авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 17 | 18 || 20 | 21 |   ...   | 27 |

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ПРОФСОЮЗОВ К 25-летию научной и педагогической деятельности в СПбГУП ...»

-- [ Страница 19 ] --

Лихачев недаром особо выделял в трудах Л. Н. Гумилева «опыт ре конструкции» русской истории IX–XIV веков: «Это именно реконструк ция, где многое раскрывается благодаря воображению ученого. Такой опыт реконструкции, даже не будучи во всем достоверен, имеет все пра ва на существование. Если идти вслед за бедными источниками, пос вященными этому времени, устанавливать только то, что может быть установлено с полной достоверностью, то все равно мы не гарантиро ваны от недопонимания истории, ибо историческая жизнь несомненно богаче, чем это можно представить только по источникам. И все-таки любое, самое строгое следование за источниками невозможно без эле ментов реконструкции» [20].

С полным правом мы можем отнести эти слова и к одному из самых значительных историко-культурологических трудов самого Лихачева — «Культура Руси времен Андрея Рублева и Епифания Премудрого» [21].

«То, что было известным как время поражения русской культуры, ко нец периода монголо-татарского завоевания и времени междуусобной вражды князей, оказывается также временем культурного триумфа, — пишет об этом лихачевском шедевре Р. Милнер-Гулланд. — …Харак теристика Лихачевым позднего средневековья как времени не только Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры потенциальных, но и реальных достижений... вызвала достаточное ко личество прямой и непрямой критики. В частности, историки искусст ва увидели в этом покушение на их священную территорию, а византи нисты различных дисциплин, как на Востоке, так и на Западе, увидели в этом угрозу своим концепциям “заката и упадка” православной Евро пы в конце эпохи правления Палеологов» [22].

На упомянутую «прямую и непрямую критику» (отметим почти до словное совпадение ее характеристики у Р. Милнер-Гулланда с выше приведенной гумилевской цитатой) Лихачев реагировал сдержанно, но очень показательно: «Приходится пожалеть, что у нас слишком мало литературоведов-энциклопедистов, литературоведов, выходящих за пре делы своих излюбленных, специальных тем» [23]. Не вызывает ни ма лейшего сомнения, что в числе немногих современников-«энциклопе дистов» Лихачев мыслил прежде всего Льва Николаевича Гумилева.

До сего момента мы отмечали лишь совпадения и, так сказать, «сим фонизм» в позициях ученых, но пора поговорить и о том, что их, безу словно, разделяло: «Я писал положительные отзывы на рукописи та лантливейшего историка-фантаста евразийца Л. Н. Гумилева, писал предисловия к его книгам, помогал в защите диссертации. Но все это не потому, что соглашался с ним, а для того, чтобы его печатали. Он (да и я тоже) был не в чести, но со мной, по крайней мере, считались, вот я и полагал своим долгом — ему помочь, чтобы он имел возмож ность высказать свою точку зрения, скреплявшую культурно разные на роды нашей страны» [24]. Несогласие между Лихачевым и Гумилевым, как мы полагаем, возникает прежде всего из-за того, что первый решал проблему отношения России к Европе чисто культурологически, тогда как второй подходил к ней с точки зрения этногенеза, оставляя куль турологический аспект в качестве вспомогательного компонента своей методологии.

Для Гумилева вся специфика отношений России как с Западом, так и с Востоком раскрывается как частный случай общего закона историче ского бытия этноса с момента его рождения (вследствие пассионарного толчка) до момента его заката и гибели. «Сама идея “отсталости” или “дикости” может возникнуть только при использовании синхронисти ческой шкалы времени, когда этносы, имеющие на самом деле различ ные возрасты, сравниваются, как будто они сверстники. Но это столь же бессмысленно, как сопоставлять между собой в один момент профес сора, студента и школьника, причем все равно по какому признаку: то ли по степени эрудиции, то ли по физической силе, то ли по количеству волос на голове, то ли, наконец, по результативности игры в бабки....

Цивилизованные ныне европейцы стары и потому чванливы и гордят ся накопленной веками культурой, как и все этносы в старости, но она же напомнит, что в своей молодости они были дикими франками и нор Лихачев и Гумилев: спор о евразийстве маннами, научившимися богословию и мытью в бане у культурных в то время мавров. … О цивилизованности средневековых немцев и французов говорить особенно нечего. В эпоху Гогенштауфенов и “ку лачного права” Германия, как и Франция в конце Столетней войны, была еще весьма неуниверситетской страной. А какими они станут в эпоху обскурации (этнической “старости”. — Примеч. авт.) мы можем толь ко гадать» [25].

С точки зрения Гумилева, подлинной проблемой для России были и остаются не контакты с Западом сами по себе, а то, в каком «эт ническом состоянии» Россия на эти контакты выходила и выходит (и, соответственно, в каком «этническом состоянии» находится в это время как весь «европейский суперэтнос», так и конкретный объект контакта в частности).

Именно поэтому еще в те времена, когда концепция «общечеловече ских ценностей» стараниями М. С. Горбачева и его соратников приоб рела в СССР идеологический статус «священной коровы», ученый пи сал: «Все разговоры о приоритете общечеловеческих ценностей наивны, но не безобидны... Реально для торжества общечеловеческих ценно стей необходимо слияние всего человечества в один единственный гипер этнос... Но даже если представить себе слияние человечества в ги перэтнос как свершившийся факт, то и тогда восторжествуют не обще человеческие ценности, а этническая доминанта какого-то конкретного суперэтноса. Вхождение в чужой суперэтнос всегда предполагает отказ от своей собственной этнической доминанты… Ценой входа в цивили зацию станет для нас господство западноевропейских норм поведения.

И легче ли окажется от того, что эти системы ценностей неправомерно названы общечеловеческими…» [26].

Стоит ли как-то оспаривать сказанное? Думается, что нет, хотя бы потому, что в нашей сегодняшней жизни можно воочию наблюдать не которые «ценности победившего этноса» каждый день: либо на телеэк ране — как многочисленные российские переложения фильма «Однаж ды в Америке», либо — хуже того — в окружающей действительности (примерно так же, видимо, рассуждают и французы, сознательно огра ничивающие приток голливудской продукции даже ценой встречных американских ограничений на французские вина и коньяки).

Впрочем, ясное понимание этнических «возможностей» народа в данный момент его исторического бытия может, по мнению Л. Н. Гу милева, позволить прозорливому политику выстроить мудрую линию поведения даже в безнадежной стадии этнической «обскурации», в мо мент распада этноса. Примером здесь является «гений Александра Нев ского», заслуга которого «заключалась в том, что он своей дальновидной политикой уберег зарождавшуюся Россию в инкубационной фазе ее эт ногенеза, образно говоря, “от зачатия до рождения”» [27]. Ученый очень Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры ярко описывает трагическую дилемму великого князя: с кем быть — с Ордой против Запада или наоборот? Сказать, что у Александра Нев ского были основания любить Орду — никак нельзя, если вспомнить хотя бы, что именно там, в Орде, ханша Туракина, поверив навету, от равила его отца. Но Запад — Тевтонский орден — для русского кня зя представлял большую опасность. Монголы были вполне веротерпи мы — религиозно толерантны, как сейчас принято говорить, а рыцари ордена — нет. Это рыцари Четвертого Крестового похода разграбили христианский Константинополь в 1204 году, оправдывая содеянное тем, что «православные — такие еретики, что от них самого Бога тошнит»

[28]. (Кстати, недавно, в 2004 г., через 800 лет после описываемых со бытий представитель Папы Римского извинялся за случившееся тогда перед Константинопольским патриархом. Наверное, еще через 800 лет и сербы дождутся извинений за недавние бомбардировки Белграда авиа цией НАТО…) Реальный смысл гумилевского евразийства — в наличии у современ ной России политического выбора. К примеру: куда разворачивать газо и нефтепроводы? С кем дружить и против кого? А присущую историосо фии XVIII–XIX веков оценочность — будь то западническое признание «отсталости» России или, напротив, славянофильское утверждение ее «преимущества» перед Западом — Л. Н. Гумилев «выносит за скобки»

исследования проблемы как устаревшую.

Для Лихачева Россия, безусловно, является частью Европы, ибо со ставляет с ней единую культурную систему. Обоснованному Гумиле вым евразийскому «русскому этногенезису» он противопоставляет свой, безусловно европейский — то есть единый с европейскими народами — «русский культурогенезис», блестяще изложенный им в «Культуре Руси времен Андрея Рублева и Епифания Премудрого» (ввиду особого зна чения данного фрагмента процитируем его полностью): «XIV в. — век Предвозрождения — является одновременно веком интенсивного сло жения элементов национальных культур по всей Европе. Момент нацио нального самосознания — один из показательных для эпохи нарожда ющегося гуманизма. Во Франции к этому времени относятся деяния Жанны д’Арк, призывы в литературе к единству французов, к прекраще нию феодальных распрей. Крепнет французское национальное самосо знание. Оформляется среднефранцузский язык. В Италии на рубеже XIII и XIV веков образуется общеитальянский язык. Призывы к объедине нию Италии звучат в произведениях Данте и Петрарки. Патриотическое чувство итальянцев, видевших в римлянах своих предков, — один из са мых мощных стимулов возрождения классической древности в Италии.

В Англии к концу XIII — началу XIV века относится слияние англосак сов и норманнов в одну английскую национальность. В 1362 году в анг лийском суде вместо французского вводится английский язык. В 1362– Лихачев и Гумилев: спор о евразийстве 1364 годах парламент впервые открывается речами канцлера на общена родном английском (так называемом среднеанглийском) языке. В конце XIII — XIV веке создается общенемецкий язык.

XV век — век гуситских войн и национального подъема в Чехии.

