авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 14 | 15 || 17 | 18 |   ...   | 20 |

«ИЗБРАННЫЕ СТРАНИЦЫ В ДВУХ ТОМАХ Перевод с французского ТОМ I ИЗДАТЕЛЬСТВО «ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА» ...»

-- [ Страница 16 ] --

Когда смотришь на эти места, они кажутся слишком счаст­ ливыми и слишком веселыми, чтобы отсюда мог выйти беспо­ койный, нервный талант — современный талант. Здесь может вырасти только такой болтун, как Мери, или такой ясный и хо­ лодный талант, как Тьер. Никогда здесь не появится ни Гюго, ни Мишле.

5 апреля.

На «Павсилипе». Из своей каюты смотрю через круглый глаз корабля на вечное движение косматых волн;

порой в рамке этой линзы появляется маленькое судно, — словно марина, на­ писанная на хрустальном голыше. На палубе — вновь завербо­ ванные папские зуавы, преимущественно бельгийцы, — бедные истощенные юноши;

некоторые, сидя на свернутых канатах, чи­ тают душеспасительные книжки с золотым обрезом. У этих грустных новобранцев, завербовавшихся из нужды, цвет лица от морской болезни даже не желтый, а землистый!

5 апреля.

Облокотившись на то колесо, которое разворачивает перед кораблями безграничность моря и ведет их вокруг земного шара, стоит вахтенный рулевой — одна рука у него застыла на меди колеса, другою он держится за стойку крепления. За ним — спасательная шлюпка. Лицо загорелое, дубленное морскими ветрами, на голове матросская шапочка;

его силуэт выделяется на небе, покрытом маленькими розовыми, как бы ватными хол­ миками;

а дальше — тающая нежная желтизна, похожая на бледность бенгальских лилий, подернутый дымкою светлый ам­ фитеатр, переходящий в ясную голубизну огромного купола;

не­ сколько чаек прочерчивают широкое, пустое, прозрачное небо.

Какой великолепный и простой рисунок для заглавного ли­ ста книги о путешествиях!

Мне кажется, современные двадцатилетние поэтишки стали такими доками в своем искусстве, что это их связывает по ру­ кам и ногам....

12 апреля.

Вот что не поддается подсчету: сколько глупостей говорят в Риме буржуа, сидящие за табльдотом.

15 апреля.

... Тот, кто не отличает вас от других, наносит вам оскорбление....

Здесь живет счастливый народ, веселый, как здешнее небо, наслаждающийся своими дешевыми радостями. Неприхотливый, как верблюд, он питается чуть ли не одним солнцем, поку­ пает мясо лучшего качества за двенадцать байокки, не платит кровавого налога, не несет воинской повинности, почти не знает других налогов, не испытывает ни унижения от своей бедности, ни горечи и отчаяния в нужде, потому что она облегчается множеством благотворительных учреждений, а также милосер­ дием и щедростью тех, кто хотя бы чуточку побогаче.

Когда я сравниваю этот народ с другими народами, теми, что наслаждаются прогрессом и свободой, отмечены зловещей печатью современного практикантства, задушены налогами, не знают, на что прожить день, катятся от революции к револю­ ции, которые только увеличивают налоги, даже кровавый налог, доводят тщеславие до злокачественного перенапряжения, раст­ равляют раны бедности, недовольства и зависти, — мне, право, кажется, что за слова приходится платить слишком дорого!

17 апреля.

Микеланджело — скульптор, но не живописец. Человек, у которого Страшный суд похож на омлет по-арпински * и раз­ малеван, как на ярмарке. Но глаза, — и глаза всех, — смотрят на это, опьяненные заранее испытываемым восхищением.

17 апреля.

... Вот что останется тайной тайн: то, что очертание губ, свет, блеснувший во взгляде, рисунок жеста создают между женщиной и мужчиной такую же силу притяжения, какая су­ ществует между небесными телами....

С Рафаэлем начинается Аллегория *, одобряемая серьез­ ными критиками, — все эти старики, под которыми ставят вели­ кие имена: Сократ, Фидий, Гомер, и все эти женщины, под ко­ торыми подписывают: Юриспруденция, Красноречие, Закон­ ность, Философия истории. Таким образом, он первый, кто в живопись ввел литературу, родоначальник всех художников, неспособных к подлинной живописи, зовут ли их Энгр или Де­ лакруа.

Изучая фотографию, удивляешься, как ее предвосхитил Декан, как он угадал ее и до какой степени стены на картинах этого художника увидены им совершенно так, как их расписы­ вает само солнце, а слепцы, не понимающие искусства, еще кри­ тиковали его, называя это трюком, хитрым приемом, мазней.

20 апреля.

Любопытно: во время этого путешествия, которого мы боя­ лись, которое мы совершили из добросовестности и из предан­ ности литературе, — мы испытываем неожиданное чувство осво­ бождения, легкость, почти радость.

Здесь чувствуешь, что об античности еще ничего не напи­ сано. Какое было бы прекрасное занятие для больного парижа­ нина, для молодого человека, раненного современным общест­ вом, поселиться тут, в одиночестве, и написать серию моногра­ фий, которые назывались бы «Пантеон», «Колизей», или еще лучше: пусть бы кто-нибудь написал большую, толстую книгу, в которой воссоздал бы все античное общество, и с помощью му­ зеев, с помощью всего, что было средой для человека древно­ сти, что формировало его или носило его отпечаток, показал бы этого человека так, как никто еще его не показывал;

и банным скребком, выставленным в музейной витрине, позволил бы вам прикоснуться к бронзовому телу старого Рима....

23 апреля.

Вчера обедал в посольстве и сидел рядом с молодой женщи­ ной, американкой, женой посланника Соединенных Штатов в Брюсселе. И, наблюдая за этой свободной, победоносной гра­ цией, этой живостью молодой расы, этими потенциальными воз­ можностями кокетства, флирта, которые придают очарование и власть молодым американкам, ставшим замужними женщи­ нами, вспоминая вместе с тем об активности, о пролазливости этого Гарриса, которого я видел за работой в Париже, я думал о том, что мужчины и женщины этой страны — будущие побе¬ дители мира. Они станут теми варварами цивилизации, кото­ рые поглотят латинский мир, как прежде его уже поглотили варвары нецивилизованные.

Чем дальше, тем больше убеждаешься, что в нашем мире серьезно смотрят только на легкие вещи, и легко только на вещи серьезные.

Museo Vaticano 1.

У мужских статуй узкие бедра, какие теперь бывают только у гимнастов и акробатов.

Ватиканский музей (итал.).

Одна из особенностей красоты глаз у греческих статуй — особенность, которая нигде не отмечалась, — это то, что нижнее веко отступает назад, так что, если смотреть на лицо в профиль, глаз обрисовывается совершенно наклонной линией;

у римских же статуй — и это больше всего заметно на скульптурах второ­ степенных мастеров — верхнее веко находится на одной линии с нижним.

В греческой красоте есть одна черта, — черта, которая, по свидетельству поэтов, очень ценилась, — это форма и тонкий абрис щек. У греков костяк лица, вероятно, был необычайно сужен, сжат, изящен. Римские головы, напротив, шире из-за выступающих скул, которые еще больше выдаются у варваров.

Ватикан, № 66. Предположительно — голова Суллы. Лицо такого типа, как у актера Прово. Это старик: лоб изборожден морщинами, глаза без зрачков прячутся в старческих орбитах, окруженных гусиными лапками, кожа на щеках вялая, отвис­ шая с годами, рот скошен набок и зияет из-за отсутствия зубов, один уголок его поднят, другой опущен с иронической и умной горечью;

восхитительно вылеплены дряблые очертания лица под подбородком и два сухожилия, вилкой расходящиеся на шее.

Но что артистичнее всего в этой скульптуре с такой тонкой лепкой мышц и внешних покровов, так это удары резца, сохра­ нившие грубость наброска и запечатлевшие на этом живом лице глубокие борозды, проведенные жизнью и возрастом. Есть та­ кие места, — например, уходящая назад линия щек, уши, — благодаря которым угадываешь за этой неотесанностью, за крупным зерном мрамора непринужденность гениального ри­ сунка. Своеобразное и редкое сочетание красоты греческой скульптуры и реализма скульптуры римской.

Статуя вдвое больше человеческого роста, статуя из позо­ лоченной бронзы, с толстым слоем позолоты, напоминающая цехин, позеленевший за несколько столетий, — словно тело ги­ ганта, облеченное золотыми доспехами в узорчатой насечке: это недавно найденный Ватиканский Геракл *. Дневной свет радо­ стно ласкает это великолепие, которое возносится в своей боль­ шой нише, как сияющее богатством и роскошью солнце антич­ ного храма.

Цезарь Август. Волосы, снопами падающие на лоб. Эта го­ лова, крепко сбитая голова древнего римлянина, осенена мыслью. Мыслящая материальность. Строгая и глубокая красота глаз, которые угадываются в окружающей их тени.

В нижней части лица, вокруг рта, — как бы успокоенная мука и высокая забота. Кираса сплошь покрыта историческими и алле­ горическими изображениями — император весь одет броней барельефов, напоминающих своей лепкой каску центуриона из Помпеи, а побледневшим, слинявшим цветом похожих на ста­ рые, бледно-розовых тонов, изделия из слоновой кости. Величе­ ственные и спокойные складки ткани собраны на правой руке, держащей скипетр мировой власти, от которого сохранилась только рукоять, совсем как палка от метлы. Царственное вели­ чие Человечества. Словно меланхолическое божество Повелений.

Здесь я готов признать и провозгласить, — что, впрочем, я и всегда признавал в спорах с Сен-Виктором, — подавляющее превосходство греческой скульптуры. Что касается живописи, то не знаю, может быть, в древности это и было великое искус­ ство. Но живопись — это не рисунок. Живопись — это краски, и мне кажется, что она торжествует только в странах, окутан­ ных туманом, холодным или знойным, в странах, где в воздухе всегда есть испарения, особым образом преломляющие свет, — в Голландии или в Венеции. Я не представляю себе живописи в ясном эфире Греции, так же как и в светло-голубом воздухе Умбрии.

В Египетском музее. Изящество изысканных фигурок и их прелестные покровы. Формы как бы выступают из-под базаль­ тового савана, который обрисовывает и обволакивает их словно текучей струей, без единой складки.

