авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 12 |

«Московский государственный гуманитарный университет им. М.А. Шолохова На правах рукописи ГУСЕВА ...»

-- [ Страница 8 ] --

Стадии мощи определяются обращением к народной фольклорной составляющей, к традиции, к «искомости» и, кроме того, историческим состоянием самого народа – периоды слабости его духа чередуются с приливами силы, бодрости, величия, воодушевления. Театру не остается иного спасения, кроме как вновь повернуться к народу. Вопросом о путях развития испанского театра и, шире, искусства в целом видится писателю как возвращение к исконным классикам и повторение, ещё раз, пройденного или глубокое изучение нового, современного искусства. Самым разумным представляется М. де Унамуно компромиссный вариант объединения Ибсена и Кальдерона: необходимо жить жизнью театра классического – и столь же необходимо развернуться ко всему современному. Но ключевое, основополагающее – «углубиться в современный народ – не только и не столько национальный, но, прежде всего, – международный, космополитный.

Погрузиться с головой в народ – эту плазму произрастания, корень человеческой преемственности во времени и пространстве, субстанцию, объединяющую нас с нашими далёкими предками и отдалёнными современниками, перед всякой силой». Единственно возможный взгляд на театр – через народ. Драма в творениях гения – суть спонтанное индивидуализированное отражение сознания народа.

Именно «народ медитациями поэта, истинного медиума, созерцает и познаёт себя посредством театра». 4.4 состояние агонии как доминанта: интертекстуальный диалог Точкой отсчета и одновременно гипотетической интегрирующей субстанцией для Л. Андреева и М. де Унамуно равно являются Человек и Бог. Повести «Жизнь Василия Фивейского» (1903) Леонида Андреева и «Святой Мануэль Добрый, мученик» (1931) Мигеля де Унамуно могут служить, во-первых, примером литературной параллели, обусловленной типологическим родством, аналогичностью историко-культурного контекста. Также это пример единства смысловой центрации сверхтекста вопреки разноязычию и непосредственного интертекстуального диалога. Характеристику, данную М. де Унамуно в предисловии своей повести как «философской и теологической»,918 можно распространить и на повесть Л. Андреева.

Хотя базирующийся на христианских ориентирах этический критерий оценивания, доминанта художественного сознания ХIХ века, сменился в ХХ веке – с пошатнувшейся религиозной идеей – абсолютным нигилизмом, индивид М. де Унамуно и Л. Андреева подсознательно алкал увидеть божий лик. Состояние общей потерянности, утраты корней, тени обобщил М. де Унамуно: «Секрет человеческой жизни, всеобщий потаённый корень, из которого все произрастает, – жажда жизни, неистовое и неутолимое желание стать всем, оставаясь при этом собой, овладеть целым миром так, чтобы мир не завладел нами и не поглотил нас;

это желание быть другим, не переставая быть собой, и продолжать оставаться собой, будучи одновременно другим;

это, одним словом, потребность божественного, нехватка Бога». Специфика этической проблематики, концентрирующей внимание на действии человеческого духа, ведет к открытости и незамкнутости экзистенциальной направленности: поиск смысла бытия человека, места Бога и веры в системе ценностей. Насыщенные в высшей степени философским содержанием, повести русского и испанского писателей предельно условны. В рамках общей для эпохи тенденции к сращению собственно художественной и философской мысли, к закреплению за литературой функции иллюстратора философских идей писателя, оба автора не анализируют характеры как сложную, диалектически развивающуюся систему, но акцентируют их основополагающие свойства, определяемые ключевой проблемой: поиск Бога (Унамуно) – бунт против Бога (Андреев) изуверившимися в ситуации богооставленности. Обе повести, находящиеся на пересечении внешних литературных и индивидуальных авторских исканий, изобилуют библейскими реминисценциями и одновременно суть развернутые версии известного Толстовского завета «Живи, отыскивая бога, и тогда не будет жизни без бога». Герои (Василий Фивейский, дон Мануэль) равно агонизируют, пользуясь терминологией Унамуно, находятся в необычных обстоятельствах, выявляющих их суть и метафизические искания (излюбленный художественный прием писателей – постановка психологического эксперимента). По причине отсутствия высшего судьи его функции отчасти исполняет природа: включенность символического образа природы придает оценке действий героя космическую масштабность. Он с ней гармонирует или ей противопоставлен – следствие «панпсихического», (по Л. Андрееву) мировосприятия авторов. Русский и испанский варианты «хождения в народ» прямо перекликаются: оба пути выхода из кризиса сознания, вошедшего в стадию агонии, попытки собрать свое распадающееся «я» обречены на провал.

Высказываемое К.С. Корконосенко921 предположение о влиянии повести Л.

Андреева на повесть М. де Унамуно может быть подкреплено ссылкой на историю ранних переводов Андреева, который был хорошо известен в Испании начала – первой трети ХХ века не только любителям русской литературы, к числу которых, конечно же, мы отнесем и М. де Унамуно.922 Испанский читатель (после переводов А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, «открытия» русской литературы и массовых переводов Ф.М. Достоевского, Л.Н. Толстого, И.С. Тургенева) с энтузиазмом воспринял многочисленные публикации Андреева, видя в нем яркого представителя русской традиции и в то же время европейского модернизма.

Переводы Л. Андреева на испанский язык были многочисленны: в 20-е годы – поэта Э. Пуче Фелисеса923 (1885 – 1964), писателя, критика и литературоведа Н.

Я. Когана,924 Н. Бельского925 и других;

926 в 10 – 30-е годы – Б. Маркова927 (также и на каталанский язык), в 30 – 40-е годы - неоднократные издания также и в Буэнос Айресе.928 В 50 - 60-е годы в Испании уже издаются и переиздаются избранные произведения, а затем и полное собрание сочинений Л. Андреева. На пике популярности Л. Андреева переводы его произведений появлялись с небольшим отрывом от времени написания оригинала. Так, известный костариканский писатель, публицист Х. Гарсия Монхе (1881 - 1958) переводит «Красный смех» на испанский язык в 1905 году. «Дневник Сатаны» переведен на испанский уже в 1921 году, за десятиление было осуществлено три перевода. Повесть «Жизнь Василия Фивейского» также быстро получила международное признание: известны переводы 1903 года (Варшава, Львов) на польский язык, 1906 года на немецкий (Берлин), 1908 года (Ревель) на эстонский. Первый перевод на испанский язык был сделан Б. Марковым в 1918 году (Барселона). Если в Достоевском М. де Унамуно увидел истинного отца русского нигилизма, отчаявшегося, страдающего вместе с миром христианина, то в Л.

Андрееве (с чьим творчеством он не мог быть не знаком) он почувствовал близкого себе по духу агониста. М. де Унамуно многократно высказывался в дневниках, прямо перекликаясь и как будто непосредственно отвечая на раздумья Л. Андреева и опыт о.Василия, что попытки рационального осознания лишь губят веру. Повесть М. де Унамуно может быть проанализирована как непосредственный ответ Л. Андрееву, как оригинальная интраисторическая разработка на новом уровне Андреевской темы воскрешения. На реализацию интертекстуальной диалогичности прямо указывает тот факт, что прообразом Ласаро отчетливо видится Лазарь из Вифании, воскрешенный на четвертый день Иисусом из мертвых и проповедовавший (в католической традиции) вместе с сестрами Марфой и Марией христианство среди язычников, что отражено в «Золотой легенде» Иакова Ворагинского (около 1260). Таким образом, попытке физического воскрешения в стиле натуралистического реализма известного в свое время философа-космиста, трансгуманиста Н.Ф. Федорова932 (1828 – 1903), верящего в грядущее телесное воскрешение и не желающего примириться со смертью ни одного человека, М. де Унамуно противопоставил оригинально трактуемое духовное воскрешение. Отец Мануэль, по признанию Ласаро, «сотворил» из него «настоящего человека, воскресил,… как настоящего Лазаря, … он дал … веру …» Повесть Унамуно когерентна и однонаправлена повести-прообразу. Можно отметить параллели не только сюжетной ситуации, основной идеи, главных героев и соотношения автор-герой, но также и второстепенных героев. Оба произведения несут печать близости житийной литературе, изобилуют библейскими аллюзиями. Достаточно упомянуть символичные имена героев (Emmanuel – «бог с нами», Angela – ангел), уподобление жизненного пути дона Мануэля восхождению на Голгофу, способность священника «исцелять безнадежнейших»,934 его «принародное рыдание» богооставленности во время службы («Боже мой, боже мой! Для чего ты меня оставил?»935), аллюзию на евангельское чудо в эпизоде с вином на свадьбе («Как-то на свадьбе он сказал:

"Эх, если бы мог я всю воду нашего озера превратить в вино…»936), процесс канонизации. В «Жизни Василия Фивейского» стропила повествования выстроены по типу жития: сдержанная последовательность фактов от рождения до смерти. На сходство героя с библейским многострадальцем Иовом из Ветхого Завета, поставившим вопросы о целях человеческого бытия, границах разума, божественного провидения указывает сам автор. Это сходство не является поверхностными и не ограничиваются лишь сюжетом (страдания обоих святых отцов как основа их бытия, мысль об избранничестве, испытание веры, посылаемое богом).

Библейскую притчу об Иове фактически можно было бы рассматривать в контексте как архетип, а докопывающегося до сути Иова – как архетип экзистенциалиста. Не в состоянии понять смысл происходящего, он требует от Бога разъяснений. Основной момент, как небезосновательно отмечают Н.Л.

Мусхелишвили и Ю.А. Шрейдер, заключается в «дерзости Иова, который апеллирует к Богу как источнику смысла».937 В этой системе координат с первоэкзитенциалистом коррелирует падре Мануэль (и Унамуно), прямо и непосредственно обращающий Богу свои вопросы, а также о.Василий (и Андреев), ищущий разумность в мироустройстве. И Иов, и герои русского и испанского писателей жаждут уяснить суть происходящего, убежденные, что все в мире имеет свой тайный метафизический смысл. Сопоставление версий «Иов ситуации»938 позволяет со всей наглядностью увидеть специфику русского и испанского вариантов, а также сделать вывод о близости концепций мироустройства писателей. Василий Фивейский – не только духовный брат Дона Мануэля, он также является в достаточной степени его узнаваемым прообразом.

Испанский писатель вслед за русским полемизирует с житийной литературой, по законом жанра которой святость имманентна, а житие эту святость лишь подтверждает. Оба священника проходят испытание верой.