Подобно этому в России к XIV–XV векам относится сложение русской национальной культуры. Национальные элементы отдельных культур, возникнув почти одновременно по всей Европе, получают реальную опору в организации собственного национального русского государства.

Вот почему национальное своеобразие русской культуры XIV–XV веков выражено особенно отчетливо. Крепнет единство русского языка. Рус ская литература строго подчинена теме государственного строительства.

Русская архитектура все сильнее выражает национальное своеобразие.

Распространение исторических знаний и интерес к родной истории вы растают до широчайших размеров. Сложение элементов национальных культур по всей Европе тесно связано с культурными явлениями, пред возвещавшими блестящую культуру Возрождения» [29].

Именно на таком понимании культурного единства России и Евро пы Лихачев и основывает свой вывод о России как неотъемлемой части Европы: «В своей культуре Россия имела чрезвычайно мало собственно восточного. Восточного влияния нет в нашей живописи. В русской ли тературе присутствует несколько заимствованных восточных сюжетов, но эти восточные сюжеты, как это ни странно, пришли к нам из Евро пы — с Запада или с Юга. Характерно, что даже у “всечеловека” Пуш кина мотивы из Гафиза или Корана почерпнуты из западных источни ков. Россия не знала и типичных для Сербии или Болгарии (имевшихся даже в Польше и Венгрии) “потурченцев”, то есть представителей ко ренного этноса, принявших ислам.... Для существования и разви тия настоящей большой культуры в обществе должна наличествовать высокая культурная осведомленность, более того — культурная среда, среда, владеющая не только национальными культурными ценностями, но и ценностями, принадлежащими всему человечеству. Такая культу росфера — концептосфера — яснее всего выражена в европейской, точ нее в западноевропейской, культуре.... Европейская культура — куль тура общечеловеческая. И мы, принадлежащие к культуре России, долж ны принадлежать к общечеловеческой культуре через принадлежность именно к культуре европейской» [30].

Все сказанное не может не породить вопрос: можно ли считать по зицию Лихачева в идейно-философском плане либеральным вариантом западничества, а в историко-культурном — вариантом европоцентриз ма? Впрочем, с западничеством Лихачева (как и с евразийством Гуми лева) все более или менее ясно: он отнюдь не склонен видеть в Западе некий «идеал», которому должна следовать «отсталая» Россия (а какое же западничество без этого?). Другое дело, что «игра» отечественных Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры интеллектуалов «в азиатчину» («Да, скифы мы, да, азиаты мы!..») для Лихачева, по всей видимости, была в лучшем случае неприятным ко кетством, в худшем — политической безответственностью: «Россия по своей культуре отличается от стран Запада не больше, чем все они раз личаются между собой: Англия от Франции или Голландия от Швейца рии. В Европе много культур» [31].

С «европоцентризмом» Лихачева сложнее, ибо, в отличие от Льва Гу милева, он, говоря об общечеловеческом характере европейской культу ры, склонен настаивать на ее качественном отличии от всех прочих исто рически сложившихся на настоящий момент мировых культурных вер сий, и в этом либеральный и демократичный Лихачев, как ни странно, куда менее толерантен, чем автократ-евразиец Гумилев. Вряд ли Дмит рий Сергеевич не понимал этого. «Европоцентристской» проблематике он посвятил специальную речь, подготовленную для международной конференции «Великая Европа культур», которая проходила в римском католическом университете Ла Сапиенца в апреле 1991 года [32].

Как отмечалось выше, опорой европейской культуры Лихачев счита ет христианство — прежде всего потому, что оно внесло в европейскую культуру личностное начало. Это тем более знаменательно, что пробле ма христианства была традиционно болезненной еще для основополож ников евразийства. Так, например, Г. П. Струве открыто иронизировал над декларативным признанием Православия одним из устоев будущей «идеальной России»: «Как сочетать это с евразийской — а тем более ту ранской — природой “Российского мира”, было секретом евразийцев»

[33]. Л. Н. Гумилев обходил этот вопрос, трактуя религию только как выражение «негативного» или «позитивного» миросозерцания того или иного этноса (системы или антисистемы [34]). Д. С. Лихачев же, вслед за христианскими апологетами, прямо ставит именно христианство нрав ственно выше всех остальных религий как единственную из них, «в ко торой Бог — личность» [35], способная понимать и страдать.

Второй аспект европейской культуры, утверждающий в глазах Ли хачева ее превосходство, — универсализм, то есть восприимчивость к другим культурам. Здесь ученый продолжает линию «пушкинской речи»

Достоевского: «Мы дружественно, с полной любовью приняли в душу нашу гениев чужих наций, всех вместе, не делая преимущественных племенных различий. Да, назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только стать братом всех людей. О, все это славянофильство и западничество наше есть одно только великое у нас недоразумение, хотя исторически и необходимое» [36].

И еще один «европейский принцип», на котором как на «всечелове ческом» настаивает академик Лихачев — это принцип свободы, и преж де всего свободы внутренней, свободы творческого самовыражения лич Лихачев и Гумилев: спор о евразийстве ности. Здесь его позиция с позицией евразийцев расходится более всего, ибо евразийцы требовали ограничения личной свободы ради укрепле ния государства. Как пишет Н. А. Бердяев, у евразийцев «государство объемлет все сферы жизни и совершенное государство окончательно должно захватить все сферы жизни, организовать всю жизнь, не оставив места для свободного общества и свободной личности. С точки зрения истории идей вы узнаете старую утопию, изложенную в “Государстве” Платона» [37].

Л. Н. Гумилеву, несомненно, импонировал пафос товарищества и взаимовыручки в «Ясе» Чингис-хана: «Законы Чингис-хана карали смертью за убийство, блуд мужчины и неверность жены, кражу, грабеж, скупку краденного, сокрытие беглого раба, чародейство, направленное ко вреду ближнего, троекратное банкротство, то есть невозвращение долга, и невозвращение оружия, случайно утерянного владельцем в по ходе и в бою. Так же наказывался тот, кто отказал путнику в воде или пище. Неоказание помощи боевому товарищу приравнивалось к самым тяжким преступлениям. Более того, Яса воспрещала кому бы то ни было есть в присутствии другого, не разделяя с ним пищу... Предателей и гостеубийц уничтожали беспощадно вместе с родственниками, ибо, счи тали они, склонность к предательству — наследственный признак» [38].

«Чингис, — заключал Гумилев, — сделал из своих подчиненных органи зацию фазы этнического подъема, с общественным императивом: “Будь тем, кем должен быть”. Называть эту фазу этногенеза “крепостным пра вом” неточно, ибо “закрепощены” были все, включая хана» [39].

Вряд ли Д. С. Лихачев тяготел к анархизму, но всевластие государ ства трактовалось им как проявление зла в европейской (и, соответ ственно, в русской) культуре: «Зло выполняет негативную миссию, ата куя наиболее характерные черты культуры. Чем сильнее добро, тем опас нее его “противовес” — зло, несущее в себе индивидуальные черты культуры, но опять-таки со знаком минус. Так, например, если народ щедр и щедрость его является наиболее важной чертой, то злое начало в нем будет расточительство, мотовство. Если наиболее приметная черта народа состоит в точности, то злом окажется несгибаемость, доведен ная до полной бессердечности и душевной пустоты. … Из сказанно го мною о характерных особенностях зла становится понятным, поче му в европейской культуре зло проявляет себя прежде всего в борьбе с личностным началом в культуре, с терпимостью, со свободой творче ства, выражает себя в антихристианстве, в отрицании всего того, в чем состоят основные ценности европейской культуры. … Русская куль тура всегда была по своему типу европейской культурой и несла в себе все три отличительные особенности, связанные с христианством: лич ностное начало, восприимчивость к другим культурам (универсализм) и стремление к свободе.... Поразительно, что атакам зла подвергались Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры в русской культуре все ее европейские, христианские ценности: собор ность, национальная терпимость, общественная свобода. Зло действо вало особенно интенсивно в эпоху Ивана Грозного (она не была ха рактерной для русской истории), в царствование Петра Великого, когда европеизация соединялась с закабалением народа и усилением государ ственной тирании. Своего апогея атаки зла в России достигли в эпоху Сталина и “сталинщины”» [40].

В общем, «европоцентрический» пафос Д. С. Лихачева оказывает ся, как мы видим, пафосом «культуроцентрическим», близким по духу даже таким критикам Запада, как «почвенник» Достоевский или, если обратиться к нашим дням, А. А. Зиновьев: «Западноевропейская куль тура сложилась как культура высочайшего интеллектуального, мораль ного и профессионального уровня, причем с утонченным и чрезвычайно строгим эстетическим вкусом. Создатели ее были выдающиеся таланты и гении. Эта культура сыграла беспрецедентную роль в просвещении и нравственном совершенствовании человечества. Она аристократична и элитарна в том смысле, что не опускалась добровольно или по при нуждению до плебейского уровня масс, а, наоборот, возвышала массу до высочайшего интеллектуального, морального и эстетического уровня своего времени» [41]. Вряд ли кто-нибудь из евразийцев — от Н. С. Тру бецкого до Л. Н. Гумилева — смог бы всерьез отрицать подобную ха рактеристику.

В проевропейской позиции Д. С. Лихачева необходимо отметить и еще один очень существенный мотив, кажется, полностью проигнори рованный как классическим евразийством 1920-х годов, так и евразий ским модернизмом в лице Л. Н. Гумилева — университетское образо вание. Высшее образование по западноевропейскому университетскому образцу — детище Петра I. Отсутствие высшей школы в допетровской Руси было «козырным тузом» западников в самых ранних спорах со славянофилами. А ведь академическая наука, неотделимая от универ ситетского образования, — необходимое условие полнокровной жиз ни России в новое время, вплоть до ее способности себя защищать (эту мысль в отношении реформ Петра I, как нам кажется, впервые озвучил Н. А. Бердяев в «Русской идее» [42]).

