авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 27 |

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ПРОФСОЮЗОВ К 25-летию научной и педагогической деятельности в СПбГУП ...»

-- [ Страница 5 ] --

Подкрепляя данное положение конкретными примерами, Лихачев показывает влияние на облик Петербурга древнерусских архитектур ных традиций. Они обнаруживаются прежде всего в наиболее старых постройках города, например, в планировке здания Двенадцати колле гий, в сводах Меншиковского дворца («там псковские и новгородские своды») и др. [34]. Как справедливо отмечает историк архитектуры С. П. Заварихин: «...петровское барокко даже при наличии европейских влияний не смогло бы так быстро сформироваться, если бы оно не было подготовлено предыдущим, почти вековым, периодом развития русского зодчества» [35]. Влияние русских традиций на зодчество сказывалось и в том случае, если непосредственными руководителями строительства, архитекторами были иностранцы. Трудно не согласиться с И. Грабарем, который писал о том, что большинство «иноземных» зодчих «сами из меняли творческую манеру под влиянием русских мастеров» и «часто совершенно забывали о своем первом отечестве и становились русскими в полном смысле слова, русскими по складу, по духу и чувству» [36].

Русский характер придавали Петербургу также церкви, которые в XIX веке стали строить в «национальном» стиле. Характерно, что Ли хачев решительно опровергает тезис о «подражательности» того сти ля, в котором работали архитекторы К. А. Тон и А. И. Штакеншнейдер.

«Подражание обычно, — пишет он, — в какой-то мере отрывает содер жание от формы. Здесь этого не было. Например, колокольни требова лись по законам церковного богослужения;

пятиглавия соответствовали русскому религиозному сознанию» [37]. Еще одной чертой, роднящей Петербург со старинными русскими городами, было, по Лихачеву, нали чие в нем гостиных дворов, характерных «для Архангельска, Новгорода, Костромы, Ярославля, Калуги...» [38]. Влияние древнерусских тради ций, разумеется, не ограничивалось только архитектурой. «Древнерус ские культурные традиции, — отмечал Лихачев, — живут в Петербур ге и в письменности, преимущественно старообрядческой, и в музыке, преимущественно церковной...» [39].

Тесное переплетение в петербургской культуре древнерусских и за падноевропейских традиций несколько роднило ее, по мнению ряда философов, с культурой древнего Новгорода. Выдающийся философ Г. П. Федотов писал: «Богат и сложен Великий Новгород. Мы и сей час не понимаем, как мог он совместить с буйным вечем молитвенный подвиг, с русской иконой ганзейский торг. Все противоречия, жившие в нем, воскресли в старом и новом Петербурге...» [40]. Сходные идеи высказывал литературовед и писатель В. В. Гиппиус: «Окно в Европу.

Не “выдумка” Петра, как изощрялись славянофилы, а — “история Рос сии с древнейших времен”. Мы не так давно выучили: древняя Россия Петербург как культурный феномен российской истории не только Киев, но и Новгород... Теперь наконец выучим: и — Петер бург. Новгород — Киев — Москва — Петербург или Новгород, придви нутый к морю!» [41].

Интересно, что Лихачев также проводил некоторые аналогии меж ду историко-культурными судьбами Петербурга и Новгорода. В работе «О русской интеллигенции» ученый отмечал: «Европа торжествовала при Петре в России потому, что в какой-то мере Петру удалось восстано вить тот путь «из варяг в греки», который был прерван в России татаро монгольским игом, и построить у его начала Петербург» [42]. Здесь же он отмечал, что именно путь «из варяг в греки» являлся в Древней Руси не просто торговой артерией, но и путем «распространения культуры», важнейшим же центром на этом пути был Новгород [43].

Весьма показательно, что связь Петровской эпохи с предыдущим развитием страны наряду с убежденными «западниками» отрицали сто ронники евразийства, только они наделяли произошедший культурный «переворот» исключительно отрицательными характеристиками. Так, князь Н. Трубецкой полагал, что «если Россия до Петра Великого по своей культуре могла считаться чуть ли не самой даровитой и плодови той продолжательницей Византии, то после Петра Великого, вступив на путь романо-германской «ориентации», она оказалась в хвосте европей ской культуры, на задворках цивилизации» [44].

Для Лихачева подобное отречение российских интеллектуалов от Европы, «игра в азиатчину» были, по всей видимости, в лучшем случае неприятным кокетством, в худшем — политической безответственно стью [45]. «На самом деле Россия — это никакая не Евразия, — писал он в работе “О русской интеллигенции”. —... Россия — несомнен ная Европа по религии и по культуре» [46]. В этой же работе ученый подчеркивал: «Россия по своей культуре отличается от стран Запада не больше, чем все они различаются между собой: Англия от Франции или Голландия от Швейцарии. В Европе много культур» [47].

Отрицая постулаты «евразийства», Лихачев был, конечно, далек от того, чтобы отрицать влияние на формирование Петербурга культур ных традиций неевропейских стран: «Петербург — город общемировых культурных интересов, — подчеркивал ученый, — это отразилось и в его внешнем облике: на берегу Большой Невы стоят египетские сфинксы, китайские ши-цзы и античные вазы. Кстати сказать, это характерная чер та не только Петербурга, но и Рима, и Парижа, и Лондона — центров мировой культуры. И это очень важная черта нашего города» [48].

Данная фраза заставляет вспомнить слова блестящего знатока куль туры Петербурга Н. П. Анциферова: «Годы вносили в строгий и пре красный покров Северной Пальмиры все новые черты империализма.

Словно победоносные вожди справляли здесь свои триумфы и размеща ли трофеи по городу. А Петербург принимал их, делал их своими, словно Разд ел II. Культурология и классические отрасли знания созданными для него (курсив наш. — Авт.). На набережной Невы... по местились два сфинкса — с лицом Аменготепа III... И эти таинственные существа, создание далеких времен, отдаленных стран, чуждого народа, здесь, на брегах Невы, кажутся нам совсем родными, вышедшими из вод великой реки столицы Севера...» [49].

Становление петербургской культуры, по мнению и Анциферова, и Лихачева, вовсе не предполагало слепого копирования чужеземных образцов, формального соединения разнородных элементов, но являлось результатом творческой переработки чужого, его изменения примени тельно к русской специфике.

Что же касается мифа о «чужеродности» Петербурга для России, об отсутствии связей между петербургской культурой и русскими на циональными традициями, то подобный взгляд был во многом создан самим царем-реформатором, который, говоря словами Лихачева, хотел и умел «придать демонстративный характер не только своей собствен ной фигуре, но и всему тому, что он делал» [50]. Поясняя причины целе направленного создания Петром I подобной легенды, Лихачев отмечал:

«Раз необходимо было большее сближение с Европой, значит, надо было утверждать, что Россия была совершенно отгорожена от Европы. Раз надо было быстрее двигаться вперед, значит, необходимо было создать миф о России, косной, малоподвижной и т. д. Раз нужна была новая куль тура, значит, старая никуда не годилась» [51]. Надо заметить, что взгля ды царя-реформатора вполне разделяли и многие его сподвижники, при чем зачастую вполне искренне. Они сами поднялись «из ничтожества»

благодаря реформам, ощущали себя создателями новой России, а про шлое страны склонны были оценивать с долей пренебрежения. В свете новизны Петровских реформ и Петербург неизбежно воспринимался многими как «небывалый», чуждый «старой» Руси город.

Мысль о демонстративной составляющей в облике Петербурга в пет ровские времена высказывал целый ряд историков культуры. Так, Е. Э. Келлер отмечает: «Политические притязания Петра и необходи мость пропаганды и рекламы рождали некоторые обязательства — обя зательства самого царя перед столицей и перед страной, обязательства столичного Петербурга перед Россией...» [52]. Сознательная деятель ность Петра I по конструированию нового образа страны стала объек том анализа в работах петербургского ученого Ю. А. Запесоцкого. Поль зуясь современной терминологией, он отмечает, что царь-реформатор «осуществил то, что сегодня можно было бы назвать ребредингом, в мас штабах целого государства» [53]. Выводы Ю. А. Запесоцкого опирают ся на взгляды Лихачева, который указывал, что Петр осознанно перенес столицу на Запад [54]. На новом месте легче было творить новый миф.

Разрыв со старой знаковой системой, однако, вовсе не означал, как го ворилось, полного разрыва с культурными традициями.

Петербург как культурный феномен российской истории Более того, как ни парадоксально это прозвучит, но, отодвигая сто лицу к рубежам державы, Петр I, по мнению Лихачева, также следовал очень древней традиции. Ни об одной особенности Петербурга не было высказано, пожалуй, столько критических и резких замечаний, как о его пограничном положении. Еще Д. Дидро, ссылаясь на слова С. К. Нарыш кина, писал Екатерине II: «Страна, в которой столица помещена на краю государства, похожа на животное, у которого сердце находилось бы на кончике пальца...» [55]. С тех пор в произвольности выбора места для столицы Петра упрекали многие и многие. Однако Лихачев приводит целый ряд исторических примеров, опровергающих мнение об абсолют но нетипичном географическом положении Петербурга: «Характерно следующее: стремление русских основывать свои столицы как можно ближе к границам своего государства. Киев и Новгород возникают на важнейшем в IX–XI вв. европейском торговом пути, соединявшем се вер и юг Европы — на пути “из варяг в греки”.... А затем, после та таро-монгольского ига, как только открываются возможности торговли с Англией, Иван Грозный делает попытку перенести столицу поближе к “морю-окиану”, к новым торговым путям — в Вологду...» [56].

Интересно, что для Лихачева был неприемлем не только тезис о «не русскости» Петербурга, но и тезис о том, что он является слепком с за падноевропейских образцов. Подобный взгляд типичен для многих за падноевропейских авторов как в прошлом, так и в наши дни. По мне нию же Лихачева, Петербург является необычным городом, который не только «чрезвычайно европейский и чрезвычайно русский», но и в силу этого «отличается и от Европы, и от России» [57].