О.Василий становится святым, пройдя через страданья. Изначально славившийся своим благочестием, почитаемый народом за святого, канонизируемый на момент написания записок дон Мануэль сам в Бога не верил, что и ввергло его в глубинную агонию души. Таким образом, повести предлагают варианты воплощения идеи абсурда вероисповедания: священник-естествоиспытатель, пытающийся доказать божественную идею опытным путем;

канонизируемый атеист. Кроме того, сюжетообразующая ситуация богооставленности в притче и повестях – противонаправленная. Если с Иовом это было оставление временное, испытательное, то с героями повестей – оставление по отвращению, с целью обращения их к покаянию. Иов разговаривает с Богом и убеждается в резонности своих действий – герои повестей, подобно самим авторам, переживают агонию трагизма богооставленности.

Бог для о.Василия (в отличие от Иова, взбунтовавшегося ввиду несправедливости божьего промысла и потребовавшего человеческого суда над произволом, но затем осознавшего ограниченность своего разума и несостоятельность попытки постичь замыслы бога, раскаявшегося в бунте и принявшего идею божественной всесильности и возвращенную Богом спокойную праведную жизнь) – идея гармоничной справедливой жизни. Понимание веры о.Василием диалектично: впитавший веру с молоком матери, он задумался, заколебался, когда на него обрушиваются первые роковые несчастья. Начавшаяся внутренняя борьба ведет к агонии, разделению в себе самом, балансированию (излюбленный авторский прием) на границах веры, живой-неживой материи.

Рождение второго сына, воплотившего для отца рок, толкает его к переоценке привычной веры, направляет к людям. Осознание того факта, что ждать помощи от бога бесполезно, приводит к бунту, поиску выхода из тупика, прежде всего, для людей.

Повесть выстраивается как этапы приближения к истине о.Василия, путь от «запуганного попа»,939 жалкого и несчастного. Через осознание страданий прихожан, несущественности и относительности их маленьких грехов (сравним, у М. де Унамуно несобственно-прямая оценка устами Анхелы: «Грешные? Это мы то грешные? Да в чем же наш грех?»940) в о.Василии просыпается другая душа. Он становится непреклонен и суров. Сначала его потенциальный антипод Копров замечает высокий рост священника и начинает чувствовать к нему тревожное уважение, а потом приходит страх перед человеком, похожим на святого, человекобогом, – таким образом устраняется обозначенное противостояние.

Увидев в себе наместника божьего, о.Василий хочет совершить чудо в оправдание бытия, эмпирически подтверждающее существование Бога – но побеждает рациональное осмысление мира, что рождает взрыв второй волны бунта, открытую агонию, осознание, что сын Вася, символ злого рока, иррационального хаоса, всегда с ним. Вера, вторично обретенная и утраченная, становится для него причиной крушения и мира, и сознания.

Также снимается наметившаяся было оппозиция дон Мануэль - Ласаро.

Появившийся в деревне из Нового света (само по себе противопоставление Старого – Нового света для Унамуно символично), антиклерикалист Ласаро выступает как прямой антагонист дона Мануэля. Сильная личность, он поклоняется разуму, придерживаясь передовых взглядов, обличает социальные проблемы, критикует феодальный застой, стагнацию деревни, ратуя за прогрессивную культуру города. Изначальная ситуация – суть продолжение извечной полемики М. де Унамуно с Х. Ортегой-и-Гассетом. Поэтапно и схематично дон Мануэль обращает потенциального оппонента и врага в преданного ученика, «Иисуса Навина». Он подчиняется своему богу, говорившему через него. Между ними устанавливается гармония согласия:

Ласаро посвящает себя религиозной практике, а дон Мануэль открывает пред учеником свой годами тщательно охраняемый экзистенциальный секрет.

Разобщение сменяется единением, скреплённым навеки смертью матери – на это указывает и приобщение сподвижника к природным символам озера и горы, которые можно трактовать как сомнение и веру соответственно, и к процессу дуальный агонии, душевной экзистенциальной и предсмертной. Знаковым является также и единение в смерти – ранняя смерть ученика, последовавшего вскоре за учителем.

Писатели всецело концентрируются на заявленной проблеме, опуская при этом малозначащую – с точки зрения непосредственной аргументации их философского кредо – информацию. Действующие лица, формально составляющие основу композиции – суть не живые образы, наполненные индивидуальным содержанием, но герои-функции, символы: жертвенничества (о.Василий, дон Мануэль), интуитивного познания (Анхела), рационального познания (Ласаро), иррационального (Вася, Бласильо). Образ матери Мануэля, появляющийся единожды, но дважды освещаемый Анхелой в разных временных пластах (из уст матери вырывается пронзительное «Сын мой!») – символ материнства. Он прямо уподобляется Скорбящей Богоматери.

Исполняющие разные функции в повести Анхела и Ласаро являются в контексте апостолами отца Мануэля в условиях изменившейся ситуации. Анхела (что в греческой традиции означает «вестник», «посланник»), духовная ученица дона Мануэля, становится наследницей его духовных исканий и персонифицированной памятью о нем. Имея опыт общения со святым, осознавая себя последней свидетельницей уникальной практики, она жаждет, чтобы его послание не исчезло вместе с его смертью. Записки Анхелы могут рассматриваться как Евангелие постницшеанской эпохи. Образ героини, схематичный и неиндивидуальный, несет, прежде всего, символически типичные черты Женского начала – интуицию, истинную, чистую и бесхитростную религиозность. Не обладая даром рацио, Анхела приобщается к секрету дона Мануэля посредством брата, символически воплощающего рацио. Брат и сестра знаково противопоставлены автором как мир чувства и мир разума. В борьбе чувства с разумом (в душе Ласаро) побеждает первое: герой отказывается от приоритета рационального постижения мира, с которым он появляется на страницах повести.

Дон Мануэль и о.Василий – суть отчужденные экзистенциалистские герои.

Дон Мануэль заглядывал у смертного одра прихожан в «черные бездны отвращения к жизни»;

глаза о. Василия «пристально смотрели вперёд, далеко вперёд, в самую глубину бездонного пространства».941 Оба героя, действующие для народа и в интересах народа – стремящийся продемонстрировать народу существование бога (о.Василий) и поддерживающий чистую, детскую веру в народе (дон Мануэль) – находятся в символическом одиночестве непонимания.

Действие в повестях происходит на зыбкой грани между реальным и ирреальным мирами. Главные герои живут на границах – между верой и безверием, в агонии души и разума, между деревней реальной и мифологической.

Нередки моменты, когда для о.Василия «не было земли, и людей, и мира за стенами дома – там был тот же зияющий, бездонный провал и вечное молчание».942 Заснувшая во времени, погрузившись в глубины интраистории, патриархальная деревня Вальверде-де-Лусерна подчеркнуто изолирована от мира.

Она стоит на берегу озера, на дне которого, по преданию, покоится другая, затонувшая, потусторонняя Вальверде. Две ипостаси «феодального» и «средневекового»943 Вальверде-де-Лусерны – «та, что скрывается под толщей вод, и та, что глядится в их зеркало»944 – реально осознаются жителями, которые слышат подводные колокола в ночь на святого Иоанна. В глубинах души дона Мануэля также «сокрыт и спрятан город, и оттуда тоже порой слышится благовест». Физическое описание героев-идей писатели свели к минимуму, выделяя лишь характерные черты: относительное увеличение роста о.Василия в восприятии Копрова, его «бездонно глубокие глаза, чёрные и страшные, как вода болота»;

946 высокий рост, «бездонную голубизну …озера»947 в глазах дона Мануэля.

Бездонная голубизна глаз – знак соприкосновения дона Мануэля с запредельным, принадлежности к стану просвещенных, познавших неподвластную рацио истину. Символы озера и горы наполнены в повести экзистенциальным содержанием, озеро характеризуется не иначе, как «духовное», и оно видит во сне «небо», традиционный знак духовного просвещения и космической силы. Прихожане ощущали «сладчайшую власть» слов и особенно «чудотворного» голоса священника, исходившее от него «благоухание святости».

Он «привлекал к себе все взоры, а следом за ними — все сердца», взгляд его, «казалось, пронизывал плоть, словно стеклянную, и смотрел прямо в сердце». Особенно это чувствовали и поэтому любили его дети, святые души. Это качество – проникновение в сердца людей – уподобляет дона Мануэля мощи постижения Иисуса. Чувствовал принадлежность о.Василия к запредельному (но не освященно - гармоничному, а хаотично - непостижимому) и Копров: «чья-то могучая жизнь билась за ними (глазами о.Василия - Т. Г.), и чья-то грозная воля выходила оттуда, как заострённый меч». Образ о.Василия дается от 3-го лица, голос автора временами вводится несобственно-прямой речью в голос рассказчика. Образ дона Мануэля представляется автором через простодушное и чистое восприятие Анхелы, ибо интуитивное познание героини из народа – гарант истинности результата.

Повесть построена (аналогично повести Л. Андреева) как постепенное приближение героини-рассказчицы к истине (экзистенциальной тайне дона Мануэля). Путь к пониманию души человека поэтапен (как в «Поэтическом дневнике» поэтапен переход человеком «границы»): сначала опосредованное, в ситуации неведения, с постепенным сокращением расстояния между прихожанкой и святым отцом, исчезновением лиц-посредников. История, семья, социальный круг священника – все это незнакомо рассказчице (следовательно, и читателю). От обдумывания услышанного Анхела поднимается к раскрытию и осознанию экзистенциальной тайны души «мученика». Приемля священника полностью и безоглядно, не допуская и мысли об ошибках или недостатках, она желает облегчить «тяжесть креста, возложенного на него с рождения». Однако изначально совпадающее с интраисторическим знание Анхелы впоследствии наполняется духом сомнений;

уже в зрелом возрасте приходит рефлексия относительно веры.

Таким образом, подвергается испытанию не только вера священников о.Василия и дона Мануэля, но также и сопутствующих героев. Еще до знакомства и превращения в посланницу идей святого отца в душе Анхелы зародилось сомнение;

однако ее вера, никогда не бывшая ни безмятежной, ни невозмутимой, подвергается серьезнейшей проверке (ситуация эксперимента), когда она узнает о благочестивом и милосердном обмане дона Мануэля. Брат открывает ей истину, и то, что с детства казалось очевидным, расплывается в тумане (вариация излюбленного лейтмотивного образа и глубокого символа М. де Унамуно). Это ситуация в миниатюре, идентичная символическому возвещению Заратустры:

«Возможно ли это! Этот святой старец в своем лесу еще не слыхал о том, что Бог мертв»,950 только в случае М. де Унамуно вместо святого старца в лесу – святая девушка в отрезанном от мира городке.

В конце повести Анхела, формальный автор записок-воспоминаний событий более чем двадцатилетней давности, предается рефлексии – а верует ли она сама.

Это мистифицированная несобственно-прямая авторская речь: «Разве я что нибудь знаю? Разве во что-нибудь верю?»951 Сравним, Авито Карраскаль («Туман») рассуждает за 17 лет до этого: «Не знаю, верую я или нет;

знаю лишь, что молюсь. И даже толком не знаю, о чем молюсь».952 Повесть Унамуно завершается многоточием, вопросом героини (и автора) себе и читателю.

