составе которого, вполне возможно, и скорей всего наверняка, много неточностей и даже ошибок? Конечно, если бы кто-то, обладающий даром всеведения, посмотрел «со стороны» на отношение между знанием, которым обладает человек, и его предметом, он бы увидел, что именно в человеческих представлениях о предмете есть подлинное знание (пусть неполное, и в этом плане относительное), а что — не более чем высокомерная претензия на знание. Такую позицию мог бы занять Бог;

сам же человек, даже спустя многие годы, с высоты новых научных достижений, не в состоянии с абсолютной уверенностью отличить одно от другого, о чем и свидетельствуют все новые и новые перемены в науке и философских картинах мира. Правда, наличие ошибок в представлениях предшественников со временем становится очевидным для потомков, но разве предшественникам от этого легче?

Сначала эта щекотливая ситуация нашла выражение в оппозиции «абсолютизма» и «релятивизма»

в вопросе об истине. Приверженцы первого стали агностиками применительно к наличному знанию, а сторонники второго предлагали отвергнуть как бессмысленные не только понятие абсолютной истины, но и понятие объективной истины. А ведь это последнее было основанием всей совокупности традиционных представлений о знании и познании.

Последователи марксистского учения попытались более тонким образом преодолеть («снять») эту оппозицию, применив диалектический подход и трактуя истину не столько в качестве результата познания, сколько как бесконечный процесс приближения корпуса наличных, относительных знаний к идеальному пределу, т.е. к фактически недостижимому состоянию адекватного и полного знания об объективном мире или о какой-либо его части (каковая, кстати, столь же бесконечно сложна, как и мир в целом: например, электрон, по крылатому выражению Ленина, так же неисчерпаем, как и атом).

Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com Практика, в широком смысле слова, которая связывает человека с объективным миром, в определенных пределах все-таки позволяет отделить в составе знания истину от заблуждения. Вот пример, использованный Энгельсом для иллюстрации этого тезиса, — проверка пудинга состоит в том, что его съедают. Разумеется, такой критерий годится, если мы хотим отличить настоящий пудинг от муляжа;

но если мы вознамерились определить его химический состав, или выяснить, кто и когда его приготовил, то нам придется поискать другие критерии, столь же относительные к конкретным обстоятельствам. Примерно так же работает и наука — во всяком случае, прикладная, достижения которой люди используют в технике. Поэтому истины, которыми человек и человечество обладают, прежде всего конкретны: в рамках каждой конкретной ситуации, если вопрос поставлен правильно, можно отличить истинное знание от заблуждения, т. е.

удостовериться, в определенных пределах, в объективной истинности (или, напротив, в ложности) конкретного знания. Если же выйти за границы этой ситуации (временные, простран ственные, степени точности и т.п.), то истинное знание может превратиться в ложное;

знание, достаточное в этих конкретных условиях, может стать недостаточным в других. Это и значит, что знание предстает как относительная истина.

Хотя эта концепция тоже не стала общепринятой, но в итоге и наука, и философия XX столетия в той или иной форме равно отказываются как от претензий на абсолютное знание, так и от универсального скептицизма.


Однако продуктивная философская мысль XX столетия работает вовсе не только и не столько в рамках гносеологической программы. Даже когда исследуются знание и познание, то речь уже идет не столько о том, чтобы понять истину как многоаспектное и многоуровневое, а также как исторически изменчивое знание, лишь в бесконечной перспективе представимое как некая всеобъемлющая целостность, сколько о другом. А именно о том, что разные стороны и аспекты знания не следует «принуждать», чтобы они непременно составляли в своем непосредственном на личии, и даже в перспективе, нечто цельное как по содержанию, так и в плане единства системы методологических предпосылок и принципов1.

За пределами предмета гносеологии, видимо, имеет смысл озаботиться созданием атмосферы своеобразного философского плюрализма, которая сменила бы прежнюю установку на борьбу мнений, каковая рано или поздно рождает истину либо в результате опровержения одного из мнений как ошибочного, либо в итоге коррекции каждого из них и при Эта идея была четко выражена в принципе дополнительности Н.Бором, гениальным физиком, не чуждым философии, который вскоре стал общепризнанным и у профессиональных философов.