Способность развивать и (или) усваивать приходящие в какие-то моменты нашей истории передовые, преимущественно западные тех нологии — это один из бесспорных факторов жизнеспособности на ции и государства. Так, например, приглашенные Петром учителя немцы — один из ярких эпизодов подобных просветительских контак тов. Вот и Дж. Биллингтон, глава библиотеки Конгресса США и лич ный знакомый Д. С. Лихачева, в своей достаточно давней, ныне уже классической работе о России «Икона и топор» (1966) отмечал, что еще до Петра I, в XVII веке, во времена войн царя Алексея Михайловича Лихачев и Гумилев: спор о евразийстве с Польшей, поляки завидовали «голландским хитростям» русской ар мии, так как протестантская Голландия была готова делиться военно технической мыслью с православной Московией, а не с католической Речью Посполитой [43].

Отрицать эту образовательную зависимость России от Запада по меньшей мере опрометчиво и в наши дни, после очевидной дегра дации российской высшей школы в кризисные 1990-е годы. Между тем классические западные университеты не переживали в последние века влияния подобных социальных катастроф. Потому базисные для выс шей школы вещи: безопасность, высокий кадровый потенциал, ориен тация на достижение студентами серьезных учебно-научных результа тов, устойчивые критерии качества обучения — сохраняются там как инвариант при внешних трансформациях.

Беспокойство и забота академика Лихачева о завтрашнем дне россий ского университетского образования, по всей видимости, тоже влияли на его «европоцентризм». Он пишет: «Что же делать сейчас, в пору дей ствительной отсталости и катастрофического падения культуры? Ответ, я думаю, ясен. Кроме стремления к сохранению материальных остатков старой культуры (библиотек, музеев, архивов, памятников архитектуры) и уровня мастерства во всех сферах культуры, надо развивать универ ситетское образование. Здесь без общения с Западом не обойтись...

Европа и Россия должны быть под одной крышей высшего образова ния» [44].

Таким образом, если «евразийство» Гумилева утверждает наличие у России политического выбора, то «западничество» Лихачева дока зывает, что культурного выбора у нее нет. Это европейский выбор, он был сделан еще Древней Русью и не может быть изменен — как сущ ностный признак отечественной культуры.

Примечания 1. См., например, трактовку Л. Н. Гумилевым версии событий 1113 года в изложении В. Н. Татищева (Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М. :

Мысль, 1989. С. 324).

2. Лихачев Д. С. Предисловие // Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь.

С. 7.

3. Там же. С. 10.

4. Лихачев Д. С. Культура как целостная среда // Лихачев Д. С. Избранные труды по русской и мировой культуре. СПб. : СПбГУП, 2006. С. 358–359.

5. Лихачев Д. С. О русской интеллигенции // Там же. С. 384.

6. Гумилев Л. Н. Бремя таланта // Гумилев Л. Н. Дар слов мне был обещан от природы : лит. наследие. Стихи. Драмы. Переводы. Проза. СПб. : Росток, 2004. С. 315.

7. Там же. С. 313.

Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры 8. Чаадаев П. Я. Философические письма. М. : АСТ, 2006.

9. См.: Кожинов В. Пушкин и Чаадаев // Петр Чаадаев: pro et contra. СПб. :

РХГИ, 1998. С. 712.

10. Герцен А. И. Сочинения : в 9 т. М. : Гослитиздат, 1957. Т. 5. С. 139.

11. См. об этом: Струве Г. П. Русская литература в изгнании. Париж ;

М., 1996. С. 44.

12. Там же. С. 43.

13. Евразийская хроника. Париж, 1927. Вып. 7. С. 17.

14. Там же.

15. См.: Трубецкой Н. С. История. Культура. Язык. М. : Прогресс, 1995. (Фи лологи мира).

16. См.: Сто русских философов. М. : Мирта, 1995. С. 258.

17. Лихачев Д. С. Петровские реформы и развитие русской культуры // Лиха чев Д. С. Избранные труды по русской и мировой культуре. С. 164.

18. Там же. С. 170.

19. Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. С. 602–603.

20. Лихачев Д. С. Предисловие. С. 7.

21. Попутно отметим хронологическую «взаимодополняемость» историко культурологических реконструкций Гумилева и Лихачева: гумилевский очерк завершается XIV веком, работа Лихачева посвящена XIV–XV векам. В оценке же исторической специфики последующего «московского» периода XVI–XVII ве ков и Петровских реформ оба ученых, как уже говорилось, вполне солидарны.

Впрочем, думается, небесполезно будет напомнить, что русские XVI–XVII ве ков имеют также историко-культурологические «версии» в трудах А. М. Пан ченко — ученика Д. С. Лихачева и друга Л. Н. Гумилева.

22. Milner-Gulland R. Dmitrii Sergeevich Likhachev (1906–1999) // Slavonica.

Shefeld, 1999/2000. Vol. 6, № 1. Р. 148.

23. Лихачев Д. С. Прогрессивные линии развития в истории русской литера туры // Лихачев Д. С. Избранные труды по русской и мировой культуре. С. 86.

24. Лихачев Д. С. О русской интеллигенции. С. 414.

Заметим, что последнее замечание четко отграничивает евразийство Л. Н. Гу милева от евразийства с мракобесным, черным характером (по выражению Лиха чева), которое стремится оторвать интеллигенцию от народа (Там же. С. 384).

25. Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. С. 383–384.

26. Гумилев Л. Н. Ритмы Евразии: эпохи и цивилизации. М. : АСТ, 2005.

С. 189–190.

27. Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. С. 544.

28. Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. Л. : Гидрометеоиздат, 1990.

С. 24.

29. Лихачев Д. С. Культура Руси времен Андрея Рублева и Епифания Премуд рого // Лихачев Д. С. Избранные труды по русской и мировой культуре. С. 96–97.

30. Лихачев Д. С. Культура как целостная среда. С. 359–360.

31. Лихачев Д. С. О русской интеллигенции. С. 384.

Лихачев и Гумилев: спор о евразийстве 32. Лихачев Д. С. Три основы европейской культуры и русский историче ский опыт // Лихачев Д. С. Избранные труды по русской и мировой культуре.

С. 363–370.

33. Струве Г. П. Указ. соч. С. 44.

34. Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. Гл. XI. § 69 : Выбор совести.

35. Лихачев Д. С. Три основы европейской культуры и русский историче ский опыт. С. 365.

36. Достоевский Ф. М. Дневник писателя. СПб. : Дмитрий Буланин, 2001.

С. 677.

37. Бердяев Н. А. Утопический этатизм евразийцев // Н. А. Бердяев о русской философии. Свердловск, 1991. С. 200.

38. Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. С. 447–448, 450.

39. Там же. С. 448.

40. Лихачев Д. С. Три основы европейской культуры и русский историче ский опыт. С. 366–369.

41. Зиновьев А. А. Запад. Феномен западнизма. М. : Центрполиграф, 1995.

С. 315.

42. Бердяев Н. А. Русская идея. Харьков : Фолио ;

М. : АСТ, 1999. С. 18.

43. Биллингтон Дж. Икона и топор. Опыт истолкования русской культуры.

М. : Рудомино, 2001.

44. Лихачев Д. С. Русская культура в современном мире // Лихачев Д. С. Из бранные труды по русской и мировой культуре. С. 207.

4.3. ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ: ЯВЛЕНИЕ И СУБЪЕКТ РОССИЙСКОЙ КУЛЬТУРЫ О РОЛИ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ В ЖИЗНИ СТРАНЫ* Вопрос о роли интеллигенции в жизни России тесно связан с пробле мами национальной элиты. Какую роль интеллигенция играет сегодня, какую роль может и должна играть? Может ли она быть локомотивом культурного и социально-экономического развития страны, духовно нравственным примером для соотечественников, «совестью нации», «ге нератором идей», «проводником по дороге в будущее» и т. п., либо по добные надежды безосновательны? Не остался ли от российской интел лигенции лишь исторический миф, и можно ли на нее в случае реального существования распространить понятие элиты? — Ответы на эти вопро сы приходится начинать с осмысления самого понятия интеллигенции.

ПОНЯТИЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ Интеллигенция — один из самых популярных и расплывчатых тер минов как в науке, так и в общественной практике России. Не случайно ее называют «самым таинственным персонажем российской истории», который окружен «ореолом противоречивых мифов, гипотез, контроверз и плохо совместимых фактов» [1]. Трудно найти категорию населения, на которую бы в нашем отечестве обрушивалось столько похвал и осуж дения одновременно. Особенно острой становится дискуссия о ее роли и судьбах в бурные, переломные для страны периоды истории.

В начале ХХ века ряд маститых авторов — ученых, литераторов, фило софов — весьма аргументированно отстаивал тезис о российской интел лигенции как уникальном, выдающемся явлении, восхищаясь ее гуманиз мом и способностью к самопожертвованию;

другой, не менее авторитет ный ряд интеллектуалов так же аргументированно обвинял ее в «отрыве от народа» и развращении населения «иностранной отравой» [2].

Печатается по тексту статьи в журнале «Вестник Европы» (2009): см. № * Библиографического указателя.

О роли интеллигенции в жизни страны После революции 1917 года в среде самой интеллигенции широкое распространение получил тезис о ее виновности в социальной катастро фе, сгубившей прежнюю Россию, в развязывании гражданской войны.

Историк и философ П. Б. Cтруве, например, утверждал: «Россию погу била безнациональность интеллигенции, единственный в мировой исто рии случай забвения национальной идеи мозгом нации» [3]. Интеллиген цию уподобляли «вздувшемуся пузырю на народном теле, оторванному от него и потерявшему всякое живое чувство действительности», указы вали на ее политическое бессилие, неспособность изменить ход собы тий [4]. С другой стороны, в 1923 году широкую известность получило высказывание Максима Горького: «Русская интеллигенция — научная и рабочая — была, остается и еще долго будет единственной ломовой лошадью, запряженной в тяжкий воз истории России» [5].