Нарочитая нерешенность заявленной проблемы (подталкивающая читателя к ее обдумыванию) предопределена ее принципиальной для автора неразрешимостью.

Подытоживая проблему духовной драмы интеллектуала, который хочет, но уже не может верить, М. де Унамуно выразил в очередной раз (прибегая к излюбленному приему автоцитации) идею невозможности опереться в вере на самого себя и необходимости учиться естественной, незыблемой, «нерассуждающей», истинной вере у народа. Аллюзию на эту веру, «веру угольщика» содержит уже фамилия главных героев Карбальино («carbn» – уголь). Сравним: героя повести Л. Андреева Мосягина, носителя такой «нерассуждающей» веры, настигла бессмысленная смерть. И здесь особенно наглядно несовпадение испанского – русского вариантов. Мир Л. Андреева распался, резко и бесповоротно разделился на всячески подчеркиваемые контрасты: пляска «огненно рыжих волосинок» – абсурдная, «нелепо весёлая, залихватская», она видится «диким глумлением» рядом с бледным помертвелым лицом;

«красивый, золотистый»953 песок – застрял во рту и впадинах глаз трупа.

Персонажи второго плана в основном находятся в анонимности. Однако сравнение двух героев с затемненным разумом также высвечивает концептуальную разницу мировосприятия Л. Андреева и М. де Унамуно. В пандан Васе (ключевому персонажу, при относительной незначительности его собственно удельного веса в повести) М. де Унамуно создает образ деревенского дурачка Бласильо.954 Вася, «полуребенок, полузверь» с холодной жуткой маской, воплощающий дикий хохот рока, глумящегося над божеской паствой, дается в основном в восприятии о.Василия и является его своеобразным оппонентом.

Бласильо, «жалкая мартышка», тоже близок к животному миру иррационального.

Однако благодаря тому, что дон Мануэль его «ласкал больше всех и даже выучил таким вещам, что чудом казалось, как только удалось бедняге их усвоить … крохотная искорка разума, теплившаяся в мозгу у дурачка, начинала светиться, когда он… подражал своему дону Мануэлю».955 Дурачок окружен вниманием всей деревни, ибо он – персонифицированная простодушная идея истинного католицизма, его вера, наивная, нерассуждающая, интуитивная, подобная естественной, детской – самая истинная. Он неспособен грешить, ибо невменяем, он – не осознающий своей миссии гарант религиозно-нравственных предписаний Евангелия. По этой причине в деревнях Испании во времена М. де Унамуно люди с помрачившимся рассудком пользовались всеобщим уважением. В ортодоксальной традиции «божья печать», близость к господу и вследствие этого – наличие дара прорицания также подразумевались в юродивых, многие из которых были причислены к лику святых.

Дурачок из Вальверде-де-Лусерна – своеобразный двойник дона Мануэля, хотя формально его функция подражательная, в то время как Вася прямо оппонирует о.Василию. С помощью Бласильо автор акцентирует драматизм и экспрессивность повести: дурачок повторяет, обыгрывая, действия святого отца, с тем отличием, что это лишь пустая форма без содержания, парадокс традиционного для испанской культуры смешения низовой, игровой, комической – трагической, возвышенной составляющих. Так, слова Иисуса на кресте звучат в городке дважды – в восклицаниях дона Мануэля и дурочка Бласильо.

Кульминационная и одновременно заключительная точка развития функции Бласильо в повести – финальная сцена смерти дона Мануэля;

выполнив авторское предназначение, умирает и его двойник.

В подчеркнуто концептуальных повестях М. де Унамуно и Л. Андреева, чьи герои – суть идеи, фактически главным героем становится сам автором.

Произведения представляют собой исповедь, латентный самоанализ, обнажающий двойственность душевных исканий атеистов. В них доминирует, эксплицитно или имплицитно, голос автора. О.Василий – в достаточной мере автопсихологический портрет Л. Андреева, также как и падре Мануэль – М. де Унамуно. Безверие обоих святых отцов срастается с их отчаянным желанием служить людям – все это «авторское». В своей миссии избавить человечество от страданий и безумного хаоса, они сильнее цепляются за веру. Это не смирение Иова.

Повесть «Святой Мануэль Добрый, мученик» во многом носит характер автопсихологический – сам писатель-философ сомневался, агонизировал, желая уверовать душой и понимая разумом, что Бог и идея бессмертия потерпели крах.

Дон Мануэль – типичный агонист, несущий в себе борьбу разума и веры, «трагическое чувство жизни». Героический безумец, он подобен Дон Кихоту, самому Унамуно. Это единственно возможный вариант, по мнению испанского писателя, существования в тупиковом пространстве современного мира, ибо «вся долгая история христианства – не что иное, как чреда прилаживаний нашей моральной совести к миру веры».956 В таком случае, сам дон Мигель, как и его дон Мануэль – суть прообраз и слепок этой философской характеристики.

Дон Мануэль воскресил своего Лазаря, не только вернув веру, но еще и «исцелив …от культа прогресса»957 в стиле Г.П. Федотова (1886 – 1951). Это реализация центрального интертекстуального мотива интраистории, отражение собственного желания автора укрыться в кажущейся истинной реальности интраистории, в отличие от официальной истории. Метания дона Мануэля в поисках истины («…что если истина – нечто жуткое, непосильное, смертоносное?»958) совмещаются со стремлением «жить ради народа своей деревни и умереть ради народа своей деревни»,959 ибо невозможно (и здесь голоса испанского и русского писателей сливаются) спасти свою душу, если не спасешь душу своего народа. Спасение для народа Унамуно видит в его непосредственной вере, в патриархальном интраисторическом бытии, синоним благоденствия и благополучия, поэтому его дон Мануэль и ставит пред собой цель «животворить души … прихожан, чтобы учить их счастью, чтобы помочь им досмотреть до конца сон о бессмертии…»960 Образ отца Мануэля, в облике которого перед просветленность», смертью «проступала торжественная автор прямо отождествляет с Иисусом, а его служение вере – с жертвенническим подвигом:

«мученик, который, не надеясь на бессмертие, поддерживал в них (в людях – Т.Г.) надежду на жизнь вечную».962 Жизнь Дона Мануэля – «нечто вроде непрерывного самоубийства или, что то же самое, единоборство с искусом самоубийства, но лишь бы жили наши, лишь бы они жили!».963 Он «слился в народ»964 и растворился в нем, заботился о «бедных … овечках, чтобы было им утешение в жизни, чтобы верили они в то, во что не мог … поверить»965 сам Дон Мануэль. Он делал все, чтобы «люди жили, храня надежду».966 Пусть народ «спит и видит сны»,967 «живет в привычной скудости переживаний, это избавит его от лишних и ненужных мук».968 Это его путь к счастью и победе над временем, которым даже можно оправдать относительность религии: «всякая религия истинна, покуда духовно побуждает к жизни народы, ее исповедующие, покуда утешает их в том, что им пришлось родиться на свет, чтобы умереть…» Вызов, брошенный о. Василием Богу – это несобственно-прямой вызов самого Л. Андреева, реализация его собственной подсознательной мечты о человеческой силе и мощи;

на время исчезает одержимость автора в напоминании о неотступности неумолимого рока. Но далее он приводит героя (и это его собственный путь) к желанию отречься, одиночеству, пустоте безверия.

О.Василий, подобно самому Л. Андрееву, ушел от веры, но нового миропонимания не нашел. Он достиг нового знания о жизни. Смерть попадьи рождает мысли о собственном избранничестве. Ситуация оказалась тупиковой – агония героя сходна с авторской.

Разница повестей видится, прежде всего, в авторской оценке попытки, предпринятой его героем. Так как герой в достаточной степени автопсихологичен, то речь идет об авторском оценивании личного алгоритма интеграции, воссоединения с собой разделившегося в себе авторского «я». О.Василий гибнет от соприкосновения с запредельным непостижимым Хаосом. Игра дона Мануэля …святейшая»: – «боговнушенная, всячески подчеркивается его соприкосновение с запредельным, принадлежность к стану просвещенных, познавших неподвластную рацио истину.

Индивид Унамуно бесконечно самоуглубляется, стремясь к народу как к гармонизирующей идее, соприкасаясь, но не пересекаясь с народом реальным. С утратой истиной связи с народом – носителем Христа – писатель связывает исчезновение Христа в душе индивида, влекущее за собой нигилизм и атеизм.

Категории счастья и гармонии неотделимо связаны в сознании Л. Андреева с образом родины, с насущной необходимостью не «забыть о том, как живут в России»:971 «Отчего нельзя оставить и эту мать, что зовется родиной, раз стала она шлюхой и тварью продажной?»972 Л. Андреев (чей Сатана также страдает от «тоски и бездомья»), по образному замечанию его сына Вадима, всю жизнь «носил Россию в себе, как верующий носит бога».973 После свершения революции все личное для него и вообще отошло на второй план: то внутреннее «я», которое в его жизни играло первенствующую роль, вдруг оказалось «забытым, уничтоженным, бесполезным».974 Образ русского человека в сознании Л.

Андреева не равен образу России, ему «жаль Россию, но не жаль русских». Однако восприятием России определяется и восприятие русского народа, который он также не в силах отвергнуть: «Он несчастен, побит, унижен, и я не могу от него отказаться. Это глупо – и непреодолимо».976 Озабоченный поиском выхода из тупиковой ситуации прежде всего для народа о.Василий прямо уподобляется автором предводителю израильских племён, пророку «Моисею, узревшему бога»,977 призванному вывести людей из рабства.

Всесметающая волна слепого иррационального бунта (Л. Андреев) сменяется – при идентичности центральной проблемы философских повестей – мудростью в агонии самоотверженного «народника» падре Мануэля. Испанский писатель не поддерживает концепцию роковой предопределенности: агония его героя принимает вид внутреннего подводного течения. Бог дона Мануэля давно «умер», поэтому его агония вызвана стремлением уравновесить несоответствие:

потребность в вере – невозможность веры для мощного аналитического ума, впитавшего достижения прогресса.

Писатель классической «уравновешенной» эпохи XIX века был ориентирован на гармоничность личности на почве веры, рационально осознанной и иррационально прочувствованной, – в постницшеанскую эпоху духовного своеволия и хаоса броуновского движения жизнь равно видится русским и испанским писателями как трагичная в самих своих основах, гармония возможна лишь как потенция и на мгновение. Самое острое, ведущее к агонии экзистенциальное противоречие для индивида Л. Андреева и М. де Унамуно – между рациональным сознанием и верой. Поиск Бога приводит героев к духовному бунту (о.Василий), своеобразному альтруистическому смирению (дон Мануэль). Высший смысл гипотетически мог бы постичь Сверхчеловек, Герой, способный к единоборству с роком (Л. Андреев), стремящийся к вере и могущий принять решение (М. де Унамуно).