1 мая.

Ватиканский «Торс» несколько убивает восхищение, вызван­ ное «Моисеем». В напряженной силе «Моисея» поражает изве­ стная округлость, никогда не присущая совершенной скульп­ туре, вялая сглаженность глины, какой вы не найдете в мра­ морном теле, созданном Аполлонием. Набухшие жилы на руках, это безвкусное подражание драматизму Лаокоона, с жалкой педантичностью подчеркивают силу и мощь. Глаза, в ан­ тичные времена привыкшие таить свое величие в тени, здесь неудачно изображены поднятыми, и на них неприятно и по упадочному намечены зрачки. Словом, это изображение мощи и вяло, и вместе с тем напыщенно.

И когда сравниваешь это большое произведение с «Торсом», невольно начинаешь думать, уж не был ли Микеланджело, в своем пристрастии к преувеличенной и мучительно перенапря­ женной физической силе, к подчеркнутой мускулатуре, таким же упадочником в своей области, как Буше в своем стремлении к изяществу.

36 Э. и Ж. де Гонкур, т. 3 мая.

Здесь, через некоторое время, поэтика жизни вызывает у француза тягу ко всему парижскому. И он ловит себя на том, что, прогуливаясь в сумерки по Корсо, бормочет, повторяет про себя какую-нибудь грубейшую, циничную остроту в духе Грассо или Лажье, как бы для того, чтобы вновь вдохнуть здоровый запах парижской сточной канавы. Рим порождает тоску по парижской шутке....

4 мая.

«Преображение» *. Самое неприятное впечатление, которое только может произвести живопись, если смотреть на нее гла­ зами художника, — впечатление обоев. Нигде никогда не уви­ дишь, — если только умеешь видеть,— такого разнобоя, такого кричащего диссонанса тонов — синих, желтых, красных и зеле­ ных, отвратительно зеленых, напоминающих цвет саржи;

все это сочетается в кричащих контрастах и испещряет персо­ нажей картины желто-зелеными пятнами, подчеркнутыми мертвенным светом, всегда дисгармонирующим с тоном одежды, — например, желтый отсвет на лиловом или белый на зеленом.

Но оставим жалкого колориста и посмотрим на самый ше­ девр, на так называемый sursum corda 1 христианства. Хри­ стос — обыкновенный frater 2, сангвинический и розовый, на­ писанный, как говорят, красками, гармонирующими с освеще­ нием на том свете, — тяжело поднимается в небо;

ноги у него как у натурщика. Моисей и Илья возносятся вместе с ним, по­ ложив руки на бедра, похожие на бедра танцовщиков. И нет ни­ чего от лучистого света, от сияния, от того волшебства, которое даже самые скромные художники пытаются внести в свое изо­ бражение неба — обители праведников. Внизу — Фавор, круг­ лый холм, похожий на верхушку пирога, на котором, сплюсну­ тые, словно лишенные костей, стоят три апостола-марионетки, настоящие карикатуры ослепленных людей;

еще ниже — непо­ нятная смесь академических фигур, «выразительные» головы, словно модели для копирования на школьных уроках, воздетые, как у актеров в трагедии, руки, глаза, как будто подправленные учителем рисования.

И во всем этом никакого огонька, ни тени чувства, которое Горе имеем сердца (лат.) *.

Монах (лат.).

у посредственных примитивов, предшественников Рафаэля — у Перуджино, у Пинтуриккио и у всех остальных придает по­ добным сценам взволнованность сердечного сокрушения, то святое наивное изумление при созерцании чуда, которое глазам созерцающих придает нечто, можно сказать, ангельское.

У Рафаэля «Воскресение» носит чисто академический харак­ тер;

язычество сквозит у него во всем, бросается в глаза на пер­ вом плане, в этой женщине, похожей на античную статую, скло­ нившей колени, как язычница, сердце которой никогда не было растрогано Евангелием. И это христианское произведение? Я не знаю картины, более противоречащей католическому стилю и более искажающей его изображением материального. И это во­ площение сверхъестественного события, божественной легенды?

Я не знаю полотна, которое передавало бы их в более обыден­ ном истолковании и в более вульгарной красоте....

6 мая.

... В Ватикане.

«Торс» — единственное в мире произведение, которое мы воспринимаем как полный и абсолютный шедевр. Для нас это прекраснее всего, прекраснее Венеры Милосской, чего бы то ни было. Он укрепляет нас в той мысли, у нас уже превратив­ шейся в инстинкт, что высшая Красота — это точное, ничем не искаженное изображение Природы, что Идеал, который стара­ лись ввести в искусство второстепенные таланты, всегда ниже красоты, заключенной в Правдивости. Да, вот божественная вы­ сота искусства — этот восхитительно человеческий Торс, кра­ сота которого проистекает из воспроизведения жизни;

этот кусок груди дышит, эти мускулы работают, внутренности тре­ пещут в этом животе, который переваривает пищу. Потому что его красота именно в том, что он ее переваривает, хотя Вин­ кельман по-дурацки отрицает это, думая тем самым оказать честь великому произведению.

После «Торса» разочаровываешься во всех великих произве­ дениях и во всех мастерах. Это единственная вещь, вышедшая из рук человека, совершенней которой ничего нельзя себе пред­ ставить.

Воскресенье, 19 мая.

В Италии в конце концов начинаешь тосковать по серым краскам. И если на обратном пути идет дождь, тебе кажется, что ты уже на родине. Снова в Париже...

36* 10 июня.

... После того как повидаешь людей, поживешь на свете, начинаешь колебаться, что предпочесть: радости несчастных или радости счастливых;

то есть думаешь, не лучше ли, в сущ­ ности, скотское воскресное пьянство голодного бедняка, чем все отравленные наслаждения какого-нибудь Ротшильда или Морни?

20 июня.

Я выношу с Выставки такое впечатление, словно мое я пере­ неслось в будущее и смотрит на современный Париж как на ста­ ринную редкость. От всех витрин, где в систематическом по­ рядке выставлено настоящее, веет прошлым, смертью и исто­ рией. Эпоха, в которую мы живем, как бы отодвигается назад и становится архаичной, как экспонат музея....

27 июня.

... По поводу «Дела Клемансо» *. Там есть такие фразы, которых настоящий писатель никогда бы не написал, и доста­ точно написать эти фразы, чтобы уже нельзя было считаться писателем. Эту книгу, ее мысли, ее язык и ее автора я опреде­ ляю такими словами: Антони-Прюдом!

Если бы государственные деятели совершали в семье или в обществе такие же проступки, какие они совершают в политике, их посадили бы в тюрьму.

Ох, чего только нет в Париже! Нам рассказывали, что одна женщина зарабатывает по сто франков в день благодаря сво­ ему непревзойденному таланту нанизывать жемчуг для оже­ релья, — то есть располагать жемчужины в определенном по­ рядке, чтобы они оттеняли одна другую, гармонически сочета­ лись между собой, создавать как бы аккорды из жемчужин, раскладывая их на своего рода органных регистрах из черного дерева. За каждое ожерелье, над которым она работает иногда целый день, ей платят от шестидесяти до восьмидесяти франков.

По поводу «Эрнани».

Грустно думать, что автору нужно прожить еще сорок лет, почти полвека, чтобы ему начали аплодировать так же бурно, как его освистывали когда-то *.

Виши. 3 июля.

Здесь утрачивается иллюзия, будто болезнь придает ка­ кую-то изысканность....

Директор курорта, Каллу, говорил мне, что здесь торгуют стульями, на которых сидел император. Значит, есть люди, по­ клоняющиеся той части его тела, где у него имеются геморрои­ дальные шишки! А мы еще издеваемся над народами, покло­ няющимися экскрементам Великого Ламы!...

9 июля.

Сегодня утром прочел, что умер Понсар. Он останется бес­ смертным мерилом всей той симпатии, которую Франция пи­ тает к посредственности, и всей ее зависти к гениям. Только такое бессмертие может спасти его от забвения.

12 июля.

Молоденькая прачка на Алье: голые руки, светлое платье, в виде украшения — бархатная лента в волосах;

маленькие круглые груди перекатываются, как два яблока;

под платьем угадывается тело, свободное, гибкое. Она напомнила мне одну мою прежнюю любовницу в простонародном утреннем наряде.

Прелесть сна в том, что это смерть без сознания смерти....

Общество здесь так же уродливо, как и его фотографии.

Музыка в театре и на концерте меня не трогает. Она дохо­ дит до меня только на свежем воздухе, когда она неожиданна, случайна....

Составить наш «Катехизис искусства» в виде афоризмов.

Десять страниц. Заставка — «Торс», совершеннейший образец, Абсолют.

Я нахожу, что вокруг нас — среди наших знакомых, да и ве­ зде — день ото дня уменьшается забота об имени в потомстве.

Для тех литераторов, которых я наблюдаю, литература, ка­ жется, стала ныне только средством многое в жизни получать задаром. Словно она дает право на паразитизм, не вызывающий слишком большого неуважения. Все реже и реже встречается человек, художник, живущий только своим искусством. Мне из­ вестны лишь трое таких: Флобер и мы с братом....

Довольно любопытно, что никогда не бывало завещания в пользу автора книги;

ни один умирающий богач никогда не за­ вещал своего имущества писателю. Если когда-нибудь автор и был наследником своего читателя, то только в том случае, когда читатель знал его, встречался с ним, — вернее, с телом, в кото­ ром жил этот ум.

18 июля.

... Если бы умерли одновременно Иисус, Вашингтон, Со­ крат и Спартак, газеты так не горевали бы: не стало Ламбера Тибуста! Говорят о памятнике, о колонне, о национальном тра­ уре. Приводят примеры его божественной доброты, среди них — случай, когда он узнал своего старого друга, хотя тот и опустился до крайней нужды. Если всю жизнь он писал только бульвар­ ные пьески, так это потому, что он был слишком скромен для высоких притязаний на высокую литературу. А впрочем, как знать? Вместе с ним умерло веселье Парижа;

и во всех кофей­ нях гарсоны утирают слезы уголком передника.

Сколько слез! И из-за кого? Бывший актеришка театра Бо­ марше;

* сердечный друг проституток, любовник на содержании у Делион, шут гороховый на ужинах золотой молодежи, буль­ варный и кулуарный Буаро *, дешевый водевилист, один из че­ тырех соавторов, да что там говорить — Ламбер!

