авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 18 | 19 || 21 | 22 |   ...   | 27 |

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ПРОФСОЮЗОВ К 25-летию научной и педагогической деятельности в СПбГУП ...»

-- [ Страница 20 ] --

ДМИТРИЙ ЛИХАЧЕВ: ЛИЧНОСТЬ И ВЛАСТЬ* Проблема взаимодействия личности и власти является одной из самых болезненных, трудных для русской интеллигенции. Думается, Дмитрий Лихачев не был в данном плане исключением. Напротив, его взаимоотношения с властью представляют сегодня интереснейший ма териал для осмысления этой темы.

Необходимость обращения к данной теме стала очевидной в ходе на учной сессии Отделения историко-филологических наук РАН, состояв шейся в Москве 20 декабря 2006 года. Сессия была посвящена 100-ле тию со дня рождения Д. С. Лихачева. Среди докладов особняком стояло выступление С. О. Шмидта. Оно содержало один неоправданно резкий, но весьма любопытный пассаж, побуждающий к размышлениям. Шмидт обрушился с критикой на Ю. В. Зобнина, обвинив этого выдающегося филолога, ученика и коллегу Лихачева ни много ни мало в использова нии текстов своего учителя «неблаговидно для памяти Лихачева» [1].

Поводом для этого выпада послужил фрагмент текста Зобнина, про цитированный Шмидтом по университетскому журналу «ОченьUM»:

«…если государство начнет давить интеллигенцию, получится ката строфа, поэтому от “государственных объятий” нужно уклоняться, но напрямую с ним не конфликтовать. Должна быть внутренняя свобода, “тайная свобода”». Особое негодование Шмидта вызвал итоговый вывод Зобнина: «То, что говорил Лихачев, очень похоже на слова леди Макбет:

“Кажись цветком и будь змеей под ним”. И тогда интеллигенция вновь бу дет в своей стихии. Страшновато звучит, но, если вдуматься, это прав да» [2]. Процитировав Зобнина, его критик заключил: «Не говоря о том, что леди Макбет отнюдь не положительный образ у Шекспира, сужде ния эти противоречат всем нравственным установкам Лихачева» [3].

По сути нравственных установок академика Лихачева спор этот пред ставляется весьма интересным.

Разумеется, пересказ профессором Зобниным размышлений Дмит рия Сергеевича о действиях интеллигенции является вольным. Это — не строгое цитирование, а именно пересказ своими словами. Да и срав Печатается по тексту статьи в журнале «Континент» (2007): см. № 71 Биб * лиографического указателя.

Дмитрий Лихачев: личность и власть нение интеллигента со змеей кажется не самым удачным. Даже если вспомнить, что змея в культуре многих народов выступает символом мудрости. Но главное все же не в этом.

По Лихачеву, интеллигент должен быть вместе с властью, когда она вершит добрые дела, и решительно противостоять ей, когда творится зло. Но власть — это сила, причем чаще всего беспощадная. Вот по чему вопрос о способах, путях противостояния злу на практике, в по вседневной жизни приобретает нередко трагическое звучание. В России времен Лихачева, на протяжении почти всей жизни Дмитрия Сергееви ча, открытое противостояние власти означало превращение в «лагер ную пыль». Сам он уцелел, изобретая и воплощая в повседневность свои формулы противостояния. Так что, по сути дела, думается, прав был профессор Зобнин.

Но в этой точке размышления над диалектикой взаимоотношений личности и власти должны лишь начинаться. Был ли Дмитрий Сергеевич антисоветчиком, антикоммунистом, диссидентом? Что объединяло его с фигурами типа Андрея Сахарова, Александра Зиновьева, Александра Солженицына и что от них отличало?

По всей видимости, определенная конфликтность взаимоотношений Дмитрия Лихачева с советской властью была заложена уже в самом фак те его «классового» происхождения. Один из видных отечественных филологов, сотрудник Отдела новой русской литературы Пушкинского Дома А. В. Лавров вспоминает, что Д. С. Лихачев был наглядно выра женным «старорежимным» человеком, вышедшим из дореволюционной дворянско-интеллигентской среды и сохранившим верность духовно нравственному кодексу этой среды. По мнению Лаврова, через десяти летия владычества «нового человека», который принуждал других жить по собственным стадным понятиям, Д. С. Лихачев прошел, «не утратив своего исконного существа, которое сказывалось в мельчайших деталях поведения, в манере разговаривать, во всем тонусе личности» [4].

Личность, сформированная старой русской культурой… Многих это в Лихачеве восхищало и привлекало. Профессор Московского и Вен ского университетов, филолог С. С. Аверинцев вспоминал: «Для меня Дмитрий Сергеевич был прежде всего последним представителем куль турной формации, знакомой по старым книгам, но в его лице являвшейся с повсечасной естественностью. Это делало общение с ним для меня особенно ценным, это же подчас стимулировало невозможность согла ситься: одно было связано с другим. Я сам, впервые приучившись чи тать на отцовских книгах, все больше с ятями да фитами, с юных лет привык считать себя существом скорее палеонтологическим, однако перед ним чувствовал, до чего я поздний. В нем было вправду естествен но то, что было бы несносным стилизаторством в другом;

он по праву законного наследника завершал путь целого культурного круга» [5].

Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры Но восхищало и привлекало это далеко не всех. Многими он не мог восприниматься как свой, более того, раздражал и вызывал ненависть, примерно как профессор Преображенский у Швондера в булгаковском «Собачьем сердце». Малообразованной, малокультурной частью ново го начальства, — а таких было подавляющее большинство, — Лихачев воспринимался как чужеродное явление. Один из сослуживцев Дмитрия Сергеевича отмечал, что неприятие Лихачева, как и других интеллиген тов, властью было «вне пределов рационального вообще. Это было реф лексом, звериным чутьем на несходство. Так по особенностям шороха кустов волк безошибочно определяет оленя. Советская власть слушала даже не столько то, что сказано, сколько то, как…» [6].

Таким образом, можно сказать, что первый конфликт Д. С. Лихачева с властью был культурно-социальным.

По всей видимости, и Дмитрию Лихачеву было непросто полюбить новый режим. Его внучка З. Ю. Курбатова вспоминала, что Лихачев на зывал революцию «несчастьем», разрушившим прекрасный мир: «Все было нарядно, логично и счастливо в дореволюционной России, как гово рил дед, “до несчастья” — у меня не было сомнений в этом, как и в том, почему прекрасный мир однажды разрушился». И далее: «Фотографии запечатлели красавца-инженера в форменной фуражке, строго смот рящего на потомков через чеховское пенсне. Прадедушка был главным инженером Печатного двора, много зарабатывал, получал даже цар ские подарки... После “несчастья” жизнь его резко изменилась: пони жение по службе, боязнь ареста, “уплотненная квартира”. Дедушка Митя при всей своей сдержанности и нежелании рассказывать о се мейных несчастиях очень страдал из-за положения отца при советской власти: бывший щеголь стал одеваться, как рабочие, и — самое ужас ное — выпивать с пролетариями, чтобы казаться “своим”. Дедушка был очень привязан к отцу…» [7].

Многие с удовольствием сделали бы из Лихачева антисоветчика. Фа зиль Искандер предложил однажды свое объяснение долголетия Ли хачева: Дмитрий Сергеевич поставил себе задачу пережить советскую власть — и пережил ее. Разумеется, это была шутка, но шутка, отражав шая некий общественный взгляд.

Думается все же, что реальность была намного сложнее. Бывает ли вообще власть, к которой у думающей личности нет совершенно ника ких претензий? Что делать человеку? Пытаться повлиять на власть, вое вать с ней, сокрушить ее? Или покинуть Родину, оказаться в чужой жиз ни, под той властью, которая тебя не волнует, потому что она чужая?

Но есть и третий путь, он может быть выражен шекспировской фор мулой: «Все мерзостно, что вижу я вокруг... Но как тебя покинуть, ми лый друг!» Под другом здесь можно понимать свою семью, друзей, лю бимый город и любимую работу, свою страну. Если всем интеллиген Дмитрий Лихачев: личность и власть там непрерывно воевать с властью и исправлять ее пороки, то кто будет учить детей, лечить стариков, проектировать мосты и дороги, занимать ся научными исследованиями?..

Недоброжелатели упрекали Лихачева в том, что он остался жив, не взошел, так сказать, на баррикады. Но смысл жизни для нормальных лю дей вовсе не обязательно заключается в борьбе с властью и в политиче ской активности. Есть и другие ценности: радость семьи, удовольст вие от работы, наслаждение познанием — все то, что составляет повсе дневное содержание жизни человека. Видимо, Дмитрий Сергеевич был по натуре в первую очередь созидателем: «Он потерял почти десять лучших лет жизни из-за ареста и Соловков, но уже в 1941 году, живя в жуткой коммунальной квартире, в одной комнате с маленькими деть ми, с одним краном с холодной водой на кухне, с проституткой за стен кой, защитил кандидатскую диссертацию. А потом — война, блокада, вынужденная — по требованию НКВД — эвакуация в Казань, и уже в 1947 году он защитил докторскую», — рассказывает Людмила Дмит риевна Лихачева [8]. «Для самого деда вопроса эмиграции не существо вало — он мог жить только в России, на голодной, больной, истерзан ной, но родной земле», — дополняет этот рассказ З. Ю. Курбатова [9].

Даниил Гранин заметил, что судьбу Дмитрия Сергеевича можно изобразить как цепь репрессий: «Одна несправедливость следует за другой. А кроме того, ужасы ленинградской блокады, эвакуации, се мейные потери. Несчастья настигали его, но не они определяли его облик». По мнению Гранина, тяжкие испытания не лишили Лихачева благородства, напротив: «За многие годы нашего общения я не помню, чтобы он кого-то поносил, кому-то завидовал, льстил властям, искал компромиссов, даже во имя “интересов дела”. Когда-то его ожесто ченно преследовали ленинградские власти, старались уничтожить и морально, и физически. Ему подожгли квартиру. Его избили в подъезде его дома. Он не искал примирения. Между прочим, он об этом не рас сказывает ни в воспоминаниях, ни в своих выступлениях. А в рассказах о Соловках, где он сидел в лагере, нет описания личных невзгод. Что он описывает? Интересных людей, с которыми сидел, рассказывает, чем занимался. Грубость и грязь жизни не ожесточали его и, похоже, де лали его мягче и отзывчивее» [10].