Даже внешне Петербург не похож на западноевропейские города, ко торые формировались в Средние века на территории, ограниченной кре постными стенами. Об этой «непохожести» Петербурга на старые евро пейские столицы также писал Белинский: «Говорят еще, что Петербург не имеет в себе ничего оригинального, самобытного... и, как две капли воды, похож на все столичные города в мире. Но на какие же именно?

На старые, каковы, например, Рим, Париж, Лондон, он походить никак не может;

стало быть, это сущая неправда» [58].

Петербург возник в совершенно другую эпоху, нежели старинные города Западной Европы, и облик его иной. Коль скоро реформы Петра ознаменовали переход русской культуры «от средневекового типа к типу Нового времени» [59], то и Петербург строился в первую очередь как го род Нового времени. Он появился в эпоху, для которой в высшей степе ни был характерен культ разума, рационализма, знания. Петербург воз водился по четкому плану, согласованному с личными распоряжениями царя, который видел в Петербурге «образцовый», «примерный» город.

Принадлежность Петербурга к Новому времени выразилась также в том, что он изначально планировался и создавался как научный центр Разд ел II. Культурология и классические отрасли знания и центр просвещения. Не случайно еще упомянутый выше Голиков срав нивал «град Петров» с Александрией — средоточием философских и научных школ древности. Именно в Петербурге уже в XVIII веке ак тивно формируется слой образованных людей, сюда стекаются лучшие художественные и научные силы со всей России и из-за рубежа. Разви тие научных и учебных заведений здесь происходит чрезвычайно быст рыми темпами. Эту особенность чутко уловил еще Вольтер, который, по свящая графу И. И. Шувалову свою трагедию «Олимпия», писал:

«Не прошло и 60 лет с той поры, как положено было начало вашей им перии Петербургу, а у вас уже давно существуют там научные учрежде ния и великолепные театры...» [60]. Таким образом, город молод, но «на учные учреждения» существуют там «давно» — с самого основания.

Именно «просветительская» роль Петербурга, по убеждению Лиха чева, определила существенные черты его культуры. Здесь необходимо отметить, что Дмитрий Сергеевич, высоко оценивая достижения древне русской культуры, указывал одновременно на «отсутствие на Руси уни верситетов и вообще высшего школьного образования» [61].

Правда, еще в 1687 году в Москве открылось Славяно-греко-латин ское училище, позже названное Академией, в котором молодые люди постигали «семена мудрости» из наук гражданских и церковных, «на ченше от грамматики, пиитики, риторики, диалектики, философии разу мительной, естественной и нравной, даже до богословия...» [62]. Но это учебное заведение не являлось университетом в полном смысле слова.

К тому же, в отличие от европейских университетов данного периода, Академия находилась под контролем церкви. Венцом учености в ней по читалось «богословие», да и численность учеников здесь была невелика.

Любые попытки руководивших Академией братьев Лихудов выйти за установленные церковными иерархами пределы немедленно вызывали резкий окрик. Для православной церкви университетская наука Запад ной Европы означала в первую очередь «латинство», чуждую и враж дебную веру, и вызывать симпатии не могла.

Петр I начинает создание в России широкой системы светского об разования, и именно при его правлении приходит на Русь европейская наука Нового времени. Приходит во многом через Петербург и благода ря Петербургу. С ролью города на Неве как крупнейшего, особого цен тра науки и просвещения связана, по мнению Лихачева, и такая черта петербургской культуры, как академизм. Ученый отмечает, что здесь формируется особая «склонность к классическому искусству, класси ческим формам», что «проявилось как внешне в зодчестве... так и в су ществе интересов петербургских авторов, творцов, педагогов и т. д.»

[63]. По мнению Лихачева, в Петербурге все основные европейские и мировые стили приобретали классический характер. Классицизм с его четкостью, ясностью и содержания, и формы закономерно обусловил Петербург как культурный феномен российской истории такую неотъемлемую черту петербургской культуры, как профессиона лизм, который пронизывает и науку, и искусство, и даже общественно политическую деятельность.

Профессионализм, в трактовке Лихачева, вовсе не сводится к уз кой специализации, но, напротив, предполагает тесную «связь наук и искусств с обучением. Научные школы были даже формально связаны с учебными заведениями» [64]. Учебные заведения Петербурга тради ционно давали глубокое и разностороннее образование, ибо профессио нализм работавших в них специалистов базировался на фундаменталь ном образовании.

По мнению Лихачева, неслучайно именно в Петербурге появился и кристаллизовался особый, в ряде отношений высший «продукт» ми ровой культуры — интеллигенция. По мысли ученого, интеллигенция явилась уникальным результатом зрелости европейской духовной тра диции, и одновременно она — явление, которое закономерным образом сформировалось именно на российской почве. Своим путем к этой же мысли приходит выдающийся российский культуролог М. С. Каган [65].

Для появления интеллигенции, по мнению Лихачева, «нужно было со единение университетских знаний со свободным мышлением и свобод ным мировоззренческим поведением» [66]. Интеллигент, по Лихачеву, это совестливый человек, обладающий образованием и интеллектуаль ной свободой [67].

Лихачев неоднократно отмечал, что интеллигент не только образо ван, он еще и духовно свободен. В России в условиях деспотизма такая свобода принимает черты «тайной», о ней писали А. Пушкин и А. Блок.

Высказывать свои мысли опасно, но скрывать их невозможно, неперено симо для подлинного интеллигента. Именно об этом трагическом столк новении интеллигенции с тиранией писал Джеймс Биллингтон, уподоб ляя судьбу «европейской культуры» в Петербурге (а вернее — в России в целом) судьбе свободолюбивой пальмы из притчи В. Гаршина. «Ис тория европейской культуры в этом городе, — говорится в его книге “Икона и топор”, — напоминает историю экзотической пальмы в рас сказе Всеволода Гаршина. Искусственно пересаженная из жарких кра ев в оранжерею северного города, эта пальма тщится одарить все запер тые в оранжерее покорные растения буйной свободой своей родины.

Ее блистательное устремление вверх, к неуловимому солнцу... заверша ется разбитым потолком оранжереи и убийственной встречей с подлин ным климатом этих мест» [68].

Однако при всей эмоциональной напряженности подобного образа выводы Биллингтона весьма отличаются от убеждений Лихачева. Дмит рий Сергеевич не без оснований считал интеллигенцию именно рус ским явлением: «Постоянное стремление к свободе, — писал он, — су ществует там, где есть угроза свободе. Вот почему интеллигенция как Разд ел II. Культурология и классические отрасли знания интеллектуально свободная часть общества существует в России и не известна на Западе, где угроза свободе для интеллектуальной части об щества меньше (или она минимальна) [69]. Используя метафору Гар шина, «подлинный климат» России не убил цветущую зелень интел лектуальной свободы, но закалил ее носителей, сделал их подлинными интеллигентами.

Именно поэтому Лихачев в числе важнейших сторон петербургской культуры называет существование в городе многочисленных доброволь ных объединений, кружков, общественных организаций, в которых «со биралась мыслящая часть общества — ученые, художники, артисты, музыканты и т. п.» [70]. Многие из этих групп формировались по про фессиональным занятиям людей, в них входящих, и соответственно спо собствовали «росту петербургского профессионализма» [71]. В другие группы входили люди разных профессий, но сходного мировоззрения, убеждений. Неофициальные и полуофициальные объединения играли особую роль в формировании общественного мнения: «Общественное мнение в Петербурге, — говорил Лихачев, — создавалось не в госу дарственных учреждениях, а главным образом в этих частных кружках, объединениях, на журфиксах, на встречах ученых и т. д. Именно здесь формировалась и репутация людей...» [72].

К числу подобных кружков относилась и «Космическая академия», в которую входил в юности сам Дмитрий Сергеевич, и которая была же стоко разгромлена советской властью. Склонные к деспотизму прави тельства всегда крайне негативно относились к неформальным объеди нениям мыслящих людей, не без оснований видели в них угрозу. Однако, по мнению Лихачева, именно благодаря им в Петербурге «сконцентри ровались самые лучшие черты русской культуры» [73]. Петербургская культура вобрала в себя лучшие черты российской культуры, как «евро пейская, универсальная культура;

культура, изучающая и усваивающая лучшие стороны всех культур человечества» [74].

Разумеется, включение воззрений академика Лихачева, касающихся сути Петербурга как культурного феномена российской истории, в кон текст современных дискуссий еще не подводит черту под спорами по данному вопросу. Во-первых, есть основания полагать, что актуализа ция историко-культурного научного наследия Лихачева, происходящая в настоящее время, является лишь частью современного процесса по вос созданию целостной картины истории российской культурологической мысли — картины, существенно деформированной в советское время.

И результаты этого процесса не могут не сказаться на осмыслении фак тов и явлений нашей истории. Во-вторых, можно предположить анало гичный эффект и от общего стремительного развития отечественных гуманитарных наук [75], в особенности от совершенствования методо логии междисциплинарных исследований.

Петербург как культурный феномен российской истории Наконец, как нам представляется, утверждение взгляда на историю Отечества как историю Культуры, историю утверждения и неуклонного расширения Человеческого начала является в целом одним из прогрес сивных направлений развития исторической науки.

Все это позволяет нам надеяться на дальнейшее развитие дискус сии по различным аспектам историко-культурной сути феномена Пе тербурга.

Примечания 1. См.: Анциферов Н. П. Душа Петербурга. Л., 1991 ;

Грабарь И. Э. Петер бургская архитектура в XVIII и XIX вв. СПб., 1994 ;

Каган М. С. Град Петров в истории русской культуры. СПб., 1996 ;

Келлер Е. Э. Праздничная культура Пе тербурга : очерки истории. СПб., 2001 ;

Лотман Ю. М. Символика Петербурга и проблемы семиотики города // Семиотика города и городской культуры. Петер бург. Тарту, 1984 ;

Пушкарев И. И. Николаевский Петербург. СПб., 2000 ;

Санкт Петербург: 300 лет истории. СПб., 2003 ;

Синдаловский Н. А. Легенды и мифы Санкт-Петербурга. СПб., 1994 ;

Смирнов С. Б. Петербург–Москва: сумма исто рии. СПб., 2000 ;

Топоров В. Н. Петербургские тексты и петербургские мифы // В честь 70-летия профессора Ю. М. Лотмана. Тарту, 1992;

и др.