Также надо иметь в виду, что если для М. де Унамуно повесть является «своего рода идейным и художественным завещанием», в ней «чуть не все идейные темы творчества М. де Унамуно сплетены воедино», как справедливо отметила И. Тертерян,978 то для Л. Андреева повесть отражает скорее сам серединный процесс творческого развития, за ней последовал, квинтэссенция всего написанного, финальный итожитель «Дневника Сатаны», гипотетически сопоставимый с повестью М. де Унамуно в плане авторского подведения итогов.

Идея инраисторического бытия М. де Унамуно (опровергнутая идеей человека массы Ортеги-и-Гассета) напрямую оппонирует образу дьяволочеловечества Л.

Андреева, более когерентному позиции Ортеги-и-Гассета, несмотря на бльшую временную разотнесенность.

Заключение.

Рассмотрев теорию вопроса и непосредственно обратившись к 1.

произведениям М.де Унамуно и Л. Андреева, мы пришли к выводу, что феномен литературного предэкзистенциализма является направлением и значимым этапом в эволюционном литературном процессе конца XIX – первой трети XX веков, предшествующим экзистенциализму, будучи уже во многом с ним сходным.

Исследование констатировало близость писателей экзистенциалистскому мировосприятию: осознание абсурдности существования, бытия человеческой личности как истинно подлинной действительности;

отрицание ограничивающих личность общих формул;

осознание отчуждения: человека окружает пустота, он одинок в своих чувствах;

видение бытия как чреды событий, зависящих от случая;

сомнение в истине и допущение множества истин, поиск истины бесконечным сомоуглублением, исследованием своих собственных переживаний. Постановка жизненных проблем русским и испанским писателями когерентна экзистенциалистской, решение этих проблем увязано с определением места человека во вселенной (Андреев), поиском утраченной гармонии божественного (Унамуно). Отмечая такое качество Андреева и Унамуно, как антропоцентризм (наряду с теоцентризмом и космоцентризмом) и, как следствие, сосредоточенность на «теме о человеке, о его судьбе и путях, о смысле и целях истории»,979 повсеместное, явное или скрытое, доминирование «моральной установки», подчеркнем, что основное проявление бытия человека в художественных системах писателей – агония, томительное ожидание, экзистенциальная тоска, страх смерти, прозрение экзистенциальной сути в ситуации пограничья смерти – жизни.

Индивид художественно-автобиографических и мемуарных произведений Андреева («Мои записки», «Дневник Сатаны», поздний дневник) и Унамуно («Святой Мануэль Добрый, мученик», лирика, дневники) – агонист, ведущий бой с умственным отчаянием, ежесекундно мучительно осознающий свою конечность и сопредельность внеположенной воли. Отсутствие надежного и долговременного ориентира оборачивается внутренней несогласованностью личности, отчуждением, экзистенциальным вакуумом. Художественно выражается (Унамуно), изображается (Андреев) переживание бытия в ситуации богооставленности (Унамуно), вседозволенности (Андреев);

определяется поведенческий алгоритм – право на самоутверждение в поступке в условиях исключительной ценности индивидуального «я» и абсолютизации сомнений – недостоверности истины, индивида, самого Бога.

Отчетливый иррационализм, понимание смерти как инобытия, сомнения в истине сочетаются у Андреева и Унамуно с этическими и религиозными исканиями. Несмотря на сосредоточенность на мотивах агонии, отчуждения и ухода, русский и испанский писатели не прекращают отчаянный и безнадежный поиск путей восстановления – гармонии жизни, своих «пределов»: Андреев – на метафизическом уровне (поиск «неведомых путей»);

ратуя за возрождение народа, России, нравственной роли литературы;

Унамуно – «сливаясь» с народом, интраисторией, Богом.

Этот комплекс принципов видения и отражения внетекстовой реальности в художественном образе, когда экзистенциальная направленность актуализируется, выходя на первый план, при одновременном сохранении рационально-этических аксиологических установок, обозначен нами как предэкзистенциалистское художественное сознание, направление и этап развития литературы. Мы определяем суть предэкзистенциализма совокупностью взаимосвязанных мировоззренческих и эстетических критериев. Речь идет об экзистенциалистских мотивах – экзистенциалистской тенденции, предэкзистенциалистской начальной стадии – неоформленности, предварительной отрефлексированности. В эту предваряющую собственно экзистенциализм эпоху феномен еще не выкристаллизовался в чистом виде. Незрелость экзистенциалистского художественного мышления видится в более органичной связи с предшествующими и современными ему реалистической, символической, экспрессионистской традициями, стилевой разнонаправленности. Стремление выразить новое миропонимание, формирующееся на смену распавшейся классической триаде истина – добро – красота, приводило к художественной экспериментальности – поэтике суггестивности, синестезии, выраженной концептуальности – наряду с «недоговоренностью» в ситуации потери авторской авторитетности. Впоследствии, в 30 – 40 гг. ХХ века экзистенциализм осознает мир», «обессмысленный абсурдный себя в качестве магистрального направления, самостоятельной философско-эстетической системы.

Творчество Л. Андреева и М. де Унамуно, вследствие когерентности контекста литературы и конкретно-исторической ситуации, а также этической направленности и аксиологических установок писателей, сопоставимо. Анализ творчества писателей дает возможность выявить общие свойства и индивидуальные особенности явления предэкзистенциализма в литературе.

Освоение в рамках типологии предэкзистенциалистского литературного сознания, несмотря на ярко выраженный авторский стиль, позволило обнаружить ряд общих признаков и черт. Особенно важными представляются характерная экзистенциалистская тематика и образность, лейтмотивность, неомифологизация художественного пространства, аллюзивность, автопсихологичность, размытость и синтетичность жанровых форм, стилистическое и языковое экспериментаторство. Подспудное ориентирование на этические идеалы и поиск рационального критерия определяют доминирующую пару автопсихологический субъект – бог (отсутствующий).

2. Основополагающая характеристика художественной прозы писателей – автопсихологичность. Постоянное присутствующее (отчетливо явное или интертексте завуалированное, трансформирующееся) в авторском автобиографическое пространство определяется константным, целостным и одновременно изменчивым субъективным авторским «я». Авторское начало из маргинальной составляющей становится в достаточной степени самоцелью. Это ориентирующий вектор в целостном единстве произведения и совокупного авторского интертекста, организующий все его уровни (установку на отбор материала, пространственно-временное соотношение, смысловую нагрузку, оценивающую точку зрения) как дискурсивную репрезентацию реальности.

Ракурс доминирующего авторского «я» дает возможность относительного жанрового разграничения, сопоставления разных жанров, в том числе художественных – нехудожественных, рассмотрения поля «автобиографического»

в рамках единства всего творческого наследия каждого писателя. Спаянность и зачастую неразделимость художественной и документальной составляющих предопределила анализ поля автобиографического как концептуального единства собственно автобиографического, отчетливо автобиографического и «условно автобиографического» (термин Л.А. Иезуитовой). Произведения Андреева и Унамуно составляют систему, внутренний авторский интертекстуальный монолог, который в совокупности четко отражает жизнь психологически конкретного творящего субъекта, имплицитного автора, при видимой независимости героя.

3. Новаторство Л. Андреева и М. де Унамуно в области формы и языка соотносимо с опытами модернистов. Однако эксперименты русского и испанского писателей были вызваны поиском более выразительных художественных структур в процессе исследования души человека, экзистенциальной и национальной сути: Леонидом Андреевым – отталкиваясь от контекста реалистической, символистской и экспрессионистской эстетики, Мигелем де Унамуно – натуралистической и реалистической, в рамках «поколения 98 года». Стремясь разгадать экзистенциальную суть, писатели отвергают установку на изображение эмпирического индивида, зачастую пунктирно очерчивают персонажей, вычленяя лишь характерные признаки. Андреев и Унамуно обозревают «глубины души», стремятся привнести «внутреннюю» реальность, реализуют главный принцип – верность движения души, «психологическую документальность» (по Л.

Гинзбург). Введенный М. де Унамуно жанр «ниволы», или «румана», представляющий из себя своеобразную систему зеркал, соответствует предэкзистенциалистской устремленности к изучению человека в разных ракурсах с целью концентрированного отображения его глубинной сути;

он соотносим с повестями и романами Л. Андреева, также представляющими системы зеркальных отражений и оппозиций, сфокусированных на авторском мировоззрении (Магнус – Сатана, Сатана – Топпи, Топпи – старый чёрт Носач, Носач – «попик», автопсихологический субъект – Сатана, автопсихологический субъект – Магнус, Магнус – Иисус, Магнус – Бог, Мария – дева Мария).

4. Повествование Андреева и Унамуно отличает лейтмотивность: ведущий мотив приобретает функциональную экзистенциальность (ведя конкретную тему и воплощая значимые характеристики персонажей). Варьируясь, комбинируясь с сериями других мотивов, он ориентирует сюжет и предопределяет мотивный комплекс – репертуар потенциально возможных, в соответствии с темой, действий (ситуаций). Свойственные прозе Андреева и Унамуно лиричность, субъективность и психологичность интенсифицируют внутренний уровень сюжетообразующей ситуации (при ослаблении функции сюжета), ведут к насыщенности тематическими мотивами. Контекст функционирования наиболее частотных и эстетически значимых лейтмотивов Андреева и Унамуно – агония, отчуждение и уход (в небытие) – аналогичен и поэтому сопоставим. Предикативность этих мотивов неявна, они лирические по сути: это микросюжеты, аккумуляторы не столько действия, сколько субъективного состояния лиро-эпического героя, отражения переживания, обращенного к читателю – соучастнику, со-творцу эстетической коммуникации. Сопутствующий им мотивный (лейтмотивный) комплекс – субъективированная героем действительность, сущностное изменение его внутреннего состояния вследствие философской рефлексии. Связанность действия достигается не только и не столько единством сюжета, сколько единством лиро-эпического субъекта, при всех его внутренних качественных изменениях. Повторяющийся мотив при этом способствует укреплению целостности субъекта, следовательно, является и цементирующим фактором текста в целом.

Естественно при этом говорить о типологической основе формируемой предэкзистенциалистской традиции. Произведения Л.Андреева и М. де Унамуно вкупе являют собой единое и целостное сверхтекстуальное «сверхсемантическое»

словесно-концептуальное образование, будучи системами авторских текстов со сходными тоном звучания, вектором стремления, смысловой ориентацией и «внутренней суверенностью». Избегая оценочности суждений, мы применили принцип системного видения, максимально объективного, ситуации смены эпох как сложного, неоднородного и разнонаправленного взаимодействия разных тенденций. Предэкзистенциализм значим не только как направление и этап формирования экзистенциализма, но и как самостоятельный феномен развития литературы. Необходимо констатировать, что явление это во всей своей многоаспектности было обозначено в современном литературоведении, но недостаточно изучено, предэкзистенциализм как феномен литературного процесса, категория и термин теоретического литературоведения находится в процессе формирования и требует уточнения, что и было одной из причин обращения к данной теме.