22 июля.

... В наше время газета начинает вытеснять книгу, а ли­ тературный поденщик — настоящего литератора. Если никакая сила не положит конец этому, если не прекратится дождь удо­ вольствий и наград, падающий на автора статей, то скоро не найдется ни одного пера, достаточно смелого и бескорыстного, чтобы посвятить себя искусству, идеалу, неблагодарной книге:

на подлинного писателя станут смотреть как на курьезное яв­ ление и как на идиота....

Какая жалкая шлюха, одетая в костюм бродячей певицы!

Шляпа из белой и черной соломки, украшенная маком, черные бархатные завязки, белый, вернее — почти белый воротник, ко­ роткая коричневая кофточка, лиловая юбка в черную клетку, подобранная над черной нижней юбкой. Гитара на ремне через плечо. Лицо серое, как у бедняков, и болезненно-одутловатое.

Лицо без возраста. А какой голос! Сиплый, как ломающийся го­ лос бездомного мальчишки. Она поет:

О чистой правде я пою, Примите же во мне участье, Явите доброту свою Для той, чья жизнь — одно несчастье.

И она плюет на землю.

Швейцарский домик, как в оперетте или водевиле, — так и кажется, что на его балконе, словно в театре, сейчас будут петь, поднимая высокие бокалы с шампанским;

сад, чуть побольше столовой, окружен решеткой, увитой виноградом, и украшен глиняными медальонами с портретами знаменитостей, работы Каррье-Беллеза. Это домик директора курорта, Каллу. Дом, у которого медная дверная ручка беспрерывно поворачивается, дом, где всегда едят, музицируют, поют, куда по пути заезжают все знаменитости, все певцы, молодые и старые: вчера здесь были Лионне, сегодня — старик Тамбурини.

Интересный тип этот Каллу, современный администратор, делец сегодняшнего дня, здешний барон Османн. У него в ру­ ках все: воды, ванны, эксплуатация всех источников, казино, театр, концерты, типография, газета, множество рабочих, от каменщиков до картонажников, клеящих коробки для конфет, — целая армия рабочих, шестьсот мужчин и женщин. Крестьяне прозвали его Наполеон IV.

Это человек бешеной активности, но вздорный, как многие слишком деятельные люди, мелочный, деспотичный, во все вме­ шивается. Добродушный, но бестактный, напористо и вульгарно гостеприимный, дурно воспитанный, — что становится все за­ метнее, по мере того как растет его состояние, — резкий в обра­ щении с подчиненными. Внешне — это светлоглазый, остроно­ сый, чувственный сангвиник с хорошими зубами, словно гото­ выми вгрызаться во все, что доставляет наслаждение;

составил себе гарем из актрис своего театра и участниц его концертов;

стыдливость и антипатию к себе он преодолевает, заключая и возобновляя ангажементы.

При этом он никогда не забывает о своих делах, так что в нем всегда чувствуется сдержанность дельца, эксплуататора, из­ влекающего пользу из всех, кого он принимает;

от каждого гостя он стремится получить какую-нибудь идею, рекламу, что нибудь нужное: у архитектора просит план, у литератора — статью, — наживая таким образом проценты со своих обедов, сугубо деловых и не слишком обильных. Словом, он практичен во всем;

обладает житейскими навыками и даже некоторой изысканностью современного человека: его брюки как раз та­ кого оттенка, как нужно, у него изящная шотландская овчарка, красивая бричка, — окружающие его вещи отличаются той ари­ стократичностью, которую нынешние выскочки иногда улавли­ вают, хотя сами не способны ею проникнуться.

Дом этот похож на проходной двор: принимают здесь су­ пруги Малезье, забавная чета — представители светской богемы:

в Париже они никогда не обедают дома, а все лето живут на заго­ родных виллах у знакомых. Муж — опереточный певец, с голо­ вой капуцина из шансонетки: лоб желтый, как слоновая кость, каракулевые брови, глаза и улыбка куклы-дурачка. Жена, играющая при Каллу роль г-жи де Помпадур, приглашает его гостей и, я думаю, имеет какое-то отношение к любовным интригам хозяина.

Здесь бывают деклассированные женщины или женщины, которые только одной ногой еще держатся в свете, как, напри­ мер, г-жа Виоле-ле-Дюк, в пятьдесят пять лет строящая из себя наивную девочку;

певица по имени Гонетти;

пианистки, побывавшие, кажется, всюду и, как старые некрасивые жен­ щины, философски взирающие на любовные шашни по закоул­ кам;

бедная старенькая органистка, с глазами как у белого кро­ лика, вся седая, неловкая, словно выпавший из гнезда птенчик, вечно смеющаяся и еще более жалкая из-за этого, потому что ее сразу представляешь себе в Париже, на шестом этаже, где на обед у нее одна редиска, — на ней черное платье, похожее на жженую бумагу. Мужчины всех сортов, много архитекторов, пейзажист, последний из награжденных поездкою в Рим *, — последний, и то слава богу! — художник, пейзажи которого спо­ собны внушить уважение к манере Тено.

Понедельник, 29 июля.

Возвращение в Париж.

8 августа.

Заходим к Сент-Беву. Демократическая натура этого чело­ века видна в том, как он одевается по-домашнему: халат, штаны, носки, шлепанцы, — простонародные шерстяные вещи придают ему вид привратника, страдающего подагрой. Он так много вращался в среде изящных, изысканных людей и все же не мог усвоить себе внешний вид светского старика, почтенную домашнюю оболочку старости.

Он длинно и со скучными повторениями рассказал нам, что произошло с ним в сенате и какую это ему создало популяр­ ность *. А пока он говорил, мы невольно думали о том, что одна-единственная статья, написанная желчным и правдивым пером, один булавочный укол со стороны порядочного человека мог бы выпустить воздух из шара, наполненного пустыми сло­ вами, который возносит сейчас ввысь этого мученика с жало­ ваньем в тридцать тысяч франков, — если бы такая статья на­ помнила, что этот самый Сент-Бев, единственный среди образо­ ванных людей, единственный среди писателей, в 1852 году, во время белого террора в литературе, во время преследований Флобера и нас, во время всеобщего рабского молчания, поддер­ живал реакционный режим;

если бы она напомнила, что он прозрел и обратился к свободе только после того, как получил пожизненный оклад, что свое гражданское мужество он обрел только вместе с жалованьем и мундиром несменяемого сена­ тора, которые он заработал, когда со злопамятством священника служил всему мерзкому злопамятству Второго декабря.

На обратном пути от Сент-Бева заходим к Мишле. Он сидит на диванчике, подбоченясь, в позе идола, с какой-то экстатиче­ ской и немного обалделой улыбкой на лице.

Он говорит с нами о Руссо, — по его мнению, если Руссо и сделал что-нибудь стоящее, то лишь потому, что в какой-то мо­ мент ему некуда было податься и он был доведен до отчаяния.

То же самое было и с Мирабо. И Мишле принимается доказы­ вать нам закономерность этих резких перемен в судьбе великих людей: неудачи заводят их всех в тупик, где они делают кру­ той поворот, чтобы пойти навстречу своему счастью. Он закан­ чивает так: «По этому поводу хорошо сказал один эмигрант:

«В Америку надо приплывать на доске, потерпев кораблекру­ шение;

человек, прибывший туда с чемоданом, ничего там не добьется».

14 августа.

Сегодня видел своего юного родственника. Существо совер­ шенное и законченное. Практичное ничтожество. Маленький щеголь, ограниченный и самодовольный. Ни мысли, ни чувства, ни стремлений;

нет даже ни капли той зависти, из-за которой такие люди, как его отец, в молодости все же поднимались до своего рода политических убеждений. Оффенбах и Массен — вот что такое для него мир! Я еще не встречал такого ниги лизма ума и сердца;

а ведь этот мальчик прежде, казалось, не обещал стать идиотом. Впрочем, это — ничтожество, прекрасно себя чувствующее и вполне счастливое. Его веселье похоже на опьянение;

оно вызвано здоровьем и свежестью внешних ощу­ щений, свойственной двадцатилетнему возрасту. Я думаю о том, что провидение, разумеется, позаботилось о будущем всей той породы, которую он представляет, и что благодаря провиден­ циальному параллелизму в нашей прекрасной Франции воспи­ тывается и ждет своего часа поколение девиц, изготовляемое в пансионах и семьях для того, чтобы стать супругами и достой­ ными половинами этих хорошеньких господчиков.

15 августа.

... Смерть соблазняет некоторых людей как последнее приключение....

25 августа.

Он много знает. Много читал. Видел свет, женщин, деловой мир. Рассказывает с известным воодушевлением, отчего рассказ получается живым. Он весел, любезен, добродушен — один из приятнейших людей среди литераторов. А в итоге всего этого, наш приятель Фейдо — глупец, он глуп той глупостью, кото­ рую нельзя доказать, а можно только почувствовать.

27 августа.

Тоска, отвращение ко всему, к этому безликому окружению.

Теперь мы страдаем от необходимости иметь дело с несметным множеством посредственностей, с серыми мещанами.

Наполеон на острове Святой Елены — Прометей хвастливой лжи.

3 сентября.

Если между нами двумя и ложится иногда какая-то тень, если и бывают столкновения из-за нашей нервозности и взвин­ ченности, то только от тоски, часто доходящей до отчаяния, вы­ званной нашей литературной деятельностью и созданием книги.

Тут мы грустим, злимся на самих себя, и порой это прорывается в недовольстве друг другом. Так бывает, когда работа не ла­ дится, когда мы бессильны передать то, что чувствуем, и до­ стичь идеала, который в литературе всегда кажется выше того, что у вас получается, и ускользает из-под вашего пера.

И вот мы испытываем мрачное отчаяние или внезапный при­ ступ пессимизма, доводящий все до крайности, возникают раз ные мысли, отвращение к жизни, бывают даже такие минуты, когда нас тянет к самоубийству... И мы с бешенством вспоми­ наем, растравляя себе душу, все выпавшие на нашу долю не­ справедливости, невезение, неудачи, когда все словно сговори­ лись против нас, и приходим в то болезненное состояние, при котором и дня не проходит, чтобы один из нас не страдал, а вто­ рой не мучился из-за страданий другого.

4 сентября.