2. Большой энциклопедический словарь / гл. ред. A. M. Прохоров. М. ;

СПб., 1999. С. 1270.

3. См., напр.: Современный философский словарь / под общ. ред. В. Е. Ке мерова. М., 2004. С. 757.

4. Феномен Петербурга : тр. Междунар. конф., сост. 3–5 ноября 1999 г. во Всерос. музее А. С. Пушкина. СПб., 2000. С. 8.

5. Исупов К. Г. Диалог столиц в историческом движении // Москва–Петер бург: pro et contra. Диалог культур в истории национального самосознания : ан тол. / отв. ред. Д. К. Бурлака. СПб., 2000. С. 6–7.

6. Топоров В. Н. Петербург и петербургский текст русской литературы // Се миотика города и городской культуры. Петербург. С. 4.

7. См.: Москва–Петербург: pro et contra. Диалог культур...

8. Спивак Д. Л. Метафизика Петербурга. Французская цивилизация. СПб., 2005. С. 5.

9. Голиков И. Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России, со бранные из достоверных источников и расположенные по годам. М., 1788. Ч. 2.

С. 107.

10. Пушкин А. С. О ничтожестве литературы русской // Пушкин А. С. Полн.

собр. соч. : в 10 т. М., 1958. Т. 7. С. 307–308.

11. Цит. по: Мережковский Д. С. Зимние радуги // «Город под морем...», или Блистательный Санкт-Петербург. Воспоминания. Рассказы. Очерки. Сти хи. СПб., 1996. С. 327.

12. Потапенко И. Н. Проклятый город // Наши ведомости. 1918. 3 янв.

13. Смирнов С. Б. Указ. соч. С. 23.

Разд ел II. Культурология и классические отрасли знания 14. Цит. по: Смирнов С. Б. Указ. соч. С. 23.

15. Белинский В. Г. Петербург и Москва // Белинский В. Г. Полн. собр. соч. :

в 13 т. М., 1955. Т. 8. С. 397.

16. Лихачев Д. С. Избранные труды по русской и мировой культуре / науч.

ред. Ю. В. Зобнин. СПб., 2006 ;

Д. С. Лихачев — Университетские встречи.

16 текстов / науч. ред. А. С. Запесоцкий. СПб., 2006.

17. Лихачев Д. С. Достоевский в поисках реального и достоверного // Лиха чев Д. С. Избранные труды по русской и мировой культуре. С. 285–303 ;

Он же.

Поэзия садов. К семантике садово-парковых стилей. Сад как текст. М., 1998.

18. Лихачев Д. С. Заметки к интеллектуальной топографии Петербурга пер вой четверти двадцатого века // Лихачев Д. С. Избранные труды по русской и ми ровой культуре. С. 276–284.

19. Лихачев Д. С. Петербург в истории русской культуры // Д. С. Лихачев — Университетские встречи. 16 текстов. С. 11–25.

20. Там же. С. 24.

21. Там же.

22. Подробнее см.: Запесоцкий А. С. Великий русский культуролог // Санкт Петербургские ведомости. 2006. 27 нояб. С. 4.

23. Лихачев Д. С. Избранное. Воспоминания. СПб., 1997. С. 182.

24. Лихачев Д. С. Декларация прав культуры (проект идей): впервые пред ставлена в СПбГУП на Дне знаний 1 сентября 1995 г. // Д. С. Лихачев — Уни верситетские встречи. 16 текстов. С. 29.

25. Лихачев Д. С. Русская культура в современном мире // Лихачев Д. С. Из бранные труды по русской и мировой культуре. С. 196.

26. Лихачев Д. С. Первые семьсот лет русской литературы // Лихачев Д. С.

Избранное. Великое наследие. Классические традиции литературы Древней Руси. Заметки о русском. СПб., 1997. С. 30–31.

27. Лихачев Д. С. Развитие русской литературы X–XVII веков. СПб., 1998.

С. 18.

28. Там же.

29. Лихачев Д. С. Культура как целостная среда // Лихачев Д. С. Избранные труды по русской и мировой культуре. С. 359.

30. Лихачев Д. С. Петровские реформы и развитие русской культуры // Лиха чев Д. С. Избранные труды по русской и мировой культуре. С. 166.

31. Цит. по: Петр Великий: pro et contra. Личность и деяния Петра I в оценке русских мыслителей и исследователей : антол. СПб., 2003. IV. Контекст. § 4.2.

Петр — ускоритель уже начавшейся до него европеизации. С. 736.

32. Лихачев Д. С. Петровские реформы и развитие русской культуры. С. 168.

33. Белинский В. Г. Указ. соч. С. 394.

34. Лихачев Д. С. Петербург в истории русской культуры // Лихачев Д. С. Из бранные труды по русской и мировой культуре. С. 263.

35. Заварихин С. П. Явление Санкт-Питеръ-Бурха. СПб., 1996. С. 102.

36. Грабарь И. История русского искусства. М., 1910. Т. 1. С. 1, 2.

Петербург как культурный феномен российской истории 37. Лихачев Д. С. Петербург в истории русской культуры // Лихачев Д. С. Из бранные труды по русской и мировой культуре. С. 264.

38. Там же. С. 263.

39. Там же. С. 264.

40. Федотов Г. П. Три столицы // Москва–Петербург: pro et contra. Диалог культур... С. 484.

41. Гиппиус В. В. Сон в пустыне // Там же. С. 384.

42. Лихачев Д. С. О русской интеллигенции // Лихачев Д. С. Избранные тру ды по русской и мировой культуре. С. 379.

43. См.: там же. С. 384–385.

44. Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев.

София, 1921. С. 95.

45. Подробнее об отношении Лихачева к евразийству см.: Запесоц кий А. С. Дмитрий Лихачев — великий русский культуролог. СПб., 2007. С. 72– 90. (Ряд глав написаны в соавт. с Ю. В. Зобниным, Л. А. Санкиным, Т. Е. Шех тер, Ю. А. Запесоцким.) 46. Лихачев Д. С. О русской интеллигенции. С. 384.

47. Там же.

48. Лихачев Д. С. Петербург в истории русской культуры // Д. С. Лихачев — Университетские встречи. 16 текстов. С. 16–17.

49. Анциферов Н. П. Указ. соч. С. 36.

50. Лихачев Д.С. Петровские реформы и развитие русской культуры. С. 165.

51. Лихачев Д. С. Русская культура в современном мире. С. 191–192.

52. Келлер Е. Э. Указ. соч. С. 99.

53. Цит. по: Запесоцкий А. С. Дмитрий Лихачев — великий русский культу ролог. § 4. Образ России как культурная доминанта Петровских реформ. С. 69.

54. См.: Лихачев Д. С. Петровские реформы и развитие русской культуры.

С. 165.

55. Дидро Д. Собрание сочинений : в 10 т. М., 1947. Т. 10. С. 192.

56. Лихачев Д. С. Русская культура в современном мире. С. 195.

57. Лихачев Д. С. Петербург в истории русской культуры // Д. С. Лихачев — Университетские встречи. 16 текстов. С. 15.

58. Белинский В. Г. Указ. соч. С. 394.

59. Лихачев Д. С. Петровские реформы и развитие русской культуры. С. 168.

60. Цит. по: Исупов К. Г. Указ. соч. С. 15.

61. Лихачев Д. С. Русская культура в современном мире. С. 206.

62. Цит. по: Буганов В. И. Мир истории: Россия в XVII столетии. М., 1989.

С. 287.

63. Лихачев Д. С. Петербург в истории русской культуры // Д. С. Лихачев — Университетские встречи. 16 текстов. С. 17.

64. Там же.

65. См.: Каган М. С. Указ. соч. С. 400.

66. Лихачев Д. С. О русской интеллигенции. С. 379.

Разд ел II. Культурология и классические отрасли знания 67. См. подробнее: Запесоцкий А. С. Последний российский интеллигент:

к 100-летию со дня рождения Дмитрия Лихачева // Огонек. 2006. 20–26 нояб.

№ 47. С. 14–15 ;

Он же. Дмитрий Лихачев и русская интеллигенция // Нева.

2006. № 11. С. 129–140.

68. Биллингтон Д. Х. Икона и топор. Опыт истолкования истории русской культуры М., 2001. С. 234.

69. Лихачев Д. С. О русской интеллигенции. С. 371.

70. Лихачев Д. С. Петербург в истории русской культуры // Д. С. Лихачев — Университетские встречи. 16 текстов. С. 21.

71. Там же. С. 23.

72. Там же. С. 22–23.

73. Там же. С. 23.

74. Лихачев Д. С. Культура как целостная среда. С. 361.

75. См., например: Важнейшие достижения научно-исследовательской и на учно-организационной деятельности ОИФН РАН в 2001–2006 гг. М. : УОП Ин-та этнологии и антропологии РАН, 2006.

СООТВЕТСТВИЕ КУЛЬТУРНОМУ КОНТЕКСТУ ЭПОХИ — КРИТЕРИЙ ИСТИННОСТИ ИСТОРИЧЕСКОГО ФАКТА (Д. С. ЛИХАЧЕВ И А. А. ЗИМИН:

УРОКИ НАУЧНОЙ ПОЛЕМИКИ)* В последнее время внимание российских интеллектуалов снова при влек драматический сюжет, связанный с академической полемикой во круг версии истории создания «Слова о полку Игореве», выдвинутой в начале 1960-х годов историком А. А. Зиминым, и роли в этой полемике Дмитрия Лихачева.