ведения совокупного содержания борющихся концепций к некоему общему знаменателю (не говоря уж о неизбывной «борьбе партий» в философии, которую проповедовали марксисты).

Терпимость, толерантность в пространстве мысли, аналогичная политической, религиозной и культурной толерантности, укрепившейся в мире, цивилизованном на «западный» манер, становится общепринятой нормой поведения и в западном сообществе философов. Это, конечно, предполагает отказ от прежней жесткой «объективистской» гносеологической установки. И отказ этот получает следующее обоснование: если наука, не говоря уж о философии, предлагает «ответы на вопросы», то ведь «ответ» в значительной степени зависит от «вопроса». А потому многообразию «мира вопросов» должно соответствовать не меньшее многообразие «мира ответов». Это достаточно очевидно применительно к техническим знаниям и наукам, которые используют мощную экспериментальную базу. Но может быть, по зрелом размышлении, распространено также и на область «чистых» наук (пример тому — появление целого «семейства»

геометрий и логик).

Параллельно этому в исследованиях познавательной деятельности подход «объективный» (лучше сказать — «объектный», или созерцательный) сменился «субъективным» (точнее — предметным).

Соответственно, главной целью философской и методологической критики становится уже не «субъективизм» и «субъективная слепота» тех, кто не разделяет некоего «единственно верного» и «подлинно научного» толкования1, а догматизм, который, в свою очередь, предстает не как упорная приверженность «букве», т.е. упрямая, вопреки фактам и очевидности, защита конкретного содержания того или иного тезиса, а как устарелая (если угодно, даже как тоталитарная) идеология.

В результате таких преобразований понятие истины в философии XX столетия утрачивает прежний статус, именно, статус основного гносеологического понятия, определенного достаточно однозначно. Если и сегодня можно утверждать, что вопрос об истине остался одной из главных Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com тем философии, то единства даже в использовании термина «истина», какое обыкновенно возникает в результате своего рода негласной конвенции о едином языке, (дескать, поскольку большинство уважаемых философов определяет истину так-то и так-то, то остальным нужно использовать этот термин в том же значении) у философов XX века нет. Да они к этому, похоже, уже и не стремятся. Меньшинства, входящие в философское сообщество, в полном согласии с социальной практикой современного демократического общества, получили право на собственное мнение, вместе со свободой менять это мнение сколь угодно быстро.

К примеру, определенного толкования предмета философии, или его «основного вопроса», или понятия бытия, или понятия истины, и т.д. и т.п.

Но все же, относясь с глубоким уважением к принципу плюрализма, можно попытаться предложить, из методических соображений, схематичную классификацию наиболее распространенных в современной философии подходов к этой проблеме. Я бы выделил в качестве главных, три понимания истины: экзистенциально-герменевтическое, прагматическое и лингвистическое.

Первое представлено, прежде всего, в «фундаментальной онтологии» М. Хайдеггера, концепцию которого можно с равным основанием расценить и как экзистенциалистскую, и как герменевтическую (поэтому я обозначу ее этой парой терминов, хотя потом эти направления философской мысли стали достаточно самостоятельными).

Трактовка истины у Хайдеггера и его последователей связана с экзистенциально-онтологическим пониманием историчности человеческого бытия. Истина сама мыслится как бытийная характеристика, как «событие», как то, что «случается» с человеком в его, человеческой, жизни.

Она — его истина, она выражает жизненные связи отдельного человека и «выводит» его за пределы конкретной, единичной жизненной ситуации, хотя связана с единичностью, со своеобразием бытия именно этого, отдельного человека1.

Благодаря такому бытийному «самотрансцендированию» человек становится чем-то большим, чем неповторимый набор «случайных» индивидуальных характеристик, напоминающий кучу всякого хлама, а его существование — большим, чем сумма единичных актов мышления и действия, и даже большим, чем вся совокупность жизненных актов отдельного человека, с рождения и до смерти.