За завтраком в «Золотой руке» распечатываем письмо от принцессы: старший из нас награжден орденом Почетного ле­ гиона. Эта радость, как всегда, неполная, и награжденный ис­ пытывает неприятное чувство. Впрочем, мы немного гордимся этой наградой, редкостной потому, что мы не просили, не домо­ гались ее ни одним словом или даже намеком;

а получили ее только благодаря дружественной душе — она сама подумала об этой награде и вырвала ее для нас, — а также благодаря сим­ патии к нам незнакомых людей.

Вспоминаю слова Сент-Бева, которые мне на днях передал Сулье: «Моя речь в сенате зародилась на обедах у Маньи».

И правда! Пожалуй, на этих обедах, несмотря на нескольких мешал, собирался один из последних кружков, где процветала истинная свобода мысли и слова.

Вторник, 17 сентября.

Бродя по оранжереям Сен-Гратьена, мы думаем о том, как много могли бы подсказать промышленности и моде эти приве­ денные отовсюду растения, такие оригинальные и изысканные.

Какой источник разнообразных рисунков для наших лионских шелков! Какую революцию можно совершить в академическом расположении рисунка на ткани, в сей отвратительной геомет­ рии нашего вкуса! Сколько здесь фантазии, сколько неожидан­ ности в пятнах и цвете. Это счастливый и свободный реализм без правил, это китайское, японское искусство, это искусство натуризма, на которое клеветали, как на фантастическое, — а между тем достаточно сорвать вон тот листок, чтобы в пальцах какого-нибудь мастера из Иеддо он превратился в самую вос­ хитительную коробочку для перстней.

К завтраку приезжает г-жа Кампелло. Итальянская краса­ вица;

глаза — два сияния, рот — белая молния. Встав из-за стола и проходя мимо меня, принцесса говорит: «О, этой семье недостает одухотворенности! Красивы, но глупы!»

Вечером, на обратном пути. Оборванцы на железной дороге.

Француз в состоянии опьянения не чувствует себя счастливым сам по себе, как это бывает у других народов. Ему нужно по­ казать всем, как он пьян, и притом с шумом. Крики, болтовня, безудержная похабщина. Буйное веселье выявляет присущий ему дух суетности и неравенства: ему необходимо подавлять окружающих.

18 сентября.

Ничего, ровно ничего на этой выставке Курбе *. Разве что небо на двух маринах. А кроме этого, — забавная вещь, — у зна­ менитого мастера реализма нет никакого изучения натуры.

Тело его «Женщины с попугаем» * по-своему настолько же да­ леко от правды обнаженного тела, как и любой академический этюд XVIII века.

Уродство, одно уродство! Да еще уродство без своеобразия, без красоты уродства!....

Когда кто-то заговорил со служителем из морга о том, как, должно быть, его волнуют мрачные сцены опознания трупов, служитель отвечал: «Ох, ко всему привыкаешь... Но вот когда приходит мать... Видите ли, иногда бывает, что труп разло­ жился, сгнил, превратился в сплошную массу, но если приходит мать, она бросается к нему и целует его! Только мать на такое способна!»...

После обеда, в ресторане Филиппа. Быть может, у нас и есть талант, и я верю в это, но мы больше гордимся не нашим талантом, а тем, что мы впечатлительные существа, наделенные бесконечно тонкими чувствами, вибрирующие с необычайной чуткостью, больше всех способные артистически наслаждаться изысканностью крылышка пулярки, которое мы здесь едим, изысканностью картины, рисунка, лаковой шкатулки, женской шляпы, всякой утонченной вещи, недоступной грубым вкусам публики....

27 сентября.

Эти вечные россказни о том, что у Вольтера начиналась ли­ хорадка в годовщину Варфоломеевской ночи. Чтобы он был та­ ким чувствительным? Как бы не так! Чтобы он был та­ ким добрым, нежным? Достаточно посмотреть на его губы на статуе Гудона! Дай-ка я тоже окрещу тебя: Вольтер, ты Са тана-Прюдом!

28 сентября.

За кулисами Французского театра. Рог Эрнани * оказался корнет-а-пистоном из оркестра императорской гвардии! А Руй Гомес сегодня жаловался, что за завтраком съел слишком много требухи по-кански! Ох! Как меняются все вещи на свете, если смотреть на них с оборотной стороны!

29 сентября.

Порода министров деградирует, и мне кажется, ниже она уже не может опуститься. При Луи-Филиппе это были хоть преподаватели. А теперь я знаю одного, — это настоящий Го диссар *, южанин из самых низов, Форкад де Ларокет: бакен­ барды как у средиземноморского моряка, шея словно у тор­ говца дешевым вином, приехавшего с юга, или у какого-нибудь Каннебьерского * любезника, — что-то общее с красавцем брю­ нетом — солдатиком времен Реставрации, каких можно видеть на непристойных литографиях Девериа. Этот Форкад де Ла рокет — министр общественных работ. Одновременно смирен­ ный и скучный, надменный и грубый.

Вот он сидит за столом, развалившись, как плохо воспитан­ ный человек, сияя, шумно и глупо фыркая, — провансальское ничтожество в черном фраке, — и рассказывает старые марсель ские анекдоты, истрепанные до дыр.

Вечером, в курительной, он разлегся на диване, по при­ вычке нынешних государственных деятелей, овернцев и мар сельцев, обтирающих каблуки сапог о шелковую или ситцевую обивку мебели. Он свысока, с презрением, смотрит на окружаю­ щих — художников и писателей, — несколько теряет равнове­ сие, ошеломленный циничной беседой Готье и Понятовского, которые, с сигарами во рту, предаются трансцедентному об­ суждению сексуальных особенностей утренних часов, и вдруг застывает от изумления, сразу весь сникает, пригвожденный к месту вопросом Готье, — тот спрашивает его со своей невоз­ можной фамильярностью: «Господин министр, сколько раз в неделю бываете вы близки с женщиной?»

11 октября.

Сегодня закончили нашу пьесу: «Бланш де ла Рошдра гон» *.

Улице Шильдебер конец. С нее уезжает Гоге, торговец ра­ мами.

Странная улица и странный человек! Эта улица с облупив­ шимися домами, круто заворачивающая и выходящая на Сен Жермен-де-Пре, имеет вид провинциального тупичка. Улица, где на мостовую выставляли всякий хлам из лавок старьевщи­ ков, где над сточной канавой стояли кресла, где мостовую за­ громождали рамы с обвалившейся позолотой, испещренные пят­ нами шпаклевки. Чего только не было в витринах и на улице!

Старые портреты, поставленные кое-как на стулья, от сидений которых остались только ремни;

вышивки крестиком, изобра­ жающие святых подвижниц;

распятия, фаянсовая монастыр­ ская посуда, медные водопроводные краны, оловянные блюда, средневековое оружие и латы, охотничьи рога, виднеющиеся из-под академического мундира, гитары, повешенные на рамы картин, изображающих выразительные головы гречанок в тюр­ банах, модные во времена филэллинизма *, пологи кроватей и занавески, висящие на оконных ставнях лавки.

Одна из этих лавок, прямо у двери Гоге, похожа на палитру лохмотьев, самых старых и самых рваных, между двумя позе­ леневшими гобеленовыми портьерами, выгоревшими, вытер­ тыми, изъеденными молью, истлевшими, виднеется что-то вроде дыры, заполненной свертками галунов, грудами шнуров для открывания входных дверей, лоскутами шелка и шерсти, — нечто вроде кучи тряпичного перегноя.

Затем — совсем темная, осклизлая лестница и привратниц кая во втором этаже, где в сырости, в зеленоватом свете, лью­ щемся из окна с цветными стеклами, сидят привратник и при­ вратница возле трех горшков с бальзамином, словно утоплен­ ники на травянистом возвышении среди желтого дна реки.

У Гоге и его спутницы жизни лица гладкие, смиренные и не внушающие доверия, — лица дьячков-перекупщиков.

13 октября, Сен-Гратьен.

И хозяева и гости скучают. Дождь. У Ньеверкерка заку­ порка вены. Он играет в своей комнате с любителями карточной игры. Принцесса позирует для портрета и не может двигаться.

Кажется, что жемчужины у нее на шее зевают, как створки ра­ ковин, где они зародились. В углу обе принцессы Бонапарт * делают вид, что читают.

Время от времени принцесса отпускает какую-нибудь во­ пиющую бессмыслицу по поводу Рима. Такая уж странность у этой неглупой женщины. Как собеседница она весьма незау­ рядна, но, когда она спорит, у нее ум, доводы, гневные выпады совсем как у вспыльчивого пятилетнего ребенка. В сущности, она ненавидит папу потому, что ненавидит императрицу! * Араго читает статью своего приятеля Вильмо о папстве, одну из тех статей, которые издеваются над Ватиканом, упо­ требляя выражения, достойные Пти-Лазари... * Два римских князя, маленький Габриелли и толстый Примоли, не подают ни­ какого признака собственного мнения о настоящем и будущем их страны;

сразу видно, что они — дети своей родины!

Понемногу наступает вечер. Дождь все не перестает. Эбер вылизывает кисточкой жемчужины на портрете. Не знаем, что делать, о чем говорить. Сеанс окончен. Переходим в соседнюю гостиную. Принцесса ложится на ковер со своим маленьким племянником, который чешет ей спину. И в этот час, когда на­ висла угроза столь больших событий, когда назревают такие перевороты, я вижу, до чего могут опуститься, из-за дождя или бури, развлечения скучающего двора, мелкого или крупного.

Один художник придумал положить палку от метлы на два стула, и некоторые из гостей, чтобы рассмешить принцессу, если они свалятся, садятся на эту перекладину, уравновешивая друг друга, и пытаются палочкой сбить четыре бумажных рожка, насаженные на шишечки, украшающие спинки стульев.

16 октября.

Обедаем с Эбером у Филиппа.

Он говорит нам об одном своем римском ученике, молодом скульпторе Баррасе, брате известного художника, которого давно уже мучило непреодолимое желание поехать в Грецию, чтобы написать по-гречески под каким-нибудь сделанным им бюстом или статуей: и. Эбер недавно полу чил от него письмо, полное отчаяния;

он пишет, что на родине Фидия нет больше натурщиков, нет даже глины, и один скульп­ тор, которого он наконец отыскал, сказал ему, что, если в Гре­ ции кто-нибудь хочет создать произведение искусства, он едет в Рим, а в Афинах теперь лепят только по картинкам.