Д. С. Лихачев был принципиальным оппонентом этой версии, объяв ляющей «Слово…» фальсификацией. «...Древнерусский мир, в частно сти “Слово о полку Игореве”, представлял для него огромную цен ность — не только научную, но и человеческую, — пишет в своих вос поминаниях о Д. С. Лихачеве Я. А. Гордин. — И он был готов отстаивать интересы этого мира. Иногда это приводило к драматическим и мучи тельным для Дмитрия Сергеевича ситуациям… В начале 1960-х годов произошло событие, стоившее Дмитрию Сергеевичу немалых нервов и здоровья. Известный и уважаемый историк, специалист по русскому Средневековью, Александр Александрович Зимин занялся исследовани ем “Слова о полку Игореве” и пришел к выводу, что “Слово...” написано в XVIII веке. Он сделал об этом доклад в Пушкинском Доме. Казалось бы, обычный научный спор. Разумеется, Дмитрий Сергеевич и боль шинство его коллег были категорически не согласны с Зиминым. Но тут в дело вмешались идеологические власти — отдел идеологии ЦК КПСС.

Работа Зимина была объявлена идеологической диверсией. Академик Рыбаков настаивал на том, что это — “сионистский заказ”! Дмитрий Сергеевич оказался в очень трудном положении. Он хотел вести науч ную дискуссию, а от него, заведующего Сектором древнерусской лите ратуры, требовали уничтожения оппонента.... Дмитрий Сергеевич до конца жизни тяжело переживал эту унизительную для науки ситуа цию» [1].

Печатается по тексту статьи в журнале «Вестник Европы» (2007): см. № * Библиографического указателя.

Разд ел II. Культурология и классические отрасли знания О «накале страстей» (и не только научных) вокруг этой полемики свидетельствуют и воспоминания знаменитого первооткрывателя «бе рестяных грамот» академика В. Л. Янина: «Некоторое “противостояние” между мной и Лихачевым относится к середине 1960-х годов, когда Александр Александрович Зимин выступил со своей концепцией...

я с величайшим уважением воспринял мужество ученого, осмеливше гося противостоять официальной трактовке, приравнявшей “Слово...” чуть ли ни к “Манифесту коммунистической партии” и требующей не прикосновенности к тексту, который, естественно, не мог не измениться в процессе многовекового редактирования. Я был уверен, что демарш Зимина понудит исследователей более внимательно изучать замечатель ный памятник русского Средневековья. Так и оказалось в дальнейшем.

Но Зимин своего главного противника подозревал в Лихачеве, который, в свою очередь, заподозрил во мне зиминского сторонника, но очень скоро, к счастью, разобрался в ситуации» [2].

Приведенные воспоминания В. Л. Янина показательны как выра жение позиции, которую разделяет, на наш взгляд, большинство круп ных ученых, обращающихся в наше время к той памятной дискуссии о «Слове...»: научная состоятельность концепции Зимина ими не при знается, но сам факт возникновения в те времена полемики «поверх идеологических барьеров» всячески приветствуется как попытка оздо ровления обстановки в советской науке. Ведь и Д. С. Лихачев, как сви детельствует Я. А. Гордин, «предлагал опубликовать книгу Зимина, что бы полемика была гласной и открытой» [3], однако это было запреще но «сверху».

Думается, современному читателю также будет небезынтересно узнать об этом любопытном эпизоде, ярко обрисовывающем тот исто рический контекст, в котором приходилось действовать академику Ли хачеву в годы расцвета его научного творчества.

Александр Александрович Зимин (1920–1980), без сомнения, явля ется одним из крупных российских историков XX столетия. В сфере его научных интересов лежали различные аспекты истории России XI– XVIII веков. Видный современный исследователь, доктор исторических наук С. И. Каштанов оценивает личность и заслуги А. А. Зимина перед наукой следующим образом: «Зимин был и остается гордостью россий ской исторической науки. Ученый с огромным творческим потенциа лом, широчайшим кругозором и редкой научной интуицией, он вызывал уважение и восхищение и своими трудами, и своей личностью. Обла дая ярко выраженным холерическим темпераментом, Зимин буквально “горел” жаждой творчества... Зимин был “ученым с мировым именем” в полном смысле слова. Не только российские, но и иностранные кол леги относились к нему с глубочайшим почтением, я бы сказал, с пре клонением, а также с большой душевной теплотой. Ценились его тру Соответствие культурному контексту эпохи — критерий истинности... ды, ценилась его эрудиция, острота мысли, остроумие, раскованность, искренность и желание помочь» [4]. Другой видный историк, В. М. Па неях, пишет о А. А. Зимине следующее: «Выдающийся многогранный талант А. А. Зимина как ученого сочетался с его необычной работоспо собностью, преданностью науке и бескорыстной увлеченностью поис ками исторической правды» [5].

А. А. Зимин учился на историческом факультете МГУ (1938–1941), историко-филологическом факультете Среднеазиатского университе та (окончил в 1942 г.), в аспирантуре Института истории АН СССР.

В 1947 году защитил кандидатскую диссертацию о землевладении и хозяйстве Иосифо-Волоколамского монастыря в конце XV — начале XVIII века и начал работу в Институте истории АН СССР в качестве младшего научного сотрудника. С 1951 года он являлся старшим науч ным сотрудником того же Института. Уже в самом начале исследова тельского пути Александр Александрович зарекомендовал себя как чрез вычайно яркий и талантливый ученый. С. М. Каштанов отмечал: «Кан дидатская диссертация А. А. Зимина поражает читателя, прежде всего, размахом творческой инициативы автора и продуктивностью применен ной им методики исследования. Его работа — принципиально новый этап в подходе к изучению истории крупной духовной корпорации» [6].

Случай, когда уже кандидатская диссертация оценивается специалиста ми как «принципиально новый этап» в исследовании крупной научной проблемы, — безусловно, редчайший.

В 1950-е годы А. А. Зиминым был подготовлен целый ряд работ, по священных русской общественно-политической мысли XVI века и та ким ее представителям, как Иосиф Волоцкий [7] и Федор Карпов [8].

Данные исследования закономерно привели А. А. Зимина к научному со трудничеству с Д. С. Лихачевым — тогда уже одним из наиболее автори тетных специалистов в изучении древнерусской литературы. В 1956 году вышел в свет сборник сочинений видного русского публициста XVI века Ивана Семеновича Пересветова, над которым А. А. Зимин и Д. С. Ли хачев работали вместе, причем оба исследователя поместили в сборни ке свои статьи [9].

По воспоминаниям коллег, в период совместной работы А. А. Зимин испытывал к Д. С. Лихачеву огромное уважение, восхищался им. Так, С. М. Каштанов вспоминает: «Однажды А. А. Зимин показал мне фото графию, где в числе прочих был запечатлен Д. С. Лихачев. Зимин спро сил меня, узнаю ли я, кто тут Лихачев. Я, конечно, не узнал. Зимин воз мутился и с восторгом отозвался об этом ученом» [10].

В 1958 году была опубликована монография А. А. Зимина «И. С. Пе ресветов и его современники. Очерки по истории русской обществен но-политической мысли середины XVI в.» [11]. Позже он защитил ее в качестве докторской диссертации. Показательно, что Д. С. Лихачев Разд ел II. Культурология и классические отрасли знания в дальнейшем также неоднократно обращался к наследию Ивана Пере светова и его роли в развитии русской общественной мысли.

Для А. А. Зимина период работы над «пересветовской темой» стал временем активного формирования присущих ему методов исследования, выработки собственного исследовательского почерка. Еще в 1954 году он писал видному ленинградскому историку Б. А. Романову: «Истори чески тема с Пересветовым очень трудна и требует “труппы” и “хоров”.

Если же ее свести к ковырянию в списках и редакциях, то она переста нет быть исторической … Пересветов — соло — невозможен, ску чен...» [12]. Здесь нельзя не отметить, что подобный подход к влиянию исторической среды на тот или иной текст был очень близок Лихачеву.

В своей широко известной работе «Текстология: на материале русской литературы X–XVII вв.», завершенной в 1962 году, Дмитрий Сергеевич отмечал: «На всем пути истории текста стоят люди с их интересами, воззрениями, представлениями, вкусами, слабыми и сильными сторо нами, навыками письма и чтения, особенностями памяти, общего раз вития, образования. Из этих людей наиболее важен для нас автор, но значение имеют и редактор, и заказчики, и переписчики, и читатели, также оказывающие влияние на судьбу текста, а за этими людьми стоят, в свою очередь, люди и люди: все общество оказывает свое заметное и незаметное влияние на судьбу памятника» [13]. Именно многочислен ные люди, окружавшие автора, и есть те «труппы» и «хоры», о которых писал А. А. Зимин.

Лихачевское стремление показать и раскрыть на основе конкретных фактов глубокие исторические закономерности будет присуще Зимину на протяжении всей его исследовательской деятельности, в предисловии к одному из наиболее ярких своих исследований — монографии «Витязь на распутье» Александр Александрович писал: «Историку легче расска зать о том, как все происходило, чем понять, почему так произошло. Это тем более сложно, когда размышляешь о переходных эпохах, когда по бедившие правители “переписывали историю”…» [14]. Здесь нелишне заметить, что А. А. Зимин относился к Б. А. Романову как к своему учи телю, наставнику. Сам же Б. А. Романов, крупный исследователь Киев ской Руси, по своим научным интересам был тесно связан с Лихачевым.

По воспоминаниям Р. П. Дмитриевой и М. А. Салминой, Д. С. Лихачев еще в 1948 году не побоялся выступить в защиту книги Б. А. Романова «Люди и нравы Древней Руси», которая подверглась грубым и необос нованным нападкам со стороны партийных «идеологов» [15].

Одновременно с научной работой А. А. Зимин вел активную препо давательскую деятельность: с 1947 по 1972 год он работал в Московском государственном историко-архивном институте в качестве старшего пре подавателя (1947–1950), доцента (1950–1970), профессора (1970–1973).

По отзывам коллег, он пользовался большой любовью и уважением сту Соответствие культурному контексту эпохи — критерий истинности... дентов, преподавал очень ярко и интересно. «Он (А. А. Зимин. — При меч. авт.), — вспоминает С. М. Каштанов, — не терпел академическую напыщенность и псевдонаучность. Юмор, остроумие и доброта — не отъемлемые черты его личности» [16]. Нелишне отметить, что стойкую неприязнь к «псевдонаучности» испытывал также Дмитрий Сергеевич, который в своих работах избегал нарочитой усложненности, присущей многим академическим текстам, подчеркивал, что «демонстрация эруди ции в научной работе — пошлость и безвкусица» [17], если она не обус ловлена логикой научного доказательства.