Интересно, что на нынешнем переломе отечественной истории дис куссия о судьбах и роли интеллигенции разгорелась не только с той же силой, но и с теми же аргументами. Нетрудно заметить, что позиции сторон в данной дискуссии зависят от того, что именно, кого именно понимать под интеллигенцией.

Обществоведение советских времен определяло этот феномен как «социальную группу, состоящую из образованных людей, обладающих большой внутренней культурой и профессионально занимающихся умст венным трудом» [6]. К моменту крушения системы такое толкование уже никого не устраивало. Только в 1990-е годы в России были защищены 30 докторских и 104 кандидатские диссертации, посвященные данной проблематике, состоялось более 50 крупных научных форумов, отра женных в соответствующих сборниках материалов, вышли в свет более 100 книг, а количество статей в периодике превысило возможности биб лиографического учета [7]. Однако единого, общепринятого определе ния интеллигенции не существует до сих пор.

Основные элементы современных научных представлений об ин теллигенции сформулированы академиком Д. С. Лихачевым в пись ме «О русской интеллигенции», опубликованном в феврале 1993 года в журнале «Новый мир» [8].

Понятие это, по Лихачеву, — чисто русское. Ученый не убежден, что интеллигенцию следует считать социальной группой, слишком она разрознена и неоднородна. Интеллигентами могут быть дворяне, люди литературы и искусства, ученые и др. Интеллигентностью способны обладать рабочие или, к примеру, поморские рыбаки. Вместе с тем ему очевидно, что при всем «ассоциативно-эмоциональном содержании»

этого понятия интеллигенции присущи вполне конкретные общие и ти пичные черты.

Из принятого в советское время определения у Д. С. Лихачева не вызывало возражения, что интеллигент — это образованный человек, Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры обладающий большой внутренней культурой. Но им выделялись и чер ты, неведомые официальной советской науке. В первую очередь это — свобода, понимаемая как «независимость мысли при европейском обра зовании» [9]. В России в условиях деспотизма такая свобода принимает черты «тайной», о которой писали и Пушкин, и Блок. Трудно и скры вать свои мысли, и открыто выражать их. Отсюда особое отношение к деспотизму власти как специфическая черта интеллигенции: «Постоян ное стремление к свободе существует там, где есть угроза свободе. Вот почему интеллигенция как интеллектуальная свободная часть общества существует в России и неизвестна на Западе, где угроза свободе для ин теллектуальной части общества меньше» [10]. Свобода для интеллиген та — это нравственная категория. Не свободен интеллигентный человек только от своей совести и своей мысли. Совесть по Лихачеву — это ру левой его свободы, она заботится о том, чтобы свобода не превращалась в произвол, но указывала человеку его настоящую дорогу в запутанных обстоятельствах жизни [11].

В середине 1990-х годов Санкт-Петербургский Гуманитарный уни верситет профсоюзов провел ряд общественно-научных дискуссий с целью уточнения понятия интеллигенции [12]. В них принял участие ряд крупнейших отечественных мыслителей того времени, каждый из которых по праву сам мог быть отнесенным к числу знаковых фигур интеллигенции: ученые — Дмитрий Лихачев, Николай Карлов, Никита Моисеев, Борис Раушенбах, Моисей Каган, Борис Парыгин, Владимир Ядов, Николай Скатов, писатели — Даниил Гранин, Михаил Чулаки, Вадим Кожинов и др. В итоге было выработано определение: интел лигент — это образованный человек с обостренным чувством совест ливости, обладающий к тому же интеллектуальной независимостью.

Образование без совести и независимости дает обществу иной социаль ный типаж, названный Солженицыным образованцем [13]. Именно об разованцы льнут к власти и не брезгуют обслуживанием бизнеса даже в его аморальных проявлениях. Разумеется, они называют себя интел лигентами.

Университетские дискуссии содержали множество любопытных вы сказываний и замечаний, позволявших более рельефно очертить конту ры рассматриваемого феномена. Писатель Михаил Чулаки, к примеру, утверждал, что «интеллигент не может быть харизматической лично стью по определению» [14], потому что рефлексирование интеллиген та — это состояние, прямо противоположное природе харизматической личности. Вместе с Граниным они сходились на тезисе, что интелли генция в советское время была нужна власти только для того, чтобы прибрать ее к рукам, заставить служить правящей идеологии. Николай Карлов обращал внимание на то, что настоящий интеллигент должен быть человеком дела [15]. Никита Моисеев утверждал, что сила интел О роли интеллигенции в жизни страны лигенции «в присущем ей чувстве недовольства и стремлении к поиску, к отысканию альтернативы установившемуся образу жизни, осмысле нию путей его исправления» [16], что в этом плане она выступает как гарант прогресса. Многие критиковали интеллигенцию за левый ради кализм, нередко доводивший до беды. Академик Моисеев же замечал на это, что «интеллигенция рождает иногда бунтарей, но никогда не рожда ет тиранов» [17]. Игорь Бестужев-Лада заявлял, что интеллигент — это воплощение Бога на Земле: «Господь Бог в образе своего Сына Иисуса Христа во всех четырех Евангелиях ведет себя с людьми как истинный интеллигент» [18].

Острая дискуссия развернулась по вопросу целесообразности «хож дения» интеллигенции во власть. Некоторые полагали такое возможным и даже необходимым: «Нельзя, чтобы власть была неинтеллигентной».

Д. С. Лихачев отстаивал мнение, уже высказанное им в «Новом мире»: «Люди, подчиняющиеся в своей деятельности и оценках дру гим людям, системам или партийным требованиям, интеллигентами, как мне кажется, не являются: они отказываются от умственной самостоя тельности (а, следовательно, от какой-то части своей духовной жизни), убивают в себе возможность руководствоваться только независимыми от “обстоятельств”, партийных пристрастий, политической целесооб разности убеждениями. Следовательно, строго партийный человек — не интеллигент, он лишь профессионально работает в области идеологии»

[19], — пишет он. И далее продолжает: «…это представитель профес сии, связанной с умственным трудом (инженер, врач, ученый, художник, писатель), и человек, обладающий умственной порядочностью. Меня лично смущает распространенное выражение “творческая интеллиген ция”, точно какая-то часть интеллигенции вообще может быть “нетвор ческой”. Все интеллигенты в той или иной мере “творят”, а с другой стороны, человек, пишущий, преподающий, творящий произведения искусства, но делающий это по заказу, по заданию, в духе требований партии, государства или какого-либо заказчика с “идеологическим укло ном”, с моей точки зрения, никак не интеллигент, а наемник. К интел лигенции, по моему жизненному опыту, принадлежат только люди сво бодные в своих убеждениях, не зависящие от принуждений экономиче ских, партийных, государственных, не подчиняющиеся идеологическим обязательствам» [20].

Исходя из этой позиции, идя во власть, интеллигент может сохранять, выражаясь словами Д. С. Лихачева, «общую интеллигентность», про являть ее в личной жизни и профессиональной деятельности, но функ ционирует он уже как чиновник, а не как интеллигент. В ипостаси чи новника человек обязан соблюдать корпоративную этику. Характерен в этой связи личный пример А. А. Собчака, воспринимавшегося в пе риод перестройки общественным мнением как типичный выразитель Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры дум и чаяний ленинградской интеллигенции. Возглавив демократиче ски избранный Ленсовет и став по должности государственным деяте лем, в первые же дни он отметил, что «политика — удивительно грязное дело». В том смысле, что нередко приходится выбирать между амораль ным и очень аморальным решением того или иного вопроса, поскольку иных решений на практике просто не существует [21].

Из этого не вытекало, что интеллигент не имеет морального права становиться чиновником или бизнесменом. Как быть — личный выбор человека. Другое дело, что следует понимать цену подобного перехода и в случае его осуществления уже не стоит называть себя интеллиген том. Достаточно быть сочувствующим интеллигенции… Другой интересный сюжет университетских дискуссий — генезис интеллигенции.

Дмитрий Лихачев отмечал, что уже на рубеже XI–XII веков внутрен ней свободой обладал киевский князь Владимир Мономах, являвший ся в какой-то степени прообразом интеллигента [22]. Другим прообра зом уже на рубеже XV–XVI веков стал монах Максим Грек. По мнению Дмитрия Сергеевича, в XVII веке на Руси подлинных интеллигентов не было. Образованные люди были, но — не «высокая русская интеллиген ция нового времени». Не было интеллигенции и при Петре I: «Для ее образования нужно было соединение университетских знаний со сво бодным мышлением и свободным мировоззренческим поведением. Петр опасался появления независимых людей. Он как бы предчувствовал их опасность для государства, избегал встреч с западноевропейскими мыс лителями. Во время своих поездок и пребывания в Западной Европе его интересовали прежде всего “профессионалы”: государственные деятели, военные, строители, моряки и рабочий люд — шкиперы, плотники, кора бельщики, то есть все те, кто мог осуществлять его идеи, а не создавать их. … Среди талантливых и энергичных практиков Петр чувствовал себя свободнее, чем среди теоретиков и мыслителей» [23]. (Заметим, что данное суждение весьма дискуссионно и нуждается в проверке. Напри мер, путем сопоставления с историей создания Петром Академии наук.) В конце XVIII века, по мнению Лихачева, настоящими интеллигентами были Сумароков, Новиков, Радищев, Карамзин. В числе интеллигентов назывался Пушкин. Первое массовое выступление интеллигентов — это декабристское восстание. Декабристы не только проявили внут реннюю свободу, но и пошли против своих сословных интересов. Харак терно, что интеллектуальная свобода помешала декабристам одержать победу. Они не смогли объединиться именно потому, что были интел лигентами. Тогда впервые одновременно и отчетливо проявились и ор ганизационная слабость, и духовная, нравственная сила интеллигенции.