Исследование многогранной проблемы экзистенциализации позволяет по новому осмысить творчество известных писателей и одновременно связано с постепенным освоением малоизученных имён, что позволит провести параллели с другими носителями предэкзистенциалистского сознания в русской и европейских литературах, хотя, конечно, мы не сводим изучение феномена предэкзистенциализма к широко и разнообразно представленному перечню имен.

Экзистенциалистские мотивы укореняются в творчестве многих писателей и поэтов в их попытках обретения точки опоры в процессе построения системы новой художественности на фоне скептицизма, отчуждения и эскапизма, отторжения старых ценностных систем, отрицания возможности рационального познания. Однако художественное сознание немногих писателей можно было бы охарактеризовать как предэкзистенциалистское, не смешивая при этом экзистенциальные и собственно экзистенциалистские мотивы. Дальнейший анализ тенденций экзистенциализации в литературных процессах, определения «идеального»,984 «потенциального»985 сверхтекста предэкзистенциализма представляется задачей интересной, перспективной и плодотворной.

Проблематичным при этом может стать момент идентификации ориентирующих внетекстовых реалий. Будучи чрезвычайно широким, отправной критерий отбора приведет к нарушению целостности, нечеткости и размытости границ системы, в результате чего она будет постоянно находиться под риском перенасыщения разнородными литературными элементами. И здесь нельзя не согласиться с В.Н.

Топоровым, что важно не только и не столько наличие единого объекта описания, сколько «монолитности (единства и цельности) установки (идеи)» и что за основополагающий критерий отбора «субстратных» элементов сверхтекста следует принять «единство устремления»986 к цели. Из этого стержневого критерия логически вытекают и представляются значимыми условия единства и семантической связанности элементов предэкзистенциалистского сверхтекстового образования, то есть сфокусированности независимых авторских текстов на одной идее, а также выделяемости этой доминирующей идеи, семантического ядра.

Антитетичная пара автопсихологический субъект – бог (отсутствующий) в аналогичных контекстах видится смысловым ядром, вокруг которого центрируется предэкзистенциалистский сверхтекст.

Степень когерентности творчества Л. Андреева и М. де Унамуно – явление уникальное. Тем не менее сходные тенденции характеризуют художественное сознание Достоевского и, с оговорками, Л. Толстого, Чехова, Гоголя и Тургенева.

Типологическое родство987 наблюдается на различных уровнях, но общая тенденция экзистенциализации для всех очевидна.

Библиография 1. Абдулатипов, Р. Г. Природа и парадоксы национального «Я» / Р.Г. Абдулатипов. - М.:

Мысль, 1991.- 169 с.

2. Абрамова, Т. Б. Богочеловек или человекобог? В. Соловьев против Ф. Ницше / Т.Б.

Абрамова // Социальная теория и современность. М., 1993. Вып. 11. - С. 154—159.

3. Абрамович, Н. Я. Сказка о голом короле: Леонид Андреев и "Анатэма": Постановка Художественного театра / Н.Я. Абрамович. - М.: тип. "Обществ. польза," 1910. - 80 с.

4. Абрамович, Н. Я. Человек будущего. Очерк философской утопии Ф. Ницше / Н.Я.

Абрамович. - СПб.: Прометей, 1906. – 99 с.

5. Абрамовских, Е. В. Русские романы: путеводитель по пространствам великой литературы XVIII-XX вв./ Е. В. Абрамовских. - Челябинск: Урал ЛТД, 1999. — 664 с.

6. Аверинцев, С. Связь времён / С. Аверинцев;

под ред. Н. П. Аверинцевой и К. Б. Сигова. - К.:

ДУХ І ЛІТЕРА, 2005. - 448 с.

7. Авксентьев, Н. Сверхчеловек: Культурно - этический идеал Ницше / Н. Авксентьев. - СПБ:

Книгоиздательство «Север», 1906. – 267 с.

8. Авраменко, А. П. Русский символизм и немецкая литература / А.П. Авраменко // Из истории русско-немецких литературных взаимосвязей: Сборник статей / Ред. В.И. Кулешов, В.

Фейерхерд. М.: МГУ, 1987. - С. 158 - 170.

9. Автобиографическая практика в России и во Франции: Сборник статей / Под ред. К. Вьолле и Е. Гречаной. - М.: ИМЛИ им. А. М. Горького РАН, 2006. – 280 с.

10. Агеносов, В. В. Русская литература серебряного века. - М.: Про-Пресс, 1997. - 352 с.

11. Адмони, В.Г. Поэтика и действительность: Из наблюдений над зарубежной литературой XX в./ В.Г. Адмони. - Л.: Советский писатель, 1975. - 312 с.

12. Айхенвальд, Ю. Силуэты русских писателей / Ю. Айхенвальд. - М.: Издание научного слова, 1906. – 251 с.

13. Алексеев, М. П. Русская культура и романский мир / М. П. Алексеев;

отв. ред. Ю. Б.

Виппер, П. Р. Заборов. - Л.: Наука, Ленинградское отделение, 1985. - 542 с.

14. Алексеев, М. П. Очерки истории испано-русских литературных отношений XVI-XIX вв. / М. П. Алексеев. - Л.: Изд. Ленинградского университета, 1964. – 213 с.

15. Альман, А.Д. Леонид Андреев. Мои записки: Критический очерк: С приложением схемы для самостоятельного изучения произведений Л. Андреева и критических статей о нем / А.Д.

Альман. - Саратов: тип. Техн. о-ва, 1908. - 52 с.

16. Аменицкий, Д.А. Анализ героя "Мысли" Л. Андреева: (К вопросу о параноидальной психопатии) / Д.А. Аменицкий. - [Москва]: тип. Штаба Моск. воен. округа, [1915]. - 29 с.


17. Амфитеатров, А.В. Леонид Андреев // Амфитеатров А. В. Собрание сочинений в 10 томах. Том 10. Книга 1: Мемуары. Властители дум. Литературные портреты и впечатления. / Сост.: Т.

Прокопов. М.: Интелвак. – С. 513 - 638.

18. Андреев о замысле «Жизни Человека» // Биржевые ведомости. 1907. - 18 нояб. - С. З.

19. Андреев, В.Л. Детство / В.Л. Андреев. - М.: Советский писатель, 1966. – 276 с.

20. Андреев, Д.Л. Роза мира: Метафилософия истории / Д.Л. Андреев;

вступ. ст. А. Андреевой;

от ред. и послесл. В. Грушницкого. - М.: Прометей, 1991. - 288 с.

21. Андреев, Л.Г. Жан-Поль Сартр. Свободное сознание и XX век / Л.Г. Андреев. - М.: Гелеос, 2004. – 416 с.

22. Андреев, Л.Н. Два письма к В. И. Немировичу / Л. Н. Андреев // Театр и драматургия. 1934.

№ 3. - С. 43.

23. Андреев, Л.Н. Неизданные письма / Л.Н. Андреев;

публикация и комментарии В.И.

Беззубова // Ученые записки Тартуского государственного университета. Вып. 119. Труды по русской и славянской филологии. Т. 5. Тарту, 1962. - С. 375-397.

24. Андреев Л.Н. Ответ на анкету о самоубийцах/ Л. Н. Андреев // Новое слово. - 1912. № 6. С. 5 - 6.

25. Андреев, Л.Н. Перед задачами времени: политические статьи 1917-1919 годов / Л.Н.

Андреев;

сост. и подгот. текста Р. Дэвис. - Benson, Vermont: Chalidze Publications, 1985. – 204 с.

26. Андреев, Л. Н. Письма к Вл. И. Немировичу-Данченко и К. С. Станиславскому / Л. Н.

Андреев;

публикация и комментарии Н. Балатовой // Вопросы театра: 1966: Сборник статей и материалов. - М.: Всероссийское театральное общество, 1966. - С. 275 - 301.

27. Андреев, Л. Н. Письма к Вл. И. Немировичу-Данченко и К. С. Станиславскому (1913-1917) / / Л. Н. Андреев;

публикации и комментарий Н.Р. Балатовой и В.И. Беззубова // Ученые записки Тартуского гос. Университета. Вып. 266. Труды по русской и славянской филологии XVIII.

Литературоведение. - Тарту, 1971. - С. 231 – 312.

28. Андреев, Л. Письмо к читательнице А. М. Питалевой. 1902 / Л. Н. Андреев // Звезда. 1925. № 2. – С. 257.

29. Андреев, Л.Н. Проза. Публицистика / Л.Н. Андреев. - М.: «Издательство АСТ»;

«Издательство «Олимп», 2001. – 704 с.

30. Андреев, Л. Н. Собрание сочинений: В 6 т. / Л. Н. Андреев. — М.: Книжный клуб Книговек, 2012.

31. Андреев, Л.Н. S.O.S. Дневник (1914 – 1919) Письма (1917 – 1919) Статьи и интервью (1919) Воспоминания современников (1918 – 1919) / Л.Н. Андреев. - М.;

СПб.: Atheneum;

Феникс, 1994 / Л. Н. Андреев;

вступ. статья, составление и примечания Р. Дэвиса и Б. Хеллмана. – 598 с.

32. Андреева, В. Л. Дом на Чёрной речке / В.Л. Андреева. - М.: Советский писатель, 1980. – с.

33. Андреевич (Соловьев Е. А.). Опыт философии русской литературы. - СПб.: Знание, 1905. 535 с.

34. Андреевский сборник: исследования и материалы / Под науч. ред. Л.Н. Афонина. - Курск:

Курский гос. пед. ин-т, 1975. - 262 с.

35. Анненский, И.Ф. Книги отражений / И.Ф. Анненский;

изд. подготовили Н.Т. Ашимбаева, И.И. Подольская, А.В. Федоров. - М.: Наука, 1979. — 679 с.

36. Антонов, В.И. Символ, наука, культура / В.И. Антонов. - М.-Улан-Удэ: Российская академия управления, 1995. – 137 с.

37. Антощенко, А.В. Концепция древнерусской святости Г.П. Федотова // Антощенко А. В.

«Евразия» или «Святая Русь»? Российские эмигранты в поисках самосознания на путях истории / А.В. Антощенко. — Петрозаводск: Издательство КНЦ РАН, 2003. — С. 273—348.

38. Антропология нерелигиозного экзестенциализма // Встреча: студенческий православный журнал Московской духовной академии. 1996. № 2. – С. 36 – 44.

39. Апель, К.-О. Трансформация философии / К.-О. Апель;

пер. В. Куренного, Б. Скуратова. М.: Логос, 2001 - 339 с.