Немало общего у Д. С. Лихачева и А. А. Зимина было и в отноше нии к целому ряду вопросов методологии научного исследования. Так, оба ученых испытывали повышенный интерес к вопросам текстоло гии и, в частности, к трудам А. А. Шахматова. В силу данных обстоя тельств А. А. Зимин не мог не заинтересоваться вышедшим в свет ле том 1962 года сборником статей «“Слово о полку Игореве” — памятник XII века», который был подготовлен Сектором древнерусской литерату ры Института русской литературы АН СССР. По воспоминаниям супру ги ученого, Валентины Григорьевны Зиминой, он «буквально “заболел” “Словом...”... после чего последовало напряженное, прямо-таки азарт ное, внимательнейшее изучение всего о “Слове” написанного» [18].

Сопоставляя текст «Слова о полку Игореве» с другими произведе ниями древнерусской литературы, А. А. Зимин пришел к неожиданному выводу, что оно было написано вовсе не в XII веке, а гораздо позже — в XVIII столетии и представляет собой блестящую стилизацию древне русского памятника («пастиш»). Автором «Слова...» А. А. Зимин посчи тал талантливого богослова о. Иоиля (Быковского) (1706–1798), у кото рого А. И. Мусин-Пушкин, по собственному утверждению последнего, приобрел рукопись.

Важнейшим аргументом для такой датировки «Слова...», по мнению Александра Александровича, являлся характер его взаимоотношений с «Задонщиной» — воинской повестью, посвященной Куликовской бит ве (1380). Зимин полагал, что «Задонщина» сохранилась в первичной (Краткой) и вторичной (Пространной) редакциях и что именно списки Пространной редакции обнаруживают наибольшую близость к «Сло ву...». Соответственно, утверждал он, «Слово...» могло быть создано лишь после возникновения Пространной редакции «Задонщины», то есть не ранее 20-х годов XVI века. Другими важными источниками для написания «Слова...» были, по мнению Александра Александровича, Ипатьевская летопись и некоторые памятники русского, белорусского и украинского фольклора. Ученый также находил в «Слове...» идеи, ак туальные для XVIII века, считал, что оно может быть истолковано как «призыв к присоединению Крыма и победоносному окончанию Русско турецкой войны» [19].

Разд ел II. Культурология и классические отрасли знания 15 февраля 1963 года А. А. Зимин направил Д. С. Лихачеву, с кото рым, как говорилось выше, был давно связан научными интересами, письмо с просьбой заслушать на заседании Сектора древнерусской ли тературы его доклад на тему «К изучению “Слова о полку Игореве”».

Заседание состоялось 27 февраля, к сожалению, в отсутствие самого Дмитрия Сергеевича, который в то время оказался в больнице. Вы ступление продолжалось три часа. Сам ученый впоследствии вспоми нал: «...это был первый доклад, который я делал не по бумажке (потому как работы-то самой еще не было), была груда материала и уйма выво дов» [20]. Заседание собрало, совершенно неожиданно для его органи заторов, нетипично большое для научных мероприятий количество слу шателей и участников дискуссии — около 150 человек, среди которых оказалось немало студентов. Изложенная Зиминым гипотеза вызвала немало возражений, но каких-либо окончательных выводов участники заседания не сделали.

По возвращении в Москву Александр Александрович подвергся «проработке» со стороны руководства Института истории АН СССР за то, что сделал доклад по собственной инициативе, без согласования с ру ководителями. Одновременно ему было предложено представить его те зисы для публикации в журнале «Вопросы истории», где их предполага лось напечатать с сопроводительной статьей М. Н. Тихомирова. Зимин от такого предложения отказался, ибо публикация тезисов неизбежно закрывала дорогу для последующей публикации полномасштабного ис следования. Тогда начальство потребовало от исследователя подготовить научный текст с изложением доводов, приведенных на заседании в Ин ституте литературы. Вот что писал об этом впоследствии сам ученый:

«Работу о “Слове...” меня заставило написать начальство, стенограммы заседания не было, а ему очень хотелось меня “проработать”. Требовал ся для этого мой какой-либо, хоть плохенький (а это даже лучше), но все таки текст. Я написал трехтомник, который сохранился в ротапринтном варианте в нескольких экземплярах» [21].

Речь в данном случае идет о работе «“Слово о полку Игореве”: (Ис точники, время написания, автор)», объемом в 660 страниц, которая была напечатана на ротапринте Института истории Академии наук тиражом в 101 экземпляр (1963). Экземпляры были направлены ученым, которых предполагалось привлечь к обсуждению гипотезы, причем исследовате ли получали книги строго по списку, так, словно речь шла не о научном, историческом исследовании, а о неких сверхсекретных материалах, раз глашение которых угрожает безопасности государства.

Само обсуждение состоялось в Отделении истории АН СССР 4–6 мая 1964 года. На него было приглашено около 100 ученых, причем более 30 из них сделали более или менее развернутые выступления. Сре ди выступавших были крупнейшие специалисты в области истории, Соответствие культурному контексту эпохи — критерий истинности... филологии, археологии, ученые с мировыми именами: Д. С. Лихачев, Б. А. Рыбаков, А. В. Арциховский, О. В. Творогов и др. Вместе с тем на обсуждении присутствовали и в значительной мере контролировали его ход представители официальной «идеологической машины». Среди них — секретарь ЦК КПСС Л. Ф. Ильичев и вице-президент Академии наук П. И. Федосеев, научные работы которых были посвящены фи лософии марксизма-ленинизма. Участвовали также ученые, специали зация которых представляется очень далекой от обсуждаемой пробле мы. Однако занимаемые ими высокие номенклатурные должности не позволяли остаться в стороне от дискуссии: директор Института исто рии АН СССР В. М. Хвостов и академик-секретарь Отделения истории АН СССР Е. М. Жуков, оба — специалисты в области международных отношений.

Подробный отчет о заседании был опубликован в том же 1964 году на страницах журнала «Вопросы истории» [22]. Однако публикация произ водилась под контролем партийных органов (видимо, в лице Л. Ф. Ильи чева). В результате, наиболее подробно в ней изложены доводы научных оппонентов А. А. Зимина — особенно Д. С. Лихачева и Б. А. Рыбакова [23]. Вместе с тем нельзя отрицать, что многие положения новой гипо тезы действительно оказались уязвимы для критики. Ученые различ ных специализаций аргументированно указывали Зимину на неточную трактовку им многих терминов и исторических реалий, на огрехи в пе реводе текста и т. д.

Сам А. А. Зимин в заключительном слове сказал: «Результаты об суждения настолько значительны и интересны, что потребуется значи тельная работа, чтобы все это переварить, продумать еще раз. Высказана была масса интересных мыслей, наблюдений, масса полезного. Лично для себя я получил много полезного.... Мне хочется иметь возмож ность еще не один раз обратиться за консультациями, за помощью к при сутствующим, к их большим знаниям, которыми я, конечно, не всегда обладаю.... И если мы будем так же дружно и плодотворно работать, решая сложные вопросы, как мы работали, очень хорошо работали, на этом совещании, я думаю, что советская историческая наука и совет ская наука вообще только выиграет.... И такое собрание, какое было организовано сейчас — деловое, без лишних людей, не имеющих непо средственного отношения к теме, на котором собрались люди, серьезно работающие в этих областях, мне кажется, лично мне по крайней мере, принесло огромную пользу. Еще раз я хочу сказать от всей души, от все го сердца — я благодарен и собравшимся, и тем, кто взял на себя нелег кую задачу собрать это весьма компетентное собрание» [24].

Явная несправедливость заключалась, конечно, не в научной критике работы А. А. Зимина как таковой, а в том идеологическом давлении, ко торому подвергся исследователь. Даже в отредактированном партийной Разд ел II. Культурология и классические отрасли знания цензурой отчете мрачное впечатление производит, например, фрагмент выступления Е. М. Жукова. Подводя итог долгой, очень глубокой в науч ном отношении дискуссии, тот заявил: «...подготовка и проведение об суждения явились не вполне оправданным расходом средств и времени, поскольку выяснилось, что обсуждение концепции не заслуживает того внимания, которое ей было уделено» [25]. Жуков добавил также, что «опровержение надуманных построений отвлекло на значительное вре мя многих специалистов от текущей работы» [26]. Власти, таким обра зом, фактически ставили крест на любых попытках продолжить даль нейшую разработку гипотезы Александра Александровича, заявляя, что никакого нового обсуждения быть не должно.

Важно подчеркнуть, что Д. С. Лихачев выступал против перевода обсуждения работы А. А. Зимина из научной сферы в идеологическую.

В преамбуле к своему выступлению он подчеркивал: «Еще одно замеча ние, которое я считаю необходимым предпослать своему выступлению:

спор о подлинности “Слова о полку Игореве” является научным спором и привносить сюда какие-то вненаучные элементы не следует» [27]. Та ких же принципов придерживались и многие другие сотрудники Инсти тута истории АН СССР, в частности Л. А. Дмитриев писал А. А. Зими ну: «В вопросе о “Слове... ” я твой противник и, как ты сам прекрасно понимаешь, я должен и буду здесь спорить с тобой. Но, и это я говорил и в частных, и в официальных разговорах, твоя точка зрения — это твоя научная гипотеза, и спорить с ней нужно как с гипотезой, не примеши вая сюда никакой политики» [28].

Многие из выступавших на обсуждении ученых, не соглашаясь с до водами А. А. Зимина, говорили тем не менее о необходимости опубли ковать его работу. Так, О. В. Творогов, в частности, отмечал: «На вопрос о судьбе работы А. А. Зимина я с полной решимостью отвечаю: она должна быть издана... если же книга опубликована не будет, совет ской науке будет нанесен непоправимый ущерб. О гипотезе А. А. Зими на не забудут, будут продолжаться плодиться слухи и домыслы, пропо ведниками скептического отношения к “Слову...” станут добровольные интерпретаторы взглядов А. А. Зимина, любители сенсаций и эффектов.