Участники дискуссий согласились и с тем, что интеллигенция в сво ем генезисе — специфически российское явление. И появилась она как О роли интеллигенции в жизни страны социальный слой изначально в Петербурге. Философ Моисей Каган ост роумно заметил, что этот город оказался не столько «окном в Европу», сколько «воротами из Европы, через которые европейское Просвещение становилось достоянием узкого и медленно расширяющегося слоя рос сиян» [24]. Здесь российская интеллектуальная элита впервые испытала не только духовное удовлетворение от приобщения к высотам западной цивилизации, но и острое чувство боли от сознания резкого контраста между обретенным ею уровнем идеалов и ужасающей жизнью простых людей. То есть просвещенные российские интеллектуалы превратились в интеллигенцию под влиянием переживания несправедливости.

При осмыслении происхождения интеллигенции вспоминалось и вы сказывание Н. А. Бердяева о том, что в русском народе поистине есть свобода духа, которая дается лишь тому, кто не слишком поглощен жаж дой земной прибыли и земного благоустройства» [25]. Для российского менталитета, в отличие от народов многих других стран, характерна не столько утилитарная, прагматическая, сколько духовно-нравственная направленность доминирующих в общественном сознании ценностей, таких как: справедливость, истина, красота, вера, совесть и т. д.

Было отмечено, что с самого начала российская интеллигенция ста ла выступать как носитель гражданского и национального самосозна ния. Оказалось, что ее интересы не связаны ни с личной выгодой, ни с интересами классов. Интеллигенция — это не класс, не партия, не профессиональное объединение, у нее никогда не было писаного уста ва, иерархии, формальной организации. Однако русская интеллигенция всегда имела свои собственные символы веры, идущую изнутри дисцип лину и традиции. Это — независимое, неформальное движение, одно из проявлений способности россиян действовать без подчинения какому либо лицу, издающему декреты и налагающему на всех единую волю.

Ведущий принцип интеллигенции — служение простому народу. Это не следует понимать буквально, как прислуживание, поскольку у нее всегда есть свой собственный взгляд на общественное благо. Вместе с тем принципиально важно, что интеллигенция всегда была готова жерт вовать личным благом ради блага народного, не желая взамен никакой награды, кроме сознания исполненного долга.

Отсюда и особая нравственная позиция интеллигенции, ее чувство гражданской и социальной ответственности, способность мучительно переживать протекающие в обществе процессы, а не замыкаться в гра ницах собственного бытия. Отсюда — и представление о ней, как о ра зуме и совести нации.

В целом университетские дискуссии стали формой развития лиха чевской концепции интеллигенции. Было выбрано понимание интелли генции как явления культуры, результата культурного развития Рос сии. В таком понимании интеллигенция — это одна из вершин развития Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры европейской духовной традиции, явление, сформировавшееся на рос сийской почве закономерным образом. Формирование подобного слоя людей может быть расценено как высочайшее гуманитарное достижение России, своего рода торжество человеческого духа, лежащее в русле ев ропейского культурного течения. И совершенно не случайно этот осо бый, в ряде отношений высший «продукт» европейской и (шире) миро вой культуры появился, получил развитие именно в Петербурге [26].

В дальнейшем данный подход к феномену интеллигенции был раз вит в ряде исследований СПбГУП, самым масштабным результатом ко торых стала монография А. В. Соколова «Поколения русской интел лигенции» [27]. Этот труд содержит огромное количество информации по проблематике интеллигенции и на высоком теоретическом уровне обобщает практически все, что сделано различными исследователями в данном плане.

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ И ВЛАСТЬ: ДВЕ МОДЕЛИ ПРОТИВОСТОЯНИЯ В дискуссиях по данной проблематике нередко встречается утверж дение, что основная функция (польза для общества) интеллигенции — в вечном оппонировании власти, в оппозиционности. На самом деле это не так. Ведь власть далеко не всегда неправа. В громадном большинстве случаев, даже в сложнейшие периоды истории, она стремится действо вать на благо государства. Оппонировать ей во имя оппозиционности непростительно.

Миссия интеллигенции — оппонировать не власти, а злу, в каком бы обличии оно ни выступало. Интеллигент — это просвещенный человек, профессионал в своей области, способный быть нравственным приме ром поведения в любых, даже самых сложных жизненных обстоятель ствах. И это — человек светский. Очевидно, что значение интеллигенции возрастает в условиях ослабления религии как нравственного регулятора жизнедеятельности людей и усиления значения гражданского общества.

Тогда интеллигенция начинает выступать в роли образцовых граждан, независимых членов гражданского общества, в силу своего особого ав торитета усиливающих деятельность его социальных институтов.

В зависимости от поведения власти они могут как поддерживать ее, так и вступать с нею в конфликт.

На практике существует всего два способа построения отношений интеллигенции с властью. Условно их можно назвать «моделью Саха рова» и «моделью Лихачева», хотя эти типы поведения имеют более глубокие исторические корни. Первый строится на бескомпромиссном конфликте интеллигента с властью, когда негативные аспекты ее поли тики провозглашаются главными, центральными, если не единствен ными, и на них сосредотачивается все внимание. С властью начинается борьба. Второй тип поведения предполагает в целом лояльность по от О роли интеллигенции в жизни страны ношению к власти и концентрацию на критике собственно неправиль ных ее действий. В этом случае интеллигент выступает в роли добро желательного советчика.

Сахаров и Лихачев весьма удобны для сравнения. Находясь в одних и тех же исторических обстоятельствах и являясь людьми близких убеж дений, они тем не менее действовали совершенно по-разному. При этом оба были признаны обществом фигурами исключительного масштаба и символами интеллигенции. Общественное сознание в годы перестройки поставило их имена в один ряд как двух великих ученых, выступавших в поддержку перемен и воспринимавшихся в широком смысле вырази телями классической русской культуры.

Как известно, Андрей Дмитриевич Сахаров добился огромных ус пехов в физике и был обласкан начальством, удостоен всех возможных наград и почестей за научный вклад в создание атомной бомбы. Затем по идейно-нравственным соображениям он порвал отношения с властью и перешел в ряды ее непримиримых критиков, диссидентов. Это было тем более необычно, что подавляющее большинство диссидентов его времени занимало антисоветские позиции в силу причин практическо го свойства.

Скажем, Солженицын изначально в «официальную» оппозицию не стремился. Его конфронтация оказалась вынужденной, обусловленной логикой литературного творчества. Под влиянием внутренней потреб ности он создавал художественные произведения, которые власть не смогла принять, и был вытолкнут ею в оппозицию. С Александром Зи новьевым то же произошло на почве его научной деятельности в сфере философии — в идеологической по сути сфере.

В тот же период невольно инакомыслящими стали в глазах обще ственного мнения, к примеру, Иосиф Бродский и Мстислав Ростропо вич. Ростропович и Вишневская ощущали себя творческими личностя ми мирового масштаба и хотели вести соответствующий образ жизни, ориентируясь на практику, сложившуюся на Западе. А советские вла сти им этого не позволяли, из-за чего и разгорелся конфликт. Бродский же вообще не интересовался властью и политикой. Он писал стихи и был человеком «не от мира сего». Чиновникам в силу общей малокуль турности это было непонятно и казалось опасным, в результате чего один из талантливейших поэтов ХХ века был объявлен тунеядцем, под вергнут нелепому и аморальному судилищу и выдворен насильственно из страны.

Наряду с названными фигурами существовала и группа «профес сиональных диссидентов», не всегда что-то из себя представлявших в избранных профессиях, но превративших в профессию политическое противостояние власти. Синявский, Буковский, Новодворская — вот фигуры, типичные для данного ряда. Систематическая поддержка их Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры деятельности Западом и отсутствие заметных профессиональных успе хов в СССР делали их в глазах общества «агентами врага», своего рода «содержанками Запада».

Сахаров же был личностью совершенно иного рода. Участие в со здании ядерного оружия позволяло считать его защитником Родины.

В отличие от многих других «инакомыслящих», он не мог извлечь для себя какую-то личную пользу, выгоду от переезда на Запад: носитель оборонных технологических секретов, он ни при каких обстоятельствах не мог там оказаться. К тому же, его профессиональная реализация не предполагала конфликта с властью, напротив, всячески ею поддержива лась. Андрей Сахаров стал «узником совести» в чистом виде, великим узником совести. С Сахаровым можно было не соглашаться по сути его претензий к власти, ему можно было не симпатизировать, но данная си туация обусловила его громадный нравственный авторитет.

Разумеется, диссидентское движение было весьма разнородным, и его в принципе неправомерно отождествлять с деятельностью интеллиген ции. Академик Сахаров же продолжил именно ее традиции. В этом смыс ле уместно сопоставлять его деятельность с Радищевым, декабристами, Герценым, Чернышевским. Большую пищу для размышлений представ ляет сравнение Сахарова и с такими феноменами отечественной истории как народовольцы и марксисты (в особенности — Плеханов, Ленин).

Традиция открытого противостояния власти, возрожденная Сахаро вым, прерывалась в 1920-е годы в силу физического уничтожения ог ромной части интеллигенции. Об этом замечательно пишет Д. С. Ли хачев: «Русская интеллигенция в целом выдержала испытание нашим “смутным” временем. … Мужество русской интеллигенции, десятки лет сохранявшей свои убеждения в условиях жесточайшего произвола идеологизированной советской власти и погибавшей в полной безвест ности, меня поражало и поражает до сих пор. Преклоняюсь перед рус ской интеллигенцией старшего, уже ушедшего поколения. Она выдержа ла испытания красного террора, начавшегося не в 1936-м или 1937 году, а сразу же после пришествия к власти большевиков.