40. Арабажин, К.И. Леонид Андреев: Итоги творчества: Литературно-критический этюд / К.И.

Арабажин. - Санкт-Петербург: Общественная польза, 1910. - 279 с.

41. Аристотель // Античные теории языка и стиля / под ред. О. М. Фрейденберг. - М. - Л.:

ОГИЗ, Соцэкгиз, 1936. - С. 174 – 188.

42. Арон, Р. Мнимый марксизм / Р. Арон;

предисл. И.А. Гобозова.- М.: Прогресс, 1993. - 382 с.

43. Арсентьева, Н. Н. «Серебряный век» русской и испанской поэзии: Опыт сопоставления / Н.Н. Арсентьева. - М.: РИО МПГУ, 1995.- 108 с.

44. Арсентьева, Н. Н. Русско-испанские литературные связи: проблемы преемственности, типологии, рецепции: автореферат дис.... доктора филол. наук: 10.01.01 / Наталья Николаевна Арсентьева. – М.: Моск. пед. гос. ун-т им. В.И. Ленина, 1994. - 34 с.

45. Артановский, С. Н. На перекрестке идей и цивилизаций: исторические формы общения народов: мировые культурные контакты, многонациональное государство/ С. Н. Артановский. СПб.: Санкт-Петербургская гос. академия культуры, 1994. - С. 173—186.

46. Артемьева, Т.В. История метафизики в России XVIII века / Т.В. Артемьева. - СПб.:

Алетейя, 1996. - 318 с.

47. Асмус, В. Вопросы теории и истории эстетики / В. Асмус. - М.: Искусство, 1968. - 654 с.

48. Афанасьевский, В.Л. Трагизм человеческого существования в философии XIX - XX вв // Вестник Самарской гос. экономической академии / В.Л. Афанасьевский. - Самара, 2004. - № 1. С. 330-336.

49. Афонин, Л.Н. Леонид Андреев: критико-биографический очерк / Л.Н. Афонин. — Орел:

Орловское книжное издательство, 1959. – 224 с.

50. Бабаков, В. Г. Кризисные этносы: монография / В.Г. Бабаков;

отв. ред. А.А. Панарин. - М.:

ИФ РАН, 1993.- 181 с.

51. Бабий, А. И. Закат еще одного буржуазного мифа о человеке / А.И. Бабий;

отв. ред. Д.Т.

Урсул. - Кишинев: Штиинца, 1982. - 87 с.

52. Бабичева, Ю.В. Драматургия Л.Н. Андреева эпохи первой русской революции/ Ю.В.

Бабичева. - Вологда: Истоки, 2002. – 389 с.

53. Бабичева, Ю.В. Леонид Андреев и Гойя / Ю.В. Бабичева // «eskoslovenck rusistika» 1969, r. 14, is.2. – С. 68 - 78.

54. Багно, В. Е. "Дон Кихот" в России и русское донкихотство / В.Е Багно. - СПб.: Наука, 2009.

- 226 с.

55. Багно, В.Е. Образ «другого» как способ самопознания: Россия и Испания / В.Е Багно// Взаимосвязи и взаимовлияние русской и европейской литератур: тезисы докладов международной научной конференции: Санкт-Петербург, 13-15 ноября 1997 г. - СПб.: СПбГУ, 1997. - С. 19-20.

56. Багно, В.Е. Россия и Испания: общая граница / В.Е Багно. - СПб.: Наука, 2006. - 476 с.

57. Багно, В.Е. Русская поэзия Серебряного века и романский мир / В. Е Багно. - СПб.:

Гиперион, 2005. – 234 с.

58. Багно, В.Е. Эмилия Пардо Басан и русская литература в Испании / В.Е Багно. - Л.: Наука:

Ленингр. отд-ние, 1982. - 152 с.

59. Базарян, Ж., Бургете, Р. Традиции философской мысли в Испании и важнейшие течения испанской философии во второй половине XIX в./ Ж. Базарян, Р. Бургете // История философии: В 6 т. - Т. 3, гл. 8 / Под ред. М.А. Дынника и др. - М.: АН СССР, Ин-т философии,1959. - С. 554-571.

60. Баева, Л.В. Ценностные основания индивидуального бытия: опыт экзистенциальной аксиологии/ Л.В. Баева. - М.: Прометей, 2003. - 238 с.

61. Байрон, Дж. Каин: Мистерия // Дж. Байрон. Полное собрание сочинений: В 6 т. - Т.2. – СПб.: Издание Брокгауза-Эфрон, 1905. – C. 444 – 496.

62. Балашов, Л. Е. Жизнь, смерть, бессмертие / Л.Е. Балашов. - М. : Academia, 1996. - 96 с.

63. Банников, Н. В. На рубеже веков / Н. В. Банников // Серебряный век русской поэзии / сост., вступ. ст., примеч. Н.В. Банникова. М.: Просвещение, 1993. - С. 3-16.

64. Баран, X. Поэтика русской литературы начала XX века: сб. статей / X. Баран. - М.:

Прогресс-Универс, 1993. – 365 с.

65. Баранов, И. П. Леонид Андреев как художник, психолог, мыслитель / И.П. Баранов. - К.:

Издание книжного магазина С.И. Иванова, 1907. – 87 с.

66. Баранов, И.П. "Черные маски" Леонида Андреева: Трагедия герцога Лоренцо ди-Спадаро и "Черные маски" / И.П. Баранов. - Киев: тип. "Петр Барский", 1909. - 23 с.

67. Барт, Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика / Р. Барт;

сост. Г. Косиков. - М.: Прогресс, 1994 - 616 с.

68. Барулин, B. C. Российский человек в XX веке. Потери и обретения себя / B.C. Барулин. СПб.: Алетейя, 2000. - 431 с.

69. Барышева, С. Г. Экзистенциальные архетипы и художественная литература XX века / С. Г.

Барышева. - Нижний Тагил: Нижнетагильская гос. соц.-пед. академия, 2010. - 184 с.

70. Басинский, П. В., Федякин С. Р. Русская литература конца XIX — начала XX века и первой эмиграции / П. В. Басинский, С. Р. Федякин.— М.: ИЦ Академия, 2000. — 528 с.

71. Батай, Ж. Теория религии / Ж. Батай. - Минск.: Современный литератор, 2000. — 352 с.

72. Батова, Н.К. Вязь души моей: О философии Льва Шестова / Н.К. Батова. - М.: KMK Sci.

press, 2000. - 157 с.

73. Батюшков, Ф. "Жизнь Человека" Л. Андреева / Ф. Батюшков // Современный мир. 1907. № 3. - С. 80 - 84.

74. Бахтин, М.М. Литературно-критические статьи / М.М. Бахтин;

сост. С.Г. Бочаров, В.В.

Кожинов. - М.: Художественная литература, 1986. – 543 с.

75. Бахтин, М.М. Проблемы поэтики Достоевского / М.М. Бахтин;

ред. B.Ю. Попова. - М.:

Художественная литература, 1972. - 470 с.

76. Бахтин, М.М. Эстетика словесного творчества / М.М. Бахтин;

сост. С.Г. Бочаров, текст подгот. Г.С. Бернштейн и Л.В. Дерюгина. - М.: Искусство, 1986. – 445 с.

77. Бауэр, В. Энциклопедия символов / В. Бауэр;

пер. Г. Гаева;

гл. ред. Л. Михайлова;

ред. А.

Гремицкая. - М.: КРОН-ПРЕСС, 1998.- 512 с.

78. Башкиров, Д. Л. Неореалистическая драма Л. Андреева (1905 - 1910 годы): дис.... канд.

филол. наук: 10.01.01 / Дмитрий Леонидович Башкиров. - Минск: БГУ, 1993. – 232 с.


79. Беззубов, В.И. Леонид Андреев и традиции русского реализма. / В.И. Беззубов. - Таллин:

Ээсти раамат, 1984. - 335 с.

80. Безлепкин, Н. Философия языка в России. К истории русской лингвофилософии / Н.

Безлепкин. - СПб.: Искусство-Санкт-Петербург, 2002. - 272 с.

81. Белый, А. Л.Н. Андреев // Белый А. Начало века. - М.: Художественная литература, 1990. С. 402 - 410.

82. Белый, А. Символизм как миропонимание / А. Белый. - М.: Республика, 1994. — 528 с.

83. Бердяев, Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма / Н.А. Бердяев. - Париж: YMCA PRESS, 1955. – 160 с.

84. Бердяев, Н.А. Кризис искусства / Н.А. Бердяев. - М.: СП "Интерпринт", 1990. – 47 с.

85. Бердяев, Н. А. О рабстве и свободе человека: Опыт персоналистической философии / Н. А.

Бердяев. - Paris: YMCA-press, 1972. - 222 с.

86. Бердяев, Н.А. Русская идея / Н.А. Бердяев. – СПб.: Издательский дом «Азбука-классика», 2008. – 317 с.

87. Бердяев, Н.А. Самопознание (опыт философской автобиографии) / Н.А. Бердяев. - М.:

Международные отношения, 1990. - 336 с.

88. Бердяев, Н. А. Философия свободы / Н. А. Бердяев. - М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000. - 349 с.

89. Берлина М. С. Пьесы Леонида Андреева на Александринской сцене / М. С. Берлина // Русский театр и драматургия 1907 - 1917 годов: сб. научых трудов / редкол. А. Я. Альтшуллер, А.А. Нинов, Ю. А. Смирнов-Несвицкий. - Л.: Издательство Ленингр. гос. института театра, музыка и кинематографии. - 1988. - С. 68 -93.

90. Библер, В.С. Михаил Михайлович Бахтин, или Поэтика культуры / В.С. Библер. - М.:

Прогресс, 1991.- 169 с.

91. Библер, B.C. На гранях логики культуры. Книга избранных очерков / В.С. Библер. - М.:

Русское феноменологическое общество, 1997.- 423 с.

92. Библер, В.C. Рождение автора - тема искусства XX века: К статье Ролана Барта "Смерть автора" / В.С. Библер // Вопросы искусствознания: Журнал международной ассоциации искусствоведов, N 2 – 3, 1993. - С. 7 - 11.

93. Библия православная. - СПб: Российское Библейское общество, 2006. – 1454 с.

94. Бимель, В. Мартин Хайдеггер сам свидетельствующий о себе и о своей жизни: С приложением фотодокументов и иллюстраций / В. Бимель;

пер. А. Верникова. - Челябинск:

Урал, 1998. - 283 с.

95. Благой, Д.Д. История русской литературы 20 века / Д.Д. Благой. - М.: Детская литература, 1999. – 450 с.

96. Благой, Д.Д. Поэзия действительности: О своеобразии и мировом значении русского реализма XIX века / Д.Д. Благой. - М.: Советский писатель, 1961. – 168 с.