В то же время историки древнерусской литературы будут лишены воз можности научно спорить, отстаивать свою точку зрения» [29]. Как по казало время, это было мудрое, провидческое замечание.

Тем не менее власть имущие рассудили иначе. Еще до обсужде ния, 4 марта, книгу затребовал председатель идеологической комиссии Л. Ф. Ильичев, а 16 марта А. А. Зимина вызвали к вице-президенту АН СССР П. Ф. Федосееву, который в присутствии Е. М. Жукова, дирек тора Института истории В. М. Хвостова, ученого секретаря Отделения истории АН СССР Ю. В. Бромлея и академика Б. А. Рыбакова сообщил, что, хотя обсуждение и состоится, книга напечатана не будет [30]. Бес Соответствие культурному контексту эпохи — критерий истинности... спорно, что фактический запрет публикации грубо противоречил при нципам научной этики. Ученый с горечью писал в своем дневнике: «Ко рифеи науки заговорили языком публицистов.... Получилось, что чест ные в своей основе ученые стали играть роль свидетелей обвинения на неправедном процессе. Самолюбцы вступают неизбежно в союз с сата ной, если забывают о существовании великого братства ученых. Ника кая цель не оправдывает недостойных средств борьбы за ее торжество.

Каковы бы ни были расхождения между учеными в споре о “Слове...”, никто не имел права брать себе в союзники жандармов» [31].

Впрочем, после обсуждения А. A. Зимин не прервал работы над «Словом...», постоянно уточнял и подкреплял аргументацию своей ги потезы. Так, в статье «“Слово о полку Игореве” и восточнославянский фольклор», опубликованной в 1968 году [32], Александр Александро вич развивает свою мысль о том, что автор «Слова...» был любителем фольклора и именно под воздействием «народных образцов» трансфор мировал текст «Задонщины». Ярко выраженная индивидуальная творче ская манера повествования, своеобразие приемов изображения героев в «Слове...», по мнению А. А. Зимина, не соответствовали «литератур ным явлениям Древней Руси XII в.» [33]. В другой статье, «Ипатьевская летопись и “Слово о полку Игореве”» [34], вышедшей в свет в том же году, ученый возвращается к анализу так называемого «текстологиче ского треугольника», то есть взаимоотношений «Слова...», «Задонщи ны» и Ипатьевской летописи. Он утверждает, что автор «Слова...» чер пал фактографию похода князя Игоря Святославича именно из Ипатьев ской летописи и из нее же взял многие лексические обороты.

С другой стороны, многие видные ученые также продолжали участ вовать в полемике, причем споры порой принимали очень эмоцио нальный характер. Достаточно упомянуть, что статья Б. А. Рыбакова, Ф. П. Филина и В. Д. Кузьмина, направленная против положений статьи А. А. Зимина «Ипатьевская летопись и “Слово о полку Игореве”», по лучила весьма публицистическое название: «Старые мысли, устарелые методы» [35]. Современный историк В. М. Панеях справедливо видит в событиях, развернувшихся вокруг гипотезы А. А. Зимина, своеобраз ный знак времени, когда недолгая политическая «оттепель» подходила к концу: «...выводы автора не были приняты официальной наукой, а сам он был подвергнут длительной травле. В то же время его источниковед ческая методика, в скрытой форме воспринятая и использованная оппо нентами, замалчивалась ими. Вся эта история — одно из свидетельств того, что десталинизация не стала необратимым процессом и, напротив, начала отступать...» [36].

В отличие от некоторых своих коллег Д. С. Лихачев всегда оставал ся в рамках строго научной дискуссии, причем его критика гипотезы Зимина носила глубоко аргументированный характер. Уже в 1964 году Разд ел II. Культурология и классические отрасли знания в журнале «Вопросы литературы» была опубликована статья Дмитрия Сергеевича «Когда было написано “Слово о полку Игореве”?», которая включала как положения, высказанные во время дискуссии в Отделении истории АН СССР, так и новые аргументы в пользу древности «Слова...».

Показательно, что первый раздел своей статьи Д. С. Лихачев озаглавил:

«Absitinvidiae», что в переводе с латыни означает «Пусть не будет зло бы». Подчеркивая важность развернувшейся дискуссии, ученый писал:

«Во времена культа личности Сталина, когда научные дискуссии сплошь да рядом превращались в проработки, не было возможности не только выступить тем, кто сомневался в подлинности “Слова...”, но и тем, кто хотел защитить его от сомнений... Защитники “Слова...” не могли при вести развернутую аргументацию, так как не имели возможности под робно изложить доводы своих противников... Привычка обвинять, а не спорить сослужила дурную службу науке» [37]. Д. С. Лихачев хотел, разумеется, именно «спорить», причем спорить обоснованно. Показа тельно, что к вопросу о времени написания «Слова...» он возвращал ся в целом ряде работ, в том числе в фундаментальном исследовании «Историческая поэтика русской литературы» [38].

Как уже говорилось, центральной научной проблемой дискуссии яви лось определение источника подражания в истории создания двух, дей ствительно похожих текстов: Зимин полагал, что автор «Слова...»

подражал «Задонщине», Лихачев видел в «Задонщине» подражание «Слову...». Приведем лишь некоторые из аргументов ученого, в кото рых проявился блеск Лихачева-полемиста: «“Задонщина”, — пишет он, — небольшое произведение, созданное на грани XIV–XV веков и прославляющее Куликовскую победу “за Доном” (отсюда название это го произведения).... “Задонщина” — также нестилизационное под ражание произведению эпохи независимости Руси — “Слову о полку Игореве”. В отличие от “Слова о полку Игореве”, “Задонщина” стили стически неоднородна. Три стилистических слоя легко могут быть об наружены во всех списках “Задонщины”: 1) стилистический слой, близ кий к “Слову о полку Игореве” и буквально повторяющий отдельные элементы “Слова”;

2) стилистический слой “делопроизводственного” характера, совершенно чуждый “Слову”, и 3) слой фольклора. Два пер вых слоя очень характерны для всех списков “Задонщины” и находятся между собой в резком диссонансе.... Иногда смешение [этих] двух стилей — высокого поэтического и делового прозаического произво дит прямо-таки комическое впечатление. Так, делопроизводственность проникает даже в плач московских жен. Если в “Слове...” жены русских воинов упомянуты в общей массе как поэтический образ, который дол жен характеризовать тяжесть утрат (“Жены руския въсплакашась, арку чи: уже нам своих милых лад ни мыслию смыслити, ни думою сдумати, ни очима съглядати, а злата и сребра ни мало того потрепати”), то при Соответствие культурному контексту эпохи — критерий истинности... выкший к деловой точности и чинопочитанию московской бюрократии автор “Задонщины” уточняет: кто именно из жен плакал и о ком имен но;

это почти официальная реляция о плаче жен — жен официальной московской бюрократии: “Въспели бяше птицы жалостные песни. Все въсплакалися к неи болярыни избьенных, воеводины жены: Мику лина жена Васильевича, да Марья Дмитриева рано плакашася у Москвы у брега на забралах, а ркучи: “Доне, Доне, быстрая река, прирыла еси горы каменныя, течеши в землю Половецкую. Прили леи моего государя ко мне Микулу Васильевича”, Тимофеева жена Волуевича Феодосья тако плакася, а ркучи: “Уже веселье пониче в славне гради Москве, уже не вижу своего государя Тимо фея Волуевича в животе”. Да Ондреева жена Марья, да Михайлова Оксенья рано плакашася: “Се уже нам обема солнце померк не на славне гради Москве”. Это не поэтический плач, а официальное сообщение о плаче. Поэтический стиль резко диссонирует с делопро изводственной точностью.... Стоит упомянуть и о таком географиче ском несоответствии в “Задонщине”. В “Слове... ” в обращении Яро славны к Днепру говорится, что он “пробил” каменные горы сквозь зем лю Половецкую, и Днепр действительно пробивает каменные пороги как раз в том месте, где степные народы чаще всего нападали на русские ладьи. Это было самое опасное место земли Половецкой. В “Задонщи не” в плаче русских жен говорится несколько иначе: “Доне, Доне, быст рая река, прирыла еси горы каменныя, течеши в землю Половецкую”.

Но Дон на своем пути не встречает порогов, а любой крутизны правый берег еще не позволяет сказать, что река “прирыла (прорыла) камен ныя горы”. Каменными были только пороги на Днепре. Следовательно, и здесь в “Задонщине” явная несообразность, объясняемая механич ностью заимствования из “Слова…”» [39]. Лихачев заключает: «Итак, “Задонщина” — типичное для конца XIV — начала XV века нестили зованное подражание памятнику эпохи независимости Руси — эпохи, к которой обращалась вся русская культура после куликовской побе ды» [40].

Книга А. А. Зимина «Слово о полку Игореве» увидела свет через много лет после смерти автора, в 2006 году. В подготовке ее к публика ции приняли участие видные исследователи из Петербурга и Москвы:

О. В. Творогов, А. Л. Хорошкевич, В. П. Козлов, А. А. Формозов. Нельзя не отметить, что ее появление сразу же вызвало бурные споры. К со жалению, в отзывах на книгу некоторых журналистов и публицистов иногда присутствует стремление к некоторой сенсационности, весьма далекой от взвешенного, научного подхода [41]. Между тем публикация работы, несомненно, является актом справедливости по отношению к выдающемуся исследователю, своего рода оплатой морального долга всего научного сообщества перед его памятью.

Разд ел II. Культурология и классические отрасли знания Трудно не согласиться также с О. В. Твороговым, который в преди словии к этой книге пишет о ее научном значении: «А. А. Зимина нельзя упрекнуть в том, что какая-либо из проблем “слововедения”, сущест венная для решения вопроса о датировке и атрибуции памятника, обой дена его вниманием. Его книга — наиболее полный свод возражений защитникам древности “Слова...” и без ответа на все доводы и сомнения А. А. Зимина нельзя, на мой взгляд, в дальнейшем бестрепетно рассуж дать о времени создания памятника. Но если аргументация автора — са мого основательного из “скептиков”— окажется неубедительной, то это будет означать, что у скептического отношения к древности “Слова…” осталось мало шансов на будущее…» [42]. И далее О. В. Творогов реши тельно заявляет: «Должен признать, что, прочитав книгу А. А. Зимина, я не изменил своего взгляда и по-прежнему считаю “Слово…” памят ником древнерусской литературы» [43].