Гранин считает, что источником душевной прочности академика была его работа. Справедливости ради надо добавить: не она одна. Вы сочайшей ценностью в жизни Дмитрия Сергеевича была его семья. Ему было, что терять. В этом плане характерен следующий эпизод: «Папа никогда не говорил дома, при нас, детях, об аресте и Соловках, но я чув ствовала, что что-то в его жизни было необычное и тяжелое. Я пер вый раз услышала о том, что он пережил, лет десяти-одиннадцати, после войны, когда мы еще жили на Лахтинской улице. У нас в гостях Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры был кто-то из знакомых, и бабушка (папина мать) за чаем наговорила лишнего и по тем временам опасного. … После ухода гостя папа… произнес слова, которые я запомнила: “Я уже сидел и больше не хочу”.

Это произвело на меня сильное впечатление, но я не осмелилась у не го или у мамы что-нибудь спросить», — вспоминала дочь ученого Л. Д. Лихачева [11].

Такова была объективная реальность повседневного бытия милли онов людей в те времена в Советском Союзе. Сознание не может мирить ся с нечестностью, несправедливостью, подлостью, предательством, глупостью. А хочется жить на родине, заниматься любимым делом, об щаться с родными, нянчить детей и внуков, наслаждаться прогулками по любимому городу… Многим думающим людям приходилось искать свое место между двумя полюсами: на одном из них — самосожжение, на другом — полное приспособленчество. Впрочем, не только в Совет ском Союзе и не только в те времена… Существуют различные экстравагантные концепции: якобы, Лиха чев был не функционером «системы», и не ее оппонентом, а как бы «вне ее» [12]. Согласиться с этим трудно. Быть вне системы не удается даже дворникам и истопникам. На практике выход из «системы» всегда озна чал лишь переход на службу иной системе.

«Казалось бы, после всех бедствий занятие древнерусской литера турой — идеальное убежище, безопасное убежище, в котором он мог укрыться от всех треволнений мира. Однако не получилось», — писал Даниил Гранин [13]. Труды Лихачева — убедительный пример того, как яркие, настоящие научные результаты мешают спокойно существовать серости, бездарности. Интересно, что некоторые сегодняшние «бескомп ромиссные противники коммунизма» пытаются поставить в вину Лихаче ву написание во время блокады книги «Оборона древнерусских городов»

[14]. Эта брошюра раздавалась солдатам в окопах. «Преступление» Ли хачева заключалось в том, что он выполнил данную работу по заказу Ле нинградского обкома партии. Надо ли добавлять, что в советский период об «антикоммунизме» нынешних лихачевских критиков никто не знал?

На самом же деле Дмитрий Сергеевич вряд ли когда-либо смог бы принять от кого-либо «заказ», который противоречил бы его убежде ниям. Работавший в Секторе древнерусской литературы Пушкинского Дома академик А. М. Панченко вспоминал: «Сейчас часто слышишь, как многие отрекаются от своего прошлого, говорят: “Мы не знали” или “Тогда было так надо”. Когда есть смертная казнь, палачи нужны, но не каждый ведь пойдет в палачи». «В древнерусском секторе ничего подобного не было. Поэтому нам не надо выбрасывать изданные книги или отрекаться от них» [15].

Как бы то ни было, но даже занимаясь древнерусской литературой, Д. С. Лихачев постоянно чувствовал себя в опасности. Сотрудник От Дмитрий Лихачев: личность и власть дела пушкиноведения Пушкинского Дома Лидия Михайловна Лотман вспоминала: «Постоянная готовность превратить спор или литера турную полемику в политические обвинения и обилие “доброхотов”, готовых сфабриковать такое обвинение, угнетали. После конферен ции в университете, посвященной “Слову о полку Игореве” (1975 год), в ходе которой блестящий доклад прочел Д. С. и выступал мой брат Ю. М. Лотман, в “инстанции” был сделан клеветнический донос о со держании этих выступлений. Присутствовавших студентов и аспиран тов стали вызывать в партбюро и допрашивать. … Под впечатле нием подобных эпизодов Д. С., с которым мы встретились в электричке по пути из Зеленогорска в Ленинград, сказал мне однажды: “Чувству ешь себя как в оккупации”» [16].

Второй конфликт Д. С. Лихачева с властью — конфликт профессио нальный.

Невежественная власть мешала настоящим ученым работать, мешала жить интеллектуальной жизнью, поддерживала научную серость, без нравственных людей, пытавшихся добиться успеха ложной политизаци ей науки, демонстрациями верноподданничества, доносами.

Обстановка постоянного недоверия, подозрительности со стороны властей пропитывала все поры повседневной жизни академика, созда вала постоянное психологическое давление, отравляла существование:

«Когда я приходила из школы и на телефоне в прихожей лежала выши тая болгарская подушка, это означало, что на Втором Муринском — гости и ведутся антисоветские разговоры. Прошедший школу Соловков в юности, чудом избежавший арестов в конце 30-х и во время блока ды, сто раз подвергавшийся “проработкам” уже после войны, дед был крайне осторожен, чтобы не давать поводов вездесущим “органам”.

За дедом следили, причем гебисты не старались скрывать следов своей достаточно грубой работы. Письма из-за границы приходили склеен ные кое-как желтым канцелярским клеем, телефонные разговоры иног да искусственно прерывались: слышны были щелчки и звуки наматыва ющейся пленки», — вспоминала внучка Д. С. Лихачева [17].

Третий конфликт Д. С. Лихачева с властью сложился в сфере нрав ственности.

Л. М. Лотман вспоминает статью «Об общественной ответственности литературоведения», в которой Д. С. Лихачев утверждал, что если чело век «сохранит умение понимать людей иных культур, понимать широкий и разнообразный круг произведений искусства, идеи своих коллег и оппо нентов, если он сохранит навыки “умственной социальности”, сохра нит свою восприимчивость к интеллектуальной жизни, — это и будет интеллигентностью» [18]. И, как справедливо отмечала та же Л. М. Лот ман: «Нравственные принципы, которые всегда лежали в основе его дея тельности, стали очевидны, когда в круг его занятий вошли вопросы Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры истории быта, истории искусства, экологии, природы и культуры, ког да его научная деятельность сомкнулась с практической общественной деятельностью» [19]. Молчать и скрывать свои убеждения становилось все труднее, в особенности — от подрастающих младших членов семьи:

«Постепенно мир становился откровенно раздвоенным. В школе расска зывали про Павлика Морозова — дома дед сообщал, что такого персо нажа не было в помине. По телевизору показывали фильм о Чапаеве, — дед с отвращением передавал воспоминания своего учителя Аничкова о том, как красный герой лично и с особой жестокостью расстрели вал пленных офицеров. Что касается Байкало-Амурской магистрали, то как раз от деда я впервые услышала о том, что ее начали строить заключенные еще в тридцатые годы», — пишет З. Ю. Курбатова [20].

Между тем профессиональные достижения Д. С. Лихачева превра щали его в крупную общественную величину.

В 1952 году ему присуждается Государственная премия СССР за ра боту «История культуры Древней Руси». В 1953 году его избирают чле ном-корреспондентом Академии наук СССР. В 1961 году Дмитрий Сер геевич становится депутатом Ленинградского городского Совета депу татов трудящихся. В 1967 году — Почетным доктором Оксфордского университета (Великобритания). В 1969 году ученому присуждается Го сударственная премия СССР за «Поэтику древнерусской литературы».

В следующем году Лихачева избирают действительным членом Акаде мии наук СССР.

Оппоненты академика теперь нередко ставят ему в вину то, что он принимал награды от советской власти и «оказался неблагодарен»:

«Этот нравственный карлик отсидел в начале Советской власти три года в библиотеке в Соловецком лагере. Затем эта власть позволила ему дослужиться до академика и наградила его званием Героя Социа листического Труда. А сколько книг он беспрепятственно опубликовал после освобождения в сталинский период и позднее! Короче, Советская власть все последующие годы после кратковременной отсидки Д. Ли хачева, словно извиняясь, только и осыпала его благодеяниями. Но как только Горбачев позволил интеллигенции рвать зубами Советскую власть, академик, опередив всю эту стаю, первым вцепился ей, этой власти, в руку дающую» [21].

Литературный критик Владимир Бушин посвятил этой теме боль шую статью в газете «Завтра», иронизируя по поводу выдвижения уче ного в 1990 году на премию фонда «Фьюджи» за «Жизнь, отданную делу во имя гуманизма». Весь пафос этого текста строился на полеми ке с фразой из «Известий»: «Пройдя через сталинские лагеря, видный ученый и в последующем не однажды подвергся гонениям со стороны властей». Для примера приведем следующую цитату из текста Буши на: «Ну правильно. Только как можно было здесь промолчать о том, Дмитрий Лихачев: личность и власть что, мужественно преодолевая гонения властей, молодой Лихачев уже в том самом 1938 году становится научным сотрудником академиче ского Института русской литературы (Пушкинского Дома). Вскоре на зло врагам защищает кандидатскую диссертацию, потом докторскую, а в 1946 году, когда многие были напуганы постановлением ЦК партии о журналах “Звезда” и “Ленинград”, расправой над Анной Ахматовой и Михаилом Зощенко, он, презрительно сметая с дороги все интриги и козни властей, становится профессором Ленинградского университе та» [22]. В таком же духе комментируются и все остальные профессио нальные достижения Дмитрия Сергеевича.

Нетрудно заметить, что рука об руку с подобной критикой идут эле ментарная человеческая зависть, недоброжелательство. Однако, каковы бы ни были личные мотивы лихачевских оппонентов, факт налицо: не симпатизировавший советской власти и пострадавший от ее действий ученый продолжал заниматься своей профессиональной деятельностью и принимал от этой власти награды.

Насколько справедливо требовать от Лихачева (да и любого другого человека) иного поведения?