Мы заговорили с ним о Гренобльском музее. Он рассказал нам, что на его призвание повлиял не музей его родного города, не великолепный Рубенс, а ручьи его родины, эти небольшие ручьи, не шире стола, с очень быстрым течением, хотя вода ка В Афинах [такой-то] создал (греч.).

жется неподвижной, и только на сером дне, где пестреют жел­ тые камушки, колышутся зеленые стебли всевозможных порос­ лей. Эти нежные и гладкие тона под быстро текущей водой, этот затонувший свет, эта прозрачность подводной жизни ручья, под переливчатой глазурью, — глазурью, которую он сравнивал с копаловой камедью, — все это было для него зеркалом, в кото­ ром отражался его идеал.

Берлиоз его земляк. Дома их родителей стоят в горах совсем близко друг от друга, один повыше, другой пониже. Они виде­ лись еще сегодня утром, и Берлиоз рассказывал ему, что в две­ надцать лет, у себя на родине, он был влюблен в двадцатилет­ нюю девушку. Потом он много раз испытал любовь, жестокую, романтическую, с надрывом, и все-таки в глубине души у него брезжило глухое воспоминание об этой первой любви, кото­ рое ожило в нем, когда он снова встретился в Лионе с той де­ вушкой, ставшей уже семидесятичетырехлетней старухой.

А теперь он ей пишет, и письма его полны только воспомина­ ниями о чувствах его двенадцатилетнего сердца, и он живет только этим давно угасшим огнем.

Октябрь.

Для людей вроде нас жизнь — это такая работа, такой труд, такая занятость, что когда мы будем умирать, нам, наверно, придется спросить себя: «Да разве я жил?»

Четверг, 14 ноября.

... Признать талант у своих друзей еще труднее, чем признать его у своих врагов....

Весь ноябрь ведем адскую жизнь: публикуем книгу *, устраи­ ваем квартиру, имеем дело со всевозможными ремесленниками, приводим в порядок книжный шкаф, пишем головоломную ра­ боту о мастерах виньетки, соблюдаем особый режим для каж­ дого из нас и стараемся немного поправить свое здоровье...

В этом бренном мире мы должны были бы взять себе девиз:

«Несмотря ни на что».

А пока мы наделяем им героя нашей пьесы *.

25 ноября.

Мы в Бар-на-Сене, в деревне и в кругу семьи, для разнооб­ разия.

А там, в Париже, успех нашей «Манетты Саломон» в полном разгаре.

4 декабря.

В бульварных газетах вы сталкиваетесь с ненавистью та­ кого низкого пошиба и с такою бездарной завистью, что прихо­ дится чуть ли не смущаться, настолько лестны для вас подоб­ ные нападки.....

17 декабря.

Мы любим эти перемены, это торжествующее утоление фи­ зических потребностей по возвращении с охоты, эту бичующую усталость, это опьянение питьем, едою, сном, когда мы превра­ щаемся в животных, испытывающих неземное блаженство.

23 декабря.

По возвращении в Париж.

Жизнь! Что такое жизнь даже для самых счастливых, осы­ панных богатством, даже для самых лучших! Этот святой, этот вельможа, этот обладатель годового дохода в два миллиона, че­ ловек, который так стремился к добру и красоте, — я говорю о герцоге де Люинь, — даже он однажды, удрученный жизнью, не мог удержаться от восклицания: «Что за проклятие висит надо мной!»

Четверг, 26 декабря.

Заходили к Тьерри попросить его, чтобы во Французском театре прочли нашу пятиактную пьесу о Революции — «Бланш де ла Рошдрагон». Его любезности нас очень напугали.

31 декабря.

Принесли переписанную рукопись нашей «Ла Рошдрагон».

Она внушает нам какой-то инстинктивный страх, как нечто та­ кое, что должно породить адскую тревогу и волнения, связан­ ные с театром....

Кто-то рассказал анекдот о муже, после смерти жены нашед­ шем ожерелье из фальшивых камней, которое он когда-то ей подарил. Он хочет продать его, несет к ювелиру, и поражен предложенной ему ценой: камни превратились в настоящие *, и это утешает мужа!...

37 Э. и Ж. де Гонкур, т. ГОД 1 8 6 1 января.

Ну, вот и Новый год... еще одна почтовая станция, где, как говорит Байрон, судьба меняет лошадей.

24 января.

Если взвесить все, то театральная пьеса должна быть или эпопеей, или фантазией. Пьесы о нравах, столь похожие на со­ временные романы о нравах, — какая это карикатура, какое убожество, какая бессмыслица!...

Если бог существует, то атеизм должен казаться ему менее оскорбительным, чем религия.

Щедрость человека говорит о наличии у него почти всех остальных достоинств, украшающих члена общества;

скупость же говорит об отсутствии этих достоинств.

2 февраля.

... Есть люди, которые во всем видят заботу провиде­ ния. Ну, а нам приходится видеть во всем нечто противополож­ ное. Когда в нашей жизни прекращаются крупные неприятно­ сти, то кажется, будто какая-то злая воля случая, наделенная дьявольским воображением, всячески ухищряется, чтобы му­ чить нас своим невыносимым, издевательски глупым преследо­ ванием.

Из всех квартир этого дома только в нашей есть произведе¬ ния искусства, и только у нас во время дождя протекает пото­ лок. Мы недавно расширили свою квартиру, присоединив к ней еще одну маленькую, и нам казалось, что мы чудесно устрои­ лись;

и вот какой-то конюх по шесть часов в день кричит, ревет, свистит, не давая нам спать по утрам и работать днем. Это при­ водит нас в ужасно нервное состояние;

с возрастом тишина становится подругой человека.

Я думаю, что во многих случаях кровоизлияние в мозг — результат несоответствия между человеком и местом, которое он занимает;

ограниченный мозг не выдерживает слишком вы­ сокого положения....

5 февраля.

Мы принесли от Пьера Гаварни папки с бумагами, настоя­ щие куски жизни Гаварни *, и погружены в них с утра до ночи.

Своего рода вскрытие трупа, которое как бы затягивает и поглощает нас, почти лишает нас самостоятельного существо­ вания, так что мы словно живем не своей собственной жизнью, а жизнью этого человека;

мы изучаем его шаг за шагом, погру­ жаемся в самую глубину, идем за ним по пятам, увлеченные вихрем блуждающей, бродячей деятельности Вечного Жида в делах и в любви, и нас утомляет его утомленность.

Удаление от людей чрезвычайно способствует прижизнен­ ной шумной славе. Вольтер в Фернее, Гюго на Джерсее — два существования, как бы перекликающиеся между собою. Для гения или таланта показываться в обществе — это значит нано­ сить ущерб своему величию.

Когда очень тоскуешь, то кажется, что жизнь движется автоматически. События, зрелища, прохожие — все словно во сне....

8 февраля.

... Одна из гордых радостей писателя, — если он подлин­ ный художник, — это чувствовать в себе способность обессмер­ тить на свой лад все то, что ему захочется обессмертить. Сколь бы мало он ни значил, он сознает себя как бы творящим боже­ ством. Бог создает живых людей;

человек с творческим вообра­ жением создает выдуманные жизни, которые оставляют в мире воспоминание более глубокое и, так сказать, более пережитое.

11 февраля.

На вечере у Арсена Уссэ, в особняке, который он приобрел в квартале Божон на деньги, вырученные от спекуляций зе­ мельными участками.

37* Это княжеский особняк деятеля лжеискусства, с галереей картин, которые, если вы там задержитесь, заставят вас утра­ тить представление о подлинности чего бы то ни было в живо­ писи.

Тереза, чета Лионне, Дюрюи и весь современный Парнасик *, ведущий свое происхождение от Махабхараты через рифмы Банвиля.

Один из первых случаев, когда шум нашего успеха дости­ гает наших ушей и вокруг нас как бы пенится жадное любо­ пытство. Есть даже люди, почти так же неизвестные нам, как и публике, которые говорят, что восхищаются нами.

Среди всего этого общества — красивый молодой человек в жилете с вырезом в форме сердца, в рубашке, набегающей по­ перечными складками, в черном фраке с бархатными отворо­ тами, с белой камелией вместо ордена в петлице;

от него разит зловонными духами;

ублюдочная помесь молодого депутата времен Луи-Филиппа и хлыща времен Наполеона III. Это Map¬ селен, иначе говоря, Плана, один из моих бывших соучеников, главный редактор «Ви Паризьен» *. Нас представляют друг другу, и уж не знаю, как это вышло, но через два часа мы вместе ужинали. В «Английской кофейне», очень скоро, после четырех-пяти фраз, произнесенных высокопарным тоном, этот журналист светских людей, который выколачивает из них со­ рок тысяч годового дохода, начинает раздражать меня так же, как и сама «Ви Паризьен». Это настоящий парижанин с ши­ карными взглядами на все, поверхностный дилетант, друг Ворта, цитирующий Генриха Гейне. Он сразу мне не понра­ вился, а потом стал просто противен. Говоря о подделке под Рубенса, которая висит у него в доме, он сказал об этой кар­ тине: «Это так прилично!» Так прилично! Ох! Слышать подоб­ ные слова из уст человека, создавшего успех своей газете и сколотившего себе состояние, поставляя публике всю эту лице­ мерную безнравственность, это пахнущее пачулями похабство, все эти сцены, превращающие жену в любовницу и супруже­ ское ложе в непотребное место!...

Наш милейший философ Тэн пристает сейчас к принцессе с просьбой выгодно женить его.

14 февраля.

У Пайва.

Прекрасная вещь богатство. Оно заставляет все прощать.

И никто из здешних завсегдатаев не замечает, что этот дом — самый некомфортабельный в Париже. За столом невозможно выпить стакан воды с вином, потому что хозяйке пришла фан­ тазия вместо бутылок и графинов завести какие-то хрустальные соборы, поднять которые под силу разве что водоносу. В оранже­ рее, где курят после обеда, то замерзаешь из-за сквозняков сверху, то задыхаешься от пышущих жаром калориферов.

И почти все в том же роде. Подают великолепный чай, но если попросить стакан воды или что-нибудь другое, не входящее в программу, это вызовет здесь такое замешательство, как в са­ мом скудном хозяйстве.


А Готье в этом негостеприимном во всех отношениях доме, сидя рядом с этой женщиной, которая то и дело испуганно от­ шатывается от него, боясь, как бы его сигара не прожгла ей платье, неиссякаемый Готье сыплет парадоксами, возвышен­ ными суждениями, оригинальными мыслями, перлами своей фантазии. Что за собеседник! Гораздо интереснее, чем его книги, и говорит он всегда гораздо лучше, чем пишет. Что за лакомство для артистической натуры эта его речь с двойным тембром, в которой одновременно звучат и часто смешиваются два голоса: Рабле и Генриха Гейне, — сальные непристойности и нежная меланхолия. Сегодня он говорил о скуке, о гложущей его скуке, и говорил о ней так, как будто он поэт и живописец этой скуки.

Критик всегда судит заодно с публикой: скорее соглашается с ее мнением, нежели внушает ей свое....

«Поль и Виржиния» — шедевр, изображающий частное проявление общечеловеческого чувства: любовь, обновленную придуманным для нее новым окружением.

Моя приходящая служанка, г-жа Базлер, сказала о своем ча­ хоточном муже, который перед смертью стал привередлив в еде: «Он сыт своими мыслями!» Народные выражения! Даже гениальный человек никогда до них не додумается!...

21 февраля.

Начали разбирать наши римские заметки, приводить в дви­ жение зародыш нашего романа «Госпожа Жервезе».

23 февраля.

Мы прибили к двери карту Рима, чтобы быть в нем, входить в него, прогуливаться по нему глазами.

24 февраля.

Ровно двадцать лет тому назад, около часу дня, с балкона нашей квартиры на улице Капуцинок *, я увидел, как медник, хозяин лавочки напротив, проворно взобрался по лестнице и, торопливо стуча молотком, сбил со своей вывески слово «Ко­ ролевский», стоявшее перед словом «медник». В тот день мы были в Тюильри. Возле бассейна валялась отрубленная голова лани, и амазонка с ипподрома гарцевала на лошади. У статуи Спартака * на голове был красный колпак, а в руке — букет цветов. Часы на дворце остановились, а на большом балконе один из победителей, в халате Луи-Филиппа, передразнивал короля на манер Домье, произнося излюбленную королем фразу: «Всегда с новым чувством удовольствия...» * Проходя теперь по улице Капуцинок, я вижу на вывеске медника «Императорский» вместо «Королевский».

В наши дни предметы искусства — совсем как башмаки или пачки свечей времен Директории. Это уже не достояние люби­ теля, подлинного коллекционера;

теперь это просто предмет спе­ куляции, ценность, переходящая из рук в руки, средство для прибыльного обращения денег у антикваров-миллионеров, кото­ рые занимаются перепродажей, торопливо, как в игре «Жив Ку­ рилка», передавая соседу пыл и безумие аукционов.

Как смешно, что студентам отводят такую важную роль во всех выступлениях, касающихся литературы, искусства, театра, Свободы! Собственно говоря, что же такое студент? Будущий поверенный в делах или будущий нотариус — зародыш фран­ цузского прюдомства!

Бывают дни, когда я спрашиваю себя, не является ли ис­ кусство, творчество, только уменьем портить заметки, сделан­ ные с натуры!...

4 марта.

Сегодня вечером принцесса сказала: «Мне нравятся только те романы, героиней которых я бы хотела быть».

Эта фраза может служить критерием отношения женщин к романам.

6 марта.

Все наши неприятности, неудачи, своего рода разочарова­ ние в жизни, происходящее от ее безжалостных насмешек, — все это привело нас в философское состояние, и мы спокойно смотрим на то, что нашу пьесу не примут: это огорчение вклю­ чится в общий итог.

Приходит Ропс, который прислал нам рисунок в высшей степени артистического, дерзкого стиля, изображающий про­ ститутку.

Странный, интересный и симпатичный малый. Он говорит об ослеплении художников тем, что они видят перед собой: ху­ дожники замечают только то, что их приучили видеть, напри­ мер цветовые контрасты, но они совершенно слепы к внутрен­ ней сущности современных явлений.

Он говорит также о жестокости современной женщины, о ее стальном взгляде, о ее неприязни к мужчинам, которую она даже не старается скрыть....

6 марта.

Делаем визиты всем актерам Французского театра, которые и при выборе жилища проявили нежелание общаться со своей средой, вызванное взаимной завистью и ненавистью, и рассе­ лились по отдаленным уголкам Парижа и предместий, на ули­ цах extra muros 1, неведомых кучерам.

Сначала заезжаем к Коклену, на улицу Вивьен, в дом, где помещаются бани. Мы застаем его за бритьем, в домашнем туалете оборванца, и тут полностью проявляется непригляд­ ный облик и плохое воспитание актера, застигнутого в утреннем неглиже.

Право, о каждом из них можно отчасти судить по тому дому, где он живет: у Леру, взявшего себе жену с деньжата ми, — целый дворец, как у биржевого агента;

Гот, этот кре­ стьянин, живет в своей маленькой вилле в деревушке Булен вилье;

у Ренье уже в прихожей угадывается жилище состоя­ тельного и претенциозного буржуа.

7 марта.

Сегодня с утра мы с ужасом ждали мигрени;

она не разы­ гралась. Но от раздражения из-за постоянного шума в доме, из-за неприятностей, преследующих нас уже столько дней, у нас совершенно расстроились желудки.

Впрочем, мы не создаем себе никаких иллюзий, у нас нет никакой надежды, мы чувствуем это заранее.

Вне стен (лат.);

здесь — за пределами старинных городских укреплений Парижа.

По дороге один из нас, тот, кто должен был читать пьесу, почувствовал перебои в сердце и страшно испугался, что не будет в состоянии читать. Мы заходим в кофейню, пьем по стакану грога с ромом. Вот героизм литературной жизни!

Наконец мы в зале, где происходят читки, вполне уверен­ ные в том, что нам откажут, — актеры собираются нехотя, по одному, спрашивают, надолго ли мы их задержим;

некоторые громко заявляют, что, если это продлится больше трех часов, они не могут остаться до конца. Тьерри здесь, он все отвора­ чивает голову, избегая нашего взгляда. Протягивает нам руку, холодную, как колодезная веревка. Актеры располага­ ются на диванах, стульях и креслах в скучающих и утомлен­ ных позах. Но мы решили, несмотря ни на что, прочесть эту заранее обреченную пьесу так, чтобы она как можно глубже запечатлелась у них в памяти. И совершенно хладнокровно, совершенно владея своим голосом, так же спокойно, как если бы я читал у себя в комнате, с полнейшим и высочайшим пре­ зрением к тем, кто меня слушает, я не спеша читаю, в то время как Коклен рисует карикатуры и подталкивает локтем Брес сана, чтобы тот посмотрел на них. Однако же остальные — Ренье, Гот, Делоне — слушают пьесу и, кажется, заинтересо­ вались ею. Этих людей, которые знают Революцию только по Понсару *, несколько поражает настоящая, историческая Ре­ волюция.

Тьерри все время сидит, прикрыв лицо рукой, и слушает так, как будто его подвергают пытке, а в перерыве между ак­ тами вполголоса переговаривается о чем-то с актерами. Перед третьим актом, который мог бы стать для Делоне очень выиг­ рышным, Тьерри надолго задерживает этого актера у камина, как бы предостерегая его от искушения голосовать за пьесу.

Я бесстрашно продолжаю читать. И понемногу пьеса приковы­ вает внимание слушателей;

они то и дело взглядывают на мо­ его брата расширенными от удивления глазами, словно спра­ шивая себя, не имеют ли они дело с талантливыми безумцами.

Чтение заканчивается на страшных словах, которые мне позво­ лительно назвать великолепными, поскольку я заимствовал их у кого-то: «Едем, мерзавцы!» * Раскрываются двери кабинета Тьерри, до тех пор запертые на ключ. Ни споров, ни обсуждения;

не раздается ни одного голоса, мы слышим только, проходя мимо, как падают шарики, и видим, через полуоткрытую дверь, ведущую в коридор, как весь комитет, торопливо шагая, обращается в бегство. Почти сразу же дверь снова открывается: появляется Тьерри с видом более чем когда-либо сокрушенным, словно священник, входя­ щий в пять часов утра в камеру осужденного на смерть, и гну­ савит:

— Господа, к сожалению, должен сообщить вам, что ваша пьеса будет принята только в том случае, если вы внесете в нее исправления.

— Ну, конечно! Мы так и думали...

Посещение комитета уже заранее подготовило нас ко всем махинациям Тьерри, который, разумеется, показал нашу руко­ пись Дусэ и получил распоряжения от цензуры, а потом воз­ действовал на свой комитет и, как всегда, при помощи своих подлых интриг и поповской вкрадчивости, заставил его посту­ пить по-своему.

— Пьеса, конечно, талантливая... Но нам всем показалось, что ставить ее до такой степени опасно...

Мы оборвали эти соболезнования, попросив его отослать нам нашу пьесу.

23 марта.

... Флобер? Да это нормандский дикарь *.

Альфонс * сказал мне на днях, что Эжен, тот, что проиграл шестьдесят тысяч франков, сейчас хлопочет о месте и, веро­ ятно, получит его. Какое же место наше правительство может дать человеку, который был занят только карточной игрой и проститутками? Место литературного цензора, обязанного су­ дить о нравственности произведений, ставить штампы на книги, благонравные с точки зрения Семьи, Религии, Порядка и Собственности.

До сих пор еще не было таких богаделен для разорившихся прожигателей жизни. А самое смешное — это то, что, поскольку он почти буквально не способен, что называется, писать, его жена — синий чулок, от которого несет провинциальной зат­ хлостью, — будет вместо него прочитывать книги, составлять донесения и заниматься постыдным, почти полицейским реме­ слом в комиссии по сбору сведений!...

2 апреля.

... Я прочел, что в Мичигане выпал черный снег. От этого можно с ума сойти — настоящий снег из мира Эдгара По!...

5 апреля.

... Кто знает, быть может, наш талант это сочетание бо­ лезни сердца с болезнью печени.

Страстная пятница.

Постный обед у Пайва. Беседа на религиозные темы;


от бога переходим к астрономии. Некоторых из присутствующих за столом эта наука сильно утешает и подбадривает. Нам ка­ жется, что пространство — это странное утешение. Напротив, бесконечность миров повергает нас в бесконечное недоумение.

Если в самом деле существует бесконечность, то что же такое человек? Ничто! Представьте себе клеща-кровосмесителя, клеща-преступника!...

14 мая.

Вот в какой обстановке Мария на этой неделе принимала ребенка. Это было в верхней части бульвара Мадженты, в бара­ ках, где живут самые жалкие бедняки Парижа (и кто же сдает им эти бараки? Барон Джеймс Ротшильд!);

роженица лежала в одном из этих бараков, в комнате со стенами из рассохшихся досок и с полом сплошь в дырах, откуда поминутно выскаки­ вают крысы, — они вбегают и в дверь, стоит лишь ее приот­ крыть, — это крысы бедняков, нахальные крысы: взбираясь па стол, они уносят целый каравай хлеба, теребят край простыни на кровати и при этом кусают за ноги спящих.

В комнате шестеро детей. Четверо старших спят на одной кровати, и у них в ногах, которые они даже не могут вытя­ нуть, стоит ящик, где лежат два самых маленьких. Муж — раз­ носчик овощей, прежде живший безбедно, — мертвецки пьян все время, пока жена его мучится родами. Жена лежит на со­ ломенном тюфяке, такая же пьяная, как и муж;

ее напоила сидящая здесь приятельница, бывшая маркитантка, привыкшая пить за двадцать пять лет походов и теперь пропивающая свою маленькую пенсию. И в разгар родов, происходящих в этой лачуге, в этой ужасной лачуге, какие бывают в цивилизованном городе, обезьяна уличного шарманщика передразнивает родиль ницу-мегеру, пародируя ее крики и гневные ругательства, и мочится через щель на спину храпящего мужа!

16 мая.

... Среди лучших мыслящих людей заметно начинает чувствоваться реакция против всеобщего избирательного права и принципа демократии;

некоторые умы уже видят путь к спа­ сению будущего в порабощении черни благодетельной аристо­ кратией духа.

Книги всегда, словно рок, тяготеют над нами. Предки наши были сторонниками папы, и мы сами по природе своей ему со­ чувствуем, мы не питаем ненависти к человеку только за то, что он священник, и все же какая-то непреодолимая сила, не­ зримо присутствующая в воздухе, заставляет нас писать книгу, враждебную церкви *. Почему? Но разве когда пишешь, зна­ ешь, почему ты пишешь?

18 мая.

Император мог бы быть прекрасным провидцем, если бы у него была ясная голова!

У Маньи. — Сейчас главный поставщик идей у Маньи это доктор Робен;

он рассказывает о разных открытиях, кото­ рые похожи на парадоксы, и касается то самых серьезных, то самых мелких вопросов медицины. Сегодня вечером, поговорив о мозге, он перешел к икрам и назвал их чистейшим продуктом цивилизации, заметив, что их нет ни у дикарей, ни у деревен­ ских почтальонов, потому что у этих людей процесс восста­ новления — питание и сон — не возмещает затрату сил.

Какая жалость, какая потеря для всех, что такой умный наблюдатель и физиолог не написал книги, из которой он рас­ сказал нам сегодня вечером любопытнейший отрывок * о влия­ нии легочных болезней на душевное состояние больного;

ни один врач не написал еще ни строчки для такой книги;

она должна быть посвящена медико-литературному исследованию болезней печени, сердца, легких — органов, так тесно связан­ ных и так близко соприкасающихся с чувствами и мыслями больного, — всех резких изменений в душе, происходящих из-за телесных недугов.

20 мая.

Сегодня вечером у принцессы мы впервые слышали об­ разцы юмора Дюма-сына. Грубое, но неисчерпаемое воодушев­ ление, реплики, рубящие сплеча, без всякой заботы о вежли­ вости;

апломб, граничащий с дерзостью, из-за которой его слова всегда имеют успех у женщин;

и при этом жестокая озлобленность, но, без сомнения, очень оригинальное остро­ умие, острое, злое, поражающее внезапно, так что экспромты Дюма благодаря своей сжатости и резкости превосходят, по моему, то остроумие, которое этот драматург вкладывает в свои пьесы!

Он развивает мысль, что у всех поголовно любые чувства и впечатления зависят только от хорошего или плохого состоя­ ния желудка. В подтверждение этой теории он рассказывает об одном своем овдовевшем знакомом: в тот вечер, когда умерла его нежно любимая жена, Дюма повел его к себе обедать. Он угостил его говядиной;

протягивая тарелку, вдовец попросил его жалобным голосом: «Немножко жирненького!» — «Что по­ делаешь! Желудок! У него был великолепный желудок, он не способен был испытывать большое горе. Так же, как и Мар шаль, например! Маршаль со своим отличным желудком тоже никогда не мог испытывать горе!»

Мы присоединяемся к мнению Дюма. Тогда принцесса, как будто у нее отняли то, что она ценила больше всего в жизни, ее иллюзии, нечто вроде идеала, который она создавала себе не из людей, а из различных явлений, — принцесса перед ли­ цом такого скептического материализма испускает крики ужаса. Лицо ее морщится от отвращения к нашим теориям и от какого-то детского страха перед ними. В такие минуты прин­ цесса не помнит себя, не рассуждает;

она готова бросить в вас стулом. Она охвачена настоящим отчаянием, почти комиче­ ским в своей искренности.

Все это прерывается рассказом хранителя Версальского музея Сулье, нареченного при крещении Эвдором, — рассказом о том, как он пытался покончить самоубийством в день своего двадцатилетия. Он всерьез хотел умереть от угара, но угадайте, в чем он разжег для этого уголь? В поясной ванне своего отца, которая от жары распаялась и вернула обществу Эвдора-Вер тера.

25 мая.

У Ренана, на пятом этаже маленького дома по улице Вано, в маленькой квартирке, мещанской, чистенькой, с дешевой современной мебелью, обитой зеленым бархатом, с головками Ари Шеффера на стенах;

среди нескольких дюнкеркских безде­ лушек — слепок с прелестной руки, вероятно с руки его сестры.

Через открытую дверь видна небольшая библиотека — полки из некрашеного дерева, книги без переплетов, сваленные или сложенные стопками на полу, разрозненные материалы о Во­ стоке, всевозможные ин-кварто, среди которых брошюра о япон­ ской лексике;

а на столе дремлет корректура «Святого Павла» *.

Из обоих окон открывается широчайший горизонт, один из тех зеленых лесов, которые спрятаны среди стен и камней Парижа, огромный парк Галлиера, волны древесных вершин, возвышаю­ щихся над церковными строениями, над куполами, над коло­ кольнями;

некое сочетание благочестивого провинциального города с Римом.

Чем ближе узнаешь Ренана, тем он кажется очарователь­ нее, проще и сердечнее в своей учтивости. Физическая непри­ влекательность сочетается в нем с привлекательностью духов­ ной, есть нечто неуловимое в этом апостоле сомнения, что могло бы придать возвышенность и завершенность приветли­ вому нраву у священнослужителя науки.

Он дает нам прочесть написанный им рассказ о жизни его возлюбленной сестры *. Вернувшись домой, мы читаем вслух эти строки;

они глубоко волнуют наши братские чувства;

от слез у нас сжимается горло, и приходится прекратить чтение.

25 мая.

Ох, шум, этот шум! Дошло до того, что я начинаю ненави­ деть птиц. Я, как Дебюро, мог бы сказать соловью: «Замол­ чишь ли ты наконец, мерзкая тварь?» * В сущности, мы просто пришли в отчаяние. Мы не спим, мы потеряли аппетит, желудок у нас сдавлен, весь пищеваритель­ ный тракт напряжен, недомогание во всем теле, и страх перед той минутой, когда мы окончательно заболеем. Нужны неверо­ ятные усилия, чтобы сдвинуться с места или даже захотеть чего-либо, во всех телесных органах какая-то невнятица и рас­ слабленность. А ведь нужно работать, стряхнуть с себя все это, работать в адски нервном состоянии, при непрерывной физи­ ческой раздраженности;

нужно, чтобы голова как-то отрешилась от всего этого, нужно заставить ее творить и изобретать, чека­ нить мысли и артистичность языка, несмотря на болезнь одного и вызванную ею тревогу другого.

С некоторого времени — уже с давнего времени — нам ка­ жется, что мы поистине прокляты, обречены на пытки по самым нелепым причинам, что мы подвергаемся таким же истязаниям, как если бы жили в доме из пьесы «Пилюли дьявола» *.

Эх! Неужели же всевышний испугался нашей книги? Сло­ вом, никто, кроме нас, и не узнает, сколько требовалось от нас героизма при такой жизни, какие невзгоды, какое отчаяние мы преодолевали....

27 мая, Фонтенебло.

В те минуты, когда мы чувствуем себя совсем уж плохо, мы говорим друг другу: «Давай обнимемся, это придаст нам му­ жества!» И мы обнимаемся, не говоря больше ни слова.

30 мая, Барбизон.

Увидеть что-нибудь снова всегда грустно.

Четверг, 18 июня.

Когда мы беседовали с Мишле о его книге «Священник и женщина», он с живостью прервал нас:

— Ах, эта книга, лучше бы она никогда не была написана, хотя благодаря ей я... * Старик, встряхнув длинными седыми волосами, посмотрел на свою жену, и глаза его помолодели от благодарной любви.

Г-жа Мишле подхватила:

— Да, он сделал исповедника слишком уж интересным. Он превратил исповедь в целый роман. — И она ссылается на от­ рывок из книги. — Многие женщины, прочитав его, захотели исповедаться... Ну, а я наоборот, я читала ее, когда была сов­ сем молоденькой, и с тех пор я возненавидела священников...

— Ох, в этом несчастье хорошо написанных произведе­ ний! — согласились мы.

— Нет, нет, — твердит Мишле, — Вольтер не написал бы этой книги. Здесь нет вольтеровской полемики... Да вот, любо­ пытный факт. Одного молодого человека приговорили на Юге к трем месяцам тюремного заключения, — он напечатал в га­ зете что-то недозволенное. Он был слабого здоровья, и ему раз­ решили отбывать срок заключения в госпитале. Сестры мило­ сердия, которые ухаживают за всеми больными, стали ухажи­ вать и за ним и спросили, не скучает ли он, не хочет ли почитать какую-нибудь книжку. «Да какие же тут книжки, сестрицы!» — «Ну, например, у нас есть «Священник и жен­ щина» господина Мишле...» — «Господина Мишле?» — «Да, эта книга разрешена нашим исповедником...» — Так вот, когда мне это рассказали, это было для меня настоящим ударом!...