Дмитрий Сергеевич, безусловно, присоединился бы к этой позиции.

Однако несмотря на кардинально противоположную трактовку исто рии создания «Слова о полку Игореве» (по сравнению с Зиминым) в во просах, касавшихся нравственных позиций творчества (в том числе на учного), возможности свободно излагать свои взгляды и этики ведения дискуссий, Лихачев и Зимин, думается, не имели разногласий. Полеми ка между этими выдающимися учеными останется в истории отечест венной науки, в истории России незаурядным уроком нравственности для будущих поколений, достойным примером служения Науке, служе ния Истине.

Примечания 1. Гордин Я. А. Лихачев как моральный авторитет // ОченьUM. 2006/2007. № 1.

Спец. вып. : к 100-летию со дня рождения Д. С. Лихачева. С. 50.

2. Янин В. Л. Совесть, благородство и достоинство отличали Лихачева // Там же. С. 32–33.

3. См.: Гордин Я. А. Указ. соч. С. 50.

4. Каштанов С. М. Александр Александрович Зимин // Портреты историков:

Время и судьбы : в 2 т. М. : Унив. кн. ;

Иерусалим : Gesharim, 2000. Т. 1 : Отече ственная история. С. 389.

5. Панеях В. М. Панорама истории России XV–XVI веков А. А. Зимина. К вы ходу в свет книги «Витязь на распутье» // Отечественная история. 1992. № 6. С. 80.

6. Каштанов С. М. Указ. соч. С. 371.

7. Зимин А. А. О политической доктрине Иосифа Волоцкого // Тр. Отд. древ нерус. лит. (ТОДРЛ) / Ин-т рус. лит. АН СССР. М. ;

Л., 1953. Т. IX. С. 159–177.

8. Зимин А. А. Общественно-политические взгляды Федора Карпова // Там же. М. ;

Л., 1956. Т. XII. С. 160–174.

9. Зимин А. А. И. С. Пересветов и его сочинения // Пересветов И. Сочине ния. М. ;

Л., 1956. С. 3–27 ;

Лихачев Д. С. Иван Пересветов и его литературная современность // Там же. С. 28–56.

Соответствие культурному контексту эпохи — критерий истинности... 10. Каштанов С. М. Указ. соч. С. 377.

11. Зимин А. А. И. С. Пересветов и его современники : очерки по истории рус ской общественно-политической мысли середины XVI в. М. : Изд-во АН СССР, 1958.

12. Цит. по: Панеях В. М. Указ. соч. С. 70.

13. Цит. по: Лихачев Д. С. Текстология: на материале русской литературы Х–XVII вв. СПб., 2001. С. 45–46.

14. Зимин А. А. Витязь на распутье: Феодальная война в России XV в. М., 1991. С. 4.

15. Дмитриева Р. П., Салмина М. А. Дмитрий Сергеевич Лихачев — препо даватель исторического факультета Ленинградского университета (1946–1953) // Тр. Отд. древнерус. лит. / РАН, Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом). СПб., 1997.

Т. L. С. 29–30, 535.

16. Каштанов С. М. Указ. соч. С. 369.

17. Лихачев Д. С. Без доказательств / РАН, Ин-т рус. лит. СПб., 1996. С. 112.

18. Зимина В. Г. К читателю // Зимин А. А. «Слово о полку Игореве». СПб., 2006. С. 3.

19. См.: Лихачев Д. С. Когда было написано «Слово о полку Игореве»? // Вопросы литературы. 1964. № 8. С. 144.

20. Цит. по: Зимина B. Г. Указ. соч.

21. Там же. С. 4.

22. Обсуждение одной концепции о времени создания «Слова о полку Иго реве» // Вопросы истории. 1964. № 9. С. 121–140.

23. Стенограмма заседания хранится в архиве Российской академии наук (Отделение истории, ф. 457, oп. 3 (1964)).

24. Стенограмма обсуждения работы А. А. Зимина «Слово о полку Иго реве» // Архив РАН. Отд-ние истории, ф. 457, оп. 3 (1964). № 20, л. 138–139.

См. также: Соколова Л. В. Новые мифы о старом: (по поводу интервью на ра диостанциях «Эхо Москвы» и «Свобода» в связи с выходом книги А. А. Зимина «Слово о полку Игореве») [Электронный ресурс] / Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом). URL : http://odrl.pushkinskijdоm.ru/Default.aspx?tabid-3229 (дата обраще ния: 26.11.2010).

25. Обсуждение одной концепции о времени создания «Слова о полку Иго реве». С. 140.

26. Там же.

27. Стенограмма обсуждения работы А. А. Зимина «Слово о полку Игоре ве». № 3, л. 16–17. См. также: Соколова Л. В. Указ. соч.

28. Соколова Л. В. Указ. соч.

29. Архив РАН. Отд-ние истории, ф. 457, oп. 3 (1964), № 15, л. 69;

Соколо ва Л. В. Указ. соч.

30. Зимин А. А. «Слово о полку Игореве» (фрагменты из книги) / публ., под гот. текста, вступ. ст. А. А. Формозов // Вопросы истории. 1992. № 6–7. С. 99.

31. Зимин А. А. Обретение свободы // Родина. 1990. № 8. С. 88.

Разд ел II. Культурология и классические отрасли знания 32. Зимин А. А. «Слово о полку Игореве» и восточнославянский фольклор // Русский фольклор. М.;

Л., 1968. Т. 11. С. 212–224.

33. Там же. С. 222.

34. Зимин А. А. Ипатьевская летопись и «Слово о полку Игореве» // История СССР. 1968. № 6. С. 43–64.

35. Рыбаков Б. A., Кузьмин В. Д., Филин Ф. П. Старые мысли, устарелые ме тоды: (ответ А. А. Зимину) // Вопросы литературы. 1967. № 3. С. 153–176.

36. Панеях В. М. Указ. соч. С. 77.

37. Лихачев Д. С. Когда было написано «Слово о полку Игореве»? С. 132.

38. Лихачев Д. С. Историческая поэтика русской литературы. Смех как ми ровоззрение. СПб., 1997. С. 190–208 и другие работы.

39. Там же. С. 190–192, 201.

40. Там же. С. 204.

41. См.: Соколова Л. В. Указ. соч.

42. Творогов О. В. О книге А. А. Зимина // Зимин А. А. «Слово о полку Иго реве». С. 7.

43. Там же.

2.2. ЯЗЫК, ЛИТЕРАТУРА, КУЛЬТУРА ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ И КУЛЬТУРОЛОГИЯ* Празднуя 100-летний юбилей академика Д. Лихачева, отечествен ная интеллектуальная элита — научная и творческая, — на мой взгляд, до сих пор недостаточно ясно сформулировала для себя смысл проис ходящего. По крайней мере в «дежурных» юбилейных мероприятиях — статьях, публикациях, теле- и радиопередачах — уникальность события не обозначается никак. А между тем даже для «ленивой и нелюбопыт ной», по словам Пушкина, российской общественной мысли должно быть заметно, что произошло нечто небывалое.

Заметим, что до сих пор не только в массовом сознании, но и в вос приятии научных кругов академик Лихачев фигурирует исключительно как филолог-литературовед, исследователь древнерусской словесности, главный сотрудник Института русской литературы РАН (Пушкинского Дома). Разумеется, Д. Лихачев — блистательный филолог-«древник», его заслуги в деле изучения и популяризации этой области нашей сло весности велики. Но, будучи звездой первой величины в плеяде ученых, посвятивших себя изучению наследия Древней Руси, он отнюдь не за тмевает собой другие светила.

Для того чтобы это понять, достаточно совершить даже самый бег лый экскурс в историю данной области науки, зафиксированную в зна менитой серии «Трудов отдела древнерусской литературы». Отдел древнерусской литературы в Пушкинском Доме был создан в 1933 году (тогда, впрочем, он был сектором) стараниями академика А. Орлова.

В 1947 году его возглавила член-корреспондент АН СССР В. Адрианова Перетц, которая и пригласила Лихачева в Институт русской литературы, а потом передала ему руководство сектором. То есть, когда Лихачев воз главил это подразделение Пушкинского Дома, там уже были свои тра диции. Огромная и бесценная для науки работа по собиранию и систе матизации древнерусских источников была проведена В. Малышевым, Печатается по тексту статьи в журнале «Вопросы литературы» (2006): см.

* № 50 Библиографического указателя.

Разд ел II. Культурология и классические отрасли знания который ездил в экспедиции по Русскому Северу и собрал множество древнерусских памятников для хранилища Пушкинского Дома.

А если заглянуть в прошлое дальше — то мы увидим несколько за мечательных поколений выдающихся собирателей, подобных тому же А. Мусину-Пушкину (о котором благодаря открытию «Слова о полку Игореве» знает каждый школьник) и его сподвижникам, тонким знато кам древнерусских рукописей А. Малиновскому и Н. Бантыш-Камен скому. В XIX веке изучение наследия Древней Руси связано с целым рядом деятелей науки и культуры, среди которых — безусловные на циональные лидеры, властители дум своей поры — от В. Жуковского и Н. Карамзина до А. Потебни и Ф. Буслаева.