Чем сильнее было сопротивление интеллигенции, тем ожесточен нее действовали против нее. О сопротивлении интеллигенции мы мо жем судить по тому, какие жестокие меры были против нее направлены, как разгонялся Петроградский университет, какая чистка происходила в студенчестве, сколько ученых были отстранены от преподавания, как реформировались программы в школах и высших учебных заведениях, как насаждалась политграмота и каким испытаниям подвергались же лающие поступить в высшие школы. … Можно было бы привести пример сотен и тысяч ученых, художни ков, музыкантов, которые сохраняли свою духовную самостоятельность или даже активно сопротивлялись идеологическому террору — в исто О роли интеллигенции в жизни страны рической науке, литературоведении, в биологии, философии, лингвисти ке и т. д. За спинами главарей различного рода разоблачительных кампа ний стояли толпы полузнаек, полуинтеллигентов, которые осуществля ли террор, прихватывали себе ученые степени и академические звания на этом выгодном для них деле» [28].

И еще: «Русская интеллигенция вступила в эпоху Красного октября закаленная в своем сопротивлении царскому правительству. … Два парохода понадобились осенью 1922 года (“Пруссия” и “Бургомистр Хаген”), чтобы вывезти из России только ту часть интеллигенции, про тив которой не могли быть применены обычные меры ввиду ее обще европейской известности» [29].

Будучи органично связанным с интеллигенцией всем своим проис хождением и жизнью, Лихачев избрал дореволюционную российскую интеллигенцию примером для саморазвития и сознательно сформировал себя по ее образу и подобию. Его взгляды и принципы были осмыслены, воплощены на практике и выстраданы. Но в России времен Лихачева на протяжении почти всей его жизни открытое противостояние власти означало превращение в «лагерную пыль». Он уцелел, изобретая и во площая в повседневность свои формулы противостояния.

Конфликтность взаимоотношений Дмитрия Лихачева с советской властью была заложена уже в самом факте его «классового» происхож дения. Личность, сформированная старой русской культурой, Лихачев был наглядно выраженным «старорежимным» человеком, вышедшим из дореволюционной дворянско-интеллигентской среды и сохранившим верность ее духовно-нравственному кодексу. Один из сослуживцев от мечал, что неприятие властью Лихачева, как и других интеллигентов, было «вне пределов рационального вообще. Это было рефлексом, зве риным чутьем на несходство» [30].

Недоброжелатели упрекали Лихачева в приспособленчестве, в том, что он остался жив. Но смысл жизни для большинства людей вовсе не обязательно заключается в борьбе с властью и в политической жизни.

Есть и другие ценности: радость семьи, удовольствие от работы, наслаж дение познанием — все то, что составляет повседневный смысл жизни человека. Видимо, Дмитрий Сергеевич был по натуре в первую очередь созидателем: «Он потерял почти десять лучших лет жизни из-за ареста и Соловков, но уже в 1941 году, живя в жуткой коммунальной кварти ре, в одной комнате с маленькими детьми, с одним краном с холодной водой на кухне, с проституткой за стенкой, защитил кандидатскую дис сертацию. А потом — война, блокада, вынужденная — по требованию НКВД — эвакуация в Казань, и уже в 1947 году он защитил докторскую»

[31], — рассказывает его дочь. «Для самого деда вопроса эмиграции не существовало — он мог жить только в России, на голодной, больной, ис терзанной, но родной земле» [32], — дополняет этот рассказ внучка.

Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры Даже занимаясь древнерусской литературой, Д. С. Лихачев постоян но чувствовал себя в опасности. Л. М. Лотман вспоминала: «Постоянная готовность превратить спор или литературную полемику в политические обвинения и обилие “доброхотов”, готовых сфабриковать такое обвине ние, угнетали. … Д. С. сказал мне однажды: “Чувствуешь себя как в оккупации”» [33].

Но решающее значение имел конфликт Д. С. Лихачева с властью в сфере нравственности. Внучка ученого вспоминает: «Постепенно мир становился откровенно раздвоенным. В школе рассказывали про Павлика Морозова — дома дед сообщал, что такого персонажа не было в помине.

По телевизору показывали фильм о Чапаеве — дед с отвращением пере давал воспоминания своего учителя Аничкова о том, как красный герой лично и с особой жестокостью расстреливал пленных офицеров. Что каса ется Байкало-Амурской магистрали, то как раз от деда я впервые услыша ла о том, что ее начали строить заключенные еще в тридцатые годы» [34].

Между тем профессиональные достижения Д. С. Лихачева превра щали его в крупную общественную величину. Своим новым положением Дмитрий Сергеевич распорядился своеобразно. Даниил Гранин обратил внимание на то, что интеллигентная скромность быта была одной из важ нейших черт стиля жизни академика: «Он не был аскетом, любил удобства, комфорт. Но не считал для себя возможным пользоваться этим, особенно в наше время. Скромная городская квартира, в которой он жил, тесная по современным понятиям для ученого мирового класса, была завалена книгами. Он принимал иностранных гостей со всего мира в маленьких комнатушках в Комарове. Никогда не стеснялся, не считал, что должен иметь какие-то просторные апартаменты. И это сегодня, когда ажиотаж, азарт стяжательства, тяга к богатству охватили все слои общества. … Стиль жизни Лихачева — вызов интеллигента всему обществу приобре тателей» [35]. Но был и другой вызов в поведении Лихачева той поры.

Он широко использовал возможности, открывавшиеся по мере его науч ного и общественного признания, для помощи тем, кто в этом нуждался.

Видимо, противостояние власти — это искусство возможного. Лиха чев искусно сочетал в подобном противостоянии, с одной стороны, вза имно противоречивые черты прагматика и идеалиста, с другой — чело века высокоинтеллектуального и творческого одновременно. И ему уда лось буквально пройти по грани бытия и небытия. Не случайно зоркий и внимательный к нюансам жизни Даниил Гранин как-то заметил, что Дмитрий Сергеевич уцелел потому, что был умен и осторожен.

Если иметь в виду общественную деятельность, то прежде всего Д. С. Лихачев выступал в защиту культуры и природы. Филолог Илья Серман вспоминает: «…как только появилась возможность свободно го проявления его личных, человеческих качеств, Дмитрий Сергеевич выпрямился во весь рост» [36]. А Даниил Гранин сравнивает Дмитрия О роли интеллигенции в жизни страны Сергеевича с Сизифом, продолжающим толкать свой камень. И цитиру ет личные беседы, когда академик говорил ему: «Даже в случаях тупи ковых, когда все глухо, когда Вас не слышат, будьте добры высказывать свое мнение. Не отмалчивайтесь, выступайте. Я заставляю себя высту пать, чтобы прозвучал хотя бы один голос. Пусть люди знают, что кто то протестует, что не все смирились» [37].

В 1991 году, когда группа государственных деятелей Советского Сою за ввела чрезвычайное положение, академик выступил с резким проте стом. 20 августа, во второй день ГКЧП, на Дворцовой площади, высту пая перед 400-тысячной аудиторией, Д. С. Лихачев сказал: «Не подда вайтесь на лицемерие так называемых руководителей — руководителей заговора… Кто из захватчиков власти в прежние времена не клялся на роду его интересами? Не верьте этому. Потому что интересы народа они могли защищать гораздо раньше. Они отвечали за положение в стране, у них и так была власть» [38]. Безусловно, такое выступление требовало мужества. Тогда никто не знал исхода борьбы за власть.

Джеймс Х. Биллингтон отмечал: «В каком-то смысле он был по следним великим представителем высокой культуры старого Петербур га. Но в то же время россияне все больше и больше видели в нем новое воплощение вечного исторического явления — голоса совести, говоря щего правду властям. … В свойственной ему мягкой, но решительной манере, он защищал цельность и одновременно разнообразие россий ской культуры, неустанно подчеркивая ее способность стать преобра жающей силой в обществе…» [39].

Существенно, что Дмитрий Сергеевич не воспринимался россий ским обществом как политик. Он никогда не стремился к власти. Влия ние Лихачева, по сути, было влиянием именно нравственным. Д. А. Гра нин заметил: «Его присутствие мешало идти на сделки со своими сла бостями» [40]. И еще: «Лихачев был бойцом-одиночкой. Борьбу со злом всегда начинал один, не ожидая подкрепления. В его распоряжении не было ни партии, ни движения. Не было и влиятельной должности, вер тушек. В его распоряжении была лишь моральная репутация, автори тет. Правда» [41].

Д. А. Гранину принадлежат интереснейшие высказывания о «модели Лихачева»: «Дмитрий Сергеевич вел себя тихо, пока его мнение не име ло для общества и для власти особого значения. Он работал, старался быть незаметным и беспокоился о собственной совести, о душе, желая максимально уклониться от любого, даже малейшего, участия в контак тах с властью, тем более — от участия в ее неблаговидных делах. Спо рить с властью, действовать публично на пользу общества Лихачев начал практически сразу, как только получил достаточный общественный ста тус, как только почувствовал свой вес, понял, что с ним стали считать ся» [42]. И там же: «Наверное, в разные эпохи, в разные исторические Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры моменты страна получает разную власть. Когда-то власть более справед лива, когда-то менее. Когда-то она совершает больше ошибок, когда-то меньше. Но “эра милосердия” пока остается лишь утопией. А это озна чает, что перед каждым новым поколением порядочных людей и перед каждым порядочным человеком в отдельности снова и снова будут вста вать те же вопросы, примеры решения которых нам дал своею жизнью Дмитрий Сергеевич Лихачев» [43].