Человек не способен овладеть истиной. Напротив, она — это то, что с ним бывает, «случается».

Человек не может определить ни начала, ни конца этого «случающегося», ни его характера, ни его направления;

напротив того, он заброшен в мир, это «события» демонстрируют человеку и его конечность, его пределы, и его собственные подлинные (истинные) свойства. Это вовсе не результат того, что познавательные способности человека не бесконечны, а его актуальное знание несовершенно: «случаемость» (или «случайность случающегося») следует трактовать «позитивно», как «сущность» истинного (подлинного) бытия, самой человеческой экзистенции, как следствие конечности (ограниченности, отделенности Я с его собственным миром от «иного», или от «чуждого»).

В этом смысле говорят, например: «этот поступок показал твое истинное лицо» или «вы ставите меня в ложное положение».

Нетрудно видеть, насколько отлична такая установка от трактовки истины в рамках классической теории познания, где истина понималась как «соответствия мысли с объектом». Теперь такую, коррелятивистскую, трактовку истинности если и признают, то в плане бытия такая истина все же «вторична», она не изначальна и не является ни «качеством» объекта, ни, тем паче, «качеством»

человеческого бытия. Она только «вторичная» характеристика суждения, его «претензия», которую можно оправдать post factum.

Согласно экзистенциалистско-герменевтическому подходу, изначально человек свободен. Это значит, что он может «стать личностью» (или «обрести идентичность»), а также «сохранить лицо»

или «потерять лицо»;

в терминах философских — он может обрести или утратить свое, свойственное только ему, и потому истинное (подлинное) бытие. Значит, «место» истины в такой концепции не в мире продуктов мысли, соотнесенных с предметом, а ее основание — не отношение содержания мысли к объекту. Это также не тотальность философскогознания, и даже в предельном случае истина не может быть представлена как результат богоравного созерцания сущности мира в его целостности.

Коль скоро истину нельзя рассматривать как репрезентацию состава предмета (или объекта), независимого от субъекта и от его сознания в составе знания, которым обладает человек, то Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com историчность истины как в экзистенциализме, так и в герменевтике (например, уже у В. Дильтея) — нечто иное, чем только изменчивость знаний во времени. Историчность — это нечто большее, чем хронологическая последовательность событий;

она вообще имеет только косвенное отношение к «распределению» событий по датам и по длительности их существования;

она «трансцендирует» единичное и сиюмоментное в человеческом бытии, «включает» это бытие во всеобъемлющую целостность связей культуры. Потому история и трансиндивидуальна, даже когда речь идет о конкретных индивидах, и надлична, хотя представляет собою способ человече ского бытия.

Противостояние прежним «объективизму» и «абсолютизму» сближает экзистенциалистски герменевтическую трактовку истины с другой, во многих отношениях отличной от него, — с прагматистской.

Прагматизм (представленный, прежде всего, тремя американскими философами, Ч. Пирсом, В.

Джемсом и Д. Дьюи) историки философии обычно рассматривают как вариант позитивизма, и в общем плане против этого вряд ли нужно возражать. Однако в вопросе об истине разница между «стандартным» позитивизмом и прагматизмом принципиальна. Отсюда проистекает тот факт, что тему истины сами представители этого течения часто выдвигали на передний план;

например, В.

Джемс вообще определял прагматизм как «теорию истины». И к проблеме опыта как базиса знания, которая была центральной в позитивизме, представители прагматизма подходят существенно иначе, акцентируя внимание на человеческих действиях, а не на чувственных данных.