Вопрос не праздный. Мне думается, не справедливо. В истории Со ветского государства не было ни одного даже самого радикального дис сидента, который прямо с момента своего рождения или «прозрения»

норовил сразу же порвать все отношения с властью, вступить с ней в непримиримую конфронтацию. Во всяком случае, вся творческая интел лигенция стремилась к диалогу, к отстаиванию своих позиций «мирным путем». Солженицын пытался публиковаться, Любимов ставил спек такли, Высоцкий снимался в кино и мучительно переживал «полуофи циальное» положение своих песен, и т. д. Каждый из них стремился быть услышанным соотечественниками, и поначалу никому в голову не приходило отказываться от официального признания, идти на конф ликт с властями.

В этой ситуации и заключался трагизм положения интеллигенции в советское время. Каждый, кто хотел заниматься своим делом и быть услышанным, должен был уметь так или иначе ладить с властью. Вопрос лишь в том, где пролегала граница допустимого компромисса.

Разумеется, существовали разные пути противостояния власти, и по зиция, занятая академиком Лихачевым, была не единственно возможной.

Ученый служил не чиновникам, а своей науке и своей стране. Служил, не «подмазываясь» к власти, не совершая подлостей в погоне за поче стями, не теряя человеческого достоинства. Все его должности и награ ды были заслужены делом, а не какими-либо внепрофессиональными ухищрениями, протекциями, кумовством. Каждое звание, каждый ор ден, каждую премию государство давало ему, выполняя свой долг, со вершая должное.

Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры Характерно, что своими привилегиями Дмитрий Сергеевич распоря дился своеобразно. Даниил Гранин обратил внимание на то, что интел лигентная скромность быта была одной из важнейших черт стиля жизни академика: «Он не был аскетом, любил удобства, комфорт. Но не счи тал для себя возможным пользоваться этим, особенно в наше время.

Скромная городская квартира, в которой он жил, тесная по современ ным понятиям для ученого мирового класса, была завалена книгами. Он принимал иностранных гостей со всего мира в маленьких комнатушках в Комарове. Никогда не стеснялся, не считал, что должен иметь какие то просторные апартаменты. И это сегодня, когда ажиотаж, азарт стяжательства, тяга к богатству охватили все слои общества. … Стиль жизни Лихачева — вызов интеллигента всему обществу приоб ретателей» [23].

Но был и другой вызов в поведении Лихачева той поры: «Он широко использовал возможности, открывавшиеся по мере его научного и об щественного признания, для помощи тем, кто в этом нуждался. … В пору, когда мой брат Ю. М. Лотман подвергался опасной критике и преследованию за то, что искал новые пути в изучении литературы и культуры, Д. С. принципиально выступил на его защиту, доказывая, что разработка новых подходов к материалам исследования, нового ме тода в науке, а также формирование разных школ — необходимое усло вие развития всех областей знания», — рассказывает Л. М. Лотман [24].

А вот эпизод из биографии Ильи Захаровича Сермана, с 1956 по 1976 год сотрудника Пушкинского Дома, затем — профессора Иерусалимского университета: «Когда в 1975 году наша дочь Нина уехала в Израиль, Дмитрий Сергеевич в числе семи других членов ученого совета голосо вал против четырнадцати его партийных членов, проголосовавших за мое изгнание из института. И память об этом как-то смягчала горечь незаслуженного и несправедливого решения моей участи» [25].

Другой эпизод подобного заступничества содержится в воспомина ниях Г. М. Прохорова: «…в Институт русской литературы, Пушкин ский Дом, явились по представителю от КГБ и Василеостровского об кома партии, собрали — кого удалось — сотрудников и предложили им коллективно обратиться с просьбой к властям о лишении меня совет ского гражданства и ученой степени кандидата филологических наук.

… И мои сотрудники во главе с… Дмитрием Сергеевичем Лихачевым сделать это не согласились. … Мое непосредственное начальство, Дмитрий Сергеевич Лихачев, был вызван в Смольный, в обком партии, к всесильному Григорию Романову, и тот, между прочим, упрекнул ака демика за то, что он оказывает покровительство таким людям, как я.

Что сказал или пообещал ему Лихачев, я не знаю, но Романов согласил ся прекратить преследования. … Машины, дежурившие около дома в городе и вдруг освещавшие ночных прохожих около дачи, исчезли;

вы Дмитрий Лихачев: личность и власть зовы, допросы и потери друзей прекратились;

слежка тоже — или по шла по другому режиму… Но главное — я остался на свободе, в России и в Пушкинском Доме, некогда приглашенный туда и сохраненный там Дмитрием Сергеевичем Лихачевым» [26].

Эти примеры можно множить и множить. Лихачев помогал и совер шенно незнакомым ему, посторонним людям. Помогал просто потому, что не мог не помогать. Академик РАО Игорь Кон рассказывал автору этих строк, как в одном из провинциальных городков готовилось осуж дение одного из жителей за распространение «порнографии», которой правоохранительные органы сочли роман Набокова «Лолита». Судьи со всей очевидностью склонялись к обвинительному приговору. Отчаяв шийся их переубедить адвокат обратился за помощью к Лихачеву. Пред ставленное в судебное заседание в последний момент письмо Дмитрия Сергеевича спасло судьбу человека.

Но так получалось не всегда. Академику приходилось балансировать на грани невозможного. И общая обстановка непрерывно менялась. При чем далеко не всегда — в лучшую сторону. Гелиан Прохоров свидетель ствует: «В январе 1981 года мы с моим другом и соавтором Сергеем Гре чишкиным собирали письма в защиту нашего общего друга, известного литературоведа и переводчика Константина Азадовского, ставшего жертвой провокации со стороны “доблестных органов” и арестован ного (ныне реабилитированного). … обратились мы и к Дмитрию Сергеевичу, но он отказался — и отнюдь не из соображений осторож ности: “Письмо за моей подписью только ухудшит в данном случае си туацию. Для них мое имя в одном может сыграть свою роль — убедить дополнительно в том, что они правильно поступили”» [27]. Но иных примеров было намного больше: «В январе 1986 года к нам обратился киевский историк и литературовед С. И. Белоконь. Он жаловался на то, что подвергся преследованиям и лишился работы из-за своей обще ственно-политической деятельности в защиту свободы. С. И. Белоконь просил написать письмо президенту Академии наук Украины с просьбой предоставить ему работу. Мы встретились с Дмитрием Сергеевичем в вестибюле Пушкинского Дома. Он вошел с мороза, прочел напечатан ный текст обращения в защиту Белоконя, достал замерзшими пальца ми свою печатку “Академик Дмитрий Сергеевич Лихачев”, сделал тис нение в левом верхнем углу, подписал его, предложив и мне поставить свою подпись. Через некоторое время от Белоконя пришло письмо, в ко тором он сообщал, что получил работу. Это всего лишь один эпизод из многочисленных заступничеств Дмитрия Сергеевича за терпящих бедствие людей самых различных профессий и разного общественного положения», — делится воспоминаниями академик А. А. Фурсенко [28].

Атмосферу противостояния ученого и власти того времени крас норечиво характеризует рассказ академика Вячеслава Всеволодовича Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры Иванова: «Позвонив Дмитрию Сергеевичу домой, я узнал, что он в Доме ученых на вечере памяти Беркова. … Когда вечер кончился, я подо шел к Дмитрию Сергеевичу. Он предложил мне посидеть с ним и с его женой в гостиной на втором этаже — как раз рядом с тем залом, где прошло заседание. Мы уселись в креслах у окна. Меня беспокоила разго равшаяся травля Солженицына. … Час был поздний. Свет уже был приглушен. В пустой гостиной на столах напротив тех кресел, где мы сидели, были разложены газеты. Их в полумраке разглядывал или вернее делал вид, что читал, неизвестный нам молодой человек. Лихачев пока зывал мне на него, усмехаясь. Когда по окончании разговора мы встали, он бегом выскочил из комнаты и опрометью побежал одеваться. … я поравнялся с Дмитрием Сергеевичем. Он сказал мне, что за ним, как и за мной, следят и что надо быть осмотрительными. … Я узнал о его разговоре с тогдашним ленинградским партийным градоначаль ником Романовым. В ответ на вопрос, почему его не пустили поехать в Болгарию, Романов сказал, что и дальше никуда за границу не пустит.

Ваши друзья — наши враги. Кто? Романов назвал четыре имени — Ро мана Якобсона, незадолго до того высланного Солженицына, еще поз же уехавшего Эткинда и меня. Трое других были за границей. Я один в России, как и сам Лихачев. В ответ на недоуменный вопрос обо мне Романов пояснил: “А как же, Вы с ним сидели вечером в гостиной Дома ученых”» [29].

Здесь уместно сказать, что лихачевское благородство было понятно далеко не всем даже в академической среде. Хотя, может быть, следова ло бы сказать: в первую очередь, в академической среде. Многие из его коллег вели себя совершенно иначе. Стоило ли удивляться их стремле нию опорочить Лихачева, выдумать неблаговидные объяснения его по ведению?

Очень хорошо раскрывает этот аспект ситуации С. С. Аверинцев. Он вспоминает, что неизменно встречал со стороны Дмитрия Сергеевича постоянную готовность помочь ему в конфликтах с официозной идео логией: «Готовность эта была неутомимой, а в ряде ситуаций должна быть без малейшего преувеличения названа отважной. Последнее под черкиваю особо, поскольку мы уже слышим сегодня голоса, с нарочи тым нажимом подчеркивающие в общественном поведении покойного черты расчетливости и осторожности;

и нам, жившим в ту пору, бо язно, как бы непуганые поколения не приняли всего этого за чистую мо нету. Само собой разумеется, что в советских условиях всякий, кто же лал заниматься легальной академической и просветительской деятель ностью, должен был соблюдать осторожность и рассчитывать свои шаги;

это относилось решительно ко всем нам. Но вот границу меж ду необходимой осторожностью и предосудительной оробелостью со весть разных людей проводила весьма по-разному, и эти различия, из се Дмитрий Лихачев: личность и власть годняшнего дня почти неуловимые, тогда решали все.

Не называя имен, скажу, что в определенные моменты некоторые уважаемые старшие коллеги, по образу мыслей мне скорее сочувствовавшие, начинали избе гать со мной общения. … А Дмитрий Сергеевич вел себя совсем ина че, и я должен засвидетельствовать, что были случаи, когда я твердо знал, что единственный представитель академического мира, к кото рому мне можно обратиться, — это он, больше не к кому. А это напе ред опровергает любые попытки тривиализировать его общественное поведение. Если бы делать то, что делал он, было бы и вправду уж так не опасно, не страшно, — почему же этого не делал никто другой среди лиц влиятельных? Если его роль была, как нас хотят уверить, чуть ли не предусмотрена, чуть ли не поручена ему советским официозом, — почему на эту роль не нашлось больше охотников?» [30] Возможно, самым необычным в этой деятельности Лихачева было стремление помогать своим научным оппонентам: «Заговорили о Лот мане… Он сказал мне, что статью Юрия Михайловича о “Слове о полку Игореве” не считает правильной, но ему казалось, что надо побольше опубликовать разных точек зрения на “Слово” — тогда мы лучше его поймем», — говорит Вяч. Вс. Иванов [31]. Вот и С. С. Аверинцев отме чает, что по отношению к нему с начала 1970-х и вплоть до конца совет ских передряг Дмитрий Сергеевич неизменно проявлял самое деятель ное участие, и его готовность встать в трудный час на сторону коллеги была доказана делом: ведь он помогал «не совсем такому лицу, каким обычно помогают в этом грешном мире», ведь «вокруг каждого челове ка есть “свои”, это вполне нормально, сколь же нормальна помощь, ока зываемая “своим”» [32]. В самом деле, научное сообщество в Советском Союзе жило своего рода «кланами», группировками, где руководители и ученики поддерживали друг друга, следуя определенным неписаным правилам, выполняя определенные, довольно-таки жестко детермини рованные роли. Аверинцев же для Лихачева «своим» не был. То есть не был своим в некотором будничном смысле — членом социума, подчи ненным, последователем или, тем более, «послушным учеником».

Видимо, противостояние власти — это искусство возможного. Лиха чев искусно сочетал в подобном противостоянии, с одной стороны, вза имно противоречивые черты прагматика и идеалиста, с другой — чело века высокоинтеллектуального и творческого одновременно. И ему уда лось буквально пройти по грани бытия и небытия. Не случайно зоркий и внимательный к нюансам жизни Даниил Гранин как-то заметил, что Дмитрий Сергеевич уцелел потому, что был умен и осторожен.

Даже в благодушные для России XX века годы «оттепели» и «за стоя» отстаивание своих принципов в противодействии власти не было безопасным. Лихачева трижды проваливали при избрании в академию.

За отказом подписать организованное Академией наук письмо против Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры А. Д. Сахарова последовало избиение в собственной парадной. Но свои жизненные принципы пришлось оплатить не только сломанными реб рами: «Слишком очевидными доказательствами угрозы, подступавшей из кромешной темноты, были в свое время и гибель дочери, и приклю чившееся тогда же нападение неизвестного на него самого», — пишет С. С. Аверинцев [33].

Подвергая испытаниям Дмитрия Лихачева, судьба проявила уди вительную изобретательность. Здесь снова уместно процитировать Д. А. Гранина: «Ему угрожали. Он оставался непреклонным. В сущно сти — всего лишь порядочным человеком, отнюдь не диссидентом — но, может быть, это было еще опаснее» [34]. И еще: «В девяностые года звезда Лихачева взошла высоко, он стал одним из самых популярных людей и, соответственно, подвергался тем же страстям и соблазнам, что и остальные деятели. Его искушали особенно энергично. Вербова ли себе в сторонники, старались заручиться его поддержкой. Власть хотела использовать его репутацию. Так, например, Черномырдин, со здавая движение “Наш дом — Россия”, настойчиво предлагал Лихачеву возглавить избирательный список в депутаты Думы. Он не поддавался.

Времени порча не сумела воздействовать на него» [35].

Как позднее отмечали близкие Д. С. Лихачева, «его временем» стала перестройка. «В одночасье, солнечным летним днем, дед перестал быть опальным — письмо от Горбачевой привез фельдъегерь, примчавшийся на серебристом автомобиле прямо из Москвы. … Дед… внутренне про сиял — вряд ли его так волновало отношение властей, просто дед ска зал кому-то невидимому: “То-то же”», — вспоминает З. Курбатова [36].

О взаимоотношениях Лихачева и власти в горбачевскую пору суще ствуют разные, порой — диаметрально противоположные мнения. На пример, директор Библиотеки Конгресса США Джеймс Х. Биллингтон считает, что «фактически, Лихачев был домашним учителем семьи Гор бачевых, открывавшим перед ними сокровища той культуры, которая предшествовала эпохе советской власти. Надо отдать должное чете Горбачевых в том, что они ценили Лихачева, а Лихачеву — что он не превратился в очередное “украшение дома” руководителей государ ства» [37]. Эту же мысль позднее повторил С. О. Шмидт: «С середины 1980-х гг.... он понял, что получил возможность просвещать в же ланном ему духе не только широкую общественность, но и самых влия тельных людей государства» [38].

Д. М. Буланин же утверждает, что «политики превратили красивую сказку об “эпохе” Д. С. Лихачева в жестокий фарс», что «те — навер ху, кто признал его как persona grata, сделали его ответственным за все свои злодеяния. … те, кто его приблизили к трону, безусловно все понимали, блестяще разыграв эту партию. Присвоить себе авто ритет академика, всю жизнь находившегося в оппозиции к власти, — Дмитрий Лихачев: личность и власть это (отдадим им должное) гениальный тактический ход. … его ис пользовали на полную катушку. Используют и по сию пору, апеллируя не к живому, так к мертвому. Не к человеку, так к мифу». В итоге своих рассуждений этот автор заявляет, что власти сделали из Д. С. Лихачева «удобную для себя политическую марионетку» [39].

Среди критиков Д. С. Лихачева были не только завистники, стре мившиеся приписать ему корыстные мотивы. Встречались и отдельные сторонники прежней власти, противники М. С. Горбачева, возлагавшие на академика часть ответственности за распад СССР. Вот уж, действи тельно, в России ни в чем не виноват может быть лишь тот, кто ничего не делает… А Лихачев был из тех людей, кто делал много. Если иметь в виду об щественную деятельность, то прежде всего он выступал в защиту куль туры и природы. Филолог Илья Серман вспоминает: «…как только по явилась возможность свободного проявления его личных, человеческих качеств, Дмитрий Сергеевич выпрямился во весь рост» [40]. А Даниил Гранин дополняет: «С тех пор, как ему стало можно выступать, он вы ступал очень много». Писатель сравнивает Дмитрия Сергеевича с Си зифом, продолжающим толкать свой камень. Как вспоминает Гранин, иногда академик говорил ему: «Даже в случаях тупиковых, когда все глухо, когда Вас не слышат, будьте добры высказывать свое мнение.

Не отмалчивайтесь, выступайте. Я заставляю себя выступать, что бы прозвучал хотя бы один голос. Пусть люди знают, что кто-то про тестует, что не все смирились» [41]. Действительно, в силу специфики профессии слово Лихачева и было его делом. Хотя, разумеется, добиться положительного результата удавалось далеко не всегда.

Однако период перестройки был для Дмитрия Сергеевича порой на дежд. «Тогда, — вспоминает З. Курбатова, — дед считал, что справед ливость начинает торжествовать, осталось еще немного — публич ный суд над коммунистической партией, похороны мумии Ленина — и черная полоса в истории страны закончится» [42]. В 1991 году, когда группа государственных деятелей Советского Союза ввела чрезвычай ное положение, академик выступил с резким протестом. Двадцатого ав густа, во второй день ГКЧП, на Дворцовой площади, выступая перед 400-тысячной аудиторией, Д. С. Лихачев сказал: «Не поддавайтесь на лицемерие так называемых руководителей — руководителей заговора… Кто из захватчиков власти в прежние времена не клялся народу его ин тересами? Не верьте этому. Потому что интересы народа они могли защищать гораздо раньше. Они отвечали за положение в стране, у них и так была власть» [43].

Безусловно, такое выступление требовало мужества. Тогда никто не знал исхода борьбы за власть. Однако, по всей видимости, Лихачев не мог поступить иначе. Демократические убеждения были им выстраданы.

Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры Как отмечал Джеймс Х. Биллингтон: «Несмотря на свою любовь к тра дициям и негодование по поводу расстрела царской семьи, Лихачев ре шительно отвергал всякую мысль о возвращении страны к монархии и горячо поддерживал демократические реформы» [44].

Профессор Женевского университета Ж. Нива вспоминал о следу ющем замечании Дмитрия Сергеевича: «Государство не должно быть идеологизированным, но оно и не должно быть слабым (как сегодня).

Оно должно медленно, мирно уходить. И все понимали, что уход этот должен сопровождаться ростом красоты, гармонии, культуры, словом, Царства Божиего» [45].

В газете «Аргументы и факты», в статье «О прошлом и будущем России» Дмитрий Сергеевич утверждал, что демократия в России име ет глубокие исторические корни. Он полагал, что крепостное право — это вовсе не рабство, а совершенно иная форма отношений. И приводил примеры: князь в Киевском княжестве в X–XI веках довольно-таки демо кратично обсуждал дела с боярами (в документах боярской думы были и такие записи: «Великий государь говорил, а бояре не приговорили».

Разве это не демократия?). Традиция русских сходов была так же весь ма демократичной, и сходы были значительно более организованными, нежели российская Дума 1990-х годов с ее драками: «Ничего подобного крестьяне не допускали, они были степенными людьми». Земские собо ры так же были формой демократической жизни [46].

В июне 1994 года он писал: «Демократия без нравственности — аб сурд. Переходный период, который всегда во всех странах несет в себе некоторую хаотичность, требует от людей государственных высокой и очень чуткой нравственности. Административная мораль — вот чего нам не хватает после семидесяти пяти лет систематического нару шения нравственных норм. … А в безнравственном обществе ника кие экономические законы не действуют. И все распоряжения гаснут.

Распоряжения президента, правительства не выполняются безнрав ственными людьми» [47].

Нередко бывает так, что благими намерениями оказывается вымоще на дорога в ад. Вот и события 1990-х годов в России для многих стали трагедией, сопоставимой по масштабу с революцией 1917 года.

Далеко не все государственные деятели и «прорабы перестрой ки», инициаторы тех реформ оставили о себе добрую память в народе.

А Д. С. Лихачева вспоминают с уважением. Благородство его помыслов и действий было несомненно. Кроме того, сам Дмитрий Сергеевич был удивительным примером уважительного отношения к тем, кто мыслил иначе. Он никогда не стремился нанести какой-либо личный ущерб сво им оппонентам. Характерно в этом плане следующее замечание З. Кур батовой: «Деда от нынешней все возрастающей армии неофитов отли чала большая терпимость к атеистам и людям другой веры, он считал, Дмитрий Лихачев: личность и власть что в церковь можно зайти и неверующему, чтобы постоять просто так, не молясь. Никогда в жизни он не сделал бы кому-либо замечания по поводу церковных обрядов» [48]. И уж тем более академик никогда не стремился уничтожить или даже унизить инакомыслящих. Дж. Бил лингтон вспоминал, что Д. С. Лихачев говорил с ним на «универсальном языке культуры». Впрочем, это мог бы сказать о Дмитрии Сергеевиче каждый его собеседник.

Воспоминания Джеймса Х. Биллингтона, одного из крупнейших за рубежных специалистов по российской истории и культуре, особо инте ресны потому, что сочетают в себе доброжелательную непредубежден ность, высокую собственную культуру, независимость и преимущество «взгляда со стороны». В частности, Биллингтон писал, что Д. С. Лихачев «воплощает в себе лучшие черты российской культуры XX столетия», что эрудиция, великодушие и плюрализм являлись внутренне прису щими ему качествами: «В каком-то смысле он был последним великим представителем высокой культуры старого Петербурга. Но в то же время россияне все больше и больше видели в нем новое воплощение веч ного исторического явления — голоса совести, говорящего правду вла стям. … В свойственной ему мягкой, но решительной манере, он за щищал цельность и одновременно разнообразие российской культуры, неустанно подчеркивая ее способность стать преображающей силой в обществе, глубоко пораженном тоталитаризмом» [49].

Существенно, что Дмитрий Сергеевич не воспринимался россий ским обществом как политик. Он никогда не стремился к власти. Влия ние Лихачева, по сути, было влиянием именно культурным. Не случай но Д. А. Гранин заметил: «Его присутствие мешало идти на сделки со своими слабостями». Ученый стремился быть на стороне добра. И это было очевидно всем окружающим. Тонко ощущающий реальность пи сатель сказал об этом так: «Лихачев был бойцом-одиночкой. Борьбу со злом всегда начинал один, не ожидая подкрепления. В его распоряже нии не было ни партии, ни движения. Не было и влиятельной должно сти, вертушек. В его распоряжении была лишь моральная репутация, авторитет. Правда» [50].

В годы перестройки общественное сознание поставило в один ряд имена двух ученых: Лихачева и Сахарова. Оба выступали в защиту пе ремен, оба воспринимались как носители классической русской культу ры. Дмитрий Сергеевич был одним из немногих, кто не подписал пись мо советских ученых с осуждением Сахарова. Различия в деятельности этих двух знаменитых академиков найти не трудно. Однако в контексте данной темы важнее их общее.

Судьба предоставила академику Лихачеву скорбную возможность высказать, что его больше всего привлекало в А. Д. Сахарове. Это произошло в Лужниках на митинге, посвященном кончине Андрея Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры Дмитриевича: «Один праведник может оправдать существование це лого народа — вот так, слегка перефразируя библейское изречение, я хо тел бы сказать об Андрее Дмитриевиче Сахарове. … Он один говорил от лица всех нас. Он спас и сохранил наши честь и достоинство, подав голос в защиту людей, преследуемых властями, для которых инакомыс лие было тягчайшим государственным преступлением. … Не знаю, что стало бы с нашим обществом, куда бы оно сегодня зашло, если бы не то незаметное влияние, которое оказывал тихий глуховатый голос Андрея Дмитриевича на страну. … В сущности, Сахаров никогда не стремился поразить оригинальностью взглядов, высказать что-то та кое, чего не смог бы сказать никто другой. Он всегда говорил и писал о простых человеческих истинах, которые в свободной, демократической стране воспринимаются как нечто совершенно естественное, обыден ное. Но в государстве, где обыкновенному человеку запрещено говорить обыкновенные вещи, они, высказанные вслух, становились откровением.

Не исключительность, а обыденность тех истин, которые отстаивал Андрей Дмитриевич Сахаров как политик, потрясала людей. Потому что, когда в изолгавшемся обществе один человек говорит правду, каж дое сказанное им слово обретает особый смысл. … Он был предель но искренен и естественен во всех своих поступках, в любой ситуации оставаясь самим собой. Отсюда необычайная сила его воздействия на людей. Отсюда — громадность его личности, оказавшейся сильнее всех “обстоятельств времени”. … Все в его жизни было удивительно закономерно, а сам он явился выразителем оставшейся честной части России» [51]. Эти слова удивительно применимы к самому Дмитрию Сергеевичу Лихачеву.

P. S. Когда этот текст готовился к печати, мне удалось обсудить его с писателем Граниным. Даниил Александрович заметил, что проблема личности и власти — это проблема не только интеллигенции, но и всех порядочных людей, из каких слоев общества они бы ни происходили.

Порядочные люди нетерпимы не к власти как таковой, а к несправедли вости, исходящей от власти. И добавил: «Конфликт этот имеет глубин ную природу. В 30-е годы Мандельштам написал, что власть отврати тельна, как руки брадобрея. Сегодняшней молодежи это трудно понять.

А в то время процедура бритья содержала не совсем приятные моменты.

Стремясь выбрить клиента как можно чище, брадобрей мог взять его за нос, оттянуть щеку или залезть пальцами в рот. Делалось это во имя кли ента, но… было отвратительно. Вот так и с властью. Власть невозмож на без насилия и отвратительна уже этим. Отвратительна и неизбежна.

Интеллигенция чувствует это лучше, чем кто-либо…»

Мы сошлись с Даниилом Александровичем во мнении, что власть бывает разной. Но перед каждым новым поколением порядочных людей Дмитрий Лихачев: личность и власть снова и снова будут вставать те же вопросы, примеры решения которых дал своей жизнью Дмитрий Сергеевич Лихачев.

Примечания 1. Проблемы сохранения и изучения культурного наследия: к 100-летию ака демика Д. С. Лихачева : материалы науч. сессии. Москва, 20 декабря 2006 г. / РАН, Отд-ние ист.-филол. наук ;

отв. ред А. П. Деревянко. М. : УОП Ин-та этно логии и антропологии РАН, 2006. С. 23.

2. Зобнин Ю. В. Мы чувствуем себя крестниками Лихачева / [беседу вела Т. Львова] // ОченьUM. 2006/2007. № 1, спец. вып. : К 100-летию со дня рожде ния Д. С. Лихачева. С. 29.

3. Шмидт С. О. Д. С. Лихачев и практика сохранения историко-культурно го наследия России // Проблемы сохранения и изучения культурного наследия.

С. 24.

4. Дмитрий Лихачев и его эпоха. Воспоминания. Эссе. Документы. Фотогра фии / сост., отв. ред., авт. пер. Е. Г. Водолазкин. СПб. : Logos, 2002. С. 112.

5. Там же. С. 181.

6. Там же. С. 9–10.

7. Там же. С. 33.

8. Там же. С. 3.

9. Там же. С. 36–37.

10. Там же. С. 381–382.

11. Там же. С. 27.

12. Там же. С. 9.

13. Там же. С. 387.

14. Тиханова М. А., Лихачев Д. С. Оборона древнерусских городов. Л. :

ОГИЗ : Госполитиздат, 1942.

15. Дмитрий Лихачев и его эпоха. С. 100.

16. Там же. С. 82.

17. Там же. С. 36.

18. Там же. С. 85.

19. Там же. С. 152.

20. Там же. С. 38.

21. Ковалев К. Карлики // Советская Россия. 1996. 16 июля.

22. Бушин В. Лягушка в сахаре // Завтра. 1996. 27 марта.

23. Дмитрий Лихачев и его эпоха. С. 388.

24. Там же. С. 83.

25. Там же. С. 92.

26. Там же. С. 108–110.

27. Там же. С. 112–113.

28. Там же. С. 161.

29. Там же. С. 174–175.

30. Там же. С. 177–178.

Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры 31. Там же. С. 174.

32. Там же. С. 178.

33. Там же. С. 177.

34. Там же. С. 387.

35. Там же. С. 381.

36. Там же. С. 35.

37. Там же. С. 3.

38. Шмидт С. О. Указ. соч. С. 18.

39. Буланин Д. М. Эпилог к истории русской интеллигенции: Три юбилея.

СПб. : Дмитрий Буланин, 2005. С. 166–167.

40. Дмитрий Лихачев и его эпоха. С. 92.

41. Там же. С. 383.

42. Там же.

43. [Пресса Ленинграда в дни путча, 19–21 авг. 1991 г.] URL: http://agitclub.

ru/gorby/putch/leningrad19.htm (дата обращения: 26.11.2010).

44. Биллингтон Дж. Х. [Программа «Открытый мир» — живая память об ака демике Лихачеве] // Открытый мир : информ. бюл. 2006. Весна. Вып. 2. С. 3.

45. Дмитрий Лихачев и его эпоха. С. 202–203.

46. Аргументы и факты. 1995. 12 окт.

47. Не бывает демократии без нравственности / беседу с Д. С. Лихачевым вел А. Романенко // Российская газета. 1994. 11 июня.

48. Дмитрий Лихачев и его эпоха. С. 37.

49. Биллингтон Дж. Х. Указ. соч. С. 1, 3.

50. Гранин Д. А. Наша печаль, наша любовь // Открытый мир : информ. бюл.

2006. Весна. Вып. 2. С. 4.

51. Лихачев Д. С. Он спасал нашу честь. Слово об А. Д. Сахарове: [произ несено в Лужниках на митинге, посвященном кончине А. Д. Сахарова] // Лиха чев Д. С. Раздумья о России. СПб. : Logos, 2001. С. 641–643.


лекции ИЗ ИСТОРИИ РОК-МУЗЫКИ:

ТВОРЧЕСТВО «БИТЛЗ»* ВВЕДЕНИЕ Сегодняшняя лекция посвящена рок-группе «Битлз», но начать ее мне хотелось бы с эпизода из моей жизни.

Когда-то я работал в Смольном. Представьте: Суворовский проспект, троллейбус. Я вхожу в заднюю дверь, встаю у окна и еду в сторону Мос ковского вокзала. Троллейбус резко прибавляет скорость, а я смотрю в сторону Смольного и вижу, как удаляются все здания, становясь меньше и меньше, и вдруг над ними вырастает Смольный собор. И чем дальше отъезжаешь, тем выше он становится. Вот такой интересный оптиче ский эффект.

Примерно то же происходит с творческим наследием «Битлз». Идешь по жизни дальше и дальше, проходят годы, все меняется — убит Джон Леннон, умер в калифорнийской больнице Джордж Харрисон, нет Лин ды, жены Пола Маккартни, которая, по одной из версий, виновата в рас паде «Битлз». Многие ушли, настал другой век, и умами владеют дру гие ценности. Но оборачиваешься — и видишь, как «Битлз» все выше поднимается над морем не только поп- или рок-музыки, но и всего му зыкального искусства.

Рок начал быстро и широко распространяться примерно с 1954 года, когда появилась группа «Кометы» с Биллом Хейли и песенка “Rock Around The Clock”. Рок-музыка, «отпочковавшись» от танцевальной ветви джаза, которая называлась ритм-энд-блюз, сразу потеснила джаз и стала не только самой модной музыкой, но и самым популярным ис кусством всей второй половины ХХ века. Возможно, когда-то на пер вое место в массовом сознании выходила архитектура или скульптура, Печатается по тексту брошюры СПбГУП (2002): см. № 13 Библиографи * ческого указателя.

Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры но начиная с 1950-х годов над всеми видами искусства доминирова ла рок-музыка. А в рок-музыке, безусловно, самое крупное явление — «Битлз».

С историей рока связана жизнь моего поколения. Правда, в свое вре мя я «упустил» «Битлз». Они достигли пика популярности во всем мире, когда я учился в старших классах школы. В нашу страну привозили их пластинки, но они стоили примерно столько, сколько инженер на заводе мог заработать за месяц. А когда я стал студентом и начал всерьез инте ресоваться роком, в моде были уже другие группы.

«Битлз» не изобрели рок-музыку. Но, образно выражаясь, они были теми, кто расставил наибольшее количество указательных знаков на до роге ее развития. Большинство начинаний «Битлз» приводили к тому, что на их основе появлялись целые направления музыкального искус ства. Многие люди сделали себе имена, просто разработав некоторые из намеков «Битлз». Хотя в действительности «Битлз» далеко не все приду мали сами. Будучи фантастически талантливыми людьми, они подхва тывали самые разные идеи, которые носились в воздухе, и гениально развивали находки или переосмысливали то, что существовало до них в музыке и вообще в искусстве.

Хочу использовать еще один образ. Если нарисовать схему рок-му зыки, она будет выглядеть примерно как дерево: корни, самый мощный из которых — скорее всего джаз, точнее ритм-энд-блюз;

ветви — к при меру, «Пинк Флойд» с концептуальными альбомами, такими как «Сте на». Но не было бы «Пинк Флойд», не будь написан альбом «Сержант Пеппер»;

не было бы работы рок-музыкантов с классической музыкой, если бы у «Битлз» на пластинках в какой-то момент не появился снача ла смычковый квартет, а потом симфонический оркестр. Впоследствии рок-музыканты часто работали с оркестрами. Назовите мне любого со временного музыканта, и я вам скажу, на какие моменты в творчестве «Битлз» он опирается — вольно или невольно.

Так вот, есть корни, есть ветви и веточки, а на стволе этого дерева я бы однозначно написал «Битлз».

РАННИЕ ГОДЫ Какой же была рок-музыка до «Битлз», что происходило в момент их появления и что они, собственно, сделали, создав свою группу? «Битлз»

стали играть вместе в конце 1950-х. Сейчас всем известно, что это были простые ребята из Ливерпуля, выросшие в бедных семьях, которые еле еле сводили концы с концами. В самых разных сферах человеческой дея тельности на лидирующие позиции часто выходят голодные, которые, стремясь стать сытыми, достигают успеха и известности.

«Битлз» поднялись буквально со дна — это была настоящая подрост ковая компания. Они начали играть под влиянием той музыки, записи Из истории рок-музыки: творчество «Битлз» которой привозились в их родной город. Ливерпуль — настоящий кос мополитический, портовый город, как сказали бы у нас раньше, «город труженик», где было мало шика, зато много различных производств, дворовой шпаны и, конечно, музыки, которая плыла чаще всего через океан, из Америки.

Сначала их было пятеро: пятым был Стюарт Сатклифф, необыкно венно одаренный паренек, который вскоре, совсем юным, умер от кро воизлияния в мозг. Его подруга Астрид придумала «фирменные» при чески с челочками и сама подстригла всех ребят — у нее был хороший вкус, а у них не было денег на парикмахерскую. Она же сделала мно жество маленьких фотографий, которыми потом оформили конверт для пластинки “Help”.

Стюарт Сатклифф, как и все остальные, практически не умел играть на музыкальных инструментах. Но он был другом, а быть другом зна чило гораздо больше, чем уметь на чем-нибудь играть. Это было очень характерно для рок-группы «Битлз», особенно на ранних этапах: значи тельно важнее было ощущение дружбы, чувство локтя, нежели качество игры. Правда, Пола Маккартни взяли в компанию за умение играть на гитаре, но это произошло не сразу, и он еще долго оставался в группе чужим, а через несколько лет Пита Беста заменили Ринго Старром, по тому что он был лучшим ударником. Но даже когда «Битлз» уже были знаменитыми, когда они стали кумирами и началась битломания, они оставались далеко не лучшими инструменталистами в мире.

«Битлз» принесли на сцену концепцию рок-группы — коллектива, в котором чрезвычайно много значат взаимоотношения, и, что главное, эта группа выражает собственные мысли и чувства. До этого певцы — Элвис Пресли, Клифф Ричард и другие — пели песни, написанные дру гими композиторами и авторами текстов. Это был зачаточный этап раз вития рок-музыки. «Битлз» тоже сначала пели «чужое», им и в голову не приходило придумать что-то свое. (Десятилетие спустя российским группам тоже не сразу пришла идея самим писать музыку и слова песен, поэтому «Машина времени» и «Санкт-Петербург», которые первыми это сделали, стали безумно популярными и получили большую фору.) Однако вскоре «Битлз» начали сочинять сами, и именно это явилось принципиальным отличием рок-музыки от любой другой. Рок стал му зыкой самовыражения молодежи: «Для нас неважно, как мы играем на гитаре, мы хотим донести до слушателей наши мысли и чувства». При ходит поколение, которое хочет выразить, передать другим свой внут ренний мир, свои проблемы, переживания. А гитары, ударные, клавиш ные — это все, оказывается, только подручный инструмент.

Кроме того, здесь создается совершенно другая эстетика. Для рока важно не то, что абстрактно красиво или лежит в русле какой-то музы кальной традиции. Рок-музыка хороша ровно настолько, насколько она Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры отражает внутренний мир своего поколения. Наверное, никто так ярко и громко, как «Битлз», не высказал эту идею. А вслед за ними появля ется огромное количество музыкантов и коллективов, которые делают то же самое — выражают свои мысли и чувства, и этим объясняется ко лоссальная популярность рок-музыки в среде молодежи.

Итак, с чего все началось? Собралась компания сверстников и заня лась тем, что им интересно. Правда, как оказалось, это была безумно одаренная компания — каждый из них был талантлив в чем-то. Пола Маккартни по мелодическому дару сравнивают с Шубертом и Шуманом, но я бы уже сегодня поставил его на уровень Моцарта. У Джона Ленно на была другая миссия в этом коллективе: он был человеком очень ост ро мыслящим, интересно формулирующим. Если с именем Маккартни связаны лучшие мелодии, то с именем Леннона — наиболее яркие поэ тические взлеты «Битлз». Джордж Харрисон был прежде всего сильным инструменталистом, хотя, повторяю, далеко не лучшим в мире. У Ринго Старра была роль «громоотвода». Условно говоря, когда трое дрались, четвертый их мирил. Он был эмоциональным стабилизатором, который снимал напряжение. Внутри группы это очень важно, особенно когда в ней два таких ярких лидера, как Леннон и Маккартни, да еще подра стающий Харрисон, который тоже хочет показать себя. Поэтому проти воречия были, и по-настоящему они проявились после 1967 года, когда все стали взрослыми.

А пока собралась любопытная компания, в которой нет солиста и бэк вокала. У всех ее участников, конечно, разные роли, но они выступают именно как группа, коллектив. Такова их концепция рок-группы, а от сюда — и концепция рок-музыки.

Что же происходит дальше? «Битлз» пытаются выйти на профессио нальную сцену. Подчеркну еще раз: они очень бедные, связей у них нет, никто им не помогает. Леннон за десять фунтов покупает в магазине свою первую гитару. На еду не хватает, а ребята хотят выступать.

В конце 50-х они отправились в Гамбург, где играли и пели в пор товых притонах: в Германии была популярна английская танцевальная музыка. «Битлз» пять раз ездили на такие «гастроли», давая концерты по ночам в жутких местах — злачных заведениях Гамбурга, перед ганг стерами — и получая за это гроши. Правда, на их выступления очень скоро начала приходить молодежь из художественных училищ и другие люди, которые стали замечать в «Битлз» что-то необычное.

Что их отличало? Удивительная энергетика, обаяние, юмор, магне тизм (теперь это называют харизмой). Работать на сцене по восемь часов каждую ночь, с вечера до утра, было безумно тяжело, но зато у музы кантов появился некоторый профессионализм. Как ни парадоксально, но «Битлз» привезли из Гамбурга так называемый «ливерпульский бит» — акцентированную ритмику. Это произошло не случайно. Дело в том, что Из истории рок-музыки: творчество «Битлз» в те годы акустическая аппаратура — колонки, усилители — была еще очень слабой, но уже пришла эра электромузыкальных инструментов, и «Битлз» стали инстинктивно ощущать необходимость усилить ритм.


В джазе это удавалось сравнительно просто: известно, что, когда Луи Армстронг играл на трубе, в тихую погоду его было слышно за 7 км.

Он брал несколько первых нот, и целый стадион (а там могло быть 40– 70 тыс. человек) начинал раскачиваться под звуки свинга.

А «Битлз» чувствовали, что им надо усилить ритмическую состав ляющую музыки, но с помощью электроакустических инструментов до биться этого было трудно. Тогда они стали подпрыгивать и топать, уси ливая удар. Однажды они так прыгали, что проломили сцену и рухнули под нее — в этом гангстерском клубе, видимо, были прогнившие полы.

Но музыкантов это не остановило — они все время старались усилить воздействие на аудиторию и понимали, что особая нагрузка ложится на ударные. Клуб — это не концертный зал: публика сидит за столами, пьет, закусывает. А «Битлз» хотелось, чтобы на них реагировали — слушали, танцевали. Тогда они резко усилили метрическую пульсацию и получи ли «ливерпульский бит».

В Англии тоже стали происходить интересные события. По-настоя щему эпохальное событие свершилось 28 октября 1961 года: в магазин грампластинок в Ливерпуле, которым владел некий Брайан Эпстайн, во шел подросток в кожаной куртке, нечесаный, немытый, открыл пинком дверь и с порога потребовал пластинку каких-то «Битлз». После него с той же целью пришли еще несколько человек.

Тут пора поговорить о Брайане Эпстайне, которого, как и Стюарта Сатклиффа, часто называют «пятым битлом». Успех «Битлз» был на столько феноменален, что трудно представить, как четыре необразо ванных парня могли завоевать такую оглушительную славу. Было много попыток найти какие-то силы, которые стояли за ними, говорили даже, что это чуть ли не международный заговор.

В СССР тогда утверждали, что «Битлз» — это продукт разложения капиталистического общества, а на Западе в это же время выступал свя щенник с проповедью и называл «Битлз» частью коммунистического антихристианского заговора. В числе людей, которые якобы стояли за успехом «Битлз», упоминают Брайана Эпстайна. Он, безусловно, внес весомый вклад в то, что было сделано, но все же битломания своим появ лением обязана самим музыкантам. Но если «Битлз» — это группа № в истории рока, то Брайан Эпстайн — явление № 1, классик в области менеджмента эстрады. Есть люди, которые делают уникальные вещи в каких-то сферах деятельности, и потом создать что-либо свое, не опира ясь на их опыт, уже невозможно. Таким был и Брайан Эпстайн.

Он был лет на пять старше участников «Битлз», вырос в очень обеспе ченной буржуазной семье, учился в Королевской театральной академии Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры и носил дорогие костюмы. Правда, проучившись там три года, он бро сил академию, так и не получив законченного образования. Тем не менее Брайан Эпстайн был очень культурным человеком. У него было много денег и свободного времени, а также большая жажда деятельности, и он решил создать лучший в Англии магазин грампластинок.

Брайан Эпстайн уделял много внимания своему детищу, придумывал разные ухищрения и приспособления, чтобы привлекать покупателей, правильно выбирать товар и видеть, на какие пластинки спрос больше, на какие — меньше. В магазине Эпстайна было очень много интерес ного. Он гордился этим и скучал: лучший магазин на севере Англии у него уже был, а что дальше? И вдруг появляются эти грязные подрост ки, просят пластиночку “My Bonnie” каких-то «Битлз», а у него нет этой пластинки — это в лучшем-то магазине!

Оказалось, что «Битлз» записали “My Bonnie” в Гамбурге вместе со знаменитым тогда Тони Шериданом. Брайан Эпстайн начал интересо ваться, кто такие «Битлз», и выяснилось, что это даже не лондонская группа, а местная, ливерпульская. Чтобы их послушать, надо просто выйти, свернуть за угол, пройти 200 метров и спуститься в подвал под названием «Пещера». Эпстайн отправился в этот подвал и пришел в ужас, обнаружив там шпану, с которой он, приличный человек, раньше вообще не знался. Однако из любопытства он решил дождаться, пока на сцену выйдут эти знаменитые среди подростков «Битлз».

Обращусь теперь к воспоминаниям Брайана Эпстайна. В течение вечера в кафе «Пещеры» выступало несколько групп. «Битлз» выходи ли последними, потому что вызывали наибольший интерес. По мере приближения их выступления оживление в зале нарастало. Усиливал ся блеск в глазах, и не потому, что ребята что-то приняли, а потому, что ожидали «Битлз». Девочки приходили с огромными сумками, в которых была одежда. Пока выступали другие группы, они танцевали в обычной одежде, но потом шли в туалет и переодевались. Как только появлялись «Битлз», начиналось что-то невообразимое. Они общались с аудиторией.

Ничего ужаснее Брайан Эпстайн в жизни не видел. Сказывался опыт портовых кабаков: артисты могли на сцене пить, есть, жевать жвачку, плеваться, драться, переговариваться с публикой. Они были в каких-то грязных куртках, патлатые, неопрятные. Но была одна вещь, которая искупала все, — их особенный, невероятный магнетизм. От этих людей исходило какое-то необыкновенное «излучение», от них невозможно было оторвать глаз. И держались они необычно. Например, выключается свет — перегорели пробки. Что делают другие группы? Убегают за кули сы. А «Битлз» начинают общаться с публикой, шутить, распевать: «Е-е-е хали-гали!», толпа окликается: «Хали-гей!» В общем, ведут себя не как все.

Эпстайн пришел еще раз, потом еще, а потом решил оставить свой привычный образ жизни и заняться новым делом: помогать этим ребя Из истории рок-музыки: творчество «Битлз» там, потому что, на его взгляд, они того стоили. И он начал с ними рабо тать. Перед каждым концертом Эпстайн писал для «Битлз» памятки: что им можно делать, чего нельзя, как надо вести себя на сцене, как не надо.

Эти записки сохранились. «Битлз» читали все эти руководства, противи лись им, но в итоге, как ни странно, слушались. Особенно трудно было «пересесть» в костюмы с галстуками, но когда «Битлз» все же надели костюмы, то, как утверждают критики, они продались шоу-бизнесу, их работа приобрела буржуазный характер.

Эпстайн с этим спорил, утверждал, что не делал других «Битлз» и не менял их, а только помог им выявить лучшее, что в них было. Думаю, что это правда. В этих ребятах было природное очарование юности, они были потрясающие, а Эпстайн помог музыкантам избавиться от того, что вредило им в восприятии массовой аудитории.

Затем Эпстайн начал продвигать «Битлз» на хорошие концерты и ис кать для них контракт со звукозаписывающей фирмой. Он нашел в Лон доне компанию «Парлофон», дочернюю фирму ЭМИ, которая позже всех занялась рок-музыкой и «проспала» свое время на этом рынке, но потом благодаря «Битлз» смогла наверстать упущенное.

Получилось так, что в середине 1950-х годов у подростков США и индустриально развитых стран Западной Европы в несколько боль шем количестве, чем раньше, появились карманные деньги. Это обстоя тельство стало одним из решающих в развитии рок-музыки, потому что подросткам нравилась эта музыка, она была им близка. Диски стали по купать, довольно быстро сформировался обширный контингент потре бителей рок-музыки.

Естественно, все фирмы звукозаписи бросились на этот рынок, толь ко компания «Парлофон» опоздала. Она продолжала выпускать записи английских сатириков и разные «польки-бабочки», но потом спохвати лась и начала присматриваться к рок-музыкантам. Джордж Мартин, ме неджер компании, настойчиво искал группу, достойную быть записан ной «Парлофоном», а Брайан Эпстайн в это время думал, куда бы ему пристроить «Битлз».

Здесь счастливо встретились их интересы, потому что Джордж Мар тин оказался замечательным продюсером и звукорежиссером, который внес примерно такой же вклад в создание музыки «Битлз», как в сред нем каждый из участников группы. Он научил ребят записывать музыку, работать в студии, что к середине 1960-х годов стало просто необходи мо для любой группы. Однако подчеркну еще раз: все это не имело бы абсолютно никакого значения, если бы «Битлз» не были фантастичес ки талантливы, причем не только в музыке, но и в самых разных сфе рах жизни.

Приведу слова о рок-н-ролле менеджера «Битлз» Алана Вильямса, которые дают представление об атмосфере того времени: «Я был уверен, Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры что рок-н-ролл — причина несчастий и драк;

эта музыка собирала лю дей, склонных к насилию, создавала сексуальную напряженность. Ат мосфера рок-н-ролла была полна разнузданного секса и эмоций». Так говорил Алан Вильямс, и таким было отношение общества к рок-музы ке. Однако «Битлз» за какие-то 4–5 лет показали всему миру, что рок музыка — не просто провокатор насилия и стимулятор секса, а в лучших своих образцах — настоящее высокое искусство, под флагом которого пройдет вся вторая половина ХХ века. Сейчас это никого не удивляет, но если бы это было сказано тридцать лет назад, то окружающие были бы невероятно удивлены.

БИТЛОМАНИЯ Следующая точка отсчета в творчестве «Битлз» — битломания. Один из литераторов написал, что, говоря о ней, невозможно что-то преувели чить, потому что битломания сама по себе есть преувеличение.

Участники группы получали мешки писем. Процитирую некоторые из них. Подборка 1964 года: «Дорогие “Битлз”, это сорок третье пись мо, которое я пишу вам. Прошу поскорее ответить мне, потому что у меня кончаются марки». «Дорогие мои, вчера я, чтобы доказать свою лояльность, купила парики “Битлз”, три альбома “Битлз”, майку “Битлз” и куклы “Битлз”, я истратила 24 доллара 70 центов. Я обожаю вас! Возь мите мое сердце, это единственное, что у меня осталось». «Дорогие “Битлз”, мне 16 лет, и я не могу найти себе девушку. Не могли бы вы послать мне адрес девушки, которая вам не нужна?» «Дорогой Джордж, угадай, в чем дело, а я приду смотреть на вас на стадион Форест-Хилл.

Ты меня узнаешь, я надену желтое платье и буду в первом ряду. У меня очень длинные волосы, а в руках я буду держать надпись: “Я та самая”.

Твоя верная поклонница Франсин Б.». «Дорогой Пол, — пишет малень кая поклонница Ширли Д. из Йоксвилля, штат Кентукки, — я считаю, что ты очень секси, хотя я не знаю, что означает это слово». «Дорогой Джордж, недавно я прочитала, что, когда ты был в Америке, у тебя спра шивали, купишь ли ты что-нибудь из американской одежды. Ты отве тил, что купишь, но только то, что тебе действительно необходимо. Они спросили: “Что же это?”, ты сказал: “Белье, американская разновид ность”. Какая разница между английским и американским бельем? На шему фан-клубу к следующему собранию нужна эта информация».

Битломания началась со скандала в октябре 1963 года. «Битлз» вы ступали в лондонском зале «Палладиум», и только один из дюжины те левизионных каналов позаботился о трансляции концерта. Никто, вклю чая полицию, не был готов к тому, что случится. А произошло вот что.

Ребята стали настраивать инструменты, но не слышали их, потому что рев толпы с улицы был намного громче, чем звучание инструментов. Не помогли и усилители, которые к этому времени стали значительно луч Из истории рок-музыки: творчество «Битлз» ше и были рассчитаны на большой концертный зал. Однако собравша яся толпа не была рассчитана на «Палладиум». На этот концерт хотели попасть подростки со всего Лондона, из других городов Англии и даже с континента.

Наверное, эфир в Лондоне никогда не был так засорен полицейски ми воплями, потому что полиция вызывала подмогу каждые 15 минут.

Все улицы вокруг «Палладиума» были запружены толпой, и лишь одна телекомпания имела доступ в зал. Что же сделали остальные телеком пании? Они стали снимать беспорядки вокруг. Ни один менеджер шоу бизнеса не мог бы придумать более эффектного хода — показать не кон церт, а то, что происходит вокруг него.

С тех пор, где бы ни выступала группа, а после ее распада — любой из участников, на протяжении десятилетий везде повторялось одно и то же — массовая истерия. Люди в разных странах вели себя совершенно одинаково.

Один мой знакомый дипломат рассказывал, что в середине 1960-х он оказался в лондонском аэропорту. По зданию аэровокзала в сопровожде нии десятка «горилл-телохранителей» ходила мисс мира — первая жен щина в истории Англии, которая победила на конкурсе красоты. Одна ко на нее никто не обращал внимания, потому что сейчас должны были прилететь «Битлз». Кого может интересовать какая-то королева красо ты? Наэлектризованная многотысячная толпа ждала «Битлз»!

Если описывать историю этой рок-группы цифрами, то многие ее ре корды не побиты до сих пор. Например, музыканты получали 160 тыс.

долларов за концерт уже во время своего первого американского турне, которое было блестяще подготовлено Брайаном Эпстайном. Этот менед жер впервые в истории шоу-бизнеса сделал то, что потом делали очень многие: он взял комплекты пластинок «Битлз» и бесплатно разослал их по радиостанциям Америки, в том числе периферийным. Когда «Битлз»

на первых концертах начинали исполнять свои композиции, они почти не слышали друг друга: толпа пела громче. Все знали их музыку;

людям уже не нужен был звук, важнее было то, что они видят на сцене.

Брайан Эпстайн послал руководителям американской компании «Кэпитал», с которой он подписал контракт, битловские парики. Четве ро старых лысых руководителей фирмы надели эти парики, сфотогра фировались, и эта фотография обошла страницы всех газет. Таких не обычных рекламных ходов было очень много.

До «Битлз» ни одному европейскому музыкальному коллективу начи ная с 1950-х годов не удавалось покорить Америку. Музыкальная Евро па была для Соединенных Штатов глухой отдаленной провинцией. Вот Элвис Пресли — это величина, а кто такой Клифф Ричард — непонятно, американцы даже имени такого не знали. А Америка была крупнейшим рынком грамзаписи. «Битлз» — первая иностранная группа, покорившая Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры Америку, причем это сопровождалось самыми удивительными события ми. В некоторых штатах возникали бунты, пластинки «Битлз» сжигали на кострах. А дело было в том, что в одном из лондонских интервью Джон Леннон заявил, что «Битлз» популярнее Иисуса Христа. Это его высказывание американская пресса вырвала из контекста, опубликова ла в газетах, и американский юг просто обезумел. Но Леннон, в общем то, не сказал ничего особенного: только то, что христианство, может быть, отомрет раньше, чем рок-музыка, что Иисус — парень ничего, но его последователи туповаты и портят все дело. Собственно его пра воту и подтвердили на юге Америки.

Битломания принимала самые разные формы. Улицы Америки пу стели, когда Эд Салливан показывал по телевидению свое шоу с уча стием «Битлз». В одном из отелей после отъезда группы некие предпри имчивые люди купили две наволочки за 370 долларов, разрезали их на 16 тыс. кусочков, продали кусочки по доллару штука и получили 16 тыс.

на вложенные 370 долларов. Совсем неплохо.

Оказалось, что «Битлз» удивительно талантливы еще и в том, что те перь называется паблик рилейшнс. Тогда еще не было никаких паблик рилейшнс, менеджеры вообще вели себя очень просто: брали группу, выжимали из нее все что можно и оставляли. Брайан Эпстайн относил ся к «Битлз» совершенно иначе, и они сами обнаружили поразительное умение общаться с прессой и формировать собственный имидж. До это го практически никто из рок-звезд не давал интервью и вообще не разго варивал с журналистами сам — если уж это действительно была звезда, то с прессой общались ее агенты.

Вот интервью «Битлз» в аэропорту.

— Не споете ли вы нам что-нибудь?

— Сначала деньги на бочку, — отвечает Леннон.

— Каково ваше пожелание американским тинейджерам?

— Наше пожелание: купите как можно больше наших пластинок.

— Как вы относитесь к движению за уничтожение «Битлз» в Де тройте?

— Мы поднимем движение за уничтожение Детройта.

— Что вы думаете о Бетховене?

— Любим, — говорит Ринго Старр, — особенно его поэзию.

А вот фрагмент интервью, данного французским журналистам.

— Важно ли вам преуспеть здесь?

— Нам важно преуспеть везде.

— Французы не изменили свое мнение о «Битлз», а что вы думае те о них?

— О, мы любим «Битлз», они чудесны.

(Надо сказать, что французы первое время относились к ним с пре зрением, поскольку это была английская группа.) Из истории рок-музыки: творчество «Битлз» В Соединенных Штатах «Битлз» после первого выступления едут в посольство, там их встречает посол, подходит к Джону Леннону, про тягивает ему руки и говорит:

— Привет, Джон!

— Привет, — отвечает Джон, — но я не Джон, я Тед, а Джон вот он, — и показывает на Маккартни.

Посол разворачивается к Полу Маккартни и говорит:

— Привет, Джон!

— Привет, но я не Джон, я Билл, а Джон — это он, — говорит Пол и показывает на Ринго Старра.

Посол хватается за голову, говорит: «О Боже!», и все это — на гла зах журналистов.

Так развлекались эти джентльмены, и у них сразу создалась репу тация непредсказуемых, очень веселых, озорных, обаятельных парней.

«Битлз» становятся олицетворением юности для всего западного мира.

Старшее поколение, правда, еще какое-то время продолжало их ругать, но «Битлз» уже заинтересовали всех. Знать о них, обсуждать то, что они делают, стало необычайно модным. В то время не было ни одного поли тика крупного масштаба, который не вставил бы в свои речи что-нибудь о «Битлз», показывая таким образом, что он близок к народу. Президент США Линдон Джонсон предложил английскому премьер-министру Дуг ласу Хьюму подстричь «жучков». О «Битлз» всерьез заговорили музы коведы, королевская семья, крупные литераторы, такие как Сартр. Все пытались проанализировать и объяснить их феномен.

Вот что говорили о них критики. «Битлз» не были зачинателями ни одного конкретного стиля в роке, их подход к музыке был слишком ши рок для чего-либо подобного. Но невозможно отрицать, что они «обла городили» существовавшие до них стили. Это могут делать очень да ровитые народные мастера, способные в рамки истертых шаблонов из нескольких аккордов поместить идею, которая поднимает произведе ния высоко над средним уровнем. Один известный американский му зыкальный критик аргументированно объяснял это явление, сравни вая двух композиторов XVIII века — Моцарта и Клементи. Он гово рил, что Моцарт и Клементи употребляли один и тот же звуковой язык, творили в одних и тех же стилистических границах, но только в му зыке Моцарта присутствовал дух гениальности. Этот критик считал, что «Битлз» использовали самые консервативные элементы гармонии, контрапункта, ритма, оркестровки, но комбинировали их необычно и свежо. К примеру, в некоторых случаях талант давал Леннону и Мак картни возможность очень свободно относиться к неписаным правилам создания поп-хитов. Диссонансы, которым ужаснулся бы любой поп композитор, храбро украшают один из лучших синглов «Битлз» “I want to hold your hand”.

Разд ел IV. Феномены и процессы развития культуры Они творили новое, не зная, что есть правила, которые нельзя нару шать. «Удивительно, — пишет один из критиков, — что Леннон и Мак картни не имели вообще никакого музыкального образования, они, как и великий джазовый гитарист Уэс Монтгомери, делали невозможное просто потому, что не знали, что это невозможно». Каждая из пластинок «Битлз» может быть изучена с этой точки зрения. По поводу любого их произведения музыковеды говорят: «Это звучит оригинально потому то, потому-то и потому-то». Но сами музыканты не думали об этом, они просто создавали композиции так, что они звучали потрясающе.



Pages:     | 1 |   ...   | 18 | 19 || 21 | 22 |   ...   | 27 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.