Судьба предоставила академику Лихачеву скорбную возможность высказать, что его больше всего привлекало в А. Д. Сахарове. Это про изошло в Лужниках на митинге, посвященном кончине Андрея Дмит риевича: «Один праведник может оправдать существование целого на рода — вот так, слегка перефразируя библейское изречение, я хотел бы сказать об Андрее Дмитриевиче Сахарове. … Он один говорил от лица всех нас. Он спас и сохранил наши честь и достоинство, подав го лос в защиту людей, преследуемых властями, для которых инакомыс лие было тягчайшим государственным преступлением. … Не знаю, что стало бы с нашим обществом, куда бы оно сегодня зашло, если бы не то незаметное влияние, которое оказывал тихий глуховатый голос Андрея Дмитриевича на страну. … В сущности, Сахаров никогда не стремился поразить оригинальностью взглядов, высказать что-то та кое, чего не смог бы сказать никто другой. Он всегда говорил и писал о простых человеческих истинах, которые в свободной, демократической стране воспринимаются как нечто совершенно естественное, обыден ное. Но в государстве, где обыкновенному человеку запрещено гово рить обыкновенные вещи, они, высказанные вслух, становились открове нием. Не исключительность, а обыденность тех истин, которые отстаи вал Андрей Дмитриевич Сахаров как политик, потрясала людей. Потому что, когда в изолгавшемся обществе один человек говорит правду, каж дое сказанное им слово обретает особый смысл. … Он был предельно искренен и естественен во всех своих поступках, в любой ситуации оста ваясь самим собой. Отсюда необычайная сила его воздействия на людей.

Отсюда — громадность его личности, оказавшейся сильнее всех “об стоятельств времени”. … Все в его жизни было удивительно законо мерно, а сам он явился выразителем оставшейся честной части России»

[44]. Эти слова удивительно применимы к самому Дмитрию Сергееви чу Лихачеву. Оба выдающихся россиянина по-своему выполняли одну и ту же функцию интеллигенции — нравственного противостояния злу.

ЧТО ДЕЛАТЬ?

Какая модель поведения интеллигента является более целесообраз ной, полезной обществу, более интеллигентной: Сахарова или Лихаче ва? Наиболее интересные размышления на эту тему принадлежат Да ниилу Гранину.

О роли интеллигенции в жизни страны По мнению писателя, имеют право на существование и нужны обе.

«Художники старались как-то гуманизировать власть, делать ее бо лее человечной. Такое стремление было, допустим, и у Державина, да и у Пушкина. Да и мы тоже стараемся. Вот я был членом Президент ского совета, меня Ельцин пригласил. Мы тоже старались, объясняли ему. Но власть все равно считает, что она лучше знает, как править и что будет лучше для народа, а мы, интеллигенция, своими советами только мешаем ей. У власти всегда было пренебрежительное отноше ние к интеллигенции: она и гнилая, и путается под ногами. … Гете был тайный советник в Веймаре, при маленьком дворе. У Эккермана в “Разговорах с Гете” есть замечательная сцена: идут Гете и Бетхо вен, беседуют. Навстречу им императорская фамилия. Гете отошел в сторону и поклонился, а Бетховен двинулся в самую гущу сановной толпы. Поведение Бетховена мне всегда было симпатичнее. Но у Гете была своя правда. Он старался что-то сделать и многого добился. Так что у меня отношение к власти такое: с властью приходится считать ся, власть иногда хочется и убеждать и в чем-то поправлять. Это редко дает результаты, но все-таки иногда дает… Я не конфликтный человек, я писатель, а это главное. Либо надо конфликтовать, превратиться в диссидента, либо писать и работать. Но душа все-таки не может ми риться с глупостями, безобразием, гадостями, с враньем, иногда душа возмущается» [45].

С одной стороны, проблема личности и власти — это проблема не только интеллигенции, но и всех порядочных людей, которые нетерпи мы не к власти как таковой, а к несправедливости, исходящей от влас ти. С другой стороны, традиционный конфликт между интеллигенцией и властью имеет глубинную природу: «В 30-е годы Мандельштам на писал такие строчки: “Власть отвратительна как руки брадобрея”. Се годняшней молодежи это трудно понять. А в то время процедура бри тья содержала ныне исчезнувшие, но при старой технологии не совсем приятные моменты: стремясь выбрить клиента как можно чище, бра добрей мог взять его за нос, оттянуть щеку или залезть пальцами в рот.

Делалось это во имя клиента, но… отвратительно. Вот так и с властью.

Власть невозможна без насилия и уже этим отвратительна. Отвратитель на и неизбежна. Интеллигенция чувствует это лучше, чем кто-либо. От сюда и противостояние» [46].

Поскольку власть необходима и неизбежна, в условиях авторитар ности прямая и открытая конфронтация с ней имеет смысл только в осо бых случаях — как крайняя форма протеста. Такова российская тради ция, уроки отечественного опыта. Роль интеллигенции в этой связи — не столько в прямом и открытом противостоянии с властью, сколько в повседневной систематической работе в пользу повышения нравствен ности, гуманизации власти и общества.

Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры Интеллигенция — не анархист по своей сути и не является против ником власти как таковой. Профессор Женевского университета Ж. Нива вспомнила, как Лихачев излагал свои взгляды по данному вопросу: «го сударство не должно быть идеологизированным, но оно и не должно быть слабым (как сегодня). Оно должно медленно, мирно уходить. И все понимали, что уход этот должен сопровождаться ростом красоты, гар монии, культуры, словом, Царства Божиего» [47].

Характерно для интеллигента и высказывание Лихачева, датирован ное июнем 1994 года: «Демократия без нравственности — абсурд. Пере ходный период, который всегда во всех странах несет в себе некоторую хаотичность, требует от людей государственных высокой и очень чуткой нравственности. Административная мораль — вот чего нам не хватает после семидесяти пяти лет систематического нарушения нравственных норм. … А в безнравственном обществе никакие экономические зако ны не действуют. И все распоряжения гаснут. Распоряжения президента, правительства не выполняются безнравственными людьми» [48].

Видимо, естественная для интеллигенции сфера деятельности — это не политика, осуществление властных полномочий и так далее, а культу ра (в широком смысле) и мораль. Интеллигенция — это своего рода хра нитель культурного кода нации и генератор будущего (в теории культур ного развития будущее рассматривается как проекция прошлого). То есть интеллигенция — это культурная элита. Зона ее ответственности — на циональное самосознание, в особенности — нравственные аспекты.

В теории общественного развития регуляторы жизни социума под разделяются на жесткие и мягкие. Жесткие — это закон и меры по обес печению его соблюдения. Мягкие — общественное мнение, мораль, нравственность, неформальная деятельность по поддержанию системы ценностей как фундамента общественного развития.

В этой связи интеллигенция может оппонировать не только власти, ее несправедливым действиям или бездействию, не только критиковать пороки той или иной социально-экономической системы, не только бо роться за утверждение в жизни общества и государства важнейших по ее мнению ценностей — объектом ее поддержки или протеста могут быть самые разные социальные институты, конкретные предприятия, гражда не, проекты, концепции, идеи, образы поведения, поступки и т. д.

В поле зрения интеллигенции неизбежно попадают любые культур ные явления и элементы, имеющие значение для общественного раз вития.

В этой связи интеллигенция в России выступает в роли неформаль ного социального института, дающего оценку новациям. Как известно, новое и общезначимое являются диалектически взаимосвязанными про тивоположностями [49]. Если какое-то явление по-настоящему новое, оно не может мгновенно быть признано сразу всем обществом. Перво О роли интеллигенции в жизни страны начально оно отвергается существенной частью граждан и постепенно утверждает себя в ходе апробации, борьбы за общественное мнение.

Когда же борьба за утверждение нового завершается, новое становится общезначимым, но перестает быть новым.

Роль своеобразного «полигона» для апробации новых явлений куль туры отводится в современном обществе чаще всего молодежи, так на зываемой «молодежной культуре» — феномену культурного развития, заявившему о себе в полной мере в последней трети ХХ века. В послед ние десятилетия роль «собирателя новаций» все в большей степени вы полняют СМИ, движимые стремлением удивить публику и удержать внимание массовой аудитории. Интеллигенция же претендует на сохра нение роли своего рода ценителя новаций с точки зрения их соотнесения с традиционными ценностями культуры и пользы для ее развития.

В современном обществе интеллигенция — одновременно храни тель старого и творец нового. В культуре всегда закладываются различ ные ростки для будущего. Они могут быть незаметны современникам, не попадать в фокус их внимания, но составляют особый пласт культу ры. Академик В. С. Степин полагает, что техногенная цивилизация, воз никшая на Западе с эпохи Ренессанса, особо тщательно культивирует этот пласт: «Идеи, которые адресованы будущему, формируют особый слой людей, которые только ими и занимаются, и публика эта называ ется … интеллигенцией. Ее задача — изобретать программы на бу дущее» [50].

В этой связи интеллигенция становится хранителем своего рода «ге нетического кода» техногенной культуры, потому что базовые ценности этого кода — творчество, наука, свобода мысли, новации. Развивая эту точку зрения, В. С. Степин обращается к работам эстонского академи ка советского времени Г. И. Наана: «в обществе должно быть, как в ор ганизме, два механизма. Один механизм, который воспроизводит соци альную жизнь и определяет устойчивость, охраняет уже сложившиеся нормы — это бюрократия. Механизм, который обеспечивает развитие, движение вперед, заготавливает программы будущей жизнедеятельно сти — это … интеллигенция. И всегда между ними есть борьба.

По функциям они разделены» [51].

История России XX века дала нам немалое число примеров деятель ности интеллигенции, которыми можно гордиться. Писатель Даниил Гранин и поэт Андрей Вознесенский, ученые Абрам Иоффе, Петр Капи ца, Юрий Лотман, Николай Платэ, Наталья Бехтерева, Леонид Абалкин, Николай Скатов, Абдусалам Гусейнов, кинорежиссер Михаил Ромм, му зейные работники Борис и Михаил Пиотровские, артист Олег Басилаш вили… Список этот огромен.