В концепции прагматизма истина тоже относительна, и тоже не в смысле изменчивости знаний во времени (или, скажем так, не только и не столько в этом смысле): ведь, с его точки зрения, временность истины связана с динамизмом и «контекстуальностью» человеческих действий, человеческого поведения1. Но в прагматизме истина — не «субстанция», обеспечивающая связь событий и индивидов в историческом целом культуры, а «функция», которую выполняют духовные образования в сфере практического действия. Поэтому она «размещена» в простран стве условий человеческого действия, между предпосылками и следствиями действия. И по этой причине на авансцену могут выступать то контекстуально-временной, бытийный (экзистенциальный) аспект истины, то ее логический аспект. И то, и другое обнаруживается в важнейшем «качестве» истины, в ее свойстве быть верифицируемой в процессе «применения», в ходе человеческого действия. Это не следует смешивать с той проверкой практикой или экспериментом, о которой говорили сторонники репрезентативистской трактовки истины в рамках теории познания как «отражения» объективной реальности: такая проверка только удостоверяет истинность суждения, а вовсе не делает его истинным. С точки зрения прагматизма, в самом свойстве верифицируемости состоит инструментальный характер истины: до верификации (и да же после того, как она состоялась) говорить об истинности просто-напросто бессмысленно.

При этом, согласно установкам прагматизма, действие следует понимать в самом широком смысле, включая сюда и повседневную деятельность отдельного человека, и нравственный выбор, и философские размышления.

Неопозитивистская трактовка истины (как и позитивистская, из предшествовавшего периода в развитии европейской философии), в отличие от обоих вышеозначенных направлений, связана прежде всего с научно-исследовательской практикой. Необходимой предпосылкой самого существования науки является наличие «стандартных» норм и критериев научности, общезначимых для всего научного сообщества. Поэтому для неопозитивизма, аналогично представлениям классической философской традиции, подлинное знание должно обладать максимумом уни Нетрудно усмотреть сходство между представлениями прагматизма о «контекстуальности» человеческих действий, их зависимости от конкретной ситуации, и трактовкой историчности («случаемости») человеческого бытия в экзистенциализме. Особенно явственна эта близость в трактовке истины в «инструменталистском» варианте прагматизма, представленном в логическом учении Д. Дьюи.

версальности, ясности и очевидности, а общезначимость научных понятий предстает как безусловная ценность1.

Но все же это сходство классического философского представления об истине и неопозитивистской ее трактовки скорее внешнее: ведь в основах первого и второго лежат принципиально разные образы науки и научного знания. Классическая философия, упрощенно говоря, унаследовала и разрабатывала идеи античной философии, и поэтому она представлялась Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com самой себе метафизикой, «знанием принципов», глубочайших оснований бытия. Главным, если не единственным, органом подлинного познания в ней выступал разум (в этом лежат исторические корни кантовской «критики разума», и прежде всего «чистого разума»). Исследовательские операции разума, соответственно, представлялись основанными вовсе не на опыте (не говоря уж о том, чтобы расценивать их как продукт физиологических процессов в мозгу), а на универсальных логических правилах, которые считались одновременно и фундаментальными законами всего мироздания. Поэтому наука логика, и только она (мы, конечно, имеем в виду позицию главного течения классической философии — рационалистского) призвана была обеспечить объективность истины, вырабатывая способы проверки знания и средства представления истинного знания.

Декарт облек эту традиционную «идеологию науки», связанную с ее платонистскими корнями, в форму методологической концепции. Коль скоро такую идеологию принимали, открывалась очевидная возможность не только совместить, но и отождествить философскую «онтологию» с результатами математического теоретического естествознания в рамках универсальной философской конструкции. В современной науке вообще, и, в частности, у непосредственной на следницы классического естествознания, физики XX века, от всего этого уже мало что осталось:

разделение физики на теоретическую и экспериментальную, на фундаментальную и прикладную (например, техническую) предполагает совсем другие онтологические включения и интер претации. Не будет преувеличением утверждать, что здесь используется новое понятие реальности. И это — следующее, может быть, самое фундаментальное и принципиальное новшество в философии XX столетия.

Идеология неопозитивизма, и поныне самая влиятельная в сообществе ученых, эти перемены учитывает: в ней «принцип» и «основание» как логические категории явно приоритетны по отношению к унаследованным от классической эпохи понятиям «закона» и «причины». Ведь Конечно, учитывая сложность познавательного процесса, как сама наука, так и ее позитивистски ориентированная методология в XX столетии усматривают разницу между предварительными и окончательными результатами исследования, а также между логикой исследования и логикой представления конечных результатов.