97. Бланшо, М. Неописуемое сообщество / М. Бланшо;

пер. Ю. Стефанова. - М.: Московский философский фонд, 1998. - 78 с.

98. Бланшо, М. Пространство литературы / М. Бланшо. - М.: Логос, 2002. – 288 с.

99. Блок, А. Душа писателя // Блок А. О литературе. - М.: Художественная литература, 1989. С.223 - 226.

100.Блок, А. Ирония // Блок А. Собрание сочинений: В 8 томах. - Т.5. - М.-Л.: Художественная литература, 1962. – С. 345 – 349.

101.Блок, А. О драме // Блок А. О литературе. - М.: Художественная литература, 1989. - С. 140 161.

102.Блок, А. О реалистах // Блок А. О литературе. - М.: Художественная литература, 1989. - С.

76 - 103.

103.Блок, А. О театре // Блок А. Искусство и революция: Статьи и выступления. - М.:

Современник, 1979. - С.65 - 97.

104.Блок, А. Памяти Леонида Андреева // Блок А. Собрание сочинений: В 8 томах. - М. - Л.:

Художественная литература. - Т.6. - 1962. - С. 129 - 135.

105.Блок, А. Стихия и культура // Блок А. О литературе. - М.: Художественная литература, 1989. - С. 214 - 222.

106.Блок, А., Белый, А. Диалог поэтов о России и революции / А. Блок, А. Белый. - М.: Высшая школа, 1990.- 686 с.

107.Блох, М. Война в изображении русских писателей: (А.С. Пушкин, М.Ю. Лермонтов, Н.В.

Гоголь, Л.Н. Толстой, В.М. Гаршин, Л.Н. Андреев, В.В. Вересаев, нар. поэзия) / М. Блох. [Двинск]: Электро-тип. "Дв. листка", [1915]. - 104 с.

108.Бобров, А.П. Творчество Леонида Андреева: [Реф., прочитанный в Николаевском епархиальном доме 27 янв. 1913 г.] / А.П. Бобров. - Чернигов: Братство св. Михаила, кн.

Черниговского, 1913. - 43 с.

109.Бобылев, В.С. Россия и Испания в международных отношениях второй половины XVIII века: 1759-1799 гг./ В.С. Бобылев. - М.: Изд-во Рос. университета дружбы народов, 1997. - с.

110.Богатырева, Н.Д. Поэтика прозы Леонида Андреева: формы выражения авторской позиции / Н.Д. Богатырева. - Киров: Изд-во Вятского гос. гуманитарного университета, 2011. - 127 с.

111.Богданов, А.В. Комментарии / А.В. Богданов // Андреев Л. Н. Собр. соч.: В 6 т. - Т. 2. - М.:

Художественная литература, 1990. - С. 503 - 558.

112. Богданов, А.В. Между стеной и бездной / А.В. Богданов // Андреев Л. Н. Собр. соч.: В 6 т. Т.1. - М.: Художественная литература, 1990. - С. 5 - 40.

113. Богданова, Н.А. Русский авангард в свете теории осевого времени Карла Ясперса // Третьяковские чтения, 2009: материалы отчет. науч. конф. / Н.А. Богданова. - М.: Экспресс 24, 2010. - С. 271-278.

114.Богородский, Я.А. Странная апология. Нечто о Леониде Андрееве и его ценностях / Я.А.

Богородский. - Казань: Центральная типография, 1909. – 20 с.

115.Бодлер, Ш. Об искусстве / Ш. Бодлер. М.: Искусство, 1986. – 422 с.

116.Бодлер, Ш. Цветы зла / Ш. Бодлер;

пер. Эллис. СПб.: Азбука-классика, 2009. – 206 с.

117.Боева, Г.Н. Идеи синтеза в творческих исканиях Л.Н. Андреева: автореф. дис.... канд.

филол. наук: 10.01.01/ Галина Николаевна Боева. - Воронеж: Воронежский гос.ун-т, 1996. - 18 с.

118.Болхонцева, С.К. Леонид Андреев и Новый драматический театр в Петербурге / С.К.

Болхонцева // Русский театр и драматургия начала XX века: Сб. научных трудов. Л.:

Издательство Ленингр. гос. инст. театра, музыки и кинематографии, 1984. - С. 92 - 112.

119.Больнов, О.Ф. Философия экзистенциализма: Философия существования / О.Ф. Больнов;

сост. Ю.А. Сандулов;

научные ред.: А.С. Колесников, В.П. Сальников, пер. С. Э. Никулина. СПб.: Лань, 1999. - 222 с.

120.Бондарева, Н.А. Творчество Леонида Андреева и немецкий экспрессионизм: дис.... канд.

филол. наук: 10.01.01 / Наталия Алексеевна Бондарева. Орел: Орловский гос. ун-т, 2005. - 205 с.

121.Борев, Ю.Б. Эстетика / Ю.Б. Борев. - М.: Высшая школа, 2002. – 511 с.

122.Борисов, С. Честь как европейский архетип / С. Борисов // Архетип: Культурологический альманах. - Шадринск: Шадринский гос. пед. ин - т, 1996. - С. 119 - 121.

123.Боцяновский, В. Ф. Богоискатели / В. Ф. Боцяновский. - Пб. - М.: Товарищество М.О.

Вольф, 1911. - 270 с.

124.Боцяновский, В. Ф. Леонид Андреев: Критико-биографический этюд / В. Ф. Боцяновский. СПб.: Герольд, 1903. – 64 с.

125.Бочаров, Ю.Е. К вопросу о методологии философии Ж.-П.Сартра / Ю.Е. Бочаров // Проблемы философии. - Киев, 1982. - Вып. 57. - С. 128-133.

126.Брагин, Г.М. Компаративистика в историко-философском исследовании: Проблема конституирования: дис.... доктора филос. наук: 09.00.03 / Геннадий Михайлович Брагин.

Екатеринбург, 1992. - 316 с.

127.Браиловский, М. "Некто в сером...": Критич. этюд о произведениях Леонида Андреева / М.Браиловский. - Киев: Сфинкс, 1907. - 32 с.

128.Бредихин, С.Н. К вопросу о феномене "языковой игры" философов и писателей: Введение в теорию "языковых игр" Л. Витгенштейна и практические исследования на материале философских текстов М. Хайдеггера: монография / С.Н. Бредихин. - Ставрополь: Изд-во СевКавГТУ, 2005. - 245 с.

129.Брудный, А.А. Психологическая герменевтика / А.А. Брудный. - М.: Лабиринт, 1998. - с.

130.Брусянин, В.В....Дети и писатели: (Дети в произведениях А.П. Чехова, Леонида Андреева, А. И. Куприна и Ал. Ремизова): Литературно - общественные параллели / В.В. Брусянин. - М.:

тип. т-ва И.Д. Сытина, 1915. - 272 с.

131.Брусянин, В.В. Леонид Андреев: Жизнь и творчество / В.В. Брусянин. - М.:

Книгоиздательство К. Ф. Некрасова, 1912. – 126 с.

132.Брюсов, В.Я. "Жизнь Человека" в Художественном театре // Брюсов В. Я. Собр. соч.: В 7 т.

- М.: Художественная литература. - Т.6. - 1975. - С. 129 -133.

133.Бугров, А. Вечное будущее человека и человечества, или «Елеазар» Л. Андреева и личное бессмертие: (Жизнеописание новейшего литературного пессимизма и христианства):

Критикоапологетический этюд / А. Бугров. - Харьков: тип. "Мирн. труд", 1912. - 65 с.

134.Бугров, А. Повесть Л. Андреева «Иуда Искариот и другие»: (Психология и история предательства Иуды): Опыт подробной литературной и евангелической критики / А. Бугров. Xарьков: тип. "Мирн. труд", 1911. - 99 с.

135.Бугров, Б.С. Комментарии / Б.С. Бугров // Андреев Л. Н. Пьесы. М.: Советский писатель, 1991. - С. 643 - 668.

136.Бугров, Б.С. Леонид Андреев. Проза и драматургия: в помощь преподавателям, старшеклассникам и абитуриентам / Б.С. Бугров. - М.: Изд-во МГУ, 2000. — 112 с.

137.Бугров, Б.С. Мятежная душа / Б.С. Бугров // Андреев Л. Н. Пьесы / Сост., подгот. текста, вступ. ст., коммент. Б.С. Бугрова. - М.: Советский писатель, 1991. - С. 3-38.

138.Булгаков, С.Н. Воскресение Христа и современное сознание / С.Н. Булгаков // Русские философы: конец XIX - середина XX века: Сборник: Биогр. очерки. Библиография. Тексты сочинений. Вып. 1 / Сост.: А. Л. Доброхотов, С. Б. Неволин, Л. Г. Филонова. - М.: Книжная палата, 1993. - С. 81 - 89.

139.Булгаков, С. Н. Героизм и подвижничество /С.Н. Булгаков. - М.: Русская книга, 1992. - с.

140. Булгаков, С. Н. Интеллигенция и религия / С.Н. Булгаков // Наука и религия. 1989. - №11. С. 24 - 29.

141.Булгаков, С. Н. Простота и опрощение / С.Н. Булгаков // О религии Льва Толстого. Сб. 2. М.: Путь, 1912. - С. 114-141.

142.Булгаков, С.Н. Утешитель. О Богочеловечестве. Часть II / С.Н. Булгаков. - Париж: YMCA Press, 1936. — 447 с.

143.Бурдье, П. Политическая онтология Мартина Хайдеггера / П. Бурдье;

пер. А.Т. Бикбова. М.: Праксис, 2003. - 268 с.

144.Буренина, О. Д. Символистский абсурд и его традиции в русской литературе и культуре первой половины XX века / О. Д. Буренина. - СПб.: Алетейя, 2005.- 332 с.

145.Бурлаков, Н. С., Пелисов, Г.А., Уханов, И.П. Русская литература ХХ века. Дооктябрьский период: Пособие для пединститутов/ Н. С. Бурлаков, Г.А. Пелисов, И.П. Уханов. - М.:

УЧПЕДГИЗ, 1961. – 300 с.

146.Бурсов, Б.И. Национальное своеобразие русской литературы / Б.И. Бурсов. - М.-Л.: Сов.

писатель, 1964. - 393 с.

147.Бэн (Б. Назаревский). Сумерки русской литературы: Максим Горький. Леонид Андреев.

Чириков. Юшкевич: Очерки / Бэн (Б. Назаревский). – М.: т-во скоропечатни А. А. Левенсон, 1912. — 102 с.

148."В ста зеркалах" : (Проблемы изучения русской литературы конца XIX-начала XX в.):

Сборник научных трудов, посвященный семидесятилетию проф. Ю. В. Бабичевой / М-во образования Рос. Федерации, Волог. гос. пед. ун-т;

редкол.: Л. М. Аринина (отв. ред.) и др. Вологда: Русь, 2000. - 164 с.