19 июня.

Мы в старой конторе, где вершились почти все дела нашей семьи: серый и темный кабинет в глубине двора на улице Сен Мартен;

белые панели на стенах, решетки на дверях, задерну тые зелеными шторками;

под сводами, в нишах — гипсовые бюсты, выкрашенные под бронзу. Не хватает только двух не­ забвенных ламп Карселя, стоявших на камине еще при папаше Бюшере.

Дело идет о продаже наших ферм в Гутт, крупном поместье деда, бывшем гордостью нашей семьи, предметом благочести­ вого почитания и поклонения, из-за чего наши родители, несмотря на свои небольшие средства, отказывали, в самых стесненных обстоятельствах, самым выгодным покупщикам, лишь бы сохранить для своих детей звание и положение зе­ мельных собственников, «верный кусок хлеба», а главное, все то, что для старинной семьи представляла собой земля.

Наконец, после целого года переговоров, переписки, соби­ рания документов, нам удалось освободиться от этого наказания, от этой обузы. Человек с Верхней Марны, тупой, но хитрый кре­ стьянин с маленькими, как у бегемота, глазками, явился сюда в сопровождении сына, похожего на печального избитого Жо крисса *, и жены в грубом черном платье, — того порыжелого черного цвета, какой бывает у старых драпировок в бюро по­ хоронных процессий, хлопочущей, словно наседка, над день­ гами в кожаном мешочке, который она зажала между колен.

Деньги выходят оттуда совсем теплыми, и она провожает их одичалым от жадности взглядом, и у мужа мочки больших ушей дрожат от волнения, а лицо сына становится уныло-серь езным.

Считают ассигнации, потом все клерки складывают в стол­ бики золотые монеты, вынутые из бумажных оберток. Счи­ тают, пересчитывают. В глубоком молчании раздается скепти­ ческий голос: «В этом столбике не хватает ста франков, в этом — десяти, а в том — двухсот франков». Деревенское трио поражено, они смотрят. Они все смотрят на золото, разложен­ ное на столе, как будто своим взглядом могут откуда-то из­ влечь и уложить на столбики те монеты, которых три сообщ­ ника заведомо недодали. В конце концов, так как монеты все медлили, мы, впредь до их появления, оставили в конторе свои расписки.

22 июня, Виши.

Я сидел в ванне из минеральной воды. Эдмон открывает дверь, протягивает мне телеграмму: «Согласна на 48 тысяч.

Подробности письмом. Сходите к нотариусу. Уважающая вас де Турбе».

Эта телеграмма — одна из радостей нашей жизни! Ка жется, мы стали владельцами дома, который случайно уви­ дели на днях в Парке принцев;

это забавный дом, почти смеш­ ной, похожий на домик султана из сочинений Кребильона сына, но он очаровал нас, заворожил своей какой-то странной оригинальностью. Он, конечно, нравится нам особенно потому, что не похож на буржуазные дома, как у всех. Притом там есть большой сад, настоящие деревья.

И вот мы целый день полны тревожной радости и лихора­ дочных мечтаний, беспрерывно думаем об этом доме, об этой крутой перемене в окружающей нас среде и во всей обстановке;

мы надеемся обрести покой для своих нервов и больше уваже­ ния к нашей работе.

Пятница, 26 июня.

Право, можно подумать, что нас преследует ирония судьбы.

Сегодня утром мы распечатываем письмо: в то время как г-жа де Турбе продавала нам свой дом, Жирарден и Барош продали его другому лицу. А вот уже целая неделя, как мысленно мы владеем этим домом, как мы воображаем свою жизнь там, устраиваем его и на песке в саду целестинцев набрасываем план мастерской, которую хотим там построить! Этот дом нас в самом деле покорил, мы влюбились в него, захваченные тем великим неведомым, которое влечет вас к одной какой-то жен­ щине больше, чем ко всем другим, и делает ее для вас единст­ венной. Настоящее горе в нашей жизни!...

30 июня.

Старое общество будет убито не философией и не наукой.

Оно погибнет не от великих и благородных атак мысли, а про­ сто-напросто от низменного яда, от сулемы французского ост­ роумия: от зубоскальства....

Талант Дюма-сына как собеседника сводится главным об­ разом к тому, что он переносит дурной тон в хорошее обще­ ство.

3 июля.

Этот дом, который мы увидели и тут же потеряли, произвел в нас настоящий переворот. Он привил нам желание, почти по­ требность просыпаться по утрам при солнечном свете, играю­ щем в листве сада. Неужели мы можем стать сельскими жите­ лями? Нам кажется, что это уже почти наступление старости, физической и духовной....

Типы для пьесы или романа — эти буржуа, создавшие для себя королевство, гаремы, министерство, правительство, прессу, газеты, театр, жизнь, в которой они командуют и тешат свою гордость, свою жажду удовольствий, как, например, Беназэ или этот здешний Каллу.

4 июля.

В кофейне Парка.

За моей спиной сидели какие-то священники и буржуа, ко­ торые сначала со страстью спорили о существовании бога, а по­ том с тою же страстью стали спорить о значении «пустышки»

при игре в домино.

18 июля.

... От всякого чрезмерного величия, созданного челове­ ком для человека и превышающего человеческие масштабы, лю­ дям становится грустно. Версаль — пример меланхолии, кото­ рой веет от всякой пирамиды. Только величие природы, лесов, гор не подавляет человека грустью.

Сен-Гратьен, 21 июля.

За последние месяцы мы замечаем у принцессы приступы сангвинического раздражения, вспышки гнева, возникающие по адресу кого угодно, по любой причине;

стремление всем про­ тиворечить, резко и грубо, с почти глупой злобностью. Ве­ роятно, это происходит из-за каких-то неясных, затаенных огор­ чений. Быть может, она уже предчувствует падение государст­ венной власти, а то, быть может, подозревает, что ей изменяет Ньеверкерк?

22 июля.

Вчера утром я читал Готье главы из «Госпожи Жервезе».

Готье, который из искренних дружеских чувств пользуется вся­ кой возможностью представить нас в выгодном свете, похвалил этот роман принцессе. И вот у нее разыгралось любопытство, она захотела, чтобы мы прочли ей роман, она почти ревнует нас из-за этого к Готье. Видно, уж невозможно будет укло­ ниться, хотя мы по опыту знаем, что ничего приятного из всего этого не получится. При любом чтении, даже при чтении ше­ девра, принцессу одолевает такая скука, подобную которой мне не случалось наблюдать ни у кого другого, и кажется, что за эту скуку она сердится на самого чтеца.

38 Э. и Ж. де Гонкур, т. Итак, в хорошеньком будуаре, рядом с ее спальней, я читаю ей семь или восемь глав. Она слушает уныло, с недовольным видом, словно наше сочинение чем-то ее оскорбляет. Но, боже мой, зачем это венценосцы хотят интересоваться тем, что их не интересует?

— Уф! — говорит Готье после этого тяжкого сеанса, во время которого он два-три раза отважился воскликнуть: «Как хорошо!» — Я сильно призадумался над тем, что она сказала мне о романе госпожи Санд: он ей так понравился потому, что там есть женщина с красивыми руками...

Сегодня вечером появился Тэн, которого мы не видели со времени его женитьбы. Разряженный, напыженный, смущен­ ный и растолстевший. С фатоватым видом говорит принцессе, что не привез к ней свою жену только потому, что той нездоро­ вится.

Меня он спрашивает, «как поживает господин Флобер».

Господин Флобер! По-моему, он хватил через край, этот препо­ даватель, бывший студент Нормальной школы, превратившийся в буржуа, уже надутый важностью крупного университетского чиновника и говорящий так, словно он сидит в своем будущем кресле министра. Министра? А почему бы и нет? У него есть очки, талант — нечто среднее между Монтескье и Марселе ном, — наконец, удачливость и карьера педанта.

Едва усевшись, он принялся читать принцессе лекцию о сле­ пых, которыми он занимается для своей книги «Об уме». И это угрожало так затянуться, что мы с Готье пошли выкурить по сигаре.

Сегодня вечером, когда заговорили о Мольере, мы высказали мысль, что он уступает Лабрюйеру в знании человеческого сердца, а Готье, как поэт, стал осуждать и винить его за пош­ лое рифмоплетство и грубый комизм, возмущаясь низкими ме­ щанскими идеалами его женщин, всех этих Готон и Анриетт, и противопоставляя им души шекспировских женщин-анге лов, — и принцесса, читавшая Мольера не больше, чем всякая другая женщина, вдруг стала откидываться на спинку своего кресла в угнетенной позе, опустив подбородок на грудь, нервно подобрав скрещенные ноги, с невыразимой скукой, презрением, отвращением, почти ненавистью к нашим словам и к нам са­ мим. Потом ее молчание взорвалось целым фонтаном глупо­ стей, настоящей бурей злобных бессмыслиц, потоком грубой брани, — в такие минуты те, кто любит ее, должны сказать:

«Господи, прости ей, она не ведает, что говорит...»

Среда, 29 июля.

Из нравов современного большого света. Одиннадцать часов ночи. Молодой Уэльс де ла Валетт щелкает пальцами, точно так, как будто подзывает свою собаку, — оказывается, он зовет свою жену. Так как жена не двигается с места, он подсвисты­ вает: «Фюить!» — для того, чтобы яснее дать ей понять, чего он хочет;

жена продолжает сидеть;

тогда он хватает ее за кончик носа, заставляет подняться, тащит на средину гостиной, где жена сердито хлопает его по руке, чтобы он отпустил ее. И они уходят.

Суббота, 1 августа.

... Художник может рисовать натуру, находясь в состоя­ нии покоя;

писатель принужден хватать ее на лету, словно вор.

3 августа.

Крупным людям свойственно мелкое тщеславие.

4 августа.

Мы здесь, в Отейле, на крыльце этого желанного дома.

Сквозь деревья сада светит солнце. Газон и листья кустов свер­ кают под дождем, которым их обдают из кишки.



Pages:     | 1 |   ...   | 14 | 15 || 17 | 18 |   ...   | 20 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.