исследование природы и представление его результатов требуют не только общих (общезначимых) правил мышления и аргументации — они, без всякого сомнения, нуждаются в наблюдении, эксперименте и измерении, в весьма непростых инструментах, используемых в каждом из перечисленных моментов познавательной деятельности, и наконец, в изощренных процедурах интерпретации результатов всего этого. Отсюда вырастает совсем «неклассическая»

проблема: согласования измерительных средств, средств наблюдения и экспериментирования с теоретико-математическими формами рассуждения и представления результата.

В поисках общих принципов решения этой проблемы возникает новая философская онтология в роли научной теории реальности. Фундаментальные критерии научности, такие, как требование наблюдаемости и выразимости средствами математики (с ними связано и требование измеримости), предстают одновременно и как онтологические характеристики. Казалось бы, это означает если не возрождение классической идеалистической картины мира, восходящей к Пла тону и Пифагору, с некоторыми поправками и в других терминах, то уж наверняка своего рода синтез такой картины с элементами эмпиристского подхода, противопоставляемого ей во второй половине прошлого века. Однако это вовсе не так — нетрудно понять, что выразимость матема тическими средствами не тождественна математической «природе» (в том смысле, как это понимал, к примеру, Пифагор), а требование наблюдаемости просто-напросто наглядно противоречит античному идеалу теоретического знания.

Принятие двух упомянутых выше критериев научности в качестве онтологических характеристик, таким образом, сделало нормы мышления классической метафизики и ее представления о подлинном знании частично недостаточными, а частично даже бессмысленными. Критерии яс ности знания и его логической последовательности, конечно, сохраняются (даже требование интерсубъективной очевидности по-прежнему действует). Но теперь ученые не признают возможным ни в одной области (вплоть до космологии) никакое «чистое естествознание», которое не нуждалось бы ни в эксперименте, ни в наблюдении;

более того, отвергнута и принципиальная возможность трактовать подобные конструкции как априорные схемы, предваряющие актуальное (как опытное, так и теоретическое) исследование. Напротив, предварительным условием, предъ являемым всякой естественно-научной гипотезе, выдвигаемой на роль будущей теории, стало требование, чтобы она удовлетворяла принципу наблюдаемости, т.е. приводила к таким выводам, которые можно было бы подтвердить именно в наблюдении и эксперименте.

Зотов, А.Ф. = Современная западная философия: Учеб./А.Ф. Зотов.— 2-е изд., испр.— М.: Высш. шк., 2005.— 781 с. ISBN 5-06-005107- Янко Слава || Библиотека Fort/Da || http://yanko.lib.ru || http://yanko.lib.ru/gum.html || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com Критика панлогизма1 и распространение позитивистской программы не только привели к появлению индуктивной логики, которая, само собой понятно, вторична по отношению к опытному материалу. Такая смена мировоззренческой и методологической позиции была в равной степени условием возникновения неевклидовых геометрий в дополнение к евклидовой;

релятивистской и квантовой механики в дополнение к классической;

и наконец, «неклассических»

логик в дополнение к традиционной.

Это значит, что логика, подобно математике, из учения о мире в его самых глубоких основах (на что она претендовали в панлогистской метафизике), или науки о структурах бытия и знания (за что ее принимали материалистические критики гегельянства) стала не чем иным, как моментом языка науки, который, если перефразировать марксово выражение, есть непосредственная действительность научной мысли. Поэтому предметом логики как науки становится логический анализ языка, который теперь может быть применен как ко всеобщим формальным структурам научного интеллектуального инструментария, так и к структуре деятельности, в ходе которой используется наука, т.е. к функциональным связям, как они возникали при генезисе современной науки, как они обретали научную ценность посредством верификации и фальсификации, как они достигали точного представления результатов научного исследования в виде теорий. Так сформировалась лингвистическая философская программа, у истоков которой стояли Л.

Витгенштейн, М. Шлик, Р. Карнап и др.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 28 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.