149.Валентинов, Н. Мы еще придем: О современной литературе, "Жизни Человека" и "Царе Голоде" Л. Андреева / Н. Валентинов. - М.: Русский труд, 1908. – 82 с.

150.Вальверде, К. Философская антропология / К. Вальверде;

пер. Г. Вдовиной. - М.:

Христианская Россия, 2000. - 411 с.

151.Вартаньянц, В. Л.Н. Толстой и Леонид Андреев (как идеологи трудящихся классов) / В.

Вартаньянц. - Баку: электропеч. Бакин. изд. т-ва, 1909. - 34 с.

152.Васильева, Т.С., Орлов, В.В. Социальная философия: учеб. пособие / Т.С Васильева, В.В.

Орлов. - Пермь: Пермский гос. ун-т., 1999. - 340 с.

153.Введенский, А.И., Лосев, А.Ф., Радлов, Э.Л., Шпет, Г.Г. Очерки истории русской философии / А.И. Введенский, А.Ф. Лосев, Э.Л. Радлов, Г.Г. Шпет. - Свердловск: Изд-во Уральского университета, 1991. - 592 с.

154.Вежбицкая, А. Язык. Культура. Познание / А. Вежбицкая;

отв. ред. и сост. М. А. Кронгауз;

вступ. ст. Е. В. Падучевой. - М.: Русское слово, 1996. — 411 с.

155.Великовский, С.И. В поисках утраченного смысла: Очерки литературного трагического гуманизма во Франции / С.И. Великовский. - М.: Художественная литература, 1979. - 296 с.

156.Великовский, С.И. Грани "несчастного сознания". Театр, проза, философская эссеистика, эстетика А. Камю / С.И. Великовский. - М.: Искусство, 1973. – 240 с.

157.Веселовский, А. Н. Западное влияние в новой русской литературе / А. Н. Веселовский. - М.:

Типо-литография Товарищества И. Н. Кушнерев и К°, 1916. - 264 с.

158.Взаимодействие наук при изучении литературы: сборник статей / ред. А.С. Бушмин. - Л.:

Наука, Ленинградское отделение, 1981. – 277 с.

159.Витте, С. Леонид Андреев: Критический очерк / С. Витте. - Одесса: тип. Акц. Юж.-рус. о-ва печ. дела, 1910. - 28 с.

160.Вилявина И. Ю. Художественные искания русского экспрессионизма: [монография] / Вилявина И. Ю. - М.: б. и., 2004. - 150 с.

161.Вилявина, И.Ю. Художественное своеобразие прозы Л. Андреева. Зарождение и развитие русского экспрессионизма: автореф. дис.... канд. филол. наук: 10.01.01 / Ирина Юрьевна Вилявина. М., 1999. – 17 с.

162.Вишнякова, О. В. Этика Бердяева / О. В. Вишнякова. - М.: Гардарики, 2000. – 178 с.

163.Вожди умов и моды: Чужое имя как наследуемая модель жизни / Отв. ред. В.Е. Багно. СПб.: Наука, 2003. – 341 с.

164.Войтоловский, Л.Н. Социально-психологические типы в рассказах Л. Андреева / Л.Н.

Войтоловский // Правда. 1905. - № 8. - С. 123 - 140.

165.Волжский (Глинка А.С.) О мотивах страха смерти и страха жизни Л. Андреева // Волжский.

Из мира литературных исканий. Сборник статей. СПб.: издание Д. Е. Жуковского, 1906. – С.

191 - 227.

166.Волков, А. Очерки русской литературы конца XIX и начала XX века / А. Волков. - М.:

Художественная литература, 1952. – 586 с.

167.Волков, Е.М. Два драматурга-современника о судьбе человеческой (Л.H. Андреев и Г.

Гауптман) / Е.М. Волков // Славянский сборник. Вып.1. Орел: Орловский гос. ин-тут искусств и культуры, 2002. - С. 153-163.

168.Волкогонова, О. Д. Н.А. Бердяев: Интеллектуальная биография / О.Д. Волкогонова. - М.:

Издательство Московского университета, 2001. - 112 с.

169.Вологина, О.В. Великое сердце матери / О.В. Вологина // Орловская правда. - 2001. - июля.

170.Вологина, О.В. Музей Л.Н. Андреева в Орле / О.В. Вологина;

сост. Г.В. Карпушина // Первое сентября. Литература. - 2004. - N 8 (23-29 февр.).

171.Вологина, О.В. Петербургский период 1891-1892 гг. в жизни Леонида Андреева (по его письмам к Л. Н. Дмитриевой) / О.В. Вологина // Славянский сборник. Вып 1. - Орел: Орловский гос. ин-тут искусств и культуры, 2002. - С. 217 - 226.

172.Вологина, О.В. Творчество Леонида Андреева в контексте европейской литературы конца XIX - начала XX веков: дис....канд. филол. наук: 10.01.01 / Ольга Валентиновна Вологина. Орел, 2003. - 212 с.

173.Володихин, Д.М. К.Н. Леонтьев, русский предэкзистенциализм и классический европейский экзистенциализм // Володихин Д.М. "Высокомерный странник". Философия и жизнь Константина Леонтьева. - М.: Мануфактура, 2000. - С. 78 – 111.

174.Володихин, Д.М. Философия абсолютной печали: Экзистенциальные разыскания / Д.М.

Володихин. - М.: Изд. центр "Витязь", 1996. - 113 с.

175.Волосюк, В.В. Испания и российская дипломатия в XVIII в. / В. В. Волосюк. - М.:

Издательство Российского университета дружбы народов, 1997. – 198 с.

176.Волошин, М.А. Современники // Волошин М. А. Лики творчества / сост. В. А. Мануйлов, В.

П. Купченко, А. В. Лавров;

отв. ред. Б. Ф. Егоров, В. А. Мануйлов. Л.: Наука, 1989. – С. 407 550.

177.Волынский, А. Как понимать "Жизнь человека" Л. Андреева: Очерк / А. Волынский. - Киев:

Типо-лит. "Прогресс", 1907. - 12 с.

178.Воровский, В. Леонид Андреев // Воровский В. В. Литературная критика / Сост. и подгот.

текста О. В. Семеновский и И. С. Черноуцан;

вступ. статья И. С. Черноуцан. - М.:

Художественная литература, 1971. - С. 261 - 279.

179.Воровский, В. Литературно-критические статьи / В. Воровский;

подготовка текста, вступ.

ст. и примеч. И. В. Сергиевского. - М.: Гослитиздат, 1948. — 255 с.

180.Вригт, Г.Х. фон. Три мыслителя. Three thinkers: Эссе / Г.Х. фон Вригт;

пер. И. Б. Волковой.

- СПб.: Русско - Балтийский информационный центр Блиц, 2000. – 254 с.

181.Выготский, Л.С. Мышление и речь // Выготский Л. С. Собр. соч.: в 6 т. – Т. 2. –М.:

Педагогика, 1982. – С. 5 – 361.

182.Выготский, Л.С. Психология искусства / Л.С. Выготский;

общ. ред. В. В. Иванова, коммент.

Л. С. Выготского и В. В. Иванова, вступит. ст. А. Н. Леонтьева. - М.: Искусство, 1986. – 573 с.

183.Габитова, P.M. Человек и общество в немецком экзистенциализме / P.M. Габитова;

АН СССР, Ин-т философии;

отв. ред. А. С. Богомолов. - М.: Наука, 1972. – 222 с.

184.Гаврилова, Т.А. Экзистенциальный страх смерти и танатическая тревога: методы исследования и диагностики / Т.А. Гаврилова // Прикладная психология. - 2001. - № 6. - С. 1-8.

185.Гагарин, А.С. Феноменологическая топика: смысложизненное пространство экзистенциалов человеческого бытия / А.С. Гагарин // Научный ежегодник Института философии и права Уральского отделения Российской академии наук. 2009. Вып. 9. – С. 7 – 26.

186.Гагарин, А.С. Экзистенциалы человеческого бытия: одиночество, смерть, страх. От античности до Нового времени / А.С. Гагарин. - Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2001. - 372 с.

187.Гадамер, Х.-Г. Истина и метод: Основы философской герменевтики / Х.-Г. Гадамер;

общ.

ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова. - М.: Прогресс, 1988. - 704 с.

188.Гайденко, П.П. Владимир Соловьев и философия Серебряного века / П.П. Гайденко. - М.:

Прогресс-Традиция, 2001. – 468 с.

189.Гайденко, П.П. Прорыв к трансцендентному: Новая онтология XX в. М.: Республика, 1997.

- 494 с.

190.Гайденко, П.П. Экзистенциализм и проблема культуры (Критика философии М.

Хайдеггера) / П.П. Гайденко. - М.: Высш.школа, 1963. – 121 с.

191.Гайдукова, Т.Т. У истоков / Т.Т. Гайдукова. - СПб.: Алетейя, 1995. - 112 с.

192.Гаман, Л.А. Историософия Н. А. Бердяева / Л.А. Гаман;

под ред. Б. Г. Могильницкого. Томск: Издательство Томского гос. университета, 2003. - 211 с.

193.Ганжулевич, Т.Я. Русская жизнь и ее течения в творчестве Леонида Андреева/ Т.Я.

Ганжулевич. - С-Пб.: Изд. бюро, 1908. – 122 с.

194.Гараджа, Е.В. Евангелие от Дон Кихота / Е.В. Гараджа // Унамуно М. де. О трагическом чувстве жизни у людей и народов. Агония христианства / Пер. с исп., вступ. ст. и коммент. Е.В.

Гараджа. - М.: Мартис;

[Киев] : Символ, 1997. - С. 7-22.

195.Гараджа, Е. В. Унамуно об «агонии» христианства/ Е.В. Гараджа // Историко-философский ежегодник. 1990. — М.: Наука, 1991. – С. 108 – 123.

196.Гарднер, К. Между Востоком и Западом: Возрождение даров русской души / К. Гарднер;

предисл. В.В. Малявина. - М.: Наука: Изд. фирма "Восточная литература", 1993. - 123 с.

197.Гарсиа, X. Испания XX века / X. Гарсиа. - М.: Мысль, 1967. - 486 с.

198.Гартман, Э. Бессознательное в человеческом духе // Гартман Э. Сущность мирового процесса, или Философия бессознательного. - Т. 1: бессознательное в явлениях телесной и духовной жизни / Пер. А. А. Козлова. - М.: Красанд, 2010. – С. 121 – 290.

199.Гаспаров, Б.М. Вместо синтеза: Язык как духовная деятельность / Б.М. Гаспаров // Язык, память, образ. Лингвистика языкового существования. - М.: “Новое литературное обозрение”, 1996.— С. 246 – 347.



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.