Самым знаменитым российским интеллигентом в мире стал, оче видно, Александр Солженицын. По мнению «Вашингтон пост», он был Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры «титаном из прошедших времен, презиравшим границы человеческих возможностей и природных сил. Он жил в мире этических максим, не поколебимых ценностей, духовной дисциплины и жертвенной предан ности» [52]. Английская «Файнэншл таймс», в свою очередь, писала, что «западный мир прославил его и наградил Нобелевской премией по литературе, а многие в родной России объявили его предателем. Однако столь же жестко, как и жестокость и коррупцию своей родной страны, Солженицын критиковал Запад, где прожил двадцать лет, за материализм и развращенность. Вспомним, что в 1987 году, в самый разгар “холод ной войны”, в своем знаменитом обращении к Гарвардскому универси тету он выступил против “разрушительной и безответственной свободы” жизни на Западе, в том числе против “чрезмерного и обременяющего по тока информации” из СМИ;

он осудил мирное соглашение, заключенное США во Вьетнаме, и отверг любые идеи о насаждении “западной моде ли” в России вместо коммунизма» [53]. В то же время в нашей стране делали свое дело сотни тысяч менее известных, но не менее настоящих интеллигентов: учили школьников и студентов, лечили детей и стариков, проектировали оборудование, совершали научные открытия… В постперестроечный период общественный статус интеллигенции резко упал. Как наиболее креативная часть населения, интеллигенция не только чаще других критикует власть, но и предлагает ей свои идеи для улучшения различных ситуаций. Вне зависимости от качества идей, их реализация, как правило, сопровождается множеством негативных последствий, вина за которые обычно возлагается на ту же интелли генцию. И этот процесс воспроизводится с удручающей общество цик личностью.

Огромный ущерб авторитету интеллигенции наносят и «образован цы», ищущие при любом строе почестей, денег и власти. Их деятель ность также регулярно служит основанием для критики интеллигенции.

Примерами беспринципного и безнравственного поведения известных представителей творческой элиты являются события последнего време ни в Союзе кинематографистов России и некоторых других творческих союзах, деятельность создателей ряда современных телепроектов, раз воровывание ректорами некоторых вузов подведомственной собствен ности и распродажа бюджетных студенческих мест. Не менее дискреди тируют интеллигенцию и написание учеными научных диссертаций на заказ, очернительские пиаровские кампании в прессе, реализуемые за взятки, псевдонаучные проекты «рыночного» регулирования экономи ки, реорганизации российских академий наук и системы образования, создаваемые по заказу чиновников, поддержка губительных для Петер бурга архитектурных проектов. Современные высокообразованные ин теллектуалы в погоне за наживой создают аморальные художественные произведения, вырабатывают опаснейшие для жизни людей решения, О роли интеллигенции в жизни страны порождающие техногенные катастрофы, загрязняют окружающую сре ду, организуют поборы в медицине, принимают попирающие законы судебные решения и т. д.

В последние 15–20 лет интеллигенция была отодвинута на задворки общественного развития, пребывала в растерянности. В настоящее вре мя все же наблюдается заметный рост ее активности. Особое беспокой ство интеллигенции вызывают коррупция и связанная с нею неэффек тивность отечественной экономики, провал реформ, затеянных властью в последние годы, в том числе — в форме национальных проектов, рас шатывание нравственных устоев общества средствами массовой инфор мации. Эта обеспокоенность не имеет политического вектора развития.

Видные деятели науки, культуры, искусства, образования практически непрерывно обращаются к руководству страны с призывами изменить курс развития. Другая форма повышения активности — публикация ин теллигенцией различных материалов из сфер своей профессиональной деятельности, свидетельствующих о неблагополучии в стране.

Власть либо не реагирует на эту активность, либо отвечает популист скими акциями, широко освещаемыми СМИ. Возможно, в настоящее время Россия находится в начале нового витка противостояния между интеллигенцией и властью. Что же следует делать интеллигенции в этой ситуации? Видимо, то же, что и обычно — выполнять свой гражданский долг в меру возможностей и разумения.

Примечания 1. Соколов А. В. Интеллигенты и интеллектуалы в российской истории.

СПб. : СПбГУП, 2007. С. 3.

2. Колоницкий Б. И. Идентификация русской интеллигенции и интеллигенто фобий (конец XIX — начало ХХ века) // Интеллигенция в истории. Образован ный человек в представлениях о социальной действительности. М. : ИВИ, 2001.

С. 150–170.

3. Струве П. Б. Избранные сочинения. М. : РОСПЭН, 1999. С. 272.

4. Стеклов В. А. Переписка с отечественными математиками : воспомина ния. Л. : Наука, Ленингр. отд-ние, 1991. С. 285.

5. Горький М. Страницы творчества : кн. для чтения с коммент. М. : Рус. яз., 1991. С. 213.

6. Большой толковый словарь русского языка. СПб. : Норинт, 1998. С. 395.

7. См.: Соколов А. В. Поколения русской интеллигенции. СПб. : СПбГУП, 2009. С. 74.

8. Новый мир. 1993. № 2. С. 3–9.

9. Там же. С. 10. Лихачев Д. С. О русской интеллигенции // Лихачев Д. С. Избранные тру ды по русской и мировой культуре. СПб. : СПбГУП, 2006. С. 371.

Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры 11. Новый мир. 1993. № 2. С. 12. См., например: Судьба российской интеллигенции : сб. СПб. : СПбГУП, 1999 ;

Запесоцкий А. С. Культурология Дмитрия Лихачева. СПб. : СПбГУП, 2007.

Ч. III, разд. 3.1. С. 189–201.

13. Солженицын А. И. Образованщина // Новый мир. 1991. № 5. С. 28–46.

14. Чулаки М. М. Литература оказывает огромное влияние на власть // Судь ба российской интеллигенции. С. 19.

15. Карлов Н. В. Интеллигенция и образование // Там же. С. 37.

16. Моисеев Н. Н. Государство, народ, интеллигенция // Там же. С. 44.

17. Там же.

18. Бестужев-Лада И. В. Есть ли будущее у интеллигенции // Там же. С. 64.

19. Цит. по: Лихачев Д. С. О русской интеллигенции. С. 372.

20. Там же.

21. См.: Запесоцкий А. С. Анатолий Собчак: миссия исчерпана. СПб. :

СПбГУП, 2007. С. 7–8.

22. Лихачев Д. С. Интеллигенция — интеллектуально независимая часть об щества // Судьба российской интеллигенции. С. 32.

23. Лихачев Д. С. О русской интеллигенции. С. 379.

24. Каган М. С. Образованные люди с больной совестью // Судьба россий ской интеллигенции. С. 80.

25. Бердяев Н. Русская идея. Судьба России. М. : Сварог и К°, 1997. С. 236.

26. См. подробнее: Лихачев Д. С. Петербург в истории русской культуры :

акт. лекция, прочит. академиком РАН Д. С. Лихачевым 19 мая 1993 г. в день вручения ему диплома и мантии Почетного доктора СПбГУП. СПб. : СПбГУП, 1994. 19 с.

27. Соколов А. В. Поколения русской интеллигенции.

28. Лихачев Д. С. О русской интеллигенции. С. 377.

29. Там же.

30. Дмитрий Лихачев и его эпоха. Воспоминания. Эссе. Документы. Фото графии / сост., отв. ред., авт. пер. Е. Г. Водолазкин. СПб. : Logos, 2002. С. 9–10.

31. Там же. С. 31.

32. Там же. С. 36–37.

33. Там же. С. 82.

34. Там же. С. 38.

35. Там же. С. 388.

36. Там же. С. 92.

37. Там же. С. 383.

38. [Пресса Ленинграда в дни путча, 19–21 авг. 1991 г.] URL: http://agitclub.

ru/gorby/putch/leningrad19.htm (дата обращения: 26.11.2010).

39. Биллингтон Дж. Х. [Программа «Открытый мир» — живая память об ака демике Лихачеве] // Открытый мир : информ. бюл. 2006. Весна. Вып. 2. С. 3.

40. Гранин Д. А. Наша печаль, наша любовь // Там же. С. 4.

41. Там же.

О роли интеллигенции в жизни страны 42. Гранин Д. А. Против власти // Огонек. 2007. № 52. С. 8–9.

43. Там же.

44. Лихачев Д. С. Он спасал нашу честь. Слово об А. Д. Сахарове : [произ несено в Лужниках на митинге, посвященном кончине А. Д. Сахарова] // Лиха чев Д. С. Раздумья о России. СПб. : Logos, 2001. С. 641–643.

45. Гранин Д. А. Человека иногда надо ставить в тупик // Огонек. 2008. № 38.

С. 35.

46. Гранин Д. А. Против власти. С. 8–9.

47. Дмитрий Лихачев и его эпоха. С. 202–203.

48. Не бывает демократии без нравственности / беседу с Д. С. Лихачевым вел А. Романенко // Российская газета. 1994. 11 июня. С. 42.

49. См.: Пигров К. С. Научно-техническое творчество : социал.-филос. ана лиз : автореф. дис. … д-ра филос. наук (09.00.01) / ЛГУ. Л., 1985. 32 с.

50. Цит. по стенограмме: круглый стол «Куда идет российская культура?».

27 июня 2009 г., Санкт-Петербург.

51. Там же.

52. Lipman M. On Mission for Russia // The Washington Post. 2008. 5 Aug.

53. A constant critic // The Financial Times. 2008. 4 Aug.



Pages:     | 1 |   ...   | 17 | 18 || 20 | 21 |   ...   | 27 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.