Великая заслуга Дмитрия Лихачева в том, что он сумел системати зировать весь ранее накопленный материал и поднять изучение древне русской литературы на совершенно новый — современный — научный уровень. Но говорить о некоей исключительной его роли в данном на правлении развития отечественной научной мысли нельзя. Людям, лично знавшим Дмитрия Сергеевича, понятно, что сам Лихачев был бы, мягко говоря, огорчен предположением, что благодарные потомки — пусть даже из самых лучших побуждений — станут вдруг осуществлять не кие действия, в результате которых его имя сможет оказаться про тивопоставленным именам В. Жуковского и А. Потебни. Между тем нынешняя исключительная общественная востребованность Лихачева создает у части филологов иллюзию именно такого противопоставле ния. Не случайно в прессе уже появляются ерничания, что, мол, Лиха чев — средний ученый. В психологическом плане такие выпады пока зательны. Это своеобразная реакция на недопонятое внимание к лич ности академика.

Страна отмечает выдающийся вклад Дмитрия Сергеевича в развитие «гуманитарных наук, культуры и образования», а не «вклад в развитие литературоведения», или, тем более, «вклад в изучение древнерусской литературы». Эта сторона его деятельности, разумеется, подразумева ется под «гуманитарными науками» в числе других, но и только. Пока зательно, к примеру, что академик А. Гусейнов недавно обратил вни мание на философскую составляющую работ Дмитрия Лихачева, писа тель Д. Гранин — на заслуги Лихачева-историка. Мне же представляется особенно важным все сделанное Дмитрием Сергеевичем для изучения культуры… Анализ трудов академика Лихачева в широком контексте гуманитар ных наук позволяет констатировать следующую логику происходящего.

После краха Советского Союза, времен смуты и тяжелейшего периода деградации государства и общества наступило время собирать, сплачи вать нацию, поднимать ее с колен. В таком деле без точно выбранных точек опоры не обойтись. Оказывается, что обращение к трудам Д. Ли Литературоведение и культурология хачева дает одну из таких точек. В этой связи актуализируется в первую очередь та часть лихачевского наследия, которая предопределила его ак тивную общественную позицию, его неповторимый общественно-поли тический облик духовного лидера русской интеллигенции в трагически яркий, переломный момент истории нашего Отечества.

А это преимущественно его работы о культуре. С позиций со временного знания можно сказать, что рядом с Лихачевым-филологом в конце минувшего столетия встала фигура Лихачева-культуролога, не менее значительная и не менее масштабная. Академик Лихачев — выдающийся, великий культуролог XX века. Анализ его работ позволяет сделать вывод, что активная гражданская позиция Лихачева была прак тическим выражением его культурологической концепции, — и в этом радикальное отличие академика от большинства его союзников по де мократическому движению конца 80-х — начала 90-х годов. Те, большей частью, лишь озвучивали чужие тезисы и лозунги. На весах истории их риторика и они сами оказались «легкими весьма», и нынешний молодой россиянин, видя их имена в документах того (не столь, кстати, далекого) времени, может только повторить вслед за Пушкиным:

Сколько их! куда их гонят?

Что так жалобно поют?

И тот же молодой россиянин благоговейно открывает сейчас очеред ные издания лихачевских трудов.

Интересно, что даже и сейчас некоторые коллеги Лихачева по фило логическому цеху настаивают, что профессией академика было исклю чительно литературоведение, а его работы о культуре — некое «хоб би», которое не следует особенно принимать всерьез. Можно, конечно, вспомнить знаменитое изречение Козьмы Пруткова: «Специалист подо бен флюсу», — профессиональная цеховая ограниченность нередко идет в науке рука об руку с неплохими исследованиями частностей, локаль ных явлений. Но дело не только в этом. Попытки дезавуировать Лиха чева-культуролога есть попытки опровергнуть очевидное. Тем более они заслуживают осмысления.

В «Заметках к интеллектуальной топографии Петербурга первой чет верти двадцатого века» Лихачев пишет, что в «городах существуют райо ны наибольшей творческой активности», «места деятельности, куда тя нет собираться, обсуждать работы, беседовать, где обстановка распола гает к творческой откровенности, где можно быть в своей среде» [1].

Судьба распорядилась так, что в последнее десятилетие жизни таким местом для Лихачева становится Санкт-Петербургский Гуманитарный университет профсоюзов. Именно эти годы прошли для Лихачева «под знаком культурологии», и в Университете он нашел единомышленников, Разд ел II. Культурология и классические отрасли знания нашел «свою среду». В 1993 году Лихачев стал первым доктором honoris causa СПбГУП (кстати, это была его первая и единственная «русская мантия»), и с этого момента Университет для него — второе родное ме сто после Пушкинского Дома (ИРЛИ).

Летом 1995 года Дмитрий Сергеевич познакомил меня и моих коллег со своей идеей разработки проекта Декларации прав культуры. По мыс ли Лихачева, современный этап развития цивилизации породил необхо димость официального принятия международным сообществом, прави тельствами государств ряда принципов и положений, обеспечивающих дальнейшее сохранение и развитие культуры как общего достояния все го человечества. Текст этой Декларации, которую я считаю важнейшим научным и нравственным завещанием академика Лихачева, был создан им в сотрудничестве с нами. Каждый раз Дмитрий Сергеевич приезжал на наши встречи заранее и терпеливо, безмолвно сидел, ждал начала, опираясь на трость. Научная дискуссия могла длиться два-три часа, и он нередко сидел все это время молча, слушал. Затем брал слово и тихо го ворил две-три минуты. Но сказанное им потрясало.

Не забуду, как однажды он заявил, что сознание определяет бытие.

До этого десятки лет марксисты твердили обратное: что бытие опреде ляет сознание. А Лихачев вдруг сообщил нам, что, по его мнению, бу дущее не определено никакими объективными законами общественно го развития, что оно будет таким, каким мы его сделаем сами. Зал, где все это происходило, был битком набит, и все слушали его, затаив ды хание. До сих пор помню, как у меня от его слов вдруг мороз прошел по коже. Они были абсолютно созвучны моей внутренней позиции че ловека, в 37 лет взявшегося реформировать вуз, причем в совершенно отчаянных условиях. Но Лихачев так четко, просто и ясно выразил мою философию… С легкой руки Лихачева в Университете стали проводиться ежегод ные Международные научные чтения по гуманитарным проблемам, при уроченные к Дням славянской письменности и культуры (теперь — Ли хачевские чтения). В 1995 году, прямо на университетской площади, в День знаний 1 сентября Лихачев, стоя перед людским морем в своей черной университетской академической мантии, зачитывал проект пре амбулы Декларации: «Культура представляет главный смысл и главную ценность существования как отдельных народов и малых этносов, так и государств. Вне культуры самостоятельное существование их лиша ется смысла…»

Для меня, как для непосредственного участника всех лихачевских начинаний в СПбГУП, несомненно, что в конце XX века и в жизни, и в творчестве Дмитрия Сергеевича наш Университет сыграл особую роль. В Пушкинском Доме он работал как филолог, а у нас проявился как выдающийся культуролог. Готовясь к 100-летию своего первого почетно Литературоведение и культурология го доктора, Университет выпустил две книги. В одну из них мы собрали университетские работы и выступления Д. Лихачева, в другую — на иболее значительные публикации академика о культуре в предыдущий, доуниверситетский период. Нужно сказать, что в отличие от филологиче ских работ Лихачева его культурологические труды под одной обложкой до этого не публиковались. Между тем в культурологических сборниках Лихачев предстает как один из крупнейших мыслителей ХХ века.

Приведу только один пример, поразивший меня уже как читателя «образца 2006 года». С середины 90-х годов Лихачев дает свое видение глобализации как современного процесса взаимодействия культур в мировом масштабе, движимого в первую очередь не экономическими, а именно культурными интересами человечества. В Декларации эта концепция сформулирована им достаточно ясно. По Лихачеву, глоба лизацию надо не «принимать» или «не принимать», ею можно и нуж но управлять, добиваясь положительных результатов для всех, ее надо осуществлять не для «золотого миллиарда» жителей отдельных стран, а для всего человечества. Человечеством должна быть выстроена кон цепция глобализации как гармоничного процесса мирового культурного развития. Понимание же глобализации только как экспансии мировых корпораций, перетока кадров и сырьевых ресурсов и так далее не просто неверно, но и вредно, поскольку практически такое понимание парали зует творческую волю человечества перед «стихией» истории. Собствен но, лихачевская Декларация и была попыткой (в 1995 году!) сформиро вать активное отношение к глобализации, создать механизм управления ею на уровне интернационального законодательства, на уровне ООН.

О силе предвидения Лихачева-культуролога я подумал впервые в 2004 году, когда увидел на телеэкране растерянное лицо М. Пиотров ского, который умолял, заклинал (кого? на каком основании?!) не бом бить музей в Вавилоне, пощадить эту бесценную сокровищницу. Слова его бессильно «летели в пустоту» (музей был, как известно, не только разгромлен, но и разграблен). Ставя в Декларации вопрос о международ ных гарантиях сохранности культурных ценностей, Дмитрий Сергеевич как будто предвидел варварские бомбардировки Соединенными Шта тами Ирака, уничтожившие величайшие памятники древней культуры.

Тогда, в относительно благополучном мировом сообществе середины 1990-х годов, подобное никому не представлялось возможным… Говоря о Лихачеве-культурологе, мне хочется особо подчеркнуть, что противопоставлять филологические и культурологические ис следования Лихачева было бы неправильно. Литературоведческая и культурологическая рефлексии в современном научном мышлении не противостоят друг другу, а являются параллельными, взаимно полез ными познавательными процессами. Вспомним, что одним из «момен тов самоопределения» современного литературоведения стала статья Разд ел II. Культурология и классические отрасли знания Б. Эйхенбаума 1918 года, которая носила знаменательное название «Как сделана “Шинель”». С этого момента — стараниями знаменитой ле нинградской филологической группы ОПОЯЗ, считавшей эйхенбаумов скую статью своим манифестом, — главным и единственным средото чием собственно литературоведческой научной мысли стал текст худо жественного произведения. Все остальные аспекты литературоведения должны были отныне выявлять свои задачи и методы, сообразуясь с их участием в анализе художественного текста. Так были впервые научно обоснованы границы литературоведения как науки. Но именно когда эти границы были научно обоснованы, вдруг стало ясно, что многие великие русские литературоведы — прежде всего, Белинский, Чернышевский, Добролюбов, Писарев — в эти границы не укладываются.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